Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Свет. Ослепительный. Такой яркий, что глазам больно. Из горла вырывается хрип.

– Порядок, – ясно произносит чей-то рассеянный голос, настолько материальный, что, кажется, его можно потрогать, и из света проступает усталый силуэт.

Человек смотрит на меня, и пока что лицо разбивается на отдельные неузнаваемые куски: нос, рот, глаза, щетина, белое одеяние. Как собирающиеся вместе осколки. Всё как-то неправильно, но постепенно взгляд привыкает, и из темноты сознания всплывают названия вещей.

– Ты меня понимаешь? – спрашивает человек.

Слова кажутся знакомыми и незнакомыми одновременно, смысл доходит с опозданием, как перевод с чужого языка. В голове звенит. Кое-как киваю. Мышцы слушаются плохо, будто после изнуряющей болезни. Всё странно. Всё не так.

– Замечательно. – Человек подносит ко рту маленькую коробочку, зажимает кнопку, зажигается красный огонёк. – Десять пятьдесят шесть, объект пришёл в сознание, состояние стабильное…

О, цифры. Вроде бы я даже понимаю, что это, только не могу выловить: знакомо, но инородно.

– Даже не пытайся, – говорит человек, отпуская кнопку. – Не вспоминай. Всё равно не получится.

Он пропитан безразличием и тотальным божественным всезнанием, которого нет у меня. Он снова наговаривает в свою коробочку:

– Номер шестьдесят четыре. День первый. Динамика нормальная.

Человек выходит из поля зрения, я слышу шелест бумаг и дробное муторное клацанье клавиш. Всё ещё пытаюсь что-то разглядеть, но в лицо бьёт ужасно жгучий свет.

– Где я? – О, и у меня есть голос. Здорово! Но голос человека звучит низко, рокочуще. А мой тоненький и робкий.

Человек смотрит на меня так утомлённо, что я чувствую вину за то, что отрываю его от важных дел.

– В больничном крыле, – коротко бросает он.

В больничном крыле? Значит, случилось что-то плохое.

– Я болею? – пугаюсь я.

– Нет.

– Тогда зачем я здесь?

– Ты – эксперимент.

Слово тоже смутно знакомо, отдаёт чем-то… В памяти вспыхивают склянки, цифры, что-то ужасно сложное, от чего мои возможности невероятно далеки, и меня так мучит это чесучее чувство, что я ничего не могу вспомнить, мысли обрываются на полпути. Будто упираюсь в глухую стену.

– Прекрати, – приказывает человек. Я снова вижу над собой его лицо и теперь дольше, внимательнее его разглядываю.

Он как будто даже мне знаком. Пока что его лицо для меня – целый мир от начала и до конца.

– Если чего-то не можешь вспомнить, просто не думай об этом. Это называется «избирательной памятью». Если начнёшь вспоминать, это плохо кончится, – и звучит это не пустой угрозой.

– Эксперимент – моё имя?

– Эксперимент – это опыт, исследование, – поясняет он чуть раздражённо. – Некое наблюдение с целью выяснить результаты. Со временем поймёшь.

Время. Как только он произносит это слово, в моём разуме появляется и концепция времени. Оно будто только сейчас пошло.

– А у вас есть имя?

Я слышу смешок, его губы изгибаются, но как-то не совсем искренне. А я продолжаю его рассматривать: понимаю, что он уже немолодой, в спутанных волосах проглядывает седина. Я не могу пока точно судить о возрасте, красоте или уродстве, так как он – первый человек, которого я вижу, и потому становится отправной точкой всех моих систем измерений.

– Зови меня доктором, – отвечает он. Имя звучит как «знания» и «помощь». И немножечко как «боль».

Он тянется к рубильнику, и с громким хлопком гаснет свет. С непривычки мир становится тёмным, скользким и рыхлым, как сырая земля, но, когда глаза привыкают, проступает множество незнакомо знакомых вещей: кафель, операционные софиты, решётки на окнах, тяжёлый монитор в пожелтевшем пластике, заваленный бумагами стол, стальные архивные шкафы, склянки, схемы, лезвия и ещё слишком много того, от чего всё внутри сжимается, – я не знаю их имён, но знаю: оно способно навредить.

Доктор начинает меня отстёгивать: ослаблять жёсткие ремни, о которых до этого у меня не было ни малейшего представления. Словно я так давно лежу здесь, что уже их не чувствую. Неумело двигаю руками, подношу их к глазам. Пальцы слушаются дёргано. Мои движения непохожи на слаженные движения доктора. Я понимаю, что я и размерами меньше него, моя ладонь уместилась бы в его руке раза два. А затем я понимаю, чем ещё мы непохожи: моя кожа совсем другого цвета и кисти все прострочены шрамами и стежками. Выполненными или с педантичностью, или с любовью. Конечности будто сшиты из разных частей, хотя и очень хорошо подогнанных. Кажется, внутри тела что-то шипит.

Доктор внимательно наблюдает за мной, затем хмурится своим мыслям и вновь щёлкает клавишами у монитора.

– Двигательная функция в норме… – продолжает надиктовывать он в свою механическую коробочку и смотрит на мои рваные попытки подняться. – Относительно. Ещё не укрепились связи моторной коры.

Его взгляд регистрирует каждое моё движение – беспристрастно, точно, как видеокамера. А я пытаюсь неловко размять пальцы с тонкими, почти прозрачными ногтями, мои руки выглядят так беспомощно и синюшно, но ощущения мне нравятся.

Касаюсь поочерёдно каждым ногтем подушечки большого пальца, сгибаю маленькие суставчики. Потом смотрю на ноги. Они слегка фиолетовые. Я подтягиваю руками колено к животу, чтобы разглядеть стопу. Трогаю на ней кожу, вручную сгибаю и разгибаю. Появляется чувствительность, и я понимаю, что начинаю широко улыбаться. Смотрю на доктора, будто могу передать ему свою радость. Но он в лице не меняется.

– Попробуй встать, – говорит он.

Сначала я впадаю в ступор, потому что до меня с опозданием доходит смысл, а затем пытаюсь спустить ноги со стола. Нескладно и неуклюже. Стол высокий, и я сваливаюсь, запоздало уцепившись за край. Стопы касаются ледяной плитки. В коленях жуткая слабость, будто они тряпичные и вот-вот сомнутся, а из швов полезет вата. Я трясусь – и от напряжения, и от озноба. Тут и правда холодно.

– Достаточно, – останавливает меня доктор, подносит коробочку к лицу. – Атаксия. Слабая передача импульсов. Вероятно, ошибка проектирования; возможно повреждение седалищного нерва. Или дисфункция мозжечка… Пойдём, нужно сделать томографию. – И он тянет меня за шиворот больничной рубахи.

Я пытаюсь хотя бы делать вид, что иду, но по факту просто еду за доктором, елозя стопами по кафелю. Кажется, ростом я ему едва ли до груди достану. Он распахивает стальные двери и приволакивает меня в соседнюю комнату. Всё кажется потрёпанным, плитка отколотая, на полу лежат перемотанные кабели, а в самом центре – огромный, жёлтый от времени страшный аппарат. Доктор опускает меня на стол в его жерле, будто на гигантский язык из разинутой пасти. Заставляет лечь, вставляет мне в уши вату и закрывает голову какой-то рамой. Становится жутко-прежутко.

– Лежи неподвижно. Будет громко. Не двигайся. Вообще. Не верти головой, – буднично говорит он, и дверь за ним со склепным скрежетом захлопывается.

Стол медленно и неотвратимо въезжает в жуткий аппарат. Темно. Страшно. И вдруг чудовищная машина оглушительно заводится – теперь она гудит и трещит на все лады. В них даже прослеживается ритмический рисунок: тыц-тыц-тыц-тр-р, тыц-тыц-тыц-тр-р. Всё кажется, что меня вот-вот прострелит, и я умру.

Когда процедура заканчивается, доктор, ничего не говоря, уходит в операционную, и я опять слышу щёлканье клавиш. Я боюсь двинуться, даже не дышу и стараюсь стать как можно меньше и незаметнее, сжимаюсь в точку и разглядываю швы на пальцах. Вообще-то они мне даже нравятся. Похожи на узор.

– Пойдём, – зовёт доктор. Он стоит в дверях и выжидающе на меня смотрит.

О нет… В смысле… А я и стоять не могу ровно! Я цепенею. В ушах всё ещё шумят отголоски страшного аппарата: тыц-тыц-тыц-тр-р… Опускаю ноги, но никак не могу заставить себя отпустить край стола.

– Иди сюда, – повторяет человек. Не нетерпеливо, нет, но настойчиво, так, что спорить нельзя.

Я смотрю на него с немым криком о помощи, но его глаза – стёкла камер. Я выпускаю край стола. Секунду-другую стою, качаясь, как пылинка в воздухе, даже радуюсь, что получается. Но мир вокруг вдруг увеличивается, а я уменьшаюсь – и падаю. Неудачно, больно и неуклюже, так что от стыда сгореть хочется. Ушибы ощущаются странно, пытаюсь их стряхнуть, но не выходит. Глаза и носоглотку неприятно щиплет, губы дрожат.

– С тобой всё в порядке. Ты можешь ходить и можешь стоять. Ошибок нет, – чеканит доктор. – Попробуй ещё раз.

Не хочется его разочаровывать, и я продолжаю упрямо барахтаться. Рвано, но упорно переползаю к стене, пытаясь с её помощью подняться. Тело вялое, мышцы слушаются неохотно, ходуном ходят коленки. Я не понимаю, как у доктора всё это получается так легко и бегло, будто плёвое дело! Кое-как встаю, по-лягушачьи врастопырку приклеивая ладони к плитке. Доктор приподнимает подбородок, хмурится. Я понимаю, что справляюсь плохо. Осторожно отталкиваю себя от стены, касаясь её самыми кончиками пальцев, и делаю первое подобие шага, скользя ступнёй вперёд. Аккуратно, словно по тонкому льду. И падаю. Опять.

Доктор разочарованно вздыхает, подходит, хватает меня за воротник и тащит. Настолько легко, будто я ничего не вешу. Мне так жаль, мне так стыдно! Смертельно стыдно! Он опускает меня на кушетку в операционной.

– Ладно, – устало говорит он, проводя ладонью по лицу, его силуэт обессиленно складывается, как ворох тряпок.

Он садится на кресло у синего экрана и переводит проницательный взгляд на меня, будто пытаясь уличить во лжи. А я себя чувствую так, будто и правда его обманываю, только не знаю об этом. Слышу, как за толстым мутным стеклом барабанит дождь; оборачиваюсь к арочным окнам операционной – небо светло-серое, свинцовое. Едва видны дрожащие под натиском капель изумрудно-зелёные листья винограда. Пахнет железом и спиртом.

– Николай! – вдруг громко кричит человек. – Коля!

Я съёживаюсь, словно это на меня повысили голос. Тяжёлая дверь со скрежетом отъезжает, и в помещение заходит тощий сгорбленный старик с седыми космами, обрамляющими его покрытую пятнами лысину. Одет он так плохо, что, кажется, его пиджак вот-вот рассыплется в труху, от башмаков отстают подошвы, а штаны покрывают разводы. Костюм такой же дряхлый, как и он сам. Насколько, видимо, ему позволяет зрение, он выбрит, но плешиво. В мою реальность врывается новый запах: старость и щелочное мыло. И эта вонь нарушает мой хрупкий баланс внутри этого хоть и неуютного, но родного мира операционной.

– В одиночную палату, – отворачиваясь к монитору, приказывает доктор.

Старик неотвратимо ковыляет ко мне. Меня пронзает ужас: вот с ним идти мне совсем не хочется!

– Пойдё-ём! – хрипит он, как наручником перехватывая моё запястье узловатыми пальцами.

Нежные стежки на руке болезненно натягиваются, в уголках глаз выступает влага. Я снова падаю на пол, в безмолвной мольбе смотрю в спину доктора, но его взгляд намертво прикован к вычислениям и бумагам, и до меня ему уже совсем нет дела.

– Идти, что ль, не можешь? – прикрикивает старик.

Изо всех сил я напрягаю мышцы, каждую связку в теле и… И меня так же волоком тащат в коридор. Мой мир теперь расширился: я вижу серо-бежевые глянцевые стены, в которых отражаются холодные отблески ламп, мимо плывут двери. Я верчу головой, но ничего разглядеть не успеваю.

– Как в первый раз, ей-богу! – усмехается Николай.

«Как в первый раз»? – бьётся мысль. Так я здесь не в первый?.. Пытаюсь вспомнить, но в сознании лишь зудящая пустота. Старик останавливается у дверей палаты, толкает створку. Внутри довольно пусто: койка, штатив капельницы, умывальник да шаткий столик. Окно и здесь зарешечено намертво. Через матовое стекло не видно почти ничего, кроме пасмурно-стального неба.

Николай включает свет и бросает меня на кровать, как какое-то полено. Берёт из судка вату, ужасно пахучий пузырёк и трёт мне кожу на сгибе локтя… Что? Зачем? Его прикосновения мне неприятны; они грубые, хаотичные, резкие. Потом он что-то подносит к предплечью, и – хоп! – металл вонзается в желтовато-восковую плоть. Я вскрикиваю. Не зря меня напугали иглы: они и правда причиняют боль, резкую и холодную, как небо за окном. Старик закрепляет липкой лентой катетер и что-то впрыскивает. Я чувствую течение студёного раствора внутри, хочется выдернуть эту дурацкую пластмаску.

– Не трогай, повредишь вену! – шипит старик. – Всё! До завтра можешь спать. – Смерив меня едким взглядом, он забирает лоток.

Хлопает дверь. Слышится лязг ключей в замке.

Здесь смертельно холодно. Стерильная плитка, больнично-яркий свет ламп, размеренное щёлканье капель по карнизу. Чтобы хоть как-то согреться, я заворачиваюсь в тоненькое и колючее шерстяное одеяло, пахнущее порошком так сухо, что в носу свербит. Поджимаю ноги – стопы ледяные, их очень-очень хочется согреть, но собственного тепла мне не хватает. Потихоньку я всё же начинаю чувствовать слабость, долгожданным жаром разливающуюся по телу.

Засыпая, я разглядываю стежки на пальцах, на поджатых коленях, на руках, нахожу их на шее и лице, чувствую сквозь рубашку на животе и груди – в форме знака Y, провожу подушечками по их монотонному успокаивающему рисунку на запястьях. Если пощупать, скальп тоже расчерчивают рубцы. Волосы светлые, кудрявые и короткие. Тонкие как пух. Кожа бледная, желтоватая, местами даже зелёная, где-то синяя, фиолетовая, как акварельные разводы, – особенно на коленях и локтях. Я закрываю глаза и лежу в полузабытье, пока реальность не ускользает.

* * *

Поворот ключа в скважине сгоняет сон. Я дёргаюсь и осоловело таращусь на дверь. Лишь бы не Николай с его ужасными шприцами…

Это доктор! Он бесшумно закрывает за собой дверь и проходит к койке. В этот раз я обращаю внимание, как он одет: опрятно, всё тщательно выглажено – не в пример его помощнику. Доктор сразу понимает, что я не сплю, какое-то время мы смотрим друг на друга. Уже рассвет, слепящее солнце из окна кидает желтоватый зарешечённый прямоугольник на стену.

– Доброе утро, – устало здоровается доктор, смотря на меня сверху вниз, его руки спрятаны в карманах. – Сейчас мы поставим капельницу. Коля! – кричит он в сторону двери. – Что ты всё копаешься!

Через несколько долгих секунд я слышу роковое приближение шаркающей походки из коридора, и в проёме появляется этот гадкий старик с пакетом, полным чего-то белого и жидкого, в морщинистой руке он держит стальную посудину со свёрнутыми шлангами. Николай вешает мешок на штатив и протягивает трубки ко мне. Я инстинктивно дёргаюсь, закрывая сгиб локтя. Впрочем, ему это не мешает. Он вставляет трубку в катетер, и я чувствую мерзковатую боль от шевеления иглы в вене. В шланг начинает неторопливо капать раствор. Каждый раз, как этот старик появляется, он меня или пугает, или делает больно!

– Посмотри сюда, – говорит доктор, стуча себя пальцем по кончику носа, вытаскивает из кармана крохотный ручной фонарик и светит мне в глаз. – Не щурься, – просит он, внимательно вглядываясь в мой зрачок.

От света перед глазами мерцают лиловые пятна и чешется в носу, но мне даже немножко весело. Доктор просит посмотреть то ему на мочку уха, то на лоб, то на потолок. Будто такая игра.

– Как ты себя чувствуешь? – Луч пропадает, и становится темно.

– Хорошо? – будто спрашиваю я. Мне не с чем сравнивать. – А что я такое?

– Что ты такое? – Он вскидывает брови.

Я не могу этого объяснить, но я понимаю: я – не то же самое, что он или Николай. Это осознание сидит во мне так глубоко, что я не могу найти его истоков. Но я надеюсь на всесильное понимание доктора.

– Давай скажем так: тело человека не храм, а обычный жилой дом. Где прохудилось, мы латаем, где сломалось – чиним. Но естественный износ не обманешь. Если сгнил каркас – всё кончено. Человек устроен плохо; если бы он был сотворён хорошо, он бы не умирал так рано. И ты, – доктор внимательно смотрит на меня, – ты, быть может, изменишь историю архитектуры.

Сколько он смешных сложных слов говорит. Я бездумно улыбаюсь в ответ, делая вид, что всё мне понятно, лишь бы он опять не решил, что у меня что-то в голове не работает, и не запихнул в свою тарахтящую жуткую машину.

* * *

В этой палате мне приходится провести ещё несколько дней. Ко мне заглядывают Николай с доктором. Учат меня ходить: принесли ходунки, чтобы укреплялись «нейронные связи» – что это такое, я пока не знаю. И принесли кубики. Чтобы мне было чем себя развлечь. На них символы. Буквы и цифры. Какие-то я, кажется, помню. А какие-то нет.

Доктор не проводит со мной много времени, может, в редкий день и полчаса. Но когда приходит, терпеливо объясняет, как пишутся буквы и каким звукам соответствуют. Рассказал, как считать на пальцах. Ему было нужно знать, как работают мои «когнитивные функции» – этими сложными словами он называл то, как я думаю. Проверял, знаю ли я названия цветов, времён суток, животных и всяких предметов: мебели, одежды, растений, игрушек. Показывал карточки с рисунками и надписями. Некоторые вызвали у меня затруднения: «пианино» – красивое слово, но незнакомое, или вот «шторы» – жутко забавное. Но это был мой звёздный час, столько гордости, что это мне легко далось! И доктора это порадовало, а если его это порадовало, то и меня.

Кубики меня и правда здорово развлекают. Пока никто не видит, я, чтобы не холодно было лежать, расстилаю одеяло на полу и строю башенки. В моём воображении они становятся замками, домиками и рвами. Буква А – главный герой истории, который путешествует по королевствам гласных и согласных.

Недавно этот противный старикан увидел, какой бардак остаётся в палате из-за игр, и страшно рассердился. Пинками разрушил мой дворец глухих согласных и деревню цифр, доведя меня до слёз жуткими криками и унизительно отходив полотенцем, как надоедливую собаку. С тех пор приходится вслушиваться в шкрябанье его шагов в коридоре, чтобы успеть всё расставить по местам.

Старик заходит ко мне так часто, что уже тошно от его лица: он меня моет, меняет капельницы, мерит температуру, чистит зубы, ставит уколы, забирает из моего тела в пробирки что-то такое белое, что течёт в моих венах, – настоящая кража! И всегда так больно и неприятно, даже, бывает, остаются синяки! И не сказать чтобы в нём было много силы, нет, но пальцами, цепкими, как клешни, он меня хватает, дёргает, щиплет. Его кожа – сухая и морщинистая, как дублёная шкура, и имеет резкий запах, который мне не нравится. И ещё никогда он не открывал дверь так, чтобы не заставить меня подскочить на месте от её железного визга.

Как-то пришёл и вытащил инфузон-ную? – кажется, инфузонную – систему из руки, чтобы поставить другую – под ключицу. И это было так мерзко и страшно! И даже больно! И теперь у меня из груди торчит трубка. Зато больше ничего не мешается у локтя.

За эти несколько дней холод стал мне привычен. Доктор сказал, что мне пока нельзя перегреваться. Он объяснял это какими-то жутко сложными словами: «терморегуляция», «замедление метаболизма», «цитокины»[1], «артериальное давление». Зато обещал, что, как только «стабилизируются» какие-то процессы в организме, мне можно будет погреться!

* * *

Однажды утром Николай заявляется не только со своими дурацкими процедурами, но ещё и с какой-то коробкой.

– Обувь. – Он швыряет мне под ноги кожаные ботинки, которые с глухим стуком ударяются о плитку. – Бельё, носки, свитер… – продолжает он кидать вещи на кровать. – Доктор сказал, с этого дня тебе можно ходить по больничному крылу. – Он зыркает на меня с недобрым выражением.

Я что, правда смогу узнать, где конец того коридора?! Я столько всего увижу! И мне дали вещи! Они что, правда все мои? Какой красивый свитер!.. Фу, он ещё и колючий! Но тёплый. Свитер даже пахнет чем-то приятным, чем и одежда доктора. И оказывается, обувь – это страшно неудобно. Так и хочется снять эти противные туфли и ходить в носках. Из-за толщины подошвы кажется, что я не чувствую поверхности и плохо держу равновесие.

– Можешь идти, – бросает старик, отворяя передо мной дверь палаты.

Я испуганно, но всё же с любопытством прошмыгиваю к проёму. Смотрю по сторонам, оценивая, длинный ли коридор: да в нём уместится куча таких комнат, как моя! Да здесь даже бегать можно! Я шатко перешагиваю порог, пытаясь привыкнуть к ощущению обуви на ногах. Затылком чувствую, как хищно за мной следит Николай. В коридоре темновато, только из окошечек операционной падают лучи, да в начале и в конце окна. Такие же зарешечённые и мутные, как везде. Я неуверенно иду вдоль палат, дохожу до больших и тяжёлых дверей операционной. Заглянуть туда я не могу – роста не хватает. И не хотелось бы перед стариком показывать своё любопытство, а то надумает себе гадостей. Дохожу до окна. Там стоит растение в горшке. Жухлое, но ещё зелёное. Что, дружок, тебе тоже холодно?

– А мне ещё куда-нибудь можно?

– Сюда, – Николай указывает жёлтым ребристым ногтем-миндалём на створку и шаркает прочь. Каждый его шаг отдаётся звоном целой связки ключей – должно быть, от прочих комнат. Вот бы их достать и посмотреть здесь всё…

Он выходит в большую двустворчатую дверь в конце, и я на короткий миг вижу, что там ещё пространство – большое! И светлое!

Я взволнованно бегаю из стороны в сторону, привыкая к свободе движений и узнавая способности своего тела. Я могу так разгоняться, что даже волосы на голове шевелятся. Двигаться, оказывается, приятно. А падать – совсем нет. Набегавшись так, что дышать стало тяжело, и вначале даже испугавшись этого, я всё-таки решаю подглядеть в операционную. Неловко, а потом более уверенно пытаюсь подпрыгнуть. Однако доктора там нет. Где же он пропадает? Впрочем, этот вопрос меня волнует недолго, и я тут же переключаюсь на дозволенную мне дверь.

Я разворачиваюсь, осторожно открываю створку – ого, такая тяжёлая! Прежде мне никогда не приходилось открывать двери, но, если даже хилому Николаю это не в тягость, мне казалось, должно быть просто. Но я кряхчу от напряжения, будто мне куча лет, и кое-как протискиваюсь внутрь.

Это тоже палата. Похожая на мою, но в ней много кроватей. Раз, два, три – загибаю я пальцы, как учил доктор, – четыре. Четыре кровати. Зачем так много? Тут… тут кто-то ещё живёт? Эта догадка меня вдруг страшно волнует. Весь мой мир состоял всего из двух живых существ (трёх, если считать меня), и мне даже в голову не приходило, что мог быть кто-то ещё! Кто? Или всё-таки кровати здесь просто так? Я могу на них спать? Всплывает фраза: «В одиночную палату». Так, получается, если моя одиночная, то должна быть и общая? Выходит, это она. Но для кого? Для других па-ци-ен-тов… – вспоминаю я нужное слово – здесь есть другие пациенты?

Я с любопытством разглядываю комнату, открываю ящики тумбочек – пустые, но всё равно интересно. Заглядываю в уборную – ох, тут целая ванна! Балуюсь с водой, брызгаю каплями на стены. Вода бывает горячей и холодной. И можно менять её температуру! Понимаю, что от влаги ткань свитера темнеет. Это так любопытно, выходит, можно красить водой? Пытаюсь сделать это с разными поверхностями, но только мягкая материя темнеет. Как простыни на кроватях. Потом я пугаюсь, что ткань так и не посветлеет, и это заметит Николай. Пытаюсь высушить. В итоге выбегаю в коридор в надежде, что он в комнату и не зайдёт, если меня там не будет.

Ещё через пару дней меня окончательно переводят в общую палату, где заметно теплее и суше воздух. И уже не так часто проводят кварцевания. Ещё мне позволяют мыться в ванной и чистить зубы самостоятельно! Что очень кстати: Николай ужасно чистил зубы, вечно стукал щёткой и царапал дёсны, фу. Но он всё так же следит, как это делаю я, чтобы удостовериться, что я справляюсь. Доктор так и не приходит, и мне начало казаться, что я что-то делаю не так. Его что-то обидело?

Кубики мне разрешили принести с собой. И одежду новую дали – целое богатство! И на моей кровати теперь не только одеяло, но и покрывало. И мне можно кутаться в них. Мне нравится накрываться, чтобы свет проникал сквозь плетение и получался шатёр. Свет изнутри окрашивается рыжеватым золотом, и сразу мир становится таким волшебным и приветливым внутри, что прохлада больничного крыла больше не страшна.

А ещё в общей палате есть окно. Стёкла повсюду мутные, матовые, и мне поначалу не удавалось понять, что же за ними. Но затем мне в голову пришёл потрясающий план: во время ежедневного проветривания придвинуть тумбочку к окну, взобраться на неё и подглядеть в форточку – Николай-то легко дотягивался, но не я. И у меня получилось!

И мой мир в этот миг стал огромным; снаружи оказалось так много деревьев! Пахло влагой, сырой землёй и травами – здесь часто бывали дожди. Всё было ещё зелёным, чарующе пышным и буйным, словно живая сказка. У подножия здания, как в море, утопал в зелени дворик, полный растений, но они уже начали подёргиваться желтизной. Осень? Это же значит, что начинается осень? И получается, в здании есть ещё этажи под нами, раз здесь так высоко? Неужели это место такое большое, а мне можно находиться всего-то здесь? Несправедливо! А потом в коридоре раздался отдалённый скрежет ключей и шаркающая походочка. Пришлось срочно ставить тумбочку назад. Но мне так захотелось что-то утащить из того большого и прекрасного мира в этот. И под руку попался листочек обвившего решётку винограда.

Теперь у меня появилось новое сокровище – особенно ценное, потому что добыто в такой опасности. Мне часами напролёт хотелось любоваться кружевными узорами прожилок на просвет. Это занимало мой разум не хуже игр с кубиками. Конечно, сокровище пришлось прятать, чтобы Николай о нём не узнал. Уж он-то наверняка рассердится. Не знаю почему, но он за любое дело кричит на меня и хлещет полотенцем. За то, что бегаю по коридору, что моюсь не так, что постель заправляю иначе, что верчусь, пока он капельницу ставит (как оказалось, эта белая жижа поддерживает во мне жизнь), за малейшее проявление любопытства, за разлитую воду в ванной, за мятые шорты, за то, что пуговицы на пижаме кручу, – да вообще за всё. Будто одно моё существование тяготит и злит его.

А вот листочек меня успокаивал. Было так приятно любоваться им и гладить его перед сном. Будто мы друг друга понимаем и делим на двоих горести. Только вот он вскоре начал вянуть. Уже через пару дней пожелтел, стал суше и тоньше, ещё через день начал сворачиваться. Жизнь уходила из него. И мне постоянно приходилось его прятать – под матрасом, – что на нём неважно сказывалось. Но иначе Николай найдёт.

Теперь меня уже не остановить: почти каждое проветривание у меня появляются новые листочки. Моя непревзойдённая коллекция. Они похожи и одновременно совсем-совсем разные! Более кругленький я зову Ноль, самый разлапистый – Восемь, а самый тоненький и треугольный – Один.

– Это ещё что такое?! – доносится из комнаты разъярённый крик старика.

Все мои внутренности вмиг холодеют. Я застываю, будто меня окатили ледяной водой. Я обычно ухожу из палаты, пока Николай хозяйничает, чтобы лишний раз его не нервировать, и сижу на подоконнике с горшочным растением. И тут до меня доходит: да он же зашёл в комнату со сменным постельным бельём!

Николай выбегает из дверей, несётся ко мне, и уже отсюда я чувствую его опаляюще-душную злобу. Скатываюсь с подоконника на пол и закрываю голову руками. Старик хватает меня за ухо и тащит в палату.

– Откуда это у тебя?! – Он тычет пальцем в выволоченные из-под матраса ошмётки аккуратно засушенных листочков.

Как же варварски он с ними обошёлся, остались только пыль и черешки! Самое дорогое, что у меня было! Неужели он вредит всему, чего касается?!

– Как только наглости хватило?! Как ручонки-то дорвались?! – Он всё таскает и таскает меня за ухо. – У-ух, бестолочь!

Я захожусь плачем. Очень хочется как-то оправдаться, но сопли текут, заливая носоглотку. Чувствую, как надувается и пульсирует скрученное пальцами ухо, а старик всё выкрикивает свои злые слова, зовёт меня мразью и сволочью, тянет и тянет. Кажется, будто ухо сейчас раскрошится, как мои листочки. Ну неужели это такое жуткое преступление?

– Что тут происходит? – слышу я прохладный, спокойный голос, от которого внутри сразу поднимается надежда и вместе с тем страшный стыд, что он меня за столько дней впервые застал именно так.

Я замираю, только грудная клетка рвано вздымается с уродливыми всхлипами. Старик наконец отпускает моё ухо, и я хлопаюсь на пол, на ворох простыней. Я поднимаю глаза и вижу склонившегося надо мной доктора. К лицу и шее приливает жар.

– А вы поглядите, чего творит! – Николай хапает с перекладины кровати останки погубленных листьев и машет ими в воздухе как свидетельствами страшного злодеяния. – На окна лазает, виноград дерёт, гадина! И как-то ж ума хватило!

И тут лицо доктора впервые на моей памяти озаряется хоть лёгкой и почти незаметной, но улыбкой. Он переводит взгляд на меня, и я стыдливо опускаю голову.

– «Ума хватило», – повторяет он. – Как забираешься? С помощью тумбочки?

Я неуверенно киваю, будто идея была не моя. А затем он носком ботинка выдвигает из-под кровати ящик с кубиками и опрокидывает на пол. Деревянные грани гремят о плитку.

– Покажи, как ты составляешь слова, – просит он. – Сможешь написать «дом»?

О, легко! Я потихоньку успокаиваюсь и, размазывая сопли по лицу, придвигаюсь ближе к горе деревяшек. Без труда нахожу нужные буквы, выставляю их в необходимом порядке – Д-О-М, – широко улыбаюсь и смотрю на доктора, надеясь на одобрение. Его лицо, однако, вновь становится бесстрастным. Он просит меня написать ещё всякое: «свет», «дерево», «окно», даже «Николай», на что старик недовольно фырчит.

– Хорошо, – кивает мне доктор. – Раз так, то пора начинать уроки. – И он выходит из палаты.

С того дня мне стало доступно ещё одно прежде незнакомое помещение – «классная комната». Она оказалась светлой, воздушной, с доской на стене, со столом возле неё, с бумагой, красками, пластилином, с книжной полкой (хоть и застеклённой и закрытой на ключ, туда лезть мне было нельзя) и настоящей партой!

Теперь мне разрешено ходить сюда, когда я захочу. Доктор дал мне несколько книг: иллюстрированный букварь, цветной, как праздник; учебник математики и сказки. Они были невероятно красивые, каждую страницу украшали рисунки, и сразу же у меня возникла целая куча вопросов.

Неужели на этих иллюстрациях тоже люди? И получается, людей много? А они все как доктор или как Николай? Или как я? Доктор только посмеялся. «Нет, – сказал он, – людей в мире очень-очень много. Их миллиарды». – «Миллиарды?» – мне было неизвестно такое число. «Это когда десять умножают на десять девять раз подряд. Это называется “степень” – десять в девятой степени».

Пока что мне было тяжело посчитать на пальцах, но всё равно поначалу показалось, что это совсем немного, – если я постараюсь, то смогу. Тогда доктор рассказал мне историю про мудреца, индийского короля, рис и шахматы, расчертив доску на шестьдесят четыре клетки. Ничего себе, какими, оказывается, огромными бывают числа! И сама мысль о том, что в мире так много людей, одновременно и пугала, и восхищала меня. Но на вопрос, встречу ли я их, доктор туманно ответил: «Время покажет».

Эти уроки стали для меня буквально всем. Лучшим временем дня. Они состоят из бесконечной череды вопросов и ответов. Даже то, что вначале было уроками чтения, за час успевало совершить полный оборот до биологии, математики, химии, географии и назад. Оказалось, там, за стенами больничного крыла, лежат необъятные просторы: доктор показывал мне глобус и рассказывал, как много в мире стран. Каждая уникальна и обладает своим языком и культурой. Доктор такой умный, он всё-всё на свете знает, и мне тоже захотелось стать, как он, и всё-всё знать! И везде побывать, и на всё посмотреть своими глазами: на горы, моря, равнины, на удивительных зверей. И ещё очень захотелось поскорее вырасти, чтобы получить нечто, называемое «документы». Если они у тебя есть, это означает, что ты теперь важный и взрослый человек.

Одна вещь меня огорчает – что наши уроки кончаются так быстро. И все эти новые знания настолько меня волнуют, что засыпать стало тяжело. Перед сном в голове мелькают дневные занятия, в мысли лезут незаданные вопросы, которые изводят меня до следующего дня. Зато доктор научил меня пользоваться часами, и теперь время до следующего занятия можно узнать в любой момент, как мне захочется. С самого утра в мыслях так и бьётся: «Ну когда же? Сколько ещё осталось? Четыре часа… Три часа… Час… Двадцать минут… Ну же, скорее, скорее!» И ещё доктор меня попросил больше не считать на пальцах, а начать считать в уме. Это оказалось сложнее, но он сказал, что это укрепляет мозг. Ещё доктор дал мне энциклопедии для внеклассных занятий! Сказал: «Чтобы не тратить время даром». Они яркие, с кучей картинок и схемок, и обо всём-всём на свете: о планетах, животных царствах и даже мифах. Мне понравилось коротать за ними долгие вечера в ожидании уроков.

Ох, а уж сколько тайн, оказывается, хранит человеческий организм. И вся эта потрясающая, сложная система как-то умещается в моём теле. Кажется, именно тема человеческого строения больше всего волнует доктора. Если разговор на уроке заходит в это русло, то он сразу же начинает увлечённо вдаваться в детали, и слушать становится ещё интереснее и приятнее – хотя, казалось бы, уже и некуда больше, – потому что его речь расцветает красками.

Однако на одном из этих уроков вдруг обнаруживается, что кое-чего мне не хватает.

– Выходит, люди рожают людей? – Мысль повергает меня в шок. – Совсем маленьких людей? Вот так вот просто?

– Ошибкой будет считать, что это просто. Это очень сложный, комплексный процесс, происходящий на клеточном уровне…

– А я? – вдруг доходит до меня. – Я ведь… Не помню себя младенцем…

– У тебя и не было младенчества, – просто поясняет он. – У тебя также нет родителей в привычном смысле этого слова. Я тебя создал совсем иным путём. Куда более долгим и трудоёмким.

Мне даже льстит, что именно ради меня он так сильно заморочился.

– А как?

– Пока ты этого не поймёшь. Прежде тебе предстоит пройти долгое обучение.

– А я тоже смогу создавать людей?

– Конечно. Но только тем же способом, что и я.

– А почему не простым?

– Смотри-ка. – Доктор подходит к плакату со схемой строения человеческого тела и кончиком карандаша указывает на что-то в разрезе головы. – Это называется гипофиз. А вот этот кусочек – эпифиз. Они регулируют многие процессы, включая секрецию гормонов. Но твой мозг… Он устроен несколько иначе. Как и многое в твоём теле. А вот ещё. – Он указывает на нечто, напоминающее баранью голову. – Этот комплекс органов производит клетки, из которых создаётся плод. Но у тебя его нет. – Он перемещается от изображения женщины к изображению мужчины. – Ровно как нет и этого.

«Плод». Забавно. Как у фрукта.

– А почему у меня их нет?

– Потому что ты иное существо. Единственное в своём роде. Мне многое пришлось поменять, чтобы я мог целиком контролировать твою эндокринную систему. Велика вероятность – на что я очень надеюсь, – что расти ты тоже не будешь.

Это что же, выходит, я никогда не получу документов?!

– Так я никогда не вырасту… – расстраиваюсь я.

– Если повезёт. Но в этом нет ничего плохого. – Он перехватывает карандаш двумя руками, будто указку, чуть склоняет голову. – Если всё пойдёт, как я запланировал, ты также никогда не умрёшь.

Не умру? Смерть. Я знаю, что это такое. Всё, что о ней пишут в книжках, что это очень страшно и горестно. Смертью кончается совершенно всё вокруг. Весь мир состоит из нерушимого цикла рождений и смертей. Доктор рассказывал, что это необратимая деградация клеток, химический распад до самых простых веществ, дальше которого ничего нет. За гранью которого сознание перестаёт существовать.

Я поднимаю глаза на доктора и вижу, что он чуть улыбается. Это редкое зрелище.

– Вечная жизнь – благо, не доступное ещё никому. Но она может быть доступна тебе. Ты – самое особенное в мире существо. – Он кладёт мне ладонь на голову.

Его рука тёплая, не хочу, чтобы он её убирал, но прикосновение длится лишь секунду.

Всю ночь мысли сами собой вращаются вокруг этого разговора, как кометы по орбите. С одной стороны, мне стало радостно. Я – самое особенное существо в мире. Подобного не было за всю историю человечества. Я могу никогда не умереть. Я могу жить вечно. Но ведь… Значит ли это, что я переживу доктора? И даже Николая? Все вокруг будут желтеть и вянуть, как мои листочки, и в конце превратятся в простейшие химические соединения, которые со временем станут чем-то ещё. А если я всех-всех на свете переживу, то в конце останусь только я… И мне будет очень одиноко. От этого грустно. Хуже, чем грустно. Но я не знаю, как называется это чувство.

Это обещает быть невероятный день – сегодня меня наконец выпускают из больничного крыла, и не просто из крыла, а в сад! От нетерпения на месте не сидится, я же увижу большой мир! Доктор сказал, что для «иммунитета» очень важно гулять на свежем воздухе, и потому мне теперь можно будет выходить дважды в неделю. Мне дали ещё больше одежды, всякие тёплые вещи: шапку, шарф, перчатки. Во всём этом неудобно: и шарф колется, и шапка закрывает уши так, что через неё плохо слышно, как сквозь вату на томографии, и руки неудобно сгибать, но я побываю снаружи!

Я вприпрыжку несусь по коридору, чувствуя, как становится жарко под всеми шерстяными слоями, – это мне в новинку, холод уже привычен, но вот жара – от неё даже совсем чуточку страшно, раз говорят, что это мне вредно. Николай больно хватает меня за руку и опять что-то ворчит. Он тоже тепло одет: в длинный плащ с куцым меховым воротником, в уродливые башмаки, руки спрятаны в митенках. Он гремит ключами у дверей коридора, и вот мы оказываемся на лестнице.

Я восторженно озираюсь, досадуя, что шарф не даёт свободно вертеть головой. Так вот что это было за большое светлое помещение! Тут всё такое огромное, лестница вниз спиралью петляет на каждом этаже. Мы спускаемся, как в колодец, каждый шаг по каменным ступеням рикошетит о стены. Ладонь в перчатке легко скользит по перилам. Раз, два, три… Шесть пролётов, три этажа. Внизу небольшой холл, из которого выходят ещё несколько высоких дверей. Одна из них огромная и тёмная. И вот её-то и отпирает Николай.

В лицо ударяет порыв холодного свежего воздуха. Глазам так светло, будто в них иголочку воткнули. С непривычки я щурюсь, но, когда зрачки привыкают, я промаргиваюсь и… Небо просто бескрайнее! Раньше у него всегда была граница – оконная рама или страница книги, но теперь оно столь огромно, что у меня глаз не хватает его вместить. Под ногами хрустит мелкая щебёнка, отсчитывая каждый мой шаг, низкие бордюрчики ограждают тропинки, но, увы, зелень за ними совсем пожухла, и остался только бурый сухой ковёр листвы да чёрные скелетики кустов.

А деревья! Какие огромные! Ветки, будто карандашные рисунки, перечёркивают всё небо, как бумагу. И стволов так много, между ними петляют тонкие дорожки и уходят вглубь. Только где-то там, совсем далеко, между ними видно глухой каменный забор с чугунными ажурными шипами-навершиями.

– Можешь ходить вокруг этой клумбы. – Старик отпускает меня и прячет руки в карманы.

Ощущение свободы ошарашивает, хочется убежать, взлететь, несмотря на запрет, но всё это так страшно и волнительно! Осенний ветер лижет кожу, пахнет тут совсем не так, как наверху: запах чем-то напоминает сырые тряпки, которыми Николай вытирает пыль, но намного приятнее.

– А я могу…

– Нет, – не успеваю я закончить, сразу же перебивает он. – Только вокруг этой клумбы, и ни шагу дальше. – Он хмуро плюхается на гранитную скамейку, вжимая голову в плечи, как та смешная птичка из энциклопедии. Даже в его пятнистой лысине, кажется, отражается светлое прекрасное небо.

Наворачивая круги возле пожухлой клумбы, я разглядываю парк и наш дом. Это, скорее, целый особняк: три этажа, мансардная крыша с башнями. Стены какие-то блёклые, желтушно-серые, и краска сходит плешами, словно её давным-давно не обновляли. Отсюда я вижу окна – наверняка операционной. Угадываю даже свою палату. Но больничное крыло – это только крохотный кусочек.

А что всё остальное?

Вот так вот Николай меня и выгуливает в следующие дни. Очень быстро мне это наскучивает: ходить из раза в раз по той же тропинке по полчаса, как круговому маятнику, и ничего нового не видеть. На вопросы он совсем не отвечает, только огрызается и приказывает молчать. Зато, когда к нам изредка присоединяется доктор, он выводит меня куда дальше: мы гуляем почти до самого забора, и он мне разрешает всё-всё трогать – кору, ветки, сухие листья под ногами. Если мы находим жёлуди, он позволяет их оставить. Рассказывает про деревья вокруг, про экосистемы, фотосинтез, циркуляцию воды. Показывает мне белок, прыгающих над головой с ветки на ветку, называет птиц, что порой поют над нашими головами. Даже показал мне старое гнездо!

Это всё очень кстати, потому что наши уроки сократились и он всё чаще даёт мне книги для самостоятельного чтения, а на занятиях лишь объясняет то, что осталось непонятно.

Незаметно пришла зима и оказалась ещё красивее, чем мне представлялось, – сверкающая, чистая, белоснежная. Моя первая зима. На морозе на ярком солнце сугробы переливаются серебряной пыльцой. Меня так веселит хруст снега под подошвами, и можно вытаптывать на нём всякие рисунки и надписи, словно на огромной восковой дощечке. Вот цветочек, вот треугольник, вот огромная цифра пять!

– Небольшой минус и высокая влажность. – Доктор зачерпывает снег и немного мнёт его. – В такую погоду, как сейчас, из снега можно лепить. Смотри. – Он протягивает мне ладонь, на которой лежит белый шарик.

У меня просто дыхание спирает от восторга. Это же невероятно! Это же вода! Которая мнётся, словно пластилин!

– А мне… Мне можно? – осторожно спрашиваю я. – Николай мне даже за один вопрос об этом затрещины раздавал.

– Конечно, давай, – подбадривает доктор. – Знаешь, снег ведь на самом деле не белый. Нам это только кажется из-за того, как в нём рассеивается отражённый от солнца свет. – Он подкидывает на ладони снежок, задумчиво глядит на него, а потом сминает в руке. – Это солнечный свет в видимом спектре белый, а сами кристаллы воды прозрачные.

– А снег, выходит, состоит из кристаллов? – Я озадаченно смотрю на мягкую холодную субстанцию в руках. Кристаллы – для меня это что-то твёрдое, имеющее конкретную форму. А снег мягкий. Как моя подушка.

– Из очень мелких. Которые легко ломаются. Но в основном из воздуха. Смотри. – Он подносит ко мне свою руку и показывает что-то на тёмном рукаве пальто. Снежинка, словно крохотная звёздочка. – Шестиконечная. Потому что у молекулы воды гексагональная структура. Вот эта красивая. В основном, конечно, снежинки формируются дендритами. – Он указал на ветки кустарников. – Древовидными структурами. Как и всё в природе, даже формирование снежинок – очень сложный, многоплановый процесс. Их форма зависит от сотен факторов: атмосферное давление, температура, скорость ветра, относительная влажность, вокруг какого ядра она будет формироваться, будет ли у неё вообще ядро, скорость фазового перехода, широта и долгота, упругость водяного пара, сила гравитации и так далее. Если минус будет небольшой, то снежинки будут похожи на иголочки. А если почти около нуля, как сейчас, то на хлопья. И нам очень повезло, что мы сейчас здесь нашли вот такую красивую снежинку. Это редкостная удача. – Снова он указывает взглядом на ровную звёздочку на обшлаге рукава. – Природа настолько сложна и изменчива, что ни одной похожей снежинки в ней нет. Они все уникальны.

– Ни одной? – на секунду пугаюсь я и оглядываюсь вокруг.

Выходит, всё вот это, вся вот эта красота – она настолько хрупкая, и её жизнь так коротка, а я просто топчусь по ней и ломаю в своих руках всю эту уникальность? Вмиг становится стыдно. Вот бы законсервировать все эти сугробы, чтобы они никогда не таяли, чтобы хоть как-то сохранить им жизнь, чтобы кто-то их увидел и запомнил. И так хочется забрать эту редкую прекрасную снежинку, но ведь стоит мне её коснуться – и она исчезнет. Так что я таращусь на неё, почти не моргая, пытаюсь вобрать в себя каждую линию – единственная такая, и скоро её не станет.

– Ни одной, – кивает доктор. – Всё в природе уникально. От каждой снежинки, каждого дерева и каждого листа на нём до целых планет. Наша планета в каком-то роде та же снежинка, ей повезло сформироваться именно так, что здесь возникла разумная жизнь. И это куда более редкая удача, чем шестиконечная форма при текущей погоде. – Он смахивает снег с рукава, и с этим коротким движением исчезает целая снежинка-планета, такая редкая, что на её шести лучиках есть разумная жизнь. – Но и она неизбежно исчезнет. Всякая жизнь скоротечна. Это можно назвать глупостью, но мне хочется побороться со временем.

Пусть, говоря всё это, доктор и смотрит на меня, но говорит он вовсе не со мной.

* * *

– Хватит спрашивать! – ворчит Николай. – Доктор уехал.

– Как уехал? Куда? – Я потерянно смотрю в спину ползающего на карачках старика, который вытирает сырой тряпкой пыль с батарей под подоконником.

– Тебя это не касается. – Он с кряхтением поднимается с колен и ковыляет к следующей батарее. – По делам.

– По каким делам?

– По важным!

К зиме ему стало ещё тяжелее ходить: похоже, у него болят суставы, и он едва подволакивает за собой ноги, отчего и настроение испортилось пуще прежнего.

– А когда вернётся? – пугаюсь я. Никогда ещё доктор не покидал особняка, а вдруг он больше совсем-совсем не приедет?

– Займись делом! – скрежещет старик.

Дни стали короче, ночи – длиннее. Из-за темноты чаще клонит в сон, за окном из-за вечных снегопадов практически мёртвая стылая тишина и такая же мгла: во всём саду лишь два убогоньких фонаря возле разрешённого мне для прогулок пятачка. Каждый следующий день похож на предыдущий, будто время замкнуло в круг. Подъём, умывание, зарядка, капельница, прогулка, учёба, анализы, чтение, инъекции, немножко игр, купание, укол снотворного, отбой. Почти всё моё время проходит в классной комнате за чтением и решением арифметических и геометрических задачек из оставленных доктором учебников. И иногда мне ещё удаётся побегать по коридору, пока старик не видит.

Стало совсем одиноко. С Николаем даже изредка не поговорить, он всегда огрызается. Если вопрос ему не нравится, может и ударить. А вопросов у меня скопилась целая гора, но самые животрепещущие касаются даже не биологии или географии, а происходящего кругом. Зачем на окнах решётки? Почему мне нельзя покидать больничное крыло? Почему нельзя выходить за территорию дома? Что там находится? Когда я смогу увидеть других людей? Где они все? Что на других этажах?

Раньше это казалось мне чем-то само собой разумеющимся, частью жизни – как воздух или сила земного притяжения. Даже если бы посреди коридора вдруг появилась лошадь в клоунском колпаке, меня бы это не удивило: она отпечаталась бы в моём сознании как деталь внешнего мира по умолчанию. Но теперь чем больше я узнаю, тем больше вещей не понимаю. Решётки ведь нужны, чтобы кто-то не сбежал? Ну, или чтобы что-то извне не прорвалось внутрь и не навредило. Но никто не пытается сбежать – во всяком случае, я не пытаюсь, и снаружи нет угроз, только тёмный тихий лес.

Я роняю голову на парту. Хоть доктор и запретил мне так делать, но его рядом давно нет, и потому я на пальцах считаю дни с его отъезда: двадцать девять, тридцать, тридцать один, тридцать два. Это примерно одна пятая всей моей жизни – я теперь и дроби знаю. И не то чтобы мне скучно – мне всегда есть чем заняться. Учёба не кончается, и Николай очень внимательно следит за моими успехами, даже, скорее, за неудачами, и хлещет линейкой по пальцам за неправильные ответы. Из-за его вечного бдения, криков и наказаний пропала вся радость от новых знаний. Он прямо-таки нависает надо мной грозовой тучей, и если я ошибаюсь, что я делаю часто из-за страха перед ним, то он никогда не объяснит, что непонятно, не поправит мягко, как доктор, он сразу начнёт кричать, что я глупое недоразумение и извилин у меня меньше, чем у ленточного червя.

На самом деле, старик, похоже, тоже много знает, раз так легко определяет, где я допускаю ошибки, и стоит признать: его замечания дельные. Кажется, он хорошо образован, и всё же он жестокий и грубый, и от его тирании хочется сбежать. Я ведь ничего плохого не делаю, но он явно меня не любит. Вот бы его как-то задобрить… Но что вообще может порадовать такого человека? А что бы порадовало меня? Я смотрю на разложенные на парте книги, карандаши и листы бумаги. В моих карманах жёлуди, с которыми я никогда не расстаюсь. И мне приходит блестящая мысль. Ведь наверняка будет очень здорово нарисовать нас всех вместе! И сделать сюрприз!

Я не умею красиво рисовать, и у меня не выходят такие ровные чертежи, как у доктора, но я стараюсь изо всех сил. Фигуры кривоваты и чуть заваливаются в сторону, но всё равно нас можно узнать. Доктор высокий и важный, в тёмном пальто, в волосах немного седины. Моя кожа покрыта стежками, на голове – пушистая шапка, я весело мну снег в руках. А Николай чуть скрученный, в длинном плаще и полосатом шарфе. При мне Николай никогда не улыбался, но я всё равно рисую ему широкую, добрую улыбку. И вовсе не рисую морщин и заплаток на одежде. Пусть он будет красивым.

На моём рисунке мы все втроём гуляем по саду вокруг клумбы, с неба падают снежинки – как раз шестигранные, будто это солнечный морозный день, – но нарисовать их маленькими у меня не получается, они нечаянно выходят размером с голову. Пусть мой рисунок непохож на замечательные яркие иллюстрации из книг, но он всё равно кажется мне очень-очень красивым. Потому что мы все там счастливы. И я пишу снизу настолько ровно, насколько только способны мои руки: «Николаю!»

Старик обычно протирает доску перед занятиями, так что там он точно увидит мой подарок. Я прикрепляю его в самом центре магнитом и крадусь из классной комнаты, осторожненько прикрывая дверь, чтобы из коридора его нельзя было обнаружить раньше времени.

Утром от моего приподнятого настроения Николай ворчит ещё больше. Но я даже не пикаю, когда он ставит капельницу, и не дёргаюсь, когда он, расчёсывая волосы, неприятно тянет их щёткой. Даже наоборот – стараюсь сидеть на табуретке так, чтобы ему было удобно, и заправляю кровать аккуратно-аккуратно, разглаживая малейшие складочки, чтобы не к чему было придраться. Это приводит его в недоумение, но ведь и поругать меня не за что.

И вот настаёт момент, когда он обычно готовит класс к занятиям. Я на цыпочках шмыгаю из палаты в коридор, стараясь ступать так тихо, чтобы туфли даже не скрипнули. Дверь класса открыта, и я слышу, как стучит магнит на доске, словно его приподняли, а потом прилепили обратно. Я сажусь на корточки и боязливо заглядываю внутрь: старик полусидит на учительском столе, рассматривая мой подарок. Изучает долго и пристально, как я когда-то снежинку, взгляд бегает по деталям, свет из окна освещает измятое лицо. А потом его рот искривляется, он закрывает его рукой, я вижу, как трясётся его подбородок, а брови ползут вниз, будто ему очень грустно.

Я пугаюсь, что это расстроило его, скорее возвращаюсь в свою палату и сажусь на край кровати с учебником биологии. Я нервно жду, но делаю вид, что меня очень увлекает чтение. Слышу, как дверь класса скрипит и в коридоре раздаются шаркающие шаги. Николай появляется в проёме.

– Иди в класс, – сухо бросает он.

Я осторожно откладываю книгу и следую за ним.

– Только и умеешь, что бумагу марать, – ворчит по пути старик. – Как учиться – так никакой охоты, а как развлекаться – так мы все горазды.

Но к концу дня я понимаю: он так ни разу меня и не ударил. И даже почти не повышал голос. А дальше я придумываю новый способ его порадовать: решаю, что будет хорошей идеей ему в чём-то помогать, даже если спрашивать об этом очень страшно. Ну, хотя бы узнаю, могу ли я вытирать в своей палате пыль.

Он, конечно, вначале меня ругает, ворчит, что мои «руки-крюки» и тряпку не в состоянии удержать, но в конце концов швыряет мне под ноги ветошь и говорит, что если я так хочу, то могу попробовать размазать грязь. Поначалу, разумеется, всё выходит вкривь и вкось, он раздаёт мне затрещины за каждую пропущенную пылинку. Но постепенно у меня начинает получаться, и мне всё проще не расстраивать Николая.

* * *

С улицы доносится страшное ворчание, похожее на рёв. Я цепенею, вжимаю голову в плечи, прислушиваясь к незнакомому звуку. Затем он затихает, хлопок, и я слышу шаги по подъездной дорожке. Я узнаю их из сотен других – доктор вернулся!

Я торопливо придвигаю тумбочку и забираюсь на подоконник, заглядывая в узкий лаз форточки среди железных прутьев: это он! Он! Идёт к главному входу, за ним тянется чёрная цепочка следов на хрустящей наледи тропинки. Мне хочется крикнуть, позвать его. Его не было так долго, что уже на крыше повисли первые весенние сосульки, лужи покрылись тонкой корочкой сырого льда и небо заполнилось криками галок. Я просто места себе не нахожу, и мне хочется скорее с ним поговорить, мне столько надо ему рассказать, о стольком спросить!

Я выбегаю в коридор и зову скорее Николая, но он не отвечает. Похоже, его и в крыле-то нет. Я возвращаюсь в палату и снова забираюсь к окну, чуть не поскользнувшись, едва удерживаю равновесие, схватившись за раму, гляжу во двор. Но там уже никого нет. Я не могу угомониться, и у меня вдруг столько сил, что хочется бегать и кружиться, будто вместо сердца в груди мотор завёлся.

– Николай! Николай! Николай! – голосисто зову я, кидаясь в коридор, как только слышу звон его ключей. – Доктор приехал? Да?!

– Хватит кр-ричать! – сквозь зубы цедит он, замахиваясь рукой, но не бьёт, а сухо кивает.

Я чуть пружиню на носках. Хочется прыгать от волнения, но я знаю, что это его разозлит, и потому себя сдерживаю.

– А он сюда зайдёт?

– Он устал, ему надо отдохнуть, – бубнит старик, шаркая к операционной.

Я почти след в след иду за ним хвостиком, стараясь не наступать на стыки плиток – это у меня игра такая.

– А что вы делаете? – спрашиваю я. Операционную не открывали с самого отъезда доктора.

Вот точно же сейчас скажет «Не твоего ума дело».

– Не твоего ума дело, – говорит он, и я украдкой улыбаюсь.

Тяжёлая стальная дверь захлопывается прямо перед моим носом.

Я так и сижу как на иголках всё следующее утро. Туда-сюда по коридору ковыляет Николай, таская какие-то ящики и коробки, а я испуганно выглядываю в коридор, гадая, что там спрятано. А ещё я считаю время. И у меня созревает план.

Я успеваю дойти где-то до семидесяти между тем, как за стариком захлопнется дверь, и тем, как он снова зайдёт в коридор. И всё это время дверь операционной открыта. Ничто мне не помешает туда заглянуть. И вот, как только тяжёлая дверь стучит за спиной Николая, я решаюсь на отчаянный шаг.

Семьдесят. Я срываюсь с места, бегу через весь коридор. Сердце бешено стучит в ушах. Тяну стальную створку на себя. Шестьдесят один. С кряхтением протискиваюсь в узкий проём, и меня почти пинает под зад тяжёлая дверь. Пятьдесят четыре. В нос ударяет особый запах, который больше ни с чем не сравнить. Меня вдруг так накрывает от вида этого стола, мониторов, гигантской лампы под потолком, разбросанных бумаг, шкафов с инструментами, что против воли в памяти вспыхивает мой самый первый день жизни и… и что-то ещё.

Я словно вижу вспышки неясных образов и слышу ритмичный писк кардиографа. Но ведь мне никогда прежде не приходилось слышать кардиограф… Почему я вообще знаю, что это такое? Я усилием заставляю себя вернуться в реальность. Сорок. Время идёт.

Я смотрю на сложенные возле стола коробки и ящики. Опускаюсь на холодный кафель. Тридцать шесть. Крышки коробок сложены внахлёст. Распахиваю картонку. Жадно смотрю внутрь. Тридцать два. Это огромная стеклянная банка в вате. И внутри плавает… Это что? Это часть лица? Глаз?

Это аккуратно иссечённая часть человеческой головы, от скулы и до носа. Я вижу в разрезе те же самые пазухи черепа, что и на плакатах в классной комнате. Двадцать три. В горле вязнет комок, я стараюсь снова закрыть коробку. От испуга руки не слушаются. Кое-как складываю картон, в ушах шумит. Я бросаюсь к выходу из операционной. Семь. Тяну дверь. Шесть. Протискиваюсь в коридор. Пять. Дверь по инерции ходит туда-сюда. Пытаюсь её остановить. Четыре. С лестницы доносятся шаркающие шаги. Три. Бегу к своей палате. Два. Прячусь, едва переводя дух, в глазах темнеет. Один. Скрипит больничная дверь, Николай волочит ноги до операционной.

Я нервно сажусь на койку, пытаясь переварить увиденное. Должно быть, мне стоило этого ожидать? Раз меня «создали», то, конечно, из чего-то. В остальных коробках тоже части тел? Мёртвых тел? Но зачем они нужны? Неужели доктор хочет создать ещё одно подобное мне существо? Я делаю недостаточно?

* * *

Я слышу его шаги: каблуки туфель выбивают звонкую дробь по коридорной плитке в ритм взволнованного биения моего сердца. Словно время замедлилось, и я на доли секунды разбираю момент, когда его силуэт появляется на светлом фоне дверного проёма. В руках он держит какой-то свёрток.

– Ну, как у нас дела? – Доктор садится на табурет у моей кровати, а мне до того радостно его видеть, что все слова пропадают из головы. Я просто таращусь на него, рассматривая лицо, халат и костюм, и выглядит он точно так же, будто никуда и не уезжал. Не дождавшись моего ответа, он задаёт новый вопрос: – Как успехи в учёбе?

– Я теперь знаю дроби! И как посчитать площадь круга! И как узнать скорость движения! И из чего состоят бактерии! – наперебой выкрикиваю я, будто меня прорвало.

– Похоже, Николай хорошо постарался. – Он легонько улыбается, и я улыбаюсь в ответ. – Ну что, тогда, раз у нас такие хорошие новости, думаю, можно приступать к новым занятиям. Ещё более интересным.

– Да? К каким? – От нетерпения я ёрзаю на месте.

– Увидишь, – кладёт он ладонь на мою голову, а затем передаёт мне свёрток.

Он ужасно тяжёлый, большой, увесистый, как кирпич. Я удивлённо смотрю на него, вертя в руках. Он такой широкий, что закрывает собой мои бёдра.

– Я отсутствовал на зимних праздниках, но не подарить подарок было бы кощунством, – мягко поясняет доктор, встаёт с места, глядя на меня сверху вниз, и прячет руки в карманы халата.

– А я… Я могу его открыть? – не верю я своему счастью.

– Вперёд, – кивает он.

Я осторожно разворачиваю пергаментную бумагу, мне страшно её порвать. Невероятно! Это огромный и красивый атлас в алой обложке. «Анатомия человеческого тела» – гласит золочёное тиснение. Я начинаю её листать. Она старая, в ней очень много иллюстраций и схем. Они цветные и подробные, глаза сами собой магнитятся к похожим на узоры зарисовкам кровеносных сосудов и мягких ветвей бронхов.

– Когда-то я сам по ней учился. И мне кажется, тебе бы она тоже понравилась.

Ещё бы! Если эта книга способна дать мне хоть крошечку знаний доктора, то я её всю изучу от корки до корки! Все слова благодарности застревают, я ни звука издать не могу. И как-то уже и те материалы не кажутся чем-то значительным по сравнению с этим.

– Надень. – Доктор протягивает мне резиновые перчатки, которые скрипят от малейшего движения. На нём самом тряпичная хирургическая маска и шапочка, чтобы волосы не попадали в глаза.

Я подхожу к столу, яркий свет отражается в металлической поверхности и слепит. В перчатках не особо удобно, они мне большеваты, от маски на носу кожу опаляет собственным дыханием. Не понимаю, как можно так проводить часы, а доктор словно и не замечает неудобств.

На столе, на подносе, я вижу распластанную коричнево-зелёную древесную лягушку. С недавних пор у нас начались новые уроки. Уроки анатомии. Их мы проводим в другом помещении в больничном крыле – его называют «процедурным кабинетом» или «препарационной». На этих уроках доктор объясняет мне строение живых организмов, в основном млекопитающих, но не только их. А сегодняшний урок особенный. Практический.

– Это самец или самка? – спрашивает доктор, смотря на меня.

Для земноводных вопрос с подвохом. Я разглядываю лежащую передо мной лягушку: небольшое ухо, горловой мешок не выражен, подушечек на лапах нет.

– Самка.

– Верно. – Доктор передаёт мне диссектор[2] и хирургические ножницы.

Я выдыхаю. Настало время показать, что я теперь знаю и умею. Я защипываю кожу внизу живота, делаю первый надрез – она режется легко, будто куриная. Весь прошлый урок у нас был посвящён теории препарирования, и мне, кажется, всё уже знакомо. Кожа легко отделяется от мышц, будто вовсе к ним не подсоединена – лишь тоненькая мембрана гиподермы рвётся под лезвием.

– Раньше некоторые люди верили, что, если опустить лягушку в крынку с молоком, оно не будет так быстро скисать. Впрочем, не сказать чтобы они сильно ошибались. – Доктор поводит плечом, наблюдая, как я делаю надрез за надрезом. – В их слизи высокое содержание пептидов. Из-за этого у неё высоки бактерицидные показатели… Ну-ка, а чего у лягушек нет? – Ткнув в её мягонький живот щипцами, он будто подсказывает мне ответ.

– Рёбер! – догадываюсь я, вспоминая иллюстрации из пособий по герпетологии.

Поверх маски я вижу: его глаза чуть сощурились, как от улыбки. Так, аккуратный Т-образный разрез, сквозь плёнку уже просвечивают органы.

– А зачем вы тогда уезжали зимой? – спрашиваю я, удаляя похожую на склизкую паутину серозную оболочку. Оголяются мягкие, уязвимые органы, так напоминающие своими узорами розовато-коричневую цветную капусту; появляется первая кровь, пачкает лезвие.

– Мне нужно было достать медикаменты, оборудование и материалы для дальнейшей работы, – поясняет он. – Это непростая задача, потому я так задержался. – Для моего удобства он спицами закрепляет кожу на подносе.

– А что это за материалы? – Я всем видом пытаюсь показать, что это скорее вопрос для поддержания разговора, чем нечто волнующее меня больше всего в жизни.

– Что-то вроде этой лягушки. То, что было когда-то живыми организмами. – Я чувствую его взгляд и стараюсь почти не дышать. – Думаю, однажды и ты сможешь с ними поработать.

То есть как это? Я буду иметь дело с частями человеческих тел?.. Неужели это про них мне говорил доктор, когда упоминал, что я смогу создавать людей?

– В медицинской терминологии это называется кадавр, – продолжает он, словно мысли написаны у меня на лбу, и я пугаюсь этого – как в первый день жизни.

* * *

Постепенно мы перешли на вивисекцию лягушек. Мне было одновременно забавно и тревожно удалять им заживо мозг для приготовления нервно-мышечного аппарата – для этого пришлось рассекать череп. Он противно хрустел, как скорлупка ореха под прессом, пока в салфетку стекала кровь, а потом вся верхняя часть головы влажно плюхнулась на поднос, будто переспелый фрукт. Когда надо было вводить препаровальную иглу в спинномозговой канал, из лягушки неожиданно вырвался не то крик, не то сип, и пальцы у меня сами собой разжались от испуга. Лягушка шлёпнулась на пол, дёрнув лапами, будто из последних сил попыталась вырваться. Звякнула о кафель спица в её позвоночнике.

Были потом и змеи, и ящерицы, а после хладнокровных мы перешли к мелким млекопитающим: мышам, землеройкам и крысам. Мы изучали свойства нервов, мышц, кровеносной системы, патологические и здоровые состояния организмов. Как-то нам повезло найти мышку с «тотальной транспозицией» – зеркальным расположением всех внутренних органов. Это было так интересно, будто каждый раз открываешь подарок или – как выразился доктор – играешь в лотерею, надеясь на выигрышный билет. Только вот не знаешь, в какой же лотерее ты участвуешь. Может, старый перелом? Гипертрофия желёз? Камни в почках? Нарушения развития?

Мне было удивительно слышать, что многие, оказывается, избегают подробного изучения мира, – им мерзко проводить вскрытия. Доктор рассказывал: подавляющее большинство людей за стенами боятся не то что трогать, а даже просто приближаться к трупам. Но ведь мертвецы ничего не сделают, что тут страшного? Просто лежат, даже не двигаются. И не способны никого поранить. Доктор говорил, что там, за пределами забора, тебя могут заклеймить и посчитать сумасшедшим, если ты проявляешь «избыточный» интерес к строению организмов, и когда-то за это людей даже убивали – и покойников становилось только больше, смешно, да? Страшная глупость; я уже хорошо знаю, что именно таким образом зародилась медицина, и только заглядывая в самые сокровенные уголки природы, можно найти разгадки её тайн. Так что мне даже радостно, что моя жизнь началась здесь, в стенах этого дома, этого больничного крыла, где меня только поощряют к учёбе, где существует лишь радость науки, а любые заблуждения пресекаются на корню.

– Да, снаружи многие верят, что жизнь создана высшими силами. Религии приписывают это разным божествам: есть Яхве, Гея, Атум и Птах, Тиамат, Брахма, Аллах, Идзанаги и Инадзами… Таких демиургов много, и у всех конфессий свои теории сотворения мира и жизни, – не отрываясь от чтения, рассказывает доктор.

– Неужели они не слышали о взрыве? – поражаюсь я.

Я сижу со своей книгой по анатомии, которую, кажется, уже наизусть знаю, на ковре в библиотеке доктора. Пускать сюда меня начали недавно и всё ещё только под надзором. Тут приятно пахнет старой бумагой, немного пылью и чем-то древесно-ванильным, почти дымным. Мне очень-очень нравится это место: тёмные лаковые шкафы, до самого потолка забитые книгами, тёплый дубовый пол, совсем непохожий на ледяную изразцовую плитку. Колючий и красочный ковёр, приятный полумрак и так много вещей, что глаза путаются в изобилии деталей. На каждой полке, на каждом трюмо, консоли, подоконнике, столе – на любой горизонтальной поверхности стоят макеты, лежат анатомические атласы, схемы, пособия, огромные тома и фолианты, заполненные знаниями. Может быть, когда-нибудь и у меня будет столько же вещей, хотя я и представить не могу, что со всем этим делать. Каждый визит сюда превращается в праздник.

– Многие знают. Кто-то вписывает это в свою картину мира вместе с великим божественным замыслом, кто-то вовсе отказывается верить науке. Но даже учёные не знают, что было до взрыва.

– А почему? – Мне кажется удивительным, что не на все вопросы есть ответы.

– Потому что наша математика и законы физики там бессильны. – Доктор перелистывает страницу, и я удивляюсь, как он может одновременно читать и со мной разговаривать. – В общей теории относительности – так называется наша действующая теория пространства и времени – невозможна космологическая сингулярность. Это такое состояние мира, когда при бесконечно большой плотности и бесконечно малом объёме температура бесконечно высока. И так же как у всего живого есть рождение и смерть, у нашей Вселенной они тоже есть. Всё, что пришло из сингулярности, в неё же и вернётся. И пока наука бессильна сказать, что там, за границей величайшей смерти во Вселенной.

Это не укладывается в голове. Ладно, лягушки, люди, жуки и даже звёзды могут умирать. Но чтобы целые вселенные? Выходит, конечно абсолютно всё? Ужасно. А вдруг там совсем ничего нет, как нет ничего за аутолизом[3] коры головного мозга? Какая-то безрадостная перспектива. Или всё-таки есть? И тут мне приходит в голову одна мысль:

– А если я буду жить вечно, я смогу посмотреть, что там находится?

Доктор поднимает брови, и край его губ трогает улыбка.

– Возможно. Нашей Вселенной лишь немногим меньше четырнадцати тысяч миллиардов лет. Она очень молода. Пройдут ещё триллионы и триллионы, прежде чем Вселенная начнёт умирать. И я даже предположить не могу, как за это время может эволюционировать сознание, какие ещё великие открытия будут совершены. В мире так много неизведанного, наши познания о нём едва ли шире единственной песчинки из всех, что выстилают дно океана. Быть может, в ближайший миллион лет сознание научится существовать вне пространства, и ты уже будешь наблюдать за смертью Вселенной, словно она расстелена на твоей ладони.

Ого, звучит обнадёживающее. Вот только… Даже за целой Вселенной в руках в одиночку наблюдать невесело.

– А… – я запинаюсь: кажется, это глупый и слишком эмоциональный вопрос. Я неуверенно вожу ногтем по ковру, отчего на ворсинках будто появляется узор. – А что, получается, со мной тогда больше никого не будет? Это как-то… Немного грустно.

Я слышу, что доктор откладывает книгу, и поднимаю на него глаза.

– Между нами чуточку больше общего, – задумчиво начинает он, а затем расслабляет галстук и расстёгивает верхние пуговицы. Он чуть отодвигает воротник, и – ничего себе! У него шрамы! Со стежками! Такие же, как у меня!

– Ох! – Я взволнованно вскакиваю с ковра, глядя на знакомый узор, но не на своей, а на его груди. – То есть вы тоже?! Вы тоже сможете жить вечно?

– С собственным телом я пока так и не смог справиться до конца. – Он горестно качает головой, и это меня расстраивает. – Но если ты пожелаешь перенять мой опыт, вместе мы сможем преодолеть любые беды. И даже победить смерть.

И во всём вдруг появляется смысл – так много смысла, что я невольно задерживаю дыхание. Картины ближайшего будущего расцветают невероятными фейерверками, каких и не могло представить моё воображение. Это даже лучше, чем мои самые смелые надежды. Изучить тайны природы, заглянуть в самые потаённые уголки жизни, сделать множество открытий, посмотреть весь земной шар и даже больше – и всё это не в одиночку, а вместе!

– Конечно! Конечно! – практически кричу я. – Научите меня!

И лишь одна вещь меня печалит: неужели всё-таки настанет момент, когда и доктор покинет меня?

* * *

Библиотека доктора находится этажом ниже под больничным крылом, прямо под операционной. Попасть туда можно по той же лестнице, по которой мы спускаемся в сад. Помню, как забавно было впервые идти туда: точно такой же коридор, та же планировка, двери на тех же местах, но всё другое – стены покрыты узорными обоями, а не краской, на полу нарядная плитка и ковровая дорожка вместо голого кафеля, на окнах тяжёлые гардины, которые приятно щупать и крутиться в них, будто заворачиваясь в конфетную обёртку (конечно, только пока Николай не видит). Впрочем, все двери тут так же запираются, и мне никуда не попасть без разрешения.

Уже настала тёплая и солнечная середина весны, воздух мягкий, будто пар от оксида кальция в воде. В прошлый раз на прогулке мы рассматривали почки – в теории мне о них было известно абсолютно всё, но только сейчас удалось разобрать их и посмотреть вживую, из чего же они состоят. Настоящее чудо жизни в миниатюре.

Сегодня доктор сидит за письменным столом с блокнотом и книгой, что-то рассчитывая на бумаге; успокаивающе шуршит его стальное перо. Я, устроившись на подоконнике, наслаждаюсь тёплым свежим сквозняком, гуляющим от окна и до двери. Ветер шевелит волосы, будто пытается погладить. Мы только что провели невероятно сложную аутопсию, где меня учили не только отсоединять ткани, но и сшивать их вновь. И теперь меня немного сморило.

Библиотека – единственное известное мне помещение, где окна открываются целиком. Отсюда видно весь залитый приветливым солнцем двор, хоть и так же, как и везде, только через решётку. И вдруг на периферии зрения у подножия дома я подмечаю какое-то движение, перевожу туда взгляд и… Это человек! Человек! Какая-то женщина! В длинном коричневом платье и косынке. Поспешно выходит из двери соседнего крыла и, озираясь, со всех ног бежит за угол.

Я приподнимаюсь на своём месте, вытягивая шею, затем взволнованно оборачиваюсь на доктора. Секунду что-то невразумительно мямлю, потому что от ступора мне и сказать-то нечего. А он поднимает задумчивый взгляд, который ещё застилает пелена проводимых в уме расчётов. Но постепенно взор его проясняется, и доктор вопросительно привстаёт из-за стола.

– Там, там! Там кто-то был! – Я тычу пальцем в окно. – Вон! Вон там! Женщина!

Доктор чуть сощуривается, заводя руки за спину, и подходит ко мне, пока я пытаюсь объяснить, кто там только что пробежал. Он кивает и, не говоря ни слова, покидает комнату.

– Николай! Николай! – слышу я его грозный голос из коридора. – Иди сюда немедленно!

Я слышу торопливые подволакивающиеся шаги и дисгармоничный звон ключей, слышу, как доктор просит старикана пока присмотреть за мной. А потом куда-то уходит, оставляя меня в недоумении и в компании Николая.

– Ну-ну, давай, нечего там прохлаждаться! – брюзжит он, выводя меня из библиотеки, и запирает дверь. – Опять с ногами на подоконнике! Мало я тебя колочу!

* * *

Здесь кто-то ещё живёт! Кто-то ещё есть в этом доме! Ну конечно, я ведь едва ли треть особняка знаю, а что и кто находится дальше больничного крыла и библиотеки, мне неведомо. Я даже до сих пор не знаю, как выглядит дом по ту сторону. Мне-то позволено гулять лишь на заднем дворе. Но ни на какие мои расспросы Николай отвечать не желает.

Однако кое-что ещё узнать удалось: как-то мне захотелось посмотреть, что будет, если я долго не буду спать. Конечно, из-за инъекции снотворного это было непросто, но выполнимо. И оказалось, что Николай, как и я, живёт в больничном крыле, та последняя запертая комната – его спальня. А значит, если я дождусь, когда он уснёт, я смогу взять его ключи и посмотреть, что ещё находится в особняке.

И смогу узнать, кто та женщина.

И вот ещё через пару дней я лежу, чувствуя, как неумолимо слипаются глаза, а в ушах уже звенят сонные мошки. Я пытаюсь удержаться на плаву, вычитая из тысячи по три, потом по шесть, потом по девять, потом снова по три, по шесть, и так по кругу. Вот, слышу, как щёлкает в коридоре выключатель, и тонкая полосочка света под дверью гаснет. Теперь можно встать – если ходить, то проще бороться со сном. Прохожу в ванную и тихонечко умываюсь ледяной водой, чтобы взбодриться. Брожу так по всей палате, медведем-шатуном болтаясь между койками, вывожу змейки вдоль прохода, уже добившись автоматизма сомнамбулы.

Кажется, прошло достаточно времени, моя тысяча уже ушла в минус. Я выскальзываю в коридор. Всё мучительно плывёт перед глазами, будто гравитация пытается меня надурить. Дохожу до комнаты Николая и прислушиваюсь – тишина. Легонько толкаю дверь, придумывая, что сказать, если старик вдруг проснётся. Голова тяжёлая и горячая, как наковальня.

Койка Николая ютится в самом уголке тесной комнатушки, больше похожей на подсобку: всюду вёдра, швабры, щётки, на батарее сушатся тряпки. Будто это они тут хозяева, а не старик. Замечаю, как в темноте в свете окна тускло поблёскивают колечки ключей на тумбе. Их-то мне и надо. Лёгкие сжимаются, от страха даже кажется, будто мне это только снится. Вслушиваюсь в размеренное дыхание Николая. Тяжёлые ключи звякают, заставляя меня мучительно медленно поднимать их в воздух.

Ох… Мой рисунок. Тут же, на тумбе, лежит и мой рисунок. Так Николай всё-таки его сохранил? Сердце робко ёкает: так для него подарок всё же что-то значил? И я чувствую себя ещё гаже оттого, что совершаю свой позорный поступок.

На самых кончиках пальцев я двигаюсь к выходу. Кажется, время замедлилось до того, что мгновения превратились в целые часы. И только когда дверь за мной закрывается, я выдыхаю. То, что течёт во мне вместо крови, набатом колотит по барабанным перепонкам. «Что ты творишь?» – кричит совесть. Мне кажется, я даже дышу слишком громко.

Я иду к выходу из коридора – знаю наверняка, какой ключ от этого замка, мне десятки раз доводилось видеть его, когда мы выходили на прогулки. Вот этот, почти чёрный, с фигурным ушком. Кажется, что ключ проворачивается с громкостью пушечного выстрела. Петли предательски скрипят, будто зовут на помощь.

Камень лестницы холодит голые ступни. Я отсчитываю ключи на связке – тридцать один. От чего десять из них, я знаю, а остальные? Кругом ещё так темно, что я передвигаюсь почти на ощупь. Спускаюсь на первый этаж и долго перебираю ключи, ища нужный.

Ну вот, провернулся! Я приоткрываю дверь и заглядываю внутрь – приглушённая тьма, только где-то горят редкие блёклые керосинки на консолях и комодах. Я крадусь мимо дверей – планировка тут сплошь незнакомая, путь петляет, как лабиринт. Стены обшиты снизу тёмными деревянными панелями, а сверху обклеены полосатыми зелёными обоями. В объёмных деревянных рамах я вижу сначала масляные пейзажи, а потом фотопортреты, на которых узнаю доктора и даже Николая.

Я подхожу ближе, разглядывая снимки в неверном свете далёкой лампы. Чёрно-белые, старые. Через своё отражение в стекле я вглядываюсь в молодого Николая: он ещё стоит прямо, уверенно, да и волосы не белые. Но смотрит он так же серьёзно и холодно, будто уже предчувствует свою старость. Есть что-то странное в его лице: оно как будто мне знакомо, но вовсе не потому, что я знаю Николая.

Вдруг я слышу шаги. Замираю, оглядываюсь, в панике пытаюсь сообразить, куда спрятаться. Заползаю за первую попавшуюся тумбочку, придумать ничего лучше не успеваю. По ковровой дорожке ко мне медленно и неотвратимо приближается пятно света, становится всё ярче и ярче, шаги – громче. Я сжимаюсь и зажмуриваюсь, будто это меня спасёт.

– Ох, Господи милостивый! – пугается женщина, вздрагивая и прижимая к груди руки. – А ты тут откуда?!

– Ой! П-простите! – Я вскакиваю и пячусь, мне смертельно страшно, хотя дама совсем не страшная, даже наоборот. И определённо та же, что и тогда внизу, во дворе. – Простите-простите! Пожалуйста, только не говорите обо мне никому! Не говорите Николаю! – слезливо умоляю я.

– Да кому же я скажу… – Она делает ко мне шажок и внимательно, жалостливо рассматривает моё лицо, пока я рассматриваю её. Женщина кажется мне очень красивой: у неё розовые щёки и мягкие круглые руки, совсем как с картинок. – Как тебя зовут, бедняжечка?

Я пожимаю плечами:

– У меня нет имени. Я эксперимент.

– Да, это я знаю… – кивает она, её голос будто тёплое полотенце.

– Так вы знаете? – не верю я. – Откуда?

Она на секунду заминается, быстро оглядывается, будто боится чего-то.

– Хорошо, что это я тебя нашла. Слушай-ка, лапушка, а как ты… – Тут же заметив связку ключей в моей руке, она печально качает головой, цыкает. – Ах ты воришка.

Я смущаюсь ещё больше, прячу связку за спину, запоздало пытаясь скрыть следы своего очевидного преступления.

– Ну ладно, мы Николаю ничего не скажем. Может, угостить тебя молочком?.. Ах, чего же это я, – всплёскивает она руками. – Тебе же нельзя!

– Молочком? – переспрашиваю я.

Я знаю, что такое молоко – это жидкость, которой млекопитающие виды вскармливают детёнышей. Люди могут пить молоко разных сельскохозяйственных видов даже во взрослом возрасте и делать с ним различные блюда, но мне-то еда не нужна. Потому что я особенное существо. И всё же мне очень-очень интересно, какое оно и что вообще такое еда. Раньше мне только мыло лизать приходилось, но на вкус оно было совсем не такое, как на запах, – со вкусом разочарования, – и это надолго отбило у меня желание ставить опыты на пищеварительной системе. И потому я говорю:

– Неправда, мне можно!

– Да? – удивляется женщина, оценивающе смотря на меня. – Так тебе разрешено кушать?

Я киваю. Она неуверенно поджимает губы и идёт куда-то по коридору. Когда она щёлкает выключателем и над головой зажигается лампочка, я догадываюсь, что это кухня: чёрная старая газовая плита, огромная – выше меня – корзина с тряпьём, на полках – целые армии горошков, банок, кастрюль, сковородок. Я забираюсь на высокую табуретку перед столом и кладу на него подбородок. Невольно так широко зеваю, что суставы щёлкают. Женщина берёт с полки гранёный стакан, открывает жутко жужжащую холодильную камеру и достаёт оттуда сотейник. Переливает немного кремово-белой жидкости в стакан и ставит передо мной.

Я осторожно нюхаю напиток. У него слабый, ни на что не похожий запах, вообще-то немножечко даже противный, какой-то телесный. Но надо притвориться, что мне это не в новинку. Я делаю маленький глоточек, гоняю жидкость во рту. Вначале вкус кажется гадким, почти тошнотворным, но потом проступает приятная жирная сладость. Женщина всё это время внимательно меня разглядывает, подперев голову мягкой рукой.

– А вы тут живёте? – Я слизываю с губ плёночку молока.

– Конечно. Я тут много работы по дому выполняю. – Она улыбается и, облизав палец, смазывает что-то с моей верхней губы.

– О-о, так это вы стираете все эти полотенца и простыни? – догадываюсь я.

– Стираю, – кивает она. – И ковры чищу, и полы мою, и готовлю, и вещи утюжу.

– Ого! А вам не скучно? А вы тут одна? А вам кто-то ещё помогает? – засыпаю я её вопросами.

– Не одна. – Она снова запинается. – Но не уверена, что мне можно об этом тебе рассказывать.

– Ну расскажите! Я никому-никому не скажу! – заверяю я её, мотая головой. – Честное слово!

– Ну, хорошо. – Я вижу, что она ещё сомневается. – А ты ведь знаешь, что ты такое?

– Разумеется! – энергично киваю я, барабаня пятками по перекладине табуретки. – Меня доктор создал! Я самое особенное существо, которое, может, даже никогда не умрёт!

– Да-а, – тянет она, печально щурясь. – Особенное… А ладно, неважно. Не должна я тебе всё это говорить. – Женщина отмахивается, но видно, что что-то не даёт ей покоя, будто она сражается сама с собой. – Всё глупости.

– Ну пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста! – ною я.

– Ну… Знаешь, лапушка, – она бросает на меня долгий взгляд, и я чувствую, что ей очень не нравится этот разговор, – тут ведь есть ещё такие, как ты.

– Как… я? – повторяю я.

– Тоже «эксперименты», – жалостливо объясняет женщина.

Я чувствую, как расшатывается мой мир: в его фундаменте появляется трещина. Но ведь я – особенное существо, единственное в своём роде! Или нет? Или, может, другие просто не настолько особенные? Правда ведь?

– А какие они? – спрашиваю я и вдруг чую, что меня начинает едва заметно подташнивать.

Но тут из коридора доносятся звон и треск, будто что-то упало и разбилось. Женщина испуганно дёргается, её глаза расширяются. Она поспешно встаёт и берёт меня за руку. Её пальцы ни разу не похожи на клешни Николая, такие мягкие и осторожные, как перьевые подушки.

– Ох, лапушка, нельзя тебе здесь находиться! Пойдём. – Она ведёт меня к другой двери, не к той, через которую мы вошли.

Мы идём по короткому чёрному коридорчику и оказываемся во дворе. В том самом знакомом мне дворе, куда выходят окна библиотеки доктора.

– Беги-беги! – мягко и взволнованно подталкивает она меня. – Знаешь путь до лестницы к больничному крылу? Дойдёшь?

Я примерно прикидываю в голове и киваю.

– Точно?.. Тогда беги!

– Подождите! А как вас зовут? – едва успеваю я крикнуть, прежде чем дверь за ней закроется.

– Мария, – тепло представляется она. – Маша. Ну всё-всё, иди скорее!

Мария. Красиво! Как только я добираюсь до ванной своей палаты, меня тут же тошнит. Молоком. И я думаю, что мне надо окончательно прекратить свои опыты над пищеварительным трактом.

Утром начинается что-то непонятное. Николай подозрительно осматривает мою палату, ботинки, носки, одежду, кровать, допрашивает меня, на что я всеми силами отнекиваюсь и делаю удивлённое лицо. Я догадываюсь, что что-то меня выдало, но, похоже, доказательств у старикана нет: ключи тут ни при чём, они снова на месте. Конечно, мои силы во вранье весьма невелики, и, надави он чуть покрепче или подозревай самую малость больше, – списать моё поведение на нервозность уже бы не получилось. Но, видимо, страх перед Николаем и страх перед раскрытой ложью выглядят на моём лице одинаково, потому в итоге он сдаётся.

И только где-то к полудню до меня доходит: дверь-то на первом этаже так и осталась не заперта!

* * *

У доктора на следующем занятии я пытаюсь узнать, что это была за женщина вчера во дворе и почему мне нельзя с ней общаться. Он отвечает, что это просто прислуга, которая убирает остальную часть дома. И общаться не то чтобы нельзя, но незачем. Он описал это словечком очень в его духе – «непродуктивно», – зачем и о чём разговаривать с человеком, который обеспечивает чистоту помещений и никаким особенностям эктомии[4] или стереотаксиса[5] научить не может. Больше ничего спросить я не решаюсь. Если я себя выдам и вскроется подлая правда, что я ворую ключи, гуляю по запрещённым территориям и пью молоко, разве он захочет меня дальше чему-то учить? Я и так чувствую, что лезу не в своё дело. И что это может очень его расстроить.

Именно поэтому дальше я молча наблюдаю, как доктор проводит трепанацию: мы сегодня делаем репозицию вдавленного перелома у свинюшки; это такая штука, когда осколки костей переставляют так, чтобы они снова оказались на своих местах. Она у нас под общим наркозом, и если всё пойдёт хорошо, то уже завтра сможет снова заниматься своими делами. Представляю, как Николай её сюда тащил!

– Кости свода имеют губчатую структуру, и внутри тоже есть сосуды. Видишь, из кости течёт кровь? – Доктор указывает шпателем на разрез. – Что ты посоветуешь?

Я на секунду путаюсь от волнения. Очевидно, её надо остановить. Зажим сразу отпадает, тогда что может помочь?

– Тампонада? – скорее передаю я судок с ватой.

– Слишком мелкие каналы, – качает он головой. – Ненадёжно, и кровяное давление может вытолкнуть тампон… Больше идей нет?

Я пристыженно качаю головой.

– Нет, значит… Что ж, даже в такой тонкой работе нам может помочь природа. – Он достаёт что-то шпателем из небольшой стальной банки и показывает мне матовые переливы на краешке стальной лопатки. – Это воск. Обычный пчелиный воск. Люди прошлого тоже были не дураки и ещё в Средние века использовали его для гемостаза[6].

Я зачарованно наблюдаю, как кровотечение останавливается, словно по волшебству: воск закрывает собой острый край, и он становится белым и ровным. Будто уже зажил. Кажется невероятным, что даже такие сложные проблемы решаются такими простыми способами.

– Смотри внимательно. В следующий раз это сделаешь ты, – улыбается доктор.

И я опять не решаюсь ничего спросить.

Меня почти каждую ночь посещает мысль рискнуть и снова спуститься на первый этаж. Там есть такие, как я… А какие они? Насколько мы похожи? Но если я это сделаю так скоро, меня непременно поймают, вначале надо усыпить бдительность.

Так проходят дни за днями. Уже разгорается лето, и двор за окном снова утопает в буйной зелени. Колени Николая сдают всё больше, и привычные дела теперь занимают у него уйму времени. Он охает от боли, глаза его влажно поблёскивают каждый раз, как он наклоняется выжать тряпку над ведром. В плохие дни, когда меняется погода, он старается совсем не двигаться и почти плачет, будто каждый шаг причиняет ему нестерпимые страдания. Я всё чаще вызываюсь помыть полы в коридоре, заправляю постель – лишь бы он меньше мучился. Николай уже даже не злится на меня, будто у него и на это нет сил.

Почему-то он не просит помощи, хотя доктору наверняка ничего не стоит его вылечить. Нет, при нём старик вовсе старается ничем не выдать своей болезни, будто не хочет его огорчать или навешивать лишние заботы. И мне от этого очень грустно. В самом деле, уж лучше бы он дальше на меня бухтел.

Так что я дожидаюсь момента, когда мы останемся с доктором наедине, и тихонько мямлю свою просьбу.

– А что с ним? – Доктор отрывается от микроскопа.

– У него очень болят ноги, мне кажется, у него проблемы с коленными суставами. Наверное, артрит… Хотя нет! – поспешно исправляюсь я. – Скорее артроз.

Доктор задумчиво смотрит на меня, немного хмурится.

– Он почему-то не хочет просить у вас помощи, наверное, стесняется, поэтому, ну… поэтому я прошу за него. – Я опускаю взгляд и скромно вожу носком туфли по полу.

– Я уже много раз ему помогал, – прохладно говорит доктор. – И у меня нет нужных протезов.

– Пожалуйста! Он очень страдает. Я знаю, что вы можете вообще всё! – отчаянно выкрикиваю я.

Какое-то время он молчит, но потом кивает:

– Что ж, если об этом просишь ты, я что-нибудь придумаю.

На следующий день я осторожно подглядываю в дверную щель палаты, как доктор ловит Николая в коридоре. Они недолго переговариваются, старик отнекивается, пока наконец доктор мягко, но настойчиво не уводит его в операционную. Потом я Николая совсем не вижу, около недели он где-то пропадает. С одной стороны, это хорошо, потому что доктор сам за мной ухаживает, мы много говорим, и он ставит инъекции совсем не больно – у него лёгкая рука. Но с другой стороны, я волнуюсь за Николая, хотя доктор уже кучу раз уверил меня, что его здоровье не под угрозой. Несмотря на всё стариковское ворчание и дурной характер, без него как-то пусто. Он со мной с первого дня моей жизни, всегда был рядом, следил за мной, многому научил. А теперь его вдруг нет, и тревожная мысль раз за разом мелькает в голове: он на самом деле не всегда будет со мной. Потому что нет в мире ничего постоянного.

Но старик возвращается, и это происходит внезапно: просто одним утром я просыпаюсь от стука костылей и вскакиваю, смотря, как он настырно и грозно ковыляет ко мне. Я невольно улыбаюсь его смятому лицу. Он колотит палкой по железной кроватной ноге, мерзким звуком выгоняя меня из постели. И жизнь возвращается в привычное русло с той небольшой разницей, что Николай чуть медленнее ходит и пользуется опорой. Как-то я нечаянно подглядываю, как он меняет повязки: штанины закатаны до бедра, пятка лежит на стуле на подушке, и я вижу не только свежие шрамы на коленях. Николай и сам весь как будто перешитый, и вдруг приходит в голову догадка: а что, если он тоже один из «экспериментов»? Быть может, просто менее удачных, чем я?

Из-за лекарств старик стал сонным и вялым; теперь он уходит спать раньше, отправляя в кровать и меня, – даже ещё стемнеть не успевает. Кажется, настал тот самый правильный момент, когда можно снова рискнуть.

Всё складывается даже удачнее, чем в прошлую вылазку: Николай спит как убитый, а меня из-за режима даже под снотворными не так сильно шатает. Я спускаюсь на нижний этаж, толкаю тяжёлую дверь. В конце коридора в проёме горит свет, и я иду на него, словно влекомый любопытством мотылёк. Я заглядываю внутрь: на бельевых верёвках сушатся рубашки и простыни, и за ними Мария вываривает что-то в большом чане, пахнет сырым хлопком, щёлочью и ещё чем-то едким. От посудины поднимается столп густого пара, и воздух здесь очень непривычный: такой влажный, горячий и насыщенный, что его хочется выкашлять. Погружённая в свои мысли женщина оборачивается и вдруг натыкается на меня.

– Ох, боже! – пугается она, совсем как в первый раз, на секунду прикрывая глаза и хватаясь за грудь. – Это ты!.. Опять сбегаешь?

Я неловко киваю, осматриваясь. Подхожу к чану и осторожно заглядываю внутрь, стараясь не задеть его: знаю, что к горячему лучше не прикасаться. Смешно, там в кипящей воде плавают какие-то вещи: халаты, платки, носки, совсем как еда на всяких кулинарных картинках.

– А зачем вы варите суп из вещей? – удивляюсь я.

Мария заходится в живом искристом смехе, похожем на переливчатый звон мензурок:

– Это не суп, глупышка! Я вывариваю бельё, чтобы его отбелить.

– А как это работает?

– Засыпаешь соду, добавляешь немного уксуса и кипятишь с вещами. И всё само отбеливается, – поясняет она и снова принимается помешивать варево длинной деревянной палкой.

– Ничего себе! А как это? Из-за углекислого газа? – загораюсь я, припоминая уроки химии.

– Понятия не имею. Главное, что работает. – Мария машет рукой. – А что случилось? Чего опять прибегаешь?

– Ну… – я неловко начинаю мять подол свитера в руках, – мне хочется посмотреть на других таких, как я. И… почему их держат здесь, а меня там?

– Думаю, это не нашего ума дело, – сдержанно и грустно качает головой Мария.

– Да? – печалюсь я. – А ещё… Ещё мне надо признаться кое в чём. – Я чувствую, как становится жарко, не от горячего пара, а от стыда. – Мне на самом деле нельзя есть. И нельзя пить молоко! Это было враньё. Простите меня, пожалуйста! – Я почти хнычу, и слёзы готовы сами хлынуть ручьями. – Мне не хотелось врать, мне просто было очень интересно! Правда!

– Ой да что ты, лапушка! – смеётся в ответ она, вдруг прижимая меня к себе, и я чувствую её мягкое, нагретое паром тело, так непохожее на всё, чего мне прежде доводилось касаться. Такое живое. – Ничего страшного, не кори себя! Лишь бы тебе плохо от молока не стало, а остальное неважно! – И треплет меня по волосам.

Меня… меня не поругали? Так бывает?

– А ты что же, так и будешь ключи у бедного Николая воровать? – спрашивает она, возвращаясь к делу и заталкивая на дно всплывающие пузыри простыней.

Действительно, это совсем-совсем неправильно. Видимо, если ложь ещё можно оправдать, то воровство уже нет?

– Если в этот раз повезло, то может не повезти в следующий, – задумчиво продолжает она. – И… есть у меня одна идея. Знаешь, почему я тогда по двору пробегала? Я свою связку ключей потеряла, и пришлось через открытые двери бежать, чтобы попасть в постирочную. Думала, никто не заметит, пока ключи не найду. Заметили. Ох и нехороший же был разговор! – припоминает она. – Весь день проискала и не нашла. Пришлось ездить в город, новые заказывать. А потом уже как новая связка была готова, я свои старые ключи откопала. В прямом смысле – они в корзину с бельём завалились, вот и не нашла! Но я об этом никому не сказала. Я это всё к чему: если уж ты так сюда бегать и продолжишь, то лучше у бедного Николая не воруй. Возьми мою старую связку, – предлагает женщина каким-то странным, плоским тоном.

Ушам поверить не могу! Получается, я смогу когда захочу сюда приходить? Вообще в любую ночь?

– На, бери. – Она достаёт из кармана платья ключи, эта связка поменьше Николаевой раза в два. Женщина доверительно кладёт её мне в руки, накрывая своими ладонями, и грозно велит: – Только спрячь хорошо. Если об этом узнают, нам вдвоём плохо будет.

Неужели… неужели мне кто-то так верит? Это же страшная ответственность! Столько шансов и перспектив мне не было доступно никогда. И они в моих руках. Столько свободы, что голова разрывается от возможностей.

– А вы правда… – Я запинаюсь, потому что не могу даже оформить мысли в слова. – Зачем вы мне их отдаёте? Почему?

– Так не дай бог Николай ещё поймает за воровством! А я детишек знаю, от любопытства их не убережёшь. Сами всё узнают да успокоятся, – махнула она. – Воспользуйся ими с умом… – И опять она говорит как-то странно.

– Спасибо большое! – просто не верю я своему счастью. – А вы что? Даже следить за мной не будете?

– У меня так много дел, ещё и следить! – Мария смешно закатывает глаза, но тут же опять серьёзно на меня смотрит. – Могу только предостеречь, не более того. Слушай… Если ночью как-то окажешься в коридоре и вдруг услышишь голос, который будет просить тебя открыть дверь, – не отвечай ему. Не открывай.

Вернувшись наверх, я решаю, что спрятать ключи можно только в ящике с кубиками. Это единственное место в крыле, которое Николая совершенно не интересует. Наверное, его бы воля – он бы эти кубики сжёг, чтобы мне нечего было разбрасывать. Да и на руку играет то, что за чистотой моей палаты старик теперь практически не следит, лишь проводит ревизии после моей уборки.

Кстати, после операции Николаю с каждым днём становится всё лучше, и он уже ходит не с костылями, а с тростью, и настроение и у него постепенно улучшается. А значит, у него вот-вот снова появятся силы бузить и ворчать на меня. Но мне даже это в радость: значит, болезнь отступила.

– Послушай, я тут собирался съездить на пляж. Не хочешь со мной? – невероятно будничным тоном предлагает доктор, стягивая окровавленные перчатки.

Вот так просто, будто это просьба протереть стол после некропсии[7], а не поехать на пляж. Нет, конечно, мне известно, что такое пляж. Это участок прибрежной местности у большой воды: реки или озера. И даже может статься, что у моря или целого океана. Но ведь это может значить только одно! Что мы покинем особняк!

– Пляж?! Какой пляж? – мелькают в голове фотокарточки и иллюстрации из книг, где до самого горизонта простирается синяя степь волн, такая же бескрайняя, как и небо над ней, прыгают по хребтам катера и густым басом зовут гудки пароходов.

– Минутах в сорока отсюда есть побережье, – поясняет доктор. – Там обычно мало людей, за что я и люблю там бывать. Мне кажется, тебе понравится.

– Да! Да, конечно! Я очень хочу с вами! – Я прыгаю от восторга. – А мы что, поедем туда? Прям поедем? На лошади? На автомобиле? На поезде? – перечисляю я известные мне средства передвижения.

– На автомобиле, да, – кивает доктор, стягивая тряпичную маску.

– А Николай с нами поедет? – Я всё прыгаю вокруг него, будто маленький спутник по орбите.

– Нет, ему нужно до конца выздороветь. – Доктор споласкивает руки, вытирает о хрустящее вафельное полотенце и выходит из препарационной. – Иди к Николаю, оденься. Встретимся внизу.

Снаружи я вижу доктора уже в красивом белом костюме, которого он прежде при мне не носил. Это выглядит удивительно нарядно, и я теперь хочу себе такой же. Если всё же что-то пойдёт не так, как планирует доктор, и я вырасту, то мне бы очень хотелось вырасти, как он. Но вместо торжественной прогулочной одежды на мне синий комбинезон и заскорузлые резиновые сапоги, от которых меня кренит в стороны, как косолапого медведя.

– Сегодня отличный день для прогулки, – говорит доктор, глядя в небо: ветер торопливо гонит с запада темнеющие облака, взволнованно шепчутся листья. – Видишь? Где-то часа через два грянет гроза. Значит, на пляже наверняка не будет ни души. Всё побережье будет в нашем распоряжении. – Он идёт чуть впереди меня, и я по траектории понимаю, что сейчас мы зайдём за угол и я увижу фасад дома!

– А почему это хорошо, что других людей там не будет? – Мы на пару с едва ковыляющим Николаем стараемся не отставать. Соломенная шляпа на верёвочке то и дело спадает с затылка на спину.

– А зачем нам лишние гости? – Доктор пожимает плечами. – Если повезёт, мы найдём в песке парочку аммонитов. Эти места богаты на окаменелости.

Мы заворачиваем за угол особняка, и я вижу широкую подъездную дорожку – впрочем, довольно заросшую, террасу, большие каменные вазы, обвитые плющом. И конечно, главный вход; под скатным навесом скачет ряд тонких резных балок, рассохшихся от времени, высоко над ним я вижу железную ржавую решётку балкона. Мутно поблёскивают зарешечённые стёкла, этажи-башни уходят высоко в небо. Доктор идёт чуть дальше, и за выступом эркера на площадке под растянутым тентом я вижу автомобиль – чёрный и какой-то нелепо длинный, не меньше шести метров, – с полосой окон вдоль кузова. Из-за больших круглых глаз-фар у капота автомобиль будто растягивает широкую безумную улыбку буферным ртом. «Катафалк!» – осеняет меня. Должно быть, это он так страшно шумел тогда под окнами заднего двора.

– Ничего себе! – Я бегаю вокруг машины, разглядывая своё отражение в его скруглённых лаковых боках. – Настоящий автомобиль! А вы сами его водите? А вам не страшно? – Я запоздало соображаю, что это глупый вопрос: конечно же, доктору ничего не страшно!

– Давай, забирайся. – Он открывает мне пассажирскую дверь переднего сиденья.

Я впервые поеду в автомобиле! Я впервые увижу большой мир! Побываю на пляже! Это самый счастливый день моей жизни! Каждый раз, когда мне кажется, что лучше уже и быть не может, непременно происходит нечто ещё замечательнее. От волнения и восторга я верчусь волчком на месте, ощупывая диванчик, ручку, кожу сиденья, приборную панель со множеством необычных циферблатов. И пахнет тут совсем ни на что не похоже, мне и описать тяжело; это не неприятный запах, но какой-то такой, какой исходит от керосиновых ламп и резиновых перчаток.

Доктор садится на водительское сиденье, от его веса машина чуть заметно качается, с зубастым лязгом хлопает дверь.

– Во время поездки надо пристёгиваться, – он тянется через моё плечо к ремню и вставляет пряжку в замок.

– Да? А зачем? – Я с непривычки дёргаю от подбородка ремень, который неприятно давит на шею – очевидно, роста мне не хватает.

– Чтобы не вылететь через стекло, если попадём в аварию.

Он заводит двигатель, и я пугаюсь: это, оказывается, не только громко, но ещё и жутко – будто сама земля вдруг ожила и зарычала. Страх выбивает из головы все вопросы про аварии. Спустя несколько секунд тряска становится чуть мягче, но у меня такое ощущение, будто все органы внутри перемешиваются, как реагенты в колбе.

Доктор осторожно вжимает педаль в пол, выруливая на подъездную дорожку, и я впервые ощущаю подобное; мир вокруг двигается, хотя я сижу на месте! Инерция мягко толкает то в спину, то в грудь; это оказывается так необычно и даже весело. Теперь мне хочется всегда кататься на автомобиле. Я увлечённо слежу, как за стеклом с невероятной скоростью (гораздо быстрее, чем я могу бегать!) проносятся деревья, как мы преодолеваем границу огромных ворот, которые за нами запирает Николай, как внизу из-под колёс выныривают камешки, которые я и разглядеть не успеваю. От этого чуточку начинает кружиться голова, но и оторвать взгляд от пейзажей я не могу, хочется запомнить каждую веточку, мимо которой проносится моё окно.

Дорога начинает петлять серпантином, и я замечаю, что мы едем вниз. Похоже, живём мы на какой-то возвышенности? Спускаемся довольно долго, и картинка всё время меняется – такого в окне дома не увидишь! Через некоторое время сосны расступаются, и сквозь тёмные стволы у подножия мелькает невероятно огромный, тяжёлый, стальной массив воды. Он уходит в самый горизонт, и даже граница неба теряется в далёких грозовых облаках. А это? Это что?

Я прилипаю к стеклу, разглядывая горы. Наверху, в их глубине, скачет кирпично-красная черепица домов, бегут заборы белёных стен, петляют дороги. Сердце замирает: там таится жизнь, горят фары проезжающих автомобилей, мельтешат крохотные, будто муравьи, фигурки людей. Маленькие клочки цивилизации, будто трава меж плит. Там столько всего, о чём мне доводилось лишь читать. Что из этого правда? Когда-то мне казалось, что и драконы существуют. А люди? Они правда заводят домашних животных? Они ходят по утрам в булочные? Они едят три раза в день? А правда ли они пьют какую-то микстуру – кажется, «кофе»? – которая утром способна их лучше пробудить? Вот такое очень бы мне пригодилось ночью. Хотя каков шанс, что это не выдумка? Фантазия вроде волшебной палочки. Но как бы мне хотелось хоть разочек оказаться в городе и поговорить с людьми, узнать, что там у них происходит в большом мире!

Заметив мой взгляд и будто прочитав мысли, доктор невесело говорит:

– Большинство людей непохожи на тех, о ком написано в книгах. Они вовсе не герои. И совсем непохожи на нас.

Пора бы уже привыкнуть к его подобию телепатии.

– Почему? – Я разворачиваюсь к нему, разглядывая будто начерченный на светлом фоне окна профиль.

– Истории пишут мечтатели. А люди есть люди. В строении их мозга много уникального, но оно же и делает их трусливыми, жестокими и ленивыми. Это полезные качества – их на это выдрессировала сама эволюция. Она вложила в них страх и благоговение перед всем неизвестным. Но сознание таких существ – вещь любопытная; оно надстраивает витиеватые конструкции поверх того, что не может постичь. Небесные тела становятся божествами, случайности – знаками свыше. Рождаются мифы и традиции. А дальше люди начинают наказывать себя и других за недостаток веры в сверхъестественные силы, хотя их не существует. Подвергать остракизму тех, кто с ними не согласен. А ведь и без того мало кто стремится задавать вопросы о мире, – голос доктора звучит задумчиво. – Есть ещё мораль, совесть, стыд. Величайшие друзья и помехи цивилизации. Они помогают людям выжить, и они же заставляют их страдать. Как чересчур заботливая мать. Надеюсь, – он бросает на меня внимательный взгляд, – ты научишься с ними правильно обращаться.

Доктор заглушает мотор, осматривая берег: кругом клочки высокой растревоженной ветром травы, каменистый пляж с тёмным сырым песком, вдали белеет будка лодочного сарая. Доктор выходит из автомобиля, приказывает мне сидеть тихо и куда-то уходит.

Некоторое время я так и сижу, болтая ногами, а потом вдруг замечаю шевеление в траве. Дальше происходит что-то совсем непонятное: из кустов высовывается несколько лиц, они друг другу что-то кричат, и нечто во мне подсказывает: надо пригнуться и спрятаться за бортом двери.

– Гляди! – смеётся похожий на мой высокий голос. – Опять эта труповозка!

Какой-то визг, будто гуси в стае кричат друг на друга. Я слышу приближающиеся шаги: кто-то обходит катафалк по кругу, и я через зеркало вижу в заднем окне детские фигурки, которые приклеиваются ладонями к стеклу, будто геккончики лапками. Я вжимаюсь в бархатную стенку, настороженно наблюдая за ними.

– Ну чё? Видишь что-нибудь?

– Не-а!

– Слушай, а ты когда-нибудь видела, ну… его? – Первый ребёнок кивает на машину и говорит «его» таким тоном, будто одно упоминание способно обрушить на его голову проклятье.

– Нет, – мотает головой другой ребёнок. – Но моя мама видела как-то его отца, ещё в детстве, а потом и самого этого давным-давно, когда ещё я не родилась. Говорила, он на отца похож…

– А ну убирайтесь отсюда! – слышу я грозный голос доктора.

Будто шарики по лестнице, рассыпаются испуганные визги, ребята со всех ног разбегаются и прячутся в траве. Я поднимаюсь и выглядываю; доктор долго, пристально смотрит вслед детям, заведя руки за спину, и только потом подходит к автомобилю.

– Пойдём, – зовёт он, отстёгивая меня. – Шляпу не забудь.

Снаружи воздух неожиданно плотный, сильно пахнет солью, сыростью и ещё чем-то неприятным. От ветра тяжело дышать, будто он заталкивает вату мне в рот. Ноги непривычно увязают в сыром песке и запинаются о камешки, пока я пытаюсь поспевать за доктором в своей громоздкой обуви. Перед глазами расстилается невероятная красота; не верится, что в одном месте может быть так много воды! Сколько же мерных стаканов потребуется, чтобы вычерпать её всю? Вдалеке уже грохочет гроза, глубоко в облаках на горизонте я вижу редкие всполохи молний, от которых небо озаряется прохладными вспышками. А с другой стороны неба темнеют невысокие горы – будто покрытые мхом гигантские булыжники.

Моё внимание приковывают тёмно-зелёные волосы водорослей – они валяются на сырой границе песка, куда их приносят вспененные грязные волны. Я увлечённо разглядываю всё, что попадётся на глаза: тонкие рыбьи кости, обломанные ракушки, спутанные клубки морской травы и обрывки рыболовных сетей. Порывистый ветер бросает пряди чёлки в лицо, отчего я то и дело жмурюсь. Забавно, на влажном песке остаются мои следы, такие чёткие, будто выгравированы на воске. Я подбираюсь ближе к воде, волны обмывают мои сапоги, и, как только вода отступает, следы исчезают, будто их и не было. Я оглядываюсь на доктора; он, заведя руки за спину, прохаживается по сухой кромке, высматривая что-то на земле, иногда носком мягкой туфли переворачивая камешки.

Какое-то время я так и развлекаюсь: забегаю в воду, потом отбегаю, словно играя в догонялки с волной. Нахожу несколько интересных ракушек: пару длинных, завитых в спиральки, будто перекрученные капельки, и ещё одну похожую на сплюснутую волнистую скорлупку. Я втыкаю спиральки в песок так, чтобы они напоминали глаза, а плоская ракушка становится носиком. Я рисую пальцем снизу улыбку – получается счастливая мордочка. Я ещё сверху украшаю её водорослями, как причёской.

Оказывается, песок очень липкий, пристаёт к коже, и мне вдруг приходит мысль: может, он такой же липкий, как снег? Я пытаюсь слепить что-нибудь, но шарики из него не выходят. Зато получаются куличики. В итоге я увлекаюсь и начинаю лепить из песка клетку эукариот; всякие ракушки превращаются в митохондрии, водоросли – в аппарат Гольджи, а рыбья голова с глазом по центру становится ядром. Я оглядываюсь и ищу глазами доктора: хочется показать ему, что у меня получилось. Но его не видно.

Он куда-то ушёл? Меня вдруг охватывает паника. Что, если он меня потерял? Или бросил?! А что же я буду делать?

– Эй! Эй! – вдруг слышу я те же голоса, что были у автомобиля. – Пст! – зовут меня.

Я, боясь развернуться, замираю, вслушиваюсь. С одной стороны, хочется вскочить и убежать, скорее найти доктора, а с другой – он ведь надеется, что моё сознание избавлено от «эволюционных пережитков» и открыто для всего нового. Раз так, любопытство, выходит, лучшее из качеств.

– Эй, а тут этот жмуролюб не проходил? – кричит хрипловатый и скачущий детский голос.

Я пониже натягиваю шляпу.

– Кто? – испуганно спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, о ком они говорят.

– Да хозяин труповозки! Ты чё, не отсюда, что ль? – удивляется другой детский голос, и я слышу, как песок шуршит под их приближающимися шагами.

– Не совсем, – неуверенно отвечаю я.

– Да есть, короче, у нас тут один поехавший. Любитель жмуров. Во-он там живёт, – кажется, тычет он в холм. – Отец его ещё доктором был. Хорошим, людей лечил. А этот – паталого… гонатом – жуткий тип. – Ребёнок опускается на корточки подле меня, и я вижу его сандалии и острые коленки, болтающиеся в шортах, как колокольные языки; они кажутся практически пунцовыми в сравнении с моими. – Говорят, мертвяков коллекционирует; мол, выкупает невостребованных из моргов. Мама рассказывала, даже свежие могилы грабит! А уж что он там с покойниками у себя делает – этого никто не знает… – тараторит он загадочным голосом и поднимает скрюченные растопыренные пальцы, будто хочет напугать. – И – не поверишь – мы сегодня его вживую увидели! Страшнючий! Косматый, жуткий, высоченный, как жираф! Эх, вот бы ещё хоть одним глазком на его дом посмотреть! – мечтательно тянет мальчишка. – Слушай-ка, ну так а ты чё? – легонько стукает он меня по плечу кистью. – Ты тут проездом? Или на отдыхе? – Он пытается заглянуть мне под шляпу.

– П-проездом, – подтверждаю я и стараюсь опустить лицо как можно ниже.

– А как тебя зовут?.. А чё ты голову-то опускаешь? – хихикает он.

– Я-я болею.

– Фу! Сразу надо было сказать! – недовольно подскакивает мальчик. – Чем болеешь? Заразное?

– Нет, врождённое… – Я пожимаю плечами, лишь на самую капелюшечку приподнимаю голову, чтобы взглянуть ему в лицо, и этого, похоже, хватает.

– Боже, фу! – Мальчишка брезгливо и вместе с тем насмешливо морщит лицо. – Ну и мерзость! Это как так? Буе-э! – Его передёргивает, и остальные дети тут же с жадным любопытством кидаются поглазеть на меня.

Я пытаюсь снова спрятаться за полами, но они срывают мою шляпу, я испуганно закрываюсь руками.

– Ничего себе! Вы поглядите! – восторженно кричат дети.

– Что с твоим лицом?

– Гляди, какие руки!

– А что с тобой случилось? – удивляются и смеются они. – Чё кожа такого цвета?

Я не знаю, что ответить, и потому молчу, беспомощно смотря на них сквозь пальцы. Двое мальчишек в цветных футболках и девочка чуть старше. Грустно спрашиваю:

– А что? Очень страшно?

– Скорее, странно, – косится на меня девочка. – У тебя же… Да у тебя вся кожа жёлтая! Это желтуха? – спрашивает она приятелей, и они озадаченно пожимают плечами.

– Ой! Я знаю! Мама мне про своего племянника рассказывала – его на стройке так же размазало! Лицо прячет, потому что всё косое стало, тоже зашивали.

– Вот ты чучело! – смеётся другой.

Меня это обижает. Я-то знаю, что мои стежки красивые и аккуратные. А что кожа не такая розовая, как у них, так это ничего! У людей кожа бывает разного цвета! Может, они просто этого не знают?

– А вдруг оно с труполюбом приехало?! – вдруг догадывается мальчуган в шортах. – Ты чё, ты с ним?! Колись!

Резко перехватывает горло, будто ком застрял. Я понимаю, что мой честный ответ не повлечёт за собой ничего хорошего, и потому честно отвечать мне не хочется.

– А разве это важно? – беззащитно спрашиваю я, едва вырывая свою шляпу.

– С труполюбом! С труполюбом! – Дети весело скачут, глядя на меня, будто на препарированную лягушку. – А ты что, тоже жмуров любишь?!

Ну, вообще это интересно и уж тем более ни капельки не страшно, и мне бы хотелось им рассказать об этом, но тут я припоминаю слова доктора о том, как порой невежественны люди и какой суеверный страх сковывает их перед мёртвыми организмами, и больше мне об этом говорить им не хочется.

– А вот вы и попались, детишки! – вдруг слышу я грозный, рычащий голос доктора. – Увезу всех на катафалке! С мер-р-ртвяками в морг посажу! – кричит он.

Ребята в ужасе визжат и со всех ног несутся по пляжу в сторону городка. Стоит им только скрыться из виду, как доктор неожиданно разражается смехом. Я впервые слышу, как он смеётся – грудным и весёлым раскатистым хохотом, будто поднимаются пузыри из глубокой воды. Он опускается возле меня на песок, на его губах играет широкая усмешка:

– Как я их, а?

Я со смущённой улыбкой опускаю взгляд, нервно мну в руках полы шляпы.

– Не обидели тебя? – хмурится он.

Я мотаю головой, хотя какое-то едкое послевкусие осталось. Как от мыла на языке.

– Они сказали, что я чучело… – Я ещё ниже склоняю голову.

– Ну, неправда! Я очень хорошо подогнал все части, никакого отступления от пропорций, надкостницы на своих местах, – цыкает он. – Должно быть, они просто ничего не смыслят в красоте. А я вот что тебе показать хотел. Смотри, что нашёл. – Он протягивает мне раскрытую ладонь, на которой лежит маленький и блестящий золотистый камешек.

– Ого! – не могу сдержать восхищённого вздоха. – Это что? Это… золото?

– Нет. – Доктор качает головой. – Это пирит. Дисульфид железа, его ещё называют «золотом дураков». Легко спутать, правда? – Он подносит камешек к глазам. – Обычно он встречается в кубической сингонии, а этот вода так обмыла, что уже и не определишь по форме. Но в этих краях месторождения золота нет, а вот пириты могут встретиться. – И нагретый теплом его руки камешек ложится мне в ладонь.

Я любуюсь, как красиво на его поверхности бликует пасмурное небо. Теперь это моя самая любимая вещь на свете. И вдруг я чувствую, как на затылок капает вода. Доктор, чуть сощурившись, смотрит в небо: грохочет уже очень близко. Рядом начинает щёлкать вода по траве, и на песке постепенно появляются маленькие тёмные кружочки. Доктор кладёт ладонь мне на макушку.

– Ну что, поехали домой?

После той поездки я начинаю понимать, насколько же мало во мне человеческого. У меня нет родителей, нет семьи, во мне не течёт кровь, мне не надо есть, у меня нет имени, у меня не было ни рождения, ни младенчества, ни весёлого шумного детства, я не боюсь смерти и, возможно, даже никогда не умру, я никогда не вырасту, у меня нет друзей, и тело моё совсем не человеческое. Даже доктор, с которым у нас куда больше общего, судя по словам тех ребят, имел семью. Может, у него даже были братья или сёстры, и уж точно у него было детство. В конце концов, он человек. И тем больше меня удивляет, что он совсем не стремится стать частью мира, которому принадлежит. И похоже, нисколечко от этого не страдает. А я хоть и самое особенное существо в мире, но единственное в своём роде, и нигде не будет мне места, кроме этого особняка. Что я вообще такое? Подобий мне нет.

Хотя… Возможно, есть. И они заперты в коридорах первого этажа.

В этот раз я жду ещё дольше, чтобы даже не пересечься с Марией, хочу всё посмотреть своими глазами. Вялость от снотворных и борьба с ней сегодня невыносимы. Меня шатает, и всё кажется совершенно ненастоящим. Я оказываюсь в тех же коридорах, где в эту ночь царит полная тьма, но иду совсем в другую сторону. Каждые пару метров я даю себе отдохнуть и замечаю, что засыпаю на ходу. Надо хотя бы найти свет. Я, честно говоря, совсем уже путаюсь и едва отслеживаю, куда иду. Всё вокруг незнакомо, пахнет пылью и затхлостью. Я двигаюсь вдоль стен, дёргаю дверные ручки, но они не поддаются.

Наконец я нахожу настенный светильник, на ощупь включаю его. Рыжий мягкий свет озаряет коридор. Лишь полосатые обои напоминают, что я всё ещё на первом этаже, но состояние этого крыла куда хуже: местами стены покрыты плесневыми пятнами, половицы, как пробы Петри[8], рябят щелями от перепадов температур. Я иду на перечёркнутый решёткой прямоугольник оконного света.

– Кто это? – вдруг слышу я слабый детский голос. – Здесь кто-то есть?..

Я замираю, стараюсь даже не дышать, предательски звенят ключи в связке. Я вспоминаю слова Марии, и по спине будто льдинка прокатывается. У меня плохое предчувствие. Я озираюсь, пытаясь понять, из-за какой двери доносится голос, подхожу ближе – вот, вот эта, с маленьким зарешечённым окошечком, будто в тюремной камере.

– Прошу, пожалуйста! – обессиленно и отчаянно плачет кто-то там, в темноте. – Я слышу, ты здесь… Кто ты? Я не узнаю твои шаги… Прошу, помоги мне… Пожалуйста, – он сбивается на шёпот, а затем я слышу всхлипы. – У меня уже нет сил бороться… – Его лёгкие будто пережаты тугим ремнём. – Я здесь уже так долго… Прошу, хотя бы поговори со мной! Я так давно не слышал речи! Пожалуйста… Пожалуйста!

Я настороженно подхожу ближе, стараясь заглушить звяканье.

– Ох, ты здесь! – в плаче появляется проблеск надежды. – Я слышу тебя, слышу! – голос улыбается сквозь слёзы, какое-то время молчит, пытаясь унять рыдания. – Как тебя зовут?..

Я всё ещё молчу, помня, что нельзя отвечать.

– А-а, понимаю. Значит, у тебя, как и у меня, нет имени, да?.. Ты тоже жертва?.. Ты ведь тоже родом из больничного крыла?.. Эй?.. Т-ты ещё здесь? – пугается голос. – Ты ведь ещё здесь?! Прошу, пожалуйста, скажи что-нибудь! Ответь, что ты ещё здесь! – в отчаянии умоляет он. – Скажи мне что-нибудь! Я не хочу сходить с ума! Ты ведь не мой мираж, правда?! Мне ведь не почудились твои шаги? – захлёбывается он в рыданиях и, заикаясь, сипит: – Пожалуйста… Пожа-луй-ста…

Я опускаю глаза в пол. Это ребёнок. И похоже, такой же, как я. Сколько боли в его словах… И кажется, он знает куда больше меня. Ладно, я не стану открывать дверь, как и предупреждала Мария, но хотя бы поговорю с ним. От этого ведь не будет вреда?

– Я здесь, – отвечаю я.

Из его груди вырывается радостный, ошеломлённый вздох, я слышу какой-то скрип, будто пружины на матрасе.

– Спасибо! Спасибо тебе! – плачет он от счастья. – Так ты тоже эксперимент?

– Да, – секунду медлю я. – А ты? – Я подхожу ближе, стараясь осторожно подглядеть в окошечко – там полная тьма.

– Ох, мне так жаль, – с искренним сочувствием откликается он. – Значит, тебе тоже не повезло…

– Почему? – удивляюсь я.

– А, так ты ещё не знаешь? – Он печально усмехается, какое-то время молчит. – Значит, он от тебя ещё не отказался?

– Он?

– Не надо притворяться. Ты знаешь, о ком я.

– А почему он должен? – Я не понимаю.

– Рано или поздно все его эксперименты заканчивают здесь, в этом крыле. И медленно и мучительно умирают. Как я, – безнадёжно шепчет он.

Ну знаете ли!

– Глупости. Зачем бросать что-то, что с таким трудом создано?

– Будь это глупостью, не было бы надобности скрывать это крыло, не так ли. Разве ты не нарушаешь запрет, находясь здесь?

На это мне нечего ответить, и он продолжает:

– Прошу, только подумай, почему от тебя так много скрывают! Почему не выпускают из виду. Возможно, твой создатель просто не хочет, чтобы его детище узнало раньше времени обо всём зле, что происходит в этом доме…

– Что за чушь?! Он очень добрый! – теперь я едва сдерживаю негодование.

– Он?.. – иронично вздыхает ребёнок. – Он самое жестокое существо из всех, которых носила земля.

– Почему ты так о нём говоришь?! – я уже по-настоящему злюсь. – Он ни разу ещё никого не обидел!

– Ну что ж, – голос грустнеет, – значит, тебе ещё предстоит это узнать… Он со всеми нами поначалу очень добр… – И замолкает.

– И что же происходит потом? – испуганно спрашиваю я.

Если это правда, то мне совсем не хочется, чтобы от меня отказались, хотя я всё ещё ни единому слову не верю.

– Потом ему что-то начинает в тебе не нравиться, – с болью шепчет ребёнок. – Как работает твой мозг, что-то в нервной системе недостаточно совершенно, какие-то огрехи собственной его работы – в этом никогда не бывает нашей вины. Или просто ты что-то вспоминаешь…

По коже пробегает холодная дрожь. Я невольно сглатываю тугой ком страха. В голове всплывают такие важные когда-то слова: «Не вспоминай». Те образы, что посетили меня в операционной. И писк кардиографа, который мне никогда не доводилось слышать.

– И п-почему нельзя вспоминать?..

– Потому что ты вспомнишь свои прошлые жизни.

– Прошлые жизни? – поражаюсь я.

– Твой мозг состоит из разных кусочков, – обречённо поясняет он. – Твоё тело, органы, нервная система. И все они когда-то кому-то принадлежали… Тяжело постоянно искать материалы за пределами особняка. Куда проще пересобирать из нас. Неудачных экспериментов.

Темнеет в глазах, а тело вдруг словно наполняется мягкой марлей. Я обессиленно хватаюсь за стенку. Выходит, вот эти руки, эти ноги, глаза, которыми я смотрю на мир, когда-то тоже вот так вот… сидели здесь, под замком? Кому они принадлежали? Что пережили мои предшественники? Из кого меня собрали? И если… А что, если те части, что тогда привёз доктор, нужны для нового? Если меня скоро… заменят?

– Какой твой номер? – тихо спрашивает голос, выдёргивая меня из мыслей.

– Номер? Какой номер?

– Ты не можешь не знать. Вспомни свой самый первый день.

«Номер шестьдесят четыре. День первый. Динамика нормальная».

– Шестьдесят… четвёртый? – побелевшими губами произношу я.

– Ох, – печалится он, – должно быть, ты почти совершенство. Я сороковой. Жаль, что мы познакомились вот так…

– А почему тебя держат здесь? – спрашиваю я.

– Чтобы выяснить, как скоро я умру, – с глухим отчаянием отвечает ребёнок. – На мне он проверил свою первую теорию бессмертия. И ни он, ни даже я не знаю, как много времени потребуется… И ед-единственное… – он снова заходится в рыданиях, – единственное, о чём я молю каждый д-день… Чтобы всё это прекратилось!

Какой кошмар! Никто не должен так мучиться!

– Погоди! – Я с жалостью бросаюсь к двери, смотрю в темноту окошечка. – Я могу чем-то помочь?

– Я слышал… Я слышал, что у тебя есть ключи? – со слабой надеждой отзывается ребёнок. – Я знаю этот звук. Это ключи Марии? Правда ведь?

– Да, – горячо киваю я.

– Тогда ты можешь меня выпустить. Я клянусь, я никакого вреда никому не причиню! – всхлипывает он. – Я просто убегу. Убегу отсюда в лес! Как можно дальше! Это единственное моё желание. Выбраться из этого пр-роклятого дома!

– Да-да! Сейчас!

Я начинаю перебирать ключи. Где-то на границе сознания ещё мечутся мысли, что этого делать не стоит, меня ведь предупреждали. Но и просто уйти я не могу, будет слишком жестоко даже не попробовать.

– Подошёл! – радостно кричу я, проворачивая ключ в невероятно тугом замке.

Дверь открывается – и я даже не успеваю ничего понять. Я вдруг чувствую, как больно падаю на пол, стукаясь спиной так, что из глаз выбивает слёзы, и прямо передо мной выныривает чьё-то белое лицо с красными глазами. Я испуганно закрываюсь руками, а это тощее существо нависает сверху, впиваясь зубами в моё предплечье – настолько больно, что я даже крикнуть не могу, только сиплю, пытаясь вырваться, отчего становится лишь больнее.

– Фу! – Вдруг ребёнок выпускает меня из зубов и брезгливо отплёвывается, вытирая рот рукой. – Чем он тебя пичкает?! Это даже не кровь! Ну и мерзость!

Я ошарашенно смотрю на этого мальчика, и перед глазами всё плывёт от слёз. Он малость выше меня, но очень худой, со спутанными волосами, в старой, похожей на мою, но испорченной одежде, которая болтается на нём, как на швабре. Больше напоминает призрака, чем ребёнка. И даже я понимаю, что от него дурно пахнет болезнью, слабостью и чем-то очень неестественным, в его виде пугающе мало человеческого, хотя на коже почти нет шрамов.

– В-встань с меня, п-пожалуйста… – робко прошу я, всхлипывая и прижимая к себе раненую руку.

Кажется, это один из лучших жизненных уроков, которые только можно получить: вот уж точно, не доверяй кому попало. Тем более если тебя предупреждали.

Он шатко поднимается, и я вижу, что у него нет одной ноги ниже колена – просто плотно перевязанная штанина, из которой торчит палка от метлы. Я поспешно вскакиваю, пытаясь разглядеть рану на руке: ровнёхонько по форме зубов, ещё чуть-чуть, и от меня бы откусили здоровенный кусок. Из пунктира укуса вытекает бело-жёлтая, немного прозрачная жидкость, которая темнеет со временем. Я смаргиваю слёзы. Мне хочется разрыдаться.

– Зачем ты это сделал?! – испуганно спрашиваю я.

– А как ты думаешь?! Потому что хочу есть! – рычит мальчик, а я не могу оторвать взгляда от его жутких глаз, обведённых тенью впалых глазниц. Он жадно озирается. – А где Мария?

– Думаю, спит. – Я пячусь к стене.

– Ох, значит, к ней не подобраться… – задумчиво отвечает он и тут же требовательно протягивает руку. – Отдай ключи!

Я мотаю головой, прижимая к себе связку, а затем бросаюсь наутёк. И что меня только дёрнуло открыть эту дурацкую дверь?! Бежать! Скорее бежать прочь отсюда! Позади я слышу какой-то слабый грохот, но даже не оборачиваюсь.

Я уже подбегаю к двери первого этажа и хватаюсь за ручку, когда понимаю, что никто за мной не гонится. На секунду я замираю. Оглядываюсь. Странно. Я беру с тумбы ближайшую керосиновую лампу, кое-как зажигаю её трясущимися руками и иду назад по коридору. Осторожно заглядываю за угол. Мальчик лежит на ковре, опершись о стену, и тяжело дышит. Он медленно промаргивается, разлепляет веки – и тут же болезненно отворачивается:

– Ох! Убери свет!

Я ставлю лампу на пол возле себя, за угол стены, и опускаюсь на корточки.

– Что с тобой? – напряжённо спрашиваю я, готовясь, если надо, снова убежать или даже бросить в него керосинку.

– Ха, – измождённо, хрипло посмеивается он. – Недолго мне осталось, а? – Он снова поворачивает ко мне осунувшееся лицо. – Совсем нет сил… Скорее бы всё кончилось. – Едва дыша, он склоняет голову, будто его страшно клонит в сон, потом через силу мотает ею и бьёт себя по щекам. – Ох, не спать… Не спать…

– А… А что с тобой случилось? – спрашиваю я.

– Опыты, вот что! Проверяют мою живучесть. Яды, кровопотери, удушье… А я же почти бессмертный… Сейчас вот голодом морят. Ем что придётся, – едва шепчет он. – Иногда везёт на сверчков. Иногда Мария сжаливается, но её за это сильно ругают. Она хорошая. А я столько раз на неё нападал… Она даже меня выпускала. Ночами, конечно. Днём я не могу. Свет мне делает больно… Или вот. – Он показывает мне свою палку вместо ноги. – Засыпаю, просыпаюсь – отпилили!

– Какой ужас… – Просто не могу поверить. – Неужели доктор об этом знает и ничего не делает?

На всякий случай я смотрю на свою ногу – нет, вроде другая.

– Так это он меня сюда и посадил, неужели ты не понимаешь?! – Мальчик откидывает голову, упираясь затылком в стену. – Сейчас. Подожди. Что-то мне нехорошо, – он сползает чуть ниже, – все силы потратил… И ради чего… Какая гадость…

– Может, я смогу тебе раздобыть немного еды? – осторожно предлагаю я. Теперь не кажется, что он такой уж опасный, скорее жалкий. – Ты ешь то же, что люди?

– В основном мясо, мне нужно много гемоглобина. Но сейчас я бы и полироль съел.

– Давай я принесу тебе что-нибудь мясное? – предлагаю я, потому что не знаю, что такое полироль.

– Правда? – Он сглатывает слюну.

– Хотя погоди. – Я недоверчиво кошусь на него. – А если ты поешь, у тебя появятся силы – и ты нападёшь на меня? Захочешь отобрать ключи? Мне никак нельзя их терять! Или вообще откроешь дверь в крыло, где живёт Мария, и нападёшь на неё?

– Резонно мыслишь, – усмехается мальчик, мрачно глядя на меня. – Хорошо же он потрудился над тобой.

– Ладно, – наконец решаюсь я. – Попробую тебе что-нибудь достать. Но у меня есть условие… Сначала я свяжу тебе руки. – Я подозрительно сощуриваюсь на него: пытаюсь сымитировать суровое выражение доктора.

– Как скажешь. Я на что угодно готов, – тихо отвечает он. – А взамен я расскажу тебе всё, что знаю сам. Быть может, мы окажемся на одной стороне.

* * *

Я иду на кухню и тщательно обыскиваю каждый уголок. Наконец в холодильнике находится сырое мясо, кажется, для рагу – я плохо разбираюсь в еде. В прачечной я перебинтовываю свою рану носовым платком, беру верёвку – надеюсь, достаточно крепкую – и возвращаюсь к мальчику. Он обессиленно открывает глаза, щурясь на свет лампы, его взгляд тут же жадно цепляется за миску в моей руке.

– Вначале уговор! – Я быстро отставляю мясо как можно дальше.

Он даже не пытается сопротивляться. Я как умею связываю ему запястья, затягивая узел за узлом, а затем осторожно кормлю его. Он буквально целиком заглатывает куски, едва-едва успевая жевать, будто я могу их отнять.

– Не думал, что доживу до этого момента, – говорит он, пусто глядя перед собой и почти плача, как только тарелка пустеет. – Мне казалось, я так и умру в этой камере. А теперь у меня есть шанс прожить ещё немного… Хотя, конечно, я уже ходячий труп. Да и ты тоже. – Сороковой с мрачным презрением глядит на меня. – Он и от тебя избавится.

– Да почему избавится! – возмущаюсь я. – Доктор сказал, что я – самое особенное существо…

– И мне он так говорил, – перебивает мальчик.

– И ещё он мне подарил свою книгу по анатомии! – горячо спорю я.

– И мне он её дарил, – усмехается сороковой. – Он всем нам её дарит.

– Да? – печалюсь я. – Та самая, красная…

– С золочёным тиснением, – завершает он.

– Этого не может быть! – И тут до меня доходит. – Погоди! Чем докажешь, что не врёшь?

– Если того, что ты сейчас видишь, недостаточно, можешь мне не верить. – Он кое-как поднимается, опершись о стену, и шатко идёт прочь по коридору.

– Эй-эй! Ты куда? – Я следую за ним.

– Искать выход.

– А как же рассказать?

– Поищем выход и расскажу. – Он уверенно ковыляет дальше.

– Тут всё заперто! И на каждом окне решётка!

– Да? – Сороковой останавливается посреди коридора. – Ладно.

И вдруг он бьёт меня ногой-палкой по голеням. Я снова падаю на пол, выронив миску. Она звонко катится к стене, боками ловя слабые отблески. Ладони ноют от удара. Я чувствую, как на лопатку опускается острая палка, и, похоже, сороковой пытается меня проткнуть! Это левая сторона между вторым и пятым ребром! Я вскрикиваю от боли и перекатываюсь, хватая его за лодыжку и дёргая на себя. Сороковой тоже падает. Какое-то время мы боремся, сопя, перекатываясь и стараясь придавить друг друга. Но сил в нём так мало, что даже мне не составляет труда прижать сорокового к полу. Мальчишка буквально весь как из веточек, кажется, я его вот-вот сломаю, и без такой хорошей реакции ничего бы у него не получилось. Хотя кто знает, что было бы, если бы у него были развязаны руки.

– Отдай ключи! Я пр-росто хочу уйти отсюда! – рычит он, пытаясь вырваться, пока я прижимаю его щекой к паласу.

– Там всё равно снаружи забор! И высоченные огромные ворота! Как ты их перелезешь? У меня нет ключа от них! – пытаюсь я хоть как-то его облагоразумить.

На секунду он перестаёт брыкаться.

– Тебя выводили к воротам?!

– Ну да. А тебя нет? – Я чувствую, что он больше не сопротивляется, и выпускаю его, надеясь, что теперь он не попытается проткнуть мне сердце.

– Меня нет. – Сороковой перекатывается на бок, как гусеница, и садится, смотря на меня с каким-то странным выражением лица. – Проклятье! Хотел бы я хоть глазком посмотреть, что там снаружи.

– А почему тебя не выводили?

– Догадайся! – презрительно цедит он. – Я не переношу света.

– А… Ой. – Я опускаю глаза. – И что же ты будешь делать, если сбежишь, как только встанет солнце? Там же повсюду свет!

– Понятия не имею. – Сороковой отворачивается. – Для начала надо сбежать.

– По-моему, делать это без плана дурацкая идея. Слушай, а… А ты вот всё говоришь «все мы». А… А ты видел других?

– Естественно. – Он вскидывает бровь. – Когда меня только создали, доктор ещё держал всех нас в общей палате. Там были я, номер тридцать шесть и тридцать семь. Тридцать восемь быстро усыпили, а что было с тридцать девять, я не знаю – так и не перевели в общую. Тридцать шесть ещё рассказывала о прошлых. Но за это её здорово колотил Николай. С её слов выходило, что мало кто жил хотя бы год. И потом появился сорок один. После этого предыдущие эксперименты я больше не видел. А меня сослали сюда… Вначале за мной следил старик. У него, конечно, поблажек не жди. Много лет прошло, прежде чем его заменила Мария. Хорошая женщина. Я очень просился погулять хотя бы по коридору, чтобы чем-то себя развлечь. Но моё нападение явно подпортило наши отношения, – усмехается он. – Поэтому она придумала, как меня выпускать так, чтобы я не смог её покусать. Она стала открывать дверь ещё засветло, а сама запиралась у себя. Но этого мне хватило, чтобы найти кое-что… Кое-кого. – Он хмуро и пусто смотрит перед собой, голос звучит будто из колодца.

– Кого? – оживляюсь я.

– Мы с ней мечтали сбежать вместе. Но оба были в том состоянии, что это действительно была только мечта. Но сейчас… Сейчас, кажется, у меня впервые появился реальный шанс. – Сороковой решительно смотрит на меня. – Отдай ключи.

Я отодвигаюсь к стене, крепче перехватывая связку.

– Ага, конечно! Ты дважды на меня напал! И я всё ещё тебе не верю. Ни единому слову!

Мальчик закатывает глаза.

– Хорошо, тогда ты пойдёшь со мной. – Он встаёт и толкает меня головой, заставляя идти вперёд. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Вот тут я понимаю: если их будет двое, то с двумя я уже не справлюсь. Срочно надо как-то заставить его вернуться в камеру; врёт он или говорит правду, его нельзя оставлять на свободе. Если всё это ложь, то он просто чокнутый, и тогда я подставлю или себя, или Марию, или нас двоих. Буйный и голодный сумасшедший непременно кого-нибудь искалечит, а может, даже убьёт, и это будет самое очевидное свидетельство, что кто-то из нас из-за жалости или глупости нарушил все запреты.

А если его слова правда, то всё ещё хуже. Я не хочу оказаться на его месте.

– Погоди! – брыкаюсь я.

– Ну что такое? – раздражённо цедит сороковой.

– Я боюсь! – начинаю я выдумывать на ходу. – А если она тоже меня покусает? – Я начинаю потихоньку пятиться и разбалтывать его, чтобы отвлечь внимание.

– Она не сможет! Она обездвижена. – Он раздражённо ковыляет ко мне.

– Обездвижена? Почему? – Я прибиваюсь к стеночке, оценивая траекторию. Мы как раз поравнялись с входом в камеру, как бы мне его так толкнуть одним махом? С ним одним мне должно быть легко справиться.

– Потому что её разобрали! – злобно рычит он.

И в этот момент я резко толкаю его в чёрный проход двери. Слышу, как он грохается на пол, как вскрикивает от удара. Я резко захлопываю дверь и наваливаюсь на неё всем весом, выискивая в неверном свете керосинки нужный ключ.

– Что ты делаешь?! Нет! Умоляю, я больше не хочу сюда возвращаться! – практически срывая голос, орёт сороковой. Я слышу, как он встаёт и начинает отчаянно ломиться в дверь, так что я почти отлетаю от её грозной дрожи. – Не запирай меня! Я больше не буду, клянусь! Клянусь! – Ещё один резкий удар, я слышу какой-то хруст, сороковой кричит. – Пожалуйста, выпусти меня… – плачет он.

– Прости! Прости! – Я нервно звеню ключом в скважине. – Я не могу оставить тебя здесь! Просто не могу! Прости!

Я пячусь от двери, слыша, как он продолжает биться. Я боюсь, что сейчас на этот страшный лязг и рёв прибежит Мария или даже Николай, и мчусь к выходу.

* * *

Утром первой приходит мысль, что всё произошедшее – просто сон. Я разлепляю глаза и смотрю на старика, стучащего тростью по железному изножью моей кровати, как у него теперь повелось. Ну конечно, ничего из того, что, как мне кажется, произошло, не могло быть по-настоящему: одноногий дикий мальчик, запертый на первом этаже. Попытка убить меня, какие-то страшные рассказы. Разумеется, всё это сон. Я сажусь, заспанно потирая глаза, и вдруг, словно сквозь толщу воды, проступает ноющая боль в руке.

Холодные мурашки осознания пробегают из горла вглубь живота. Я нервно сглатываю и стараюсь встать так, чтобы не потревожить прокус и не дать старику его заметить. С деревянной спиной заправляю постель и скорее бегу в ванную. Рана выглядит хуже, чем вчера: края опухли, кожа стала горячее, а жуткие углубления до самой гиподермы покрылись странной корочкой, блестящей, сырой и тёмной.

Всё это правда. Всё это произошло.

Мне доводилось видеть иллюстрации увечий в разы хуже моего, в теории я знаю о них всё. Но это первое увечье на мне. И мне совсем не нравится это чувствовать. Хочется содрать его, стереть, прекратить ощущать. Это больно, это чешется, это невозможно игнорировать или забыть. Я вздрагиваю от стука в дверь.

– Чего так долго? – злится Николай, как только я выхожу в палату.

Я неловко опускаю голову, стараясь вести себя как обычно и не дать рукаву задраться ни на дюйм. Так и проходит весь день – с деревянной спиной, поднимающейся температурой и сухостью во рту. Меня такой паникой накрывает при одной мысли о том, что я могу так и сепсиса дождаться, тогда мне точно крышка! Я почёсываю горячую кожу, из укуса сочится желтоватая лимфа. То ли от развивающегося воспаления, то ли от волнения кажется, что всё тело ломит. Но если я попрошу помощи – одной Вселенной известно, что произойдёт. А вдруг и меня сошлют в подвал?! Николай подозрительно косится, но я держусь как можно непринуждённее. Хотя вряд ли от его пронзающего взгляда укрылось, что что-то не в порядке.

Ночью я долго не могу уснуть: тихонько всхлипываю в подушку, глотая солёные слёзы, понимая, что у меня, в общем-то, остались считаные часы до системного воспаления. Уже завтра, возможно, я начну бредить: я отлично знаю клиническую картину, и хуже гноекровия ничего не придумать. И тогда никто мне не поможет. Я настолько явно представляю это в голове, что, засыпая, уже прощаюсь с жизнью, и мне снятся какие-то ужасные, тяжёлые сны про клетку, про сорокового, снится, будто я горю заживо, а доктор снимает показания температуры с печи, где меня жарят. Ну и поделом мне!

Утром я просыпаюсь оттого, что кто-то щупает мой лоб. Я разлепляю глаза и чуть не подскакиваю: старик, склонившись почти к самому моему носу, настороженно пялится на меня огромными жёлтыми глазами. Меня холодный пот прошибает! Николай молча и грубо, будто тряпку, подкидывает меня, щупает пульс, хватает за больную руку, и тут его лицо меняется – нащупал отёк. Он резко задирает пижамный рукав, его выпученные глаза расширяются.

– Что это?.. – тихим шёпотом, который страшнее крика, спрашивает он, и до меня слова доходят как через стетоскоп.

Я так теряюсь, что не могу придумать ничего умнее, чем:

– Мне стало интересно, что у меня вместо крови, – стараюсь я не пересекаться взглядами.

– Ты меня за дурака-то не держи… – Он отшвыривает мою кисть, и не успеваю я ничего понять, как по лицу прилетает звонкая, хлёсткая пощёчина, мучительная, унизительная и до того крепкая, что я заваливаюсь на кровать, будто меня пнули со всей силы.

Я поднимаю влажные глаза на старика, закрывая ладонью саднящую скулу.

– Ты думаешь, это всё шуточки? – Его челюсть трясётся, губы бледные, как кафельная стена. – Думаешь, просто так тебе нельзя туда?.. Что он успел тебе наговорить?..

Я хочу что-то сказать в свою защиту, хочу оправдаться, но вместо слов вырываются только жалкий сиплый вой и заикание, и я всё жмурюсь, боясь, что он снова меня ударит.

– Так он сейчас на свободе?!

Я испуганно мотаю головой, блею бессильное «Н-нет, заперт», чувствуя, как подступают рыдания. Николай меня так давно не бил, что я уже и не помню, как это обидно. Старик нервно жуёт щёки, хмурится, смотрит из стороны в сторону, будто какой-то ответ написан на стенах видимыми только ему чернилами. Наконец он ненадолго уходит и возвращается с судком; вата, бинты, спирт, шприц. Он грубыми, резкими движениями обрабатывает рану, туго перевязывает мою руку, ставит противовоспалительное и антибиотики, и всё молча, без привычного ворчания или укоров, и мне до того страшно и стыдно, что я практически не дышу и совсем не двигаюсь.

– Надо было мне сразу сказать… Вчерашняя ведь рана, да? Ещё бы чуть-чуть, и пиемии[9] бы дождались. Повезло ещё, что ты не человек, – мрачно бормочет Николай, потом опять ненадолго замолкает. – Послушай… Тебе не потому туда нельзя, что это какая-то прихоть… Правда. Не надо тебе лезть во всё это. Не твоего это ума дело. Сейчас тебе надо учиться, думать о науке… И что бы тебе ни наговорил тот эксперимент – это неважно. Это всё неправда. Не просто так он сейчас там сидит… – не глядя на меня, увещевает Николай непривычно взволнованно и даже будто понимающе.

– А вы-вы не скажете док-доктору? – захлёбываюсь я в рыданиях. – Он же если уз-узнает, он-он… Он же совсем меня… Не буд-дет любить…

– Не скажу, – вздыхает он. – Для доктора мы что-нибудь придумаем. Пусть это будет наш секрет. – Николай встаёт и хромает к двери, затем оборачивается. – Ключи я теперь спрячу так, что искать их и не пытайся!

Ох. Значит, о моих ключах он всё ещё не знает.

Всё произошедшее надолго отбило у меня желание бегать на первый этаж. Я всеми силами пытаюсь забыть, честно, пытаюсь! Но мысли сами возвращаются к той ночи, будто их тянет чем-то столь же непреодолимым, как земное притяжение, и чем больше я об этом думаю, тем больше всплывает вопросов, которые я не смею задать.

Я смотрю на доктора на наших занятиях, и вот он – такой же добрый, умный, всезнающий, заботливый. Ну разве мог он так жестоко с кем-то поступить? Я его знаю с самого первого дня. А того мальчишку из западного крыла – даже не пару часов. Жуткий, сумасшедший тип, который рассказывал мерзости и пытался меня убить. Зачем я вообще думаю о его глупостях? Он не заслуживает ни капли доверия. И всё же…

Всё же было что-то в его словах. Он ведь измучен, ему плохо. И всё это творится прямо здесь, в этом доме. Несколькими метрами ниже. И неужели доктор ничего с этим не делает? Да и… сороковой ведь с кем-то пытался меня познакомить.

– …В его тканях нет болевых рецепторов, мозг не чувствует боли. Удали свод и оболочки, воткни в него иглу – и ничего не произойдёт. Ты ничего не почувствуешь. – Доктор указывает на отрисованный им сагиттальный[10] разрез на доске. – И притом мозг – крайне эффективная электрохимическая машина, в которой происходят десятки тысяч параллельных процессов: где ты сидишь, что тебя окружает, какой формы, цвета, текстуры объекты находятся вокруг? Сколько их, чем они пахнут? В какой позе ты сидишь, чего касаешься и что слышишь? Какие звуки складываются в слова и что они значат? Сто триллионов связей, на каждый нейрон до десяти тысяч. Нейроны умеют не только освещать нужное, но и фильтровать лишнее. Чтобы мозг сейчас концентрировался на моих словах, а не на контроле дыхания, форме букв, степени освещённости или цвете столешницы. По сути, всё тело лишь огромная самообслуживающаяся машина рецепторов и обеспечения для сбора информации, которую потом сможет обработать твой мозг. Мозг, – стучит доктор по виску, – это начало и конец всего. Это самая большая наша ценность. И, как всё ценное, оно очень хрупко. Нейроны чувствительны к малейшим нарушениям биохимического гомеостазиса. Они легко умирают и почти не восстанавливаются. Нейроны не делятся, и в среднем каждые десять лет гибнет четыре процента. Мозг – величайшая человеческая загадка… – Доктор… нет, мне уже хочется назвать его наставником, поднимает на меня внимательные глаза и выдерживает короткую многозначительную паузу, затем продолжает: – Которую я всё же разгадал. Всё очень просто – не нужны ни регенерация, ни преодоление предела Хейфлика. Если только заставить стволовые клетки вечно продуцировать самих себя. – Доктор улыбается. – И сегодня особый день. – Он смотрит на настенные часы, ждёт, когда секундная стрелка окажется в зените, а потом поворачивается ко мне. В его тоне слышна непривычная доверчивая мягкость. – Десять пятьдесят шесть. Прямо сейчас ровно год назад я тебя пробудил. Сегодня я передам тебе самое ценное знание, которое у меня есть.

Я немного прихожу в себя, смотрю на его счастливую, но всё же немного печальную улыбку. И вдруг вспоминаю, как он смотрел на меня раньше: как лишённый эмоций объектив камеры. А теперь всё иначе. Мой карман оттягивают жёлуди и пирит.

– Сегодня я передам тебе тайну вечной жизни.

С ума сойти, он мне настолько доверяет, что посвятил в своё самое главное открытие! Он сказал «величайшее в истории человечества». Открытие, которое способно превзойти систему Коперника и электричество Фарадея. И из всех живых существ – именно мне, и никому больше, никто в целом мире этого не знает!

Не то чтобы мне прямо всё удалось понять, но выходило, что нужно изменить самую основу ДНК, химически переписать организм, заставить бесконечно производить соматические[11] клетки, которые сами к неограниченному делению неспособны. Процесс требует колоссального труда и техники, и потому на создание существ, подобных мне, могут уйти даже годы!

– Всё дело в том, чтобы заставить геном поставлять дифференцированные из стволовых новые клетки туда, куда им раньше было доходить просто не положено. Видишь, как всё просто? – Карандашом доктор указывает через моё плечо на кончик витой спирали молекулы, а я думаю: ну ничего себе, если это просто, то что же тогда тяжело. – Заставить организм вечно обновляться, сохраняя при этом идеальный геном, и от мутаций его будет защищать то, что течёт в тебе вместо крови. На самом деле, в нашем мире куда больше биологически бессмертных организмов, чем смертных… Тяжело в это поверить, да? И всё же это правда. Практически все популяции простейших и бактерий бессмертны. Нас, многоклеточных, по сравнению с ними единицы. Но, – усмехается он, – тут важно именно слово «популяция». Так мы можем предположить, что и человечество как популяция бессмертно, даже если его индивиды – нет. Такой вот парадокс корабля Тесея. Если постоянно заменять детали, будет ли это всё тот же корабль? – Он поднимает брови, заглядывая в моё лицо. – Не знаю, сможем ли мы доказать, что какая-то конкретная клетка совершенно бессмертна. Но если сможем, то приблизимся к пониманию истинного бессмертия.

У меня перед глазами летают схемы онтогенеза; как из одной клетки рождается целый организм, как потихоньку отмирают его малейшие кусочки и заменяются новыми. Доктор рассказывал, что в среднем взрослый человек за год теряет и возобновляет массу клеток, практически равную его собственной. И только ограниченный потенциал деления – тот самый предел Хейфлика – заставляет организм потихоньку замедлять этот процесс: клетке обычно хватает поделиться пятьдесят – шестьдесят раз, прежде чем она начнёт умирать. И чем чаще делится, тем больше копится в ней мутаций. Первыми сдают те, основные клетки которых неспособны делиться[12]: клетки мозга, сердца, печени, почек. За ними мышцы, кости, кожа, пищеварительные органы. Организм уже работает на пределе, больше неспособен эффективно очищаться от собственных отмирающих и дефектных клеток, и они медленно отравляют его, пока наконец он не погибнет.

Доктор также говорил, что в теории делиться вечно могла бы любая клетка, но для этого потребовались бы иные хромосомы, и возник бы риск неконтролируемого деления, порождающего опухоли. И – это же так логично – почему бы тогда просто не заставить клетки подменять самих себя?

– Так, выходит, всё же это не совсем вечная жизнь? – не понимаю я.

– Биологическое и фактическое бессмертие – разные вещи. Биологическое – это показатель графика вероятности смерти за единицу времени при идеальных условиях. А фактическое – когда при любых условиях он равен нулю.

– А вы что, хотите изобрести такое бессмертие? – поражаюсь я. Это ужасно амбициозно.

– Нет, – вздыхает доктор, выпрямляясь. – Пока что я не вижу ни единого шанса его достичь. Я не знаю, возможно ли это вообще. И нужно ли. Мне кажется, что не к бессмертию мы как вид должны стремиться. А к возможности выбирать, когда хотим умереть. – Он поворачивается ко мне.

– А зачем хотеть умирать? – совершенно не понимаю я. – Разве не все виды стремятся к жизни?

– Пока невозможно проникнуть в тайны мышления, и, быть может, смерть в какой-то момент окажется столь же необходимой опцией, как и сама жизнь. И даже если фактическое бессмертие возможно, мне кажется верным решением оставить путь отхода.

О таких вещах мне ещё даже думать не приходилось.

– На мои исследования ушло много времени. И с каждым днём я не молодею. Хоть я и смог оттянуть момент, но моё тело медленно продолжает стареть, как и мозг. – Он задумчиво проводит рукой по обесцвеченным сединой прядям, мелкие пергаментные морщинки собираются вокруг глаз. – И я не знаю, когда окажусь на пороге и больше не смогу себе помочь. К сожалению, рано или поздно этот день настанет. И поэтому мне так нужен преемник. Тот, кто сможет продолжать мои труды. – Он внимательно и долго смотрит мне в глаза. – И теперь, спустя столько лет, я уверен, что это ты.

Всё наконец встаёт на свои места. Вот к чему всё это обучение. И я буквально в ужасе. Я не смогу потянуть такую ответственность! Я понимаю, что впереди ещё долгая подготовка, сейчас я только делаю первые шаги, но… Заменить доктора! Это намного больше, чем я могу рассчитывать!

Кажется, он видит в моих глазах эту растерянность и кладёт ладонь мне на макушку.

– Ничего не бойся. Пока могу, я буду тебя поддерживать. Ты пройдёшь этот путь не в одиночку.

Я впервые чувствую подобное, и мне это не нравится. Это не совсем страх или волнение, но какая-то их жуткая комбинация, бьющая по голове с силой ста тысяч ампер, которая раскалывает многовековые деревья надвое. Значит, и доктор однажды умрёт? И мне предстоит его заменить? Я не могу представить мир без него. Кто будет меня наставлять? Моих знаний не хватает, даже чтобы без подсказок провести краниотомию на учебной модели, не то что вскрыть череп для вмешательства на настоящем человеческом мозге! Я крепко зажмуриваюсь, надеясь отогнать навязчивые мысли. Теперь меня тревожит слишком много вопросов, о которых я боюсь даже думать, не то что задавать вслух.

Мы с доктором много времени проводим вместе – в библиотеке и в процедурном кабинете. Он, похоже, серьёзно настроен меня подготовить, и чем основательнее его подход, тем больше я боюсь его разочаровать. Конечно, я стараюсь изо всех сил, внимательно вникаю во всё, о чём он рассказывает и чему учит. Но теперь эти знания окрашиваются в звенящий оттенок тревоги.

Я слышу за спиной шаги доктора по шуршащей осенней листве: он гуляет по саду, фотографируя что-то в кустах боярышника.

– Когда начинаются морозы, вода в почве замерзает. И деревья больше не могут поглощать её. Через листья влага в дереве испаряется – это называется транспирацией, и, чтобы сохранить воду внутри и пережить зиму, деревья вынуждены избавляться от листвы, – доходит до меня голос доктора, щёлкает вспышка его фотоаппарата.

Я подбираю хрусткий пламенно-рыжий лист с земли, верчу за черенок.

– Получается, в тропиках листья не опадают?

– Опадают. Просто срок их жизни чуть дольше. – Ещё одна вспышка, на долю секунды озаряющая землю вокруг меня. – Всё так же основным фактором является естественное старение.

– А что вы делаете? – Я с любопытством оглядываюсь, пытаясь понять, что он фотографирует.

– Смотри. – Доктор делает шаг и указывает рукой куда-то в густой ворох опавших листьев под кустом. – Не видишь ничего примечательного?

Мне так нравится эта его манера – вначале дать шанс ответить на вопрос своими силами. Я подхожу к кусту и, сев на корточки, внимательно вглядываюсь в груду сухих листьев, пока не замечаю там лёгкого движения: будто листья сами собой колышутся. Да это же бабочка! Такая грязно-рыжая, что её легко не заметить. Я, широко улыбаясь, оглядываюсь на доктора.

– Из семейства нимфалид. Репейница. Давным-давно должна была улететь, но, похоже, из-за резкого похолодания впала в оцепенение. – Он смотрит в небо. И правда, в этом году морозы пришли рано. – Это часто случается с насекомыми. Быть может, даже ищет, где сможет впасть в диапаузу – это что-то вроде спячки.

– Ого! – поражаюсь я. – А я могу её забрать?

– Почему нет, – он пропускает меня вперёд.

Я стараюсь осторожно заставить бабочку переползти на мою руку. С листика, на котором она сидела, бережно передвигаю её на ладонь. Похоже, почувствовав тепло, она чуть оживляется. А мне хочется визжать от счастья: такая крошечная жизнь, едва ощутимые невесомые лапки щекочут кожу, она будто пытается крыльями прижаться ко мне и согреться. Доктор подносит объектив к моей ладони и – щёлк! Всё же как хорошо он умеет искать чудеса в природе, ну кто бы кроме него заметил.

– Николай, подойди, пожалуйста, – зовёт он чешущего граблями на обочине сухие листья старика. – Коля! – повторяет он громче, и только тогда тот отзывается: плоховато стал слышать.

Доктор передаёт старику камеру и встаёт чуть позади меня. Тут я понимаю, что меня сейчас будут фотографировать! Впервые в жизни! Я оглядываюсь на доктора и стараюсь сделать такое же серьёзное лицо, как у него, всё же снимок – чрезвычайно важное дело, застывший момент, на который потом я буду смотреть сквозь годы и возвращаться в этот самый миг, в студёный осенний двор, где мы нашли запозднившуюся нимфалиду в листве. Я чуть раскрываю ладони навстречу объективу, чтобы и бабочка попала на фото. Потому что она теперь тоже с нами. Щелчок, вспышка. В глазах залипает пятно, как от взгляда на солнце.

Вечером я поселяю бабочку в банку и, чтобы было уютнее, обкладываю её листьями салата и капусты: ничего другого Николай мне не дал, только ворчал, что я каких-то вредителей в больницу тащу. Так-то, конечно, он прав: многие бабочки являются вредителями. Но не моя! Она теперь мой питомец. Как у людей есть попугаи или кошки, а у меня бабочка! Да ещё и такая красивая, не всем так везёт!

В чашке Петри, которую мне одолжил доктор, размешиваю для репейницы глюкозный раствор, чтобы ей было что кушать. Горлышко банки я прикрываю носовым платком и оставляю бабочку на тумбочке. Я целыми часами наблюдаю, положив голову на руки, как она ползает там и постепенно оживляется от тепла. Порой вытаскиваю и играю с ней – она охотно ползает по покрывалу, потому что это самое яркое пятно в комнате. Даже если я просто сижу рядом и читаю, стрекот её крылышек по стеклу меня успокаивает и напоминает, что здесь рядом со мной есть кто-то ещё.

На занятиях доктор порой справляется о самочувствии моей бабочки, и я страшно горжусь, что теперь и мне есть о ком заботиться. Иметь питомца – большая ответственность, которая показывает зрелость, а мне очень хочется, чтобы доктор считал меня серьёзным человеком. Кем-то таким, кто по-настоящему достоин стать его преемником. Во всяком случае, мне кажется, что именно так ведут себя взрослые люди.

Ещё я выпускаю нимфалиду полетать по палате. Она неважно справляется с полётами, и мне кажется, что у нас много общего: вначале у меня так же плохо получалось двигаться. И мы оба живём вопреки, а не благодаря: она потерялась и должна была замёрзнуть, а я вообще не задуманное природой существо. Так что из-за её слабости иногда мне приходится её подбирать, и я так и хожу с бабочкой, ползающей по волосам или жилетке, пока не пересажу её назад в банку или на чашку с сахарным раствором. Ещё я её рисую. Мне кажется, что узор на её крылышках – самый красивый на свете. Жаль, что всё время выходит что-то не то.

В один из дней доктор приносит плёнку с фотографиями – терракотовые рулончики, в которых на просвет видны кадры того пасмурного полудня. Как будто маленькая история, уместившаяся в тридцати шести отпечатках в три с половиной сантиметра шириной: вот наш задний дворик, вот Николай кутается в плащ, опираясь на садовый инвентарь, вот фотография моей спины, вот я ковыряюсь палкой в земле, а вот и тот боярышник, много разных фотографий моей бабочки в листве, потом на моих ладонях. И наконец, последний кадр – наш с доктором портрет.

Вдруг в одно утро, когда приходит время кормёжки, я замечаю, что моя бабочка совсем не двигается. Вначале кажется, она просто ещё не проснулась, но, когда я понимаю, что она совсем не реагирует, всё становится ясно. Я впервые сталкиваюсь со смертью вот так. По-настоящему. Не постфактум. Странно, что мне физически не больно, но плакать хочется точно так же. Неприятное чувство: будто череп мал, а на лёгкие давят рёбра. А вдруг это моя вина? Что-то в условиях жизни моей бедной бабочки было неправильно: не то питание, не та влажность, температура или недостаток движения. Наверняка это можно было предотвратить! Похоже, не так уж и много во мне ответственности.

– У нимфалид довольно короткий жизненный цикл. Не больше месяца. Не стоит так переживать. Это естественный ход вещей… Передай-ка кюретку, – просит доктор.

Мы сегодня работаем с некрэктомией[13] кости. В настоящем человеческом позвоночнике! Конечно, отдельном от человека, но это ужасно волнительно. Доктор говорит, что это полезно для набивания руки и что это ничего больше, чем практика. Но подспудно меня не оставляет мысль: вдруг это те же материалы, которые он привёз тогда из зимней поездки? Или того хуже… Тех, кто… спит внизу. Что-то во всём этом есть неправильное. Но, конечно, лишних вопросов я не задаю. Не хочу, чтобы доктор что-то заподозрил про мои вылазки на первый этаж и копание в его операционной. И тем более про мои страхи.

Я не хочу, чтобы меня заменили.

– Тогда почему… – поскорее спрашиваю я, – почему вам пришла идея искать вечную жизнь? Если, ну… Если смерть так естественна?

– Потому что могу. Потому что нет более интересного и могущественного соперника, чем природа. – Он щурится на меня поверх тканевой маски, настойчивым взглядом указывает на операционное поле, и я тут же испуганно возвращаюсь к выскабливанию. – Нет-нет, меньше угол. Ты же не хочешь повредить ткани… Вряд ли тут должна быть какая-то причина. Человечество с древнейших времён искало эликсир вечной жизни, а в Средние века алхимики ломали голову над философским камнем. В любом уголке планеты непременно найдётся история о попытке достичь бессмертия. Знаешь, даже старейший известный человечеству эпос – а ему почти четыре тысячи лет, – шумерский эпос о царе Гильгамеше… Здесь аккуратнее, давай помогу… Это легенда о полубожественном правителе, который после гибели своего ближайшего друга осознаёт весь ужас смерти и понимает, что всех постигнет та же участь. И в том числе его. В конце концов он находит цветок, дарующий бессмертие. Гильгамеш хочет вернуться к своему народу, с ним вкусить цветок… однако по пути на родину решает устроить привал и – это такой человеческий момент – во время отдыха теряет бдительность. И оставленный им цветок, что обещал бессмертие, уносит змей. Царь был всего в шаге от своей цели, но сама человеческая природа сгубила его. – Доктор останавливает меня жестом и придерживает зажим.

– И что, царь так и не нашёл бессмертия? – жутко огорчаюсь я.

– Нет. Ему пришлось принять свою природу.

– Значит, Гильгамеш хотел поделиться цветком… – задумываюсь я. – А почему вы никому не рассказали? О своём открытии?

– Потому что мир ещё к нему не готов. Если люди об этом узнают, настанет хаос. – Доктор пристально наблюдает за моими движениями.

– Да? – удивляюсь я. – Почему?

– Ты мало знаешь о мире снаружи. Это не то место, где принимают верные решения. А вечная жизнь – это власть. Такая великая, которая никак не должна попасть не в те руки.

Вечером я возвращаюсь в палату, где теперь снова только я. На завядших капустных листах неподвижно лежит оболочка моей бабочки. Доктор говорит, что необязательно с ней расставаться. Так что мы вместе булавкой прикручиваем её к доске и засушиваем. Теперь в моей палате на стене висит рамка с нимфалидой. Мне так странно смотреть на неё. Будто тоска и спокойствие застыли за стеклом в форме бабочки.

Ноябрь начинается с того, что Николаю резко становится хуже.

Я выхожу из классной комнаты и вдруг вижу, как Николай роняет швабру и она звонко падает на плитку, будто пытается позвать на помощь. Старик, охая, переползает к подоконнику.

Я замираю. Такого раньше не было. Он нетвёрдо опирается на раму, склоняет голову, а потом вдруг валко опускается на колени и прямо так и ложится на пол. Я пугаюсь, подбегаю, пытаясь определить признаки инсульта, но понимаю, что это не он. Я поднимаю Николая, волочу на своей спине в палату – ноги подгибаются от тяжести, я кое-как дотаскиваю его до кровати, роняю на постель. В ужасе щупаю пульс, снимаю связку ключей с пояса – он даже не возражает – и бегу скорее на второй этаж звать доктора. Влетаю в коридор, барабаню во все двери, испуганно зову его. Наконец одна открывается. «Там! Там Николай!» – задыхаюсь я, неопределённо тыкая пальцем в сторону лестницы, и мы вместе несёмся в больничное крыло.

Я наблюдаю, как доктор молча осматривает старика, ставит укол аспирина, ходит в операционную за аппаратурой, измеряет давление, слушает сердце, снимает электрокардиограмму, пока Николай всё стонет и тяжело дышит, стараясь скрыть боль.

– Тут я уже не могу ничем помочь, – наконец безэмоционально говорит доктор, отнимая от его перешитой груди стетоскоп. Я впервые вижу, сколько на ней шрамов: совсем-совсем старых и новых.

Я смотрю почти со слезами – разве это возможно? Разве он не способен на что угодно? Я вцепляюсь в рукав доктора, когда он встаёт со стула, с мольбой заглядываю в глаза, но его лицо не выражает ничего.

– Разве ничем-ничем нельзя помочь?!

– Я назначу поддерживающую терапию, но вряд ли это поможет надолго. – Он сворачивает провода кардиографа и складывает на тележку.

Я выбегаю за ним в коридор.

– Но ведь вы можете даже мёртвое сердце завести!

Доктор так же молча заходит в операционную, раскладывает оборудование на места, пока я взволнованно бегаю вокруг него. Мне кажется, он вот-вот достанет какие-то волшебные инструменты или пилюли, которые способны всё исправить, но…

– Мне очень жаль. В этот раз ничем помочь не могу. Держи, – передаёт он мне из шкафчика ампулы с нитроглицерином и гепарином.

Я удивлённо смотрю на них. Так, значит, это всего лишь стенокардия? Да как с ней можно не справиться?!

– Если вы не хотите, то это сделаю я! – выпаливаю дрожащим голосом.

И едва гаснут последние отзвуки этих слов, как я понимаю, какая это страшная наглость. Губы доктора трогает печальная усмешка. Он, чуть сощурившись, долго смотрит на моё отражение в стеклянной дверце витрины.

– Ну, попробуй, – легко соглашается он, а затем идёт куда-то к стальным архивам.

Я наблюдаю, как он перебирает документы и папки в ящиках, пока наконец не передаёт мне удивительно массивный конверт. Я откладываю медикаменты и начинаю копаться в бумагах. Там целый ворох снимков и анализов, разложенных в хронологическом порядке, и чем дальше я в это зарываюсь, тем быстрее гаснет мой энтузиазм. Какой ужас. Да на всей кровеносной системе Николая живого места нет! Надо действительно быть волшебником, чтобы заставить это глубоко больное сердце прослужить до стольких лет. Я роняю снимки, они разлетаются под ногами, а на глазах выступают слёзы. Ну конечно, чего ещё можно было ожидать. Уж если доктор говорит, что ничего нельзя сделать, то куда лезу я, кто дальше некропсии ничего не умеет!

– Врождённый порок, маршрутизация, ангиопластика, протез клапана, шунтирование… Всего девять операций в разные годы жизни, и это только на сердце, – сложив руки на груди, перечисляет доктор. – Он уже давным-давно должен быть мёртв.

– А если совсем новое сердце трансплантировать?.. – тихо предлагаю я.

Он хмыкает:

– Для начала такое где-то надо найти. Да и не в одном сердце уже дело.

– Но ведь вы можете даже заставить весь организм целиком обновиться! Вы же мне сами рассказали! Почему этого нельзя сделать? – горько кричу я.

– Мы не успеем. Сомневаюсь, что он вообще проживёт хотя бы до зимы. – Доктор задумчиво пощипывает подбородок. – Тебе следует знать, что на некоторых этапах от вмешательства больше вреда, чем пользы. И иногда отказ от действия – тот необходимый компромисс, который поможет пациенту прожить ещё хотя бы немного, – тихо и серьёзно говорит он.

Я опускаю взгляд на блестящие стеклянные бока пузырьков и вижу в них только своё бессилие. Я ничего не умею. Ничего не могу. Я отчётливо ощущаю свою немощность. И ведь на моих глазах были все симптомы: одышка, кашель, боли в левой части тела, потливость, отёки. Николая можно было бы спасти! Мне кажется, это только моя вина, что он сейчас лежит там. Вина моей неопытности и несостоятельности. Вначале бабочка, теперь он. Неужели поздно что-то исправлять?

Нет-нет-нет! Ни за что!

* * *

Без возни Николая в больничном крыле становится пусто. И тихо. Никто больше не снуёт по коридору, звеня вёдрами с водой, никто не ворчит и не ругается, и я не слышу его привычного шарканья с упором правой ноги на носок. Я круглыми сутками штудирую книги по кардиологии и гериатрии и чем больше читаю, тем больше растёт уверенность, что я ничего не знаю. Хочется плакать от беспомощности, я почти себя ненавижу. Каждое новое знание заводит меня в тёмный безвыходный лабиринт всё глубже и глубже, и, когда кажется, что вот он, ответ, только руку протяни, непременно оказывается, что из каждого правила есть исключения и на каждый патогенез найдётся с два десятка диагнозов. И колесо делает новый оборот. Будто я вслепую лезу по дереву и понятия не имею, на какой ветке искать плод. Не зная, за что хвататься, я изучаю всё подряд, и термины и клинические картины смешиваются в голове в сумбурную кашу, хотя такого раньше со мной не бывало. Когда доктор проходит мимо по коридору, где я сижу под подоконником на полу, обложившись пособиями, снимками и атласами, я ловлю его сочувственные взгляды.

«Так ты тоже через это прошёл? – хочется спросить его. – Тогда как это преодолеть?»

Я стараюсь как можно больше времени проводить с Николаем. Пока не учусь, хвостиком семеню за ним по крылу, когда он находит силы для прогулки. Ловлю каждое слово или просьбу. Всё время кажется, что я могу пропустить тот момент. Боюсь, что однажды зайду в комнату, а его там уже не будет. Как с моей бедной репейницей. Я всё время хочу что-то спросить, будто он может поделиться чем-то невероятно важным, но я не знаю, какой вопрос будет правильным. И потому осекаюсь на полуслове, не спрашивая ничего.

Николай непривычно тихий. И немного улыбчивый. Под его чутким руководством и внимательным взглядом доктора я учусь ставить уколы; прощупываю кожистую старческую руку, шприц под углом в двадцать – двадцать пять градусов, срез иглы вверх – повторяю я про себя инструкции. У самого носика внутри я вижу красную каплю и радуюсь этому так, будто только что не вена в руке нашлась, а мне удалось провести сложнейшее эндопротезирование.

– Молодец, – хвалит меня впервые за всю мою жизнь Николай. – Молодец.

Я учусь взаимодействовать с живым человеком: мерить давление, обращаться с катетерами, капельницами, стетоскопом, ультразвуковым аппаратом. Доктор показывает мне под микроскопом лейкоциты, тромбоциты и эритроциты, рассказывает, как подсчитать их в мазке на предметном стекле и как в гемометре узнать количество гемоглобина. Передо мной встают новые проблемы: диагностика и расшифровка результатов сбора анамнеза. Это оказывается настолько комплексная наука, что голова пухнет, и, засыпая, я думаю только о лабораторных пробах и методах биопсии, за закрытыми веками взмывают и опадают аномальные ритмы кардиограммы. Я даже прошу доктора увеличить мне дозировку снотворного, лишь бы не думать, лишь бы просто отключаться и забывать обо всём хотя бы на ночь.

Через те книги и журналы, что поновее, в глянцевых обложках и с красочными фотографиями, я выясняю, что оборудование в больничном крыле хоть и неплохое, но устаревшее, многого, оказывается, недостаёт. В мире появилось множество экспериментальных техник и точных аппаратов, способных облегчить работу. И тем удивительнее, что доктор, даже с его скромными ресурсами, смог достичь таких результатов и довести Николая до его лет.

Когда я смотрю на старика, то пытаюсь прочитать на его лице, что он чувствует. Что чувствует человек, знающий, что у него почти не осталось времени?

– Детям умирать проще. – Доктор теперь сам ухаживает за своими инструментами. Я наблюдаю, как он моет лабораторные капилляры в кипятке и они будто исчезают в воде до того момента, пока снова не вынырнут на поверхность.

– А вы это видели? – немного пугаюсь я.

– И не раз. – Он привычно протирает стекло хрустящей белой тканью вроде той, из которой сшит его халат, затем проверяет на просвет. – Во времена моей ранней практики две трети не доживали и до года.

Трубочка скатывается с его ладони в ёмкость с чем-то очень пахуче-едким, похожим на спирт, и будто растворяется там из-за одинакового коэффициента преломления.

– Некоторым везло продержаться до двенадцати, а то и тринадцати лет. Но нам их часто привозили в отделение, когда уже было слишком поздно. Впрочем, эти дети послужили своей цели. – Он смотрит на меня с неким намёком. – А значит, умерли не зря.

* * *

– Принеси-ка воды, – просит Николай.

– Сейчас! – моментально отзываюсь я, вскакиваю, как солдат на горн, и несусь к старику с зеленоватым гранёным стаканом.

Он берёт его трясущимися руками, делает несколько крупных звучных глотков – я вижу, как подпрыгивает кадык на шее, – а потом тяжело и мутно смотрит на меня.

– Ты уже знаешь, что будешь делать в будущем?

– Я? – Что ещё за удивительный вопрос. – Стану хирургом? – Мне это казалось очевидным, да я ничего другого и не умею. Это будто бы и не обсуждалось, и меня такой путь более чем устраивает. – Научусь лечить самые разные болезни. Чтобы больше никто не умирал, – надламывается мой голос.

– Это хорошо, – кивает старик. – Главное, чтобы так и оставалось… Знаешь, я ведь тоже хотел стать врачом. Таким, который способен чудо совершить. Как он. – Старик мотает головой в сторону коридора, где сегодня доктор засиживается в операционной. – Жаль, что мне этого просто не дано, – отрешённо произносит Николай, роняя голову на грудь.

Я не знаю, как его поддержать и как вообще реагировать на этот внезапный поток откровенности – быть может, призрак близкой кончины так развязал ему язык? – поэтому просто молчу, поджимая губы и стуча носками сандалий друг о друга. Но если бы нужные слова нашлись, мне бы хотелось сказать, что он наверняка не хуже.

– А давно вы здесь?

– Что? – глуховато переспрашивает он.

– Как давно вы здесь? – повторяю я громче. – В этом доме?

– Уже лет пятьдесят, – отмахивается старик, блуждая мыслями в картинах прошлого.

– Ничего себе! – вырывается у меня. И представить сложно, насколько это долгий срок, кажется, будто Николай должен был ещё птиц моа застать. – А вы и снаружи жили?

– Разумеется. В университет ходил и в стационаре работал.

– А сюда зачем приехали? – жадно спрашиваю я. Если на него впервые напала такая словесная охота, то он, быть может, даже не заметит, как много мне рассказал?

– Напросился, – скрежещущим смешком отвечает старик. – Я хотел учиться у лучшего, – в его тоне сквозит мечтательность с оттенком сожаления.

– Вы, получается, давно с доктором? – Всё кажется, что я ступаю по тонкому льду и что стоит чуть сильнее надавить, как вся эта моя затея с расспросами провалится.

– Давно, конечно, – кивает старик, и голова его на тонкой шее качается, будто шарик на пружинке. – С самого начала был с ним.

– Как это? С начала?

– Я был с ним, ещё когда он и здесь-то не работал, когда не было у него ни этого дома, ни даже планов вести свои исследования.

– Ого! А… – я в нетерпении ёрзаю, – вы, выходит, много о нём знаете?

– Меньше, чем мне хотелось бы. – Словно прочтя что-то на моём лице, он усмехается. Кажется, напрягает память и решает про себя, чем именно стоит делиться. Наконец проницательно хмыкает: – Что, хочешь всё узнать?

Не получилось незаметно.

– Я мало знаю о его первых годах. Только что родился он со скверным здоровьем. Слабость, бледность, боли в голове и онемения конечностей… Что, уже догадываешься, что за диагноз? – кривенько улыбается старик. – Тогда, конечно, медицина не была такой, в те годы считали, что все недуги от неумеренности характера. Только в университете он выяснил, что в его слабости виноват не характер, а – да, да, вижу, правильно думаешь – врождённый порок. Вот только никто ещё не оперировал такие патологии. А раз никто способа не знал, оставалось придумать самому. Он всеми силами стремился в хирургию, настаивал, чтобы его брали на операции и вскрытия, хотел понять, с чем придётся иметь дело. Всё это совпало с первыми открытиями начавшейся тогда научно-технической революции. Мир менялся, одни идеи тянули другие, как рыболовная сеть.

Николай немного переводит дух. Это видно – ему тяжело говорить. Наконец он продолжает:

– Но общественная больница не позволяла внедрять всё так скоро, поэтому он на свои скромные сбережения купил инструментов и открыл частную практику. Нарочно искал самые тяжёлые случаи, чтобы набить руку. Много пациентов тогда погибало, что, конечно, нехорошо. Ясно было, что нужно больше знаний. Доктор стал изучать поначалу все смежные специальности, потом углублялся в сосудистую хирургию, пульмонологию, биохимию, гистологию, эндокринологию, цитологию – любые области, до каких мог дотянуться. Перепробовал тысячи теорий, даже самые сумасшедшие. Научное сообщество его тогда невзлюбило, наш доктор тактом не отличался. – Припомнив что-то, старик слабо смеётся. – Зато успех операций рос, и он нашёл покровителя, который верил в его исследования. Но патология сердца так и терзала его. Иронично, врач, который спасает других, не может спасти себя. Иногда его мучили такие боли, что он не мог стоять на ногах. Он пытался найти кого-то, кто его прооперирует, но ни один хирург за это не брался, уверяя, что это будет летальное вмешательство. Ему все советовали угомониться и прожить в покое хотя бы последние дни… Но разве он мог? Выход был один: провести самому себе операцию на сердце. Хах, сам себе, на сердце! Под местным анестетиком! Да для кого это вообще возможно?! – восторженно гаркает Николай. – А он смог! Своими глазами я это видел! – Старик стучит себя по уголку глаза.

– О-о! – вырывается у меня вздох осознания. – Погодите, так… вы ему ассистировали?

– Я тогда ничегошеньки в этом не смыслил. Представляешь, как я был напуган! Интернишка на первой практике! Но в тот день я понял, кто рядом со мной, – старик доверительно понижает голос. – Я ведь шёл по его стопам. Учился, где он, работал, где он. А когда доктор переехал и стал трудиться здесь, на окраине – в этом доме ведь раньше тоже была больница, знаешь? – я последовал за ним. Даже если он меня не звал. – Николай печально улыбается. – Здесь он и начал работать над тем, над чем работает сейчас: над созданием жизни практически из ничего. Из мёртвой материи. Как видишь, – он обводит меня сухой, холодной ладонью, – это у него получилось блестяще.

Блестяще, это верно, но… снова мне вспоминается белое больное лицо с впалыми глазами. А он? Тоже получился блестяще? Тогда почему он там, внизу, в камере, а я здесь?

– Конечно, кто-то должен был ему здесь помогать. Все, кто когда-либо работал в стенах этого особняка, – люди без будущего, которые должны были умереть. Те, кого он вытащил с того света и кто обязан ему жизнью. Он всегда заключал одну и ту же сделку с единственным условием: спасение придётся отработать. Те, кто служили здесь, не знали, когда он их отпустит и что попросит. Мог и сразу, как только человек встанет на ноги. Мог через несколько месяцев. А могли пройти и годы, прежде чем он попросит о возврате долга. Но не пугайся, цена всегда была разумна. Он помнил, что в жизни главное – жизнь.

– А вы с… ну, той женщиной с первого этажа, получается, тоже… – поражаюсь я.

– Конечно. Меня он спасал много раз. – Внезапно его тон меняется: – Хотелось бы верить, что спасёт и в последний.

Он недолго молчит, утопая в своих воспоминаниях, как в шумном водовороте. Затем переводит на меня удивительно ясный взгляд и вдруг хватает мою руку обеими ладонями так резко, что я отшатываюсь от испуга. В голосе дребезжит волнение: – Ты держишься лучше всех. У тебя есть все шансы. Что бы ни случилось, не перечь ему! Делай всё, что он попросит, слышишь? Слышишь? – повторяет он до тех пор, пока я испуганно не киваю ему в ответ.

* * *

Я просыпаюсь среди ночи от какого-то странного звука. Открыв глаза, гляжу на белый потолок в трещинах штукатурки, не сразу осознавая, что же это за шум. Раскатистые голоса. Откуда-то из коридора. Мне не очень хочется вставать, но любопытство сильнее: я явно могу разобрать приглушённые слова доктора и неестественные, истеричные вскрики Николая, будто он на что-то злится.

Я потихоньку выбираюсь из нагретой постели и, вжавшись в пол, шаркаю к выходу. Осторожно приоткрываю створку. За дверями темно, и только два луча – от иллюминаторов операционной – словно горящие глаза прожекторов, падают отчётливыми кругами на блестящий кафель. Я прокрадываюсь на цыпочках ближе, прикладываю ухо к щели, задерживаю дыхание.

– …Не могу этого сделать! – цедит доктор раздражённо и грубо. Раньше он никогда таким тоном не говорил, мне даже страшно становится. – Это физически невозможно!

– Ты врёшь! Ты всё врёшь! – истошно кричит Николай, голос дрожит, будто старик вот-вот расплачется. – Как ты не понимаешь? Я умираю! Я прослужил тебе пятьдесят лет! Если я умру, кто останется с тобой? Кто тебя поддержит, как это делал я?

– Мне ничья поддержка не нужна, – холодно отвечает он. – И я уже сделал всё, что в моих силах.

– Ты мне обещал!

– Я никогда и никому ничего не обещаю! – отрезает доктор. – Я сказал, что может быть, я смогу. Но видишь, я даже сам себе не помог. Как ты думаешь, что я могу успеть за такой короткий срок?

– А чего ты ждал столько времени?! У тебя в запасе были годы! – Я слышу, что Николай начинает плакать. – Я ждал! Я не хочу умирать…

– Ну-ну, – пытается успокоить его доктор, но голос звучит отстранённо. – Я тебя предупреждал.

– Ты ведь уже узнал, как преодолеть смерть, не так ли?

– Я ещё ничего не знаю наверняка…

– Ложь! Ты давно этому научился! Почему ты мне ничего не рассказываешь?!

– Я не знаю, как это сделать с живыми людьми! – рычит он. – Думаешь, мне это нравится?

– Ты ведь мне врёшь, – бессильно захлёбывается старческий дрожащий голос. – Ты уже это делал с собой… Никто тебя не знает, как я. Почему ты не хочешь…

Я слышу грохот и пытаюсь хоть что-то разглядеть в едва просвечивающей щели не толще листа бумаги, лезвие света неприятно колет зрачок. Николай, кажется, ползёт по полу, цепляясь за колени доктора. Тот изумлённо отшатывается, налетает на комод спиной, роняя на пол листы и папки. Прикрывает глаза, делает долгий, глубокий вдох, будто пытаясь не терять самообладания.

– Пожалуйста! Пожалуйста! – умоляет Николай. – Прошу тебя, папа!

– Не зови меня так! – Доктор яростно вырывается, и старик падает на пол. – Хватит унижаться! – с ледяным гневом кричит он, и эхо разносит звон по крылу. – Найди в себе немного чести хотя бы умереть достойно!

В щель я вижу, как он решительно направляется к выходу, тут же испуганно отскакиваю и, поскальзываясь на кафеле, со всех ног бегу в палату. Сердце бешено колотится в груди, я ныряю под одеяло, накрываюсь с головой и стараюсь успокоить дыхание. Я слышу удаляющуюся звонкую дробь туфель доктора, скрип, затем с силой захлопывается дверь коридора – так, что стены дрожат.

В тишине остаются только тихие всхлипы Николая.

* * *

За окном глубокая ночь, мерцают и трещат над головой люминесцентные лампы. В палате чуть прохладно. Или, может, это только мне мерещится оттого, что я почти засыпаю. Я, свернувшись калачиком, лежу прямо в дневной одежде на застеленной кровати возле койки Николая. В глазах уже всё плывёт, но через силу стараюсь не дремать; иногда возвращаюсь в реальность, разглядывая на фоне белой двери крючковатый профиль старика, а иногда проваливаюсь в забытье. И вдруг мне чудится, что это больше не палата, а пляж и солёные волны лижут колёсики койки, а я иду вдоль кромки, где ищу Николая. Нахожу его, когда вдруг испуганно приоткрываю глаза. Долгим, внимательным взглядом смотрю на его грудь: едва заметное шевеление, которое я отслеживаю по клетке изразцов на стене, будто движение поршня по засечкам на цилиндре шприца.

Доктор, положив ногу на ногу, сидит на стуле между нашими кроватями. Я не могу понять, спит он или нет: его глаза прикрыты, но иногда я вижу, как он склоняется к постели Николая и протягивает руку проверить пульс или дыхание. Кажется, в отличие от меня, он совсем не хочет спать, а мне ведь даже сегодня не давали снотворного. Я слышу, как снаружи гуляет ноябрьский ветер, как скрипят ветви старых дубов в саду, будто там бродят какие-то древние чудовища. Уже сильно похолодало. Иногда поддувает в щель форточки, и на стекле от батареи поднимается испарина, медленно скатываются вдоль рамы капли конденсата. Такое чувство, будто за окном ничего нет – там, в черноте, отражается только наша палата.

Сознание всё же выносит меня в сумеречную зону полудрёмы. Я смотрю с расстояния вытянутой руки на разложенную на операционном столе карту, и чем дольше вглядываюсь, тем яснее на ней прорисовывается всё то, что мне никогда не доводилось видеть, но подсказывала моя фантазия: бумажные коровы пасутся на лугу, расстилаются большие рынки с будто вощёными овощами и фруктами, сверкают городские окна, тянутся ленты иллюминации, теснятся какие-то фабрики в провинциях и длинная очередь рабочих стройным рядом заключённых шагает в их ворота. Мне хочется нырнуть в тот мир, хоть глазком посмотреть изнутри, но я понимаю, что это всего лишь карта на столе. Она ненастоящая. И я не могу туда попасть.

Мне кажется, за моей спиной открывается дверь, словно кто-то выходит. Я оглядываюсь. И открываю глаза.

Я промаргиваюсь, не сразу понимаю, что это значит; вижу только, как доктор смотрит на наручные часы – простые, серебристые, на чёрном кожаном ремешке. Я ещё успеваю подумать, что они очень в его духе.

– Время смерти – два сорок четыре, – плоско и глухо объявляет доктор. Наши взгляды пересекаются. Я быстро просыпаюсь, будто мозг окунули в контейнер со льдом.

Доктор поднимается со стула, буднично и неспешно перекрывает капельницу, аккуратно вытаскивает венозный катетер из кисти, снимает пластырь. Какое-то время он смотрит на старика, быть может, так же, как я на свою бабочку. И говорит тем же безэмоциональным голосом:

– Вот и всё.

А затем накрывает лицо Николая простынёй.

Я осторожно спускаюсь с постели – тихо бьют подошвы об пол – и подхожу к накрытой фигуре. Тонкая белая простыня ещё удерживает эту иллюзию: что под ней Николай жив. Но ткань непривычно неподвижна, нет ни малейшего движения от дыхания под ней. Будто накрытая материей мраморная скульптура. Закостенелая статичность, которая не похожа ни на сон, ни на кому. Только на смерть.

На Николае мне и поручено провести своё первое человеческое вскрытие. Доктор сказал, это лучший способ почтить его память. И проститься с ним. В чём-то он прав: только когда видишь смерть в её обнажённом, ничем, даже мышцами и кожей, не прикрытом обличии, можешь её по-настоящему почувствовать. Лишь тонкий латекс перчаток отделяет мои тёплые живые пальцы от лёгких, которые больше не дышат, от кровотока, в котором не бежит кровь, будто бы слишком тёмная и жидкая от фибринолиза. И впервые вот так, не в атласе и не на учебном плакате, я вижу и разбираю человеческие органы. Они больше, чем привычные мне органы животных. И даже пахнут иначе. Они нарядные и почти праздничные. Можно ли назвать это нашим прощальным торжеством?

Сердце Николая уникально: настолько больное, что практически заново собрано, наполовину состоит из протезов, с совсем иной системой циркуляции из-за стеноза и аномального дренажа лёгочных вен. И ведь его работу как-то удалось нормализовать. Это настоящий шедевр хирургии. Я смотрю на это сердце, и мне хочется заспиртовать его, оставить себе так же, как фотографию застывшего мгновения. Как памятник нашему знакомству и всему, что Николай для меня сделал.

– А на что это было похоже, когда у вас умирали первые пациенты? – спрашиваю я, наблюдая, как лопата с хрустом вгрызается в мёрзлую почву, ловя блики полуденного серого-серого неба, а потом с полотна ссыпается в могилу земля. Методично, движение за движением, будто доктор делал это не один десяток раз. На дне, завёрнутый в простыни, белеет сухой силуэт. Ни гроба, ни надгробия.

– На беспомощность, – выдыхает доктор. На его шее блестят капельки пота, я даже вижу в воздухе полупрозрачное марево испарины от разгорячённого тела.

– И вам тоже было грустно? – Я подхожу ближе к краю ямы.

Он вытирает влагу со лба рукавом, снимает пальто и кидает на дубовую ветку.

– Поначалу. – Он снова перехватывает черенок. Пальцы в чёрных перчатках на древке лопаты кажутся змеиными кольцами. – К чему угодно можно привыкнуть.

Я сажусь на корточки у самого края могилы и смотрю вниз, в эту чёрную пропасть, где рано или поздно оказывается всё живое. Обнимаю колени, утыкаюсь в них подбородком, спина сама собой сгибается, челюсти уже сводит от зевков. Это, наверное, самые тяжёлые сутки на моей памяти. Мороз щиплет щёки, в носу собирается сырость, поэтому я всё время хлюпаю. Озноб мелкой дрожью бегает по плечам то ли от недосыпа, то ли от приближающейся зимы.

– Я тоже привыкну?

Скорее бы. Потому что меня обволакивает этим странным, невыносимым чувством так плотно, что всё кругом окрашивается в его землистые оттенки.

– Когда-нибудь, – кивает доктор. – Время всё изменит.

Выдержав осторожную паузу, я всё же задаю вопрос, который так и витает в воздухе:

– А он был вашим сыном?.. Настоящим?

На короткий миг доктор поворачивается ко мне. От яркого пасмурно-молочного света его зрачки не шире игольного ушка.

– Да. Да, он был.

– А вам не…

– Он был глупым. – Заметив моё обескураженное лицо, доктор добавляет: – О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. – Он переводит непроницаемый взгляд на белоснежную простыню на дне могилы. – Да и чего теперь о нём говорить. Нам, живым, он больше не товарищ.

– Мне он вовсе не казался глупым… – робко возражаю я.

– Его глупость была не в недостатке эрудиции. – Доктор втыкает лопату в землю, разминает гудящее от напряжения плечо. – А в том, что он даже не смог прожить собственную жизнь. Пытался прожить мою вместо своей.

– Он вас любил, – печально пытаюсь я оправдать Николая.

– Как видишь, ему это не помогло.

– Вы его презираете? – проскальзывает нежеланная нотка боли.

– Нельзя винить собаку за то, что она родилась собакой.

В воображении рисуется буквальная картина Николая-пса, которая плохо сочетается с моим представлением о Николае-человеке. Быть может, это одна из тех метафор, которые я ещё не понимаю. Мне и живых собак-то не доводилось видеть.

– Значит, у вас когда-то была жена?

– Была, – отвечает доктор коротко и неохотно, но затем, немного помолчав, всё же продолжает: – Одна из моих пациентов. Самый опрометчивый мой поступок, чьи последствия лежат теперь здесь. – Он опускает взгляд в могилу.

Ну, теперь понятно, почему Николай получил такое сердце. Это как одна из задачек на наследование болезней из учебников по медицинской биологии: «Известно, что риск рождения ребёнка с пороком сердца возрастает пропорционально наличию родственников, страдающих этим заболеванием. Среди генетических факторов различают полигенные и мультифакторные предрасположенности. Рассчитайте, какова вероятность патологии, если оба родителя…» Я нащупываю в кармане жёлуди, осторожно, чтобы не провалиться, обхожу яму по краешку и вкладываю их в землю у изголовья могилы. Быть может, когда-нибудь простые химические соединения аутолиза превратятся в большое-пребольшое дерево и Николай станет сам себе надгробием.

Ночью я всё кружу мыслями вокруг этой утраты; я ощущаю… боль. Будто мой мир раскололся надвое и умерла его половина. Николай всё время был рядом. И что теперь будет с его местом в моём мире?

– Подойди-ка сюда, пожалуйста, – заглянув в палату, зовёт меня доктор.

Я тут же спрыгиваю с подоконника и бегу к нему.

– Знакомься. – Он толкает створку, и за ней я вижу Марию.

Наши взгляды пересекаются, и я замечаю в её лице какое-то недоумение. И даже немножко страх. Я быстро опускаю глаза, боясь чем-то выдать, что вижу её не в первый раз.

– Это Мария, – представляет её доктор. – Теперь она будет убираться здесь вместо Николая.

– Х-хорошо! – даже чересчур поспешно киваю я. – Приятно познакомиться! – Я пожимаю её тёплую руку с грубой и сухой от стирок кожей, чувствую, как приливает жар к ушам и шее.

– И мне, – растерянно улыбается Мария.

– Ну что ж, раз теперь все представились, не будем терять время. Нас ждут дела. – Доктор жестом подзывает меня, а я всё оглядываюсь на Марию по пути до класса.

– Это ведь она тогда пробегала по двору? – Доктор улыбается, разворачивая на доске огромный плакат с подробным строением лёгких.

– Угу, – смущённо киваю я и замечаю, как он тайком старается унять дрожь в руках: держит их чаще в карманах. Двенадцать часов работы лопатой не прошли бесследно. И потому сегодня мы не занимаемся практикой, я просто пишу конспект по основам торакальной хирургии[14].

В следующие дни Мария приходит в крыло как раз во время занятий, и мы почти не пересекаемся, даже парой слов не успеваем переброситься. Может, это и к лучшему: так у доктора меньше шансов меня в чём-либо заподозрить.

Отсутствие Николая неважно сказывается и на мне, и на доме. Особняк вдруг стал ощущаться чужим, будто мы нечаянно переехали в его точную копию, просто не знаем об этом. Что-то незримо поменялось: тянешь руку куда-то, где, помнится, был проход, а там глухая стена – вот на что это похоже. И больше не кажется, что так уж много мы проводим времени с доктором, хотя на самом деле часы уроков ни капельки не изменились. Просто время ожидания между ними растянулось тишиной.

Теперь у меня в руках безобразно много свободы, так много, что она песком сыплется сквозь пальцы, а я не имею представления, как её применить. Никто не велит мне садиться за уроки, если я бездельничаю, не сгоняет с подоконников, не жалуется на бег по коридору или ободранный виноград; более того – дверь на лестницу тоже никто не запирает! И в любой момент я могу пойти на второй этаж и хоть до посинения сидеть в библиотеке, если мне того захочется. С меня спало тяжёлое одеяло надзора, и я слепым котёнком тыкаюсь в воздух. Я ещё какое-то время по инерции стараюсь аккуратно заправлять постель и не лезть на кровать с ногами, но постепенно, шажок за шажком, преступаю привычные правила и проверяю границы. И… и ничего не происходит. Никто не реагирует на раскиданные свитера, прыжки по лестнице и моё катание на перилах. Николай говорил обычно, что просто «воспитывает из меня человека», что бы это ни значило. Теперь я могу беситься сколько вздумается, да хоть по кроватям прыгать и кидаться кубиками в стены, а мне никто и слова поперёк не скажет. Но это неправильная свобода. Потому что радости она не приносит.

Николаева связка ключей поселилась в халате доктора, который этому не особо рад: жалуется, что она мешается, оттягивает карманы и жутко звенит при каждом шаге. Ещё, похоже, ему не нравится запах окисленного металла: часто он подбирает эту связку, защипывая носовым платком, а в итоге и вовсе выкладывает, забывает совсем не в пример прошлому владельцу – то на тумбе, то в глубоких складках кресла, то в ящике учительского стола. И непохоже, чтобы его сильно тяготила или волновала эта забывчивость. Бывает, он рассеянно пройдётся по крылу, заглядывая во все двери, спросит меня или Марию, если она ещё не закончила уборку. Для меня же стало своего рода досугом следить за местоположением его ключей, потому что доктор непременно меня хвалит за помощь в поисках, отмечая мою ответственность и внимание.

Чугунным снежным покрывалом спускается зима.

Я жду доктора в классной комнате, но что-то сегодня он задерживается. Сверяюсь с часами на стене – вовсе мне не кажется, он действительно опаздывает. Я выглядываю в коридор, и вдруг меня за руку ловит Мария.

– Ты почему ещё здесь? – болезненно шепчет она, на её лбу собираются печальные морщинки, будто на тонкой ткани, и я понимаю, что мы впервые остались вдвоём в крыле.

– Здесь? – недоумённо переспрашиваю я, потом спохватываюсь: – А! У нас сегодня урок в препарационной? – Я взволнованно подскакиваю к дверям, но она меня останавливает.

– Да нет же! – Мария оглядывается, будто боясь, что нас кто-то увидит, склоняется ко мне и вцепляется в плечи. – Я же дала тебе связку! – Её глаза огромные – с целые окна – и испуганные. – Тебе давным-давно надо было искать ключ от ворот и бежать из этого дома! – шёпот больше похож на отчаянный крик.

– Бежать? Зачем? – Теперь, видя её ужас, пугаюсь и я.

– Ох… – Она поджимает губы и отводит взгляд. – Никогда его опыты не кончаются ничем хорошим. Но… Боже правый, тебе надо убираться отсюда! Иначе и т…

На лестнице раздаются звонкие, уверенные шаги, и Мария тут же судорожно возвращается к ведру, опускается на колени и выжимает тряпку, будто всё в порядке. Дверь открывается, и в коридор заходит доктор. Кажется, у него сегодня отличное настроение, он бодро листает какой-то новый медицинский журнал. Я заинтересованно бегу навстречу: в последнее время мы повадились читать выписываемую им почту вместе. Все слова Марии вмиг выветриваются у меня из головы.

– А! – Он лукаво поднимает журнал над головой, не давая выхватить из рук. – Прежде работа! Сегодня нас ждёт лобэктомия. – воодушевлённо заявляет доктор, заходя в класс, и я бегу за ним. – У неё много показаний, и я почти уверен, что рано или поздно тебе это пригодится. Придётся перетягивать сосуды, и вот тут-то ты мне покажешь, как справляешься с сосудистой хирургией…

Он оборачивается, и вдруг что-то в его лице меняется, он пристально смотрит на меня. Я себя тут же оглядываю, пытаясь понять, что его так смутило.

– Встань-ка к стене, – хмурится он.

– Зачем?

Доктор копается в ящиках классной комнаты, что-то достаёт оттуда, затем плотно приставляет меня к стенке, заставив выпрямиться и прижаться затылком. Разворачивает строительную линейку, носком туфли придавив стальной кончик у плинтуса.

– Удивительно, – будто сам себе не веря, говорит он.

– Что? – заинтересованно верчусь я.

– Ты всё-таки растёшь. – Он мрачнеет. – Очень медленно, но растёшь. – Рулетка в его руке с пугающе резким хлопком сматывается. – Это невозможно, у тебя обработан гипофиз…

Так вот отчего мои свитера стали так неудобны в плечах!

– А почему это плохо? – Я начинаю нервничать.

– Смотри. – Он показывает мне свою кисть: у него узкие ладони, длинные пальцы с выделяющимися суставами, удивительные, будто стальные шарниры на кусачках Люэра. – От точности движений рук хирурга зависят жизни. Само слово «хирургия» происходит от греческих слов, буквально обозначающих «работа руками». У идеального хирурга его руки – самый верный инструмент. Лучше всякой машины. Он не имеет права сдать. Малейшая ошибка может стать летальной. Этот инструмент не должны испортить ни старческий тремор, ни плохой тонус, ни растяжение, ни болезнь. И собственные пальцы не должны мешать пропорциями. Поэтому, – он берёт мою ладонь и кладёт поверх своей, чтобы отчётливо стала видна разница, – чем меньше и точнее будет этот инструмент, тем выше успех. Я подобрал тебе такое тело, чтобы его координация и физиологические особенности были в идеальной форме для хирургических работ. Рост будет только помехой. В конце концов, если ты всё же вырастешь, то – кто знает – не запустит ли это со временем и процесс деградации организма.

Я вижу, как его глаза снова обращаются безучастными объективами камер, вижу, как он смотрит на меня – не как на преемника, а как на несошедшееся уравнение, в котором он должен отыскать ошибку. По позвоночнику словно перебегает липкая холодная ящерка, вызывая дрожь в плечах. Что, если я всё-таки не идеальный эксперимент? «В этом никогда не бывает нашей вины», – звенит в ушах измождённый голос. А мне ведь уже почти удалось выбросить его из головы…

Этот урок доктор проводит отстранённо, механически: видно, что его терзают собственные мысли, он не сразу отвечает на вопросы. Весь его обычный энтузиазм пропал. После урока он берёт у меня анализы и запирается в операционной. Он не выходит оттуда до самой ночи. В дверных окошечках мне мало что удаётся подглядеть – видно только, как он сидит за рабочим столом, зарывшись в бумаги и папки, что-то пересчитывает, его лицо освещает синева монитора и… И теперь мне страшно. По-настоящему страшно.

Если сороковой прав, и для доктора мы все одинаковы и взаимозаменяемы, то что помешает ему заменить меня? И те зимние кадавры, и то, что сказала Мария… Выходит, я больше не блестящий эксперимент? Выходит, я исчезну? А этого мне совсем не хочется. Но меня всё ещё разрывает от надежды – вдруг это ложь?

В эту ночь я опять сбегаю из больничного крыла. Я могу больше не таиться: всё равно теперь никого, кроме меня, здесь нет. Я не встречаю на пути никаких препятствий, никто не следит за мной, но всё ещё с непривычки кажется, что по лопаткам бродят взгляды невидимых Николаевых глаз.

Я спускаюсь на первый этаж и в этот раз сразу беру с собой лампу, чтобы, если потребуется, защититься от сорокового. В поисках нужного коридора долго петляю в смутно знакомом лабиринте, нечаянно даже нахожу новые помещения: зал с софой и бюстом Менделеева на каминной полке, холл главного выхода, где в окнах видно улыбающийся мне лаково-чёрный катафалк под снежной шапкой, какую-то новую лестницу, спиралью ввинчивающуюся в потолок. Снотворные морят, отчего я тыкаюсь в стены, отчаянно борясь с желанием зевнуть и улечься где-нибудь прямо тут, на пыльном ковре, и только усилием воли заставляю себя идти вперёд.

Я понимаю, что я на месте, не потому, что нахожу нужную дверь, а оттого, что мрачный голос гаркает практически над самым ухом:

– Вот ты и снова здесь, сволочь!

Я дёргаюсь. Ну конечно, вот и решётка.

– Чего ради? Чтобы снова меня мучить? Ты хоть представляешь, на что это похоже? – с удушающей злобой клокочет сороковой из тьмы окошка. – Когда ты уже чувствуешь запах свободы и её снова у тебя отбирают?! – Дверь содрогается, будто в неё со всей силы ударяет гигантский кулак. Я отскакиваю. – Одним движением, одним поворотом ключа?.. – В окошке появляется мертвенно-бледное лицо, он подслеповато щурится на свет. – Хотя откуда тебе знать! – В глазах сверкает искра презрения. – Ты же почти совершенство! Думаешь, тебе закон не писан? Думаешь, тебя-то точно не коснётся наша судьба?!

– Прости! – нервно отвечаю я. – Правда, мне очень жаль! Но мне никак нельзя было тебя оставлять здесь. Это было опасно!

– Ну конечно! – рычит он. – Ведь в наказание за непослушание и тебя бы отправили на убой! Никому этого не хочется! – Он сурово смотрит на меня, стиснув прутья решётки, натягивается пергаментная кожа на острых костяшках. – Но если ты снова здесь… что-то произошло.

Я не знаю, что ответить, и просто опускаю глаза, чувствуя, как к горлу поднимается жар.

– Можешь ничего не говорить. Я вижу. Теперь он хочет и от тебя избавиться, да?

– Я не знаю! – Я сжимаю кулаки, в уголках глаз появляется непрошеная влага. – Но мне страшно!.. Очень страшно, – сипло признаюсь я, и вдруг словно все невыплаканные за последние месяцы слёзы льются ручьями из глаз. – Николай умер! И я по нему теперь скучаю! И моя бабочка умерла! И я расту! И доктор сказал, что это плохо для хирурга! И Мария сказала, что мне надо бежать! И получается, я не идеальный эксперимент! И я совсем не знаю, что делать… – рвано всхлипываю я. – Я совсем не хочу убегать, мне нравится моя жизнь! Но-но мне стр-страшно!

Сороковой издевательски и даже как-то победоносно ухмыляется:

– И чего теперь ты от меня хочешь?

– Если ты не врёшь, тогда… – падает мой голос, – тогда мы можем убежать. Вместе.

– Ха! А может, лучше просто вместе умрём? – явно глумится он.

– Но я не хочу-у! – вою я. – Прошу! Помоги! Мы придумаем план! Я тебя выпущу! Только не нападай на меня. Пожалуйста…

Я стараюсь идти за сороковым, ориентируясь на натяжение верёвки: один конец связывает его запястья за спиной, а второй обёрнут вокруг моего кулака. Мы условились, что я уберу свет, но свяжу ему руки. Вслушиваюсь в звук шагов: мягкий стук подошвы, затем резкий удар палки. Я едва понимаю, куда вообще наступаю: здесь до того темно, что в глазах белые мушки плавают, зато сороковой идёт так уверенно, будто всё видит. Меня упорно подтачивает червячок сомнения: слишком уж мало доверия к этому мальчишке, всё кажется, что он вот-вот ударит меня по голове. Это его территория, я здесь не боец.

Мы куда-то спускаемся – похоже, в полуподвальное помещение, чувствую, что под ногами плитка. Вдруг кажется, что я снова в больничном крыле в первые недели своей жизни: тут холодно, воздух сухой, но прелый, будто за окном опять сезон дождей. И меня окутывает страх перед неизвестностью.

Сороковой толкает плечом тяжёлую скрипучую дверь, и мы оказываемся в месте, больше всего напоминающем морг. В небольшое окно под потолком проникает робкий лунный свет, и я наконец вижу, что меня окружает.

На столе под прозрачным пакетом капельницы кто-то лежит, но до того неподвижно, что вначале кажется, будто это тоже труп. Я подхожу, и глаза выхватывают больше и больше деталей в рябящей тьме. Я понимаю, что это существо на меня непохоже. Оно даже не состоит из плоти. Это дерево и металл, и одно лишь лицо керамическое, как у куклы. Разбитое, но склеенное снова.

– Эй, – мягко зовёт сороковой, – Флори, ты ещё здесь? – Он опускается на колени перед столом и вплотную склоняется к голове куклы.

Я не понимаю, какого ответа он ждёт, оно ведь даже не живое! Мне кажется, он действительно сошёл с ума в своей камере, и я уже тянусь к лампе, зажигая совсем крошечный огонёк, чтобы хоть что-то разглядеть в этом мраке и, если потребуется, отбиться от нападения.

– Кто. Это… – доносится вдруг странный бесцветный голос, ничего похожего на который я вспомнить не могу, он вовсе не звучит как человеческий. Плоский, медленный, синтетический, лишённый интонаций. – Прости. Я не помню.

– Это я, сороковой! – испуганно говорит он и потом что-то тихо-тихо шепчет голове в самое ухо. – Мы хотели вместе сбежать… Помнишь?

– А. Я. Теперь мало помню. Прости. Тебя разве. Не застрелили?

– Нет-нет, что ты! Никого из них давно нет! А с тобой мы познакомились уже здесь, в подвале! – напоминает мальчик, и до того странно видеть в нём столько участия и надежды на контрасте со всей его руганью.

– В подвале. Да. Ты – сорок. Я помню.

Он вдруг всхлипывает и улыбается, опускает подбородок на стальную кушетку и всё глядит на эту голову как на настоящее сокровище – моим листочкам такой взгляд и не снился.

– А я тебе привёл новый эксперимент. Шестьдесят четыре. – Он носом поворачивает её лицо ко мне. Её глаза чёрные-чёрные и блестящие, как стёклышки.

– Ты пытаешься мне. Показать? Я слышу. Но я больше. Ничего не вижу.

– Боже, что же он с тобой делает… – болезненно и желчно цедит сороковой.

– Почему она такая? – Я вглядываюсь в её полуразобранное тело, части которого едва скреплены шарнирами и какими-то проводами, в стекле в мутном растворе, кажется, плавают органы.

– Эй! Будь повежливее! – Сороковой щерится, будто вот-вот зарычит, на его переносице гармошкой складываются морщинки. – У неё имя есть! Её зовут Флоренс!

– Шестьдесят четыре. Ты. Полностью биологическая. Форма жизни? – спрашивает меня голос.

– А какая же ещё? – неуверенно киваю я.

– Вот как. Значит, я и. Правда. Последняя.

Так странно видеть её искусственное лицо: ни единой чёрточки не двигается, вроде она говорит, но рот не шевелится. Просто маска.

– Так ты робот? – удивляюсь я, и мне кажется, что доктор ещё более невероятный, если смог создать даже такую тонкую машину.

– Не. Совсем. Во мне есть. Органы.

– А как это вообще возможно? – поражаюсь я.

– Он. Многое перепробовал, когда. Искал. Рецепт. Вечной жизни.

– А почему ты последняя? По-моему, звучит довольно здорово. – Я осторожно подхожу к Флоренс, рассматривая, как поблёскивают шарниры в неверном свете моей лампы, на которую шипит сороковой.

– Бионика не. Совершенная наука. Плохая координация. Движений. Неотзывчивое тело. Я его не. Чувствую. Это не годится для. Хирурга. Плохой инструмент.

Сороковой осуждающе на меня зыркает, и только тогда я понимаю, как, должно быть, больно говорить это существу, у которого конечностей даже нет.

– Флора, – ласково зовёт сороковой, – шестьдесят четыре может помочь нам сбежать.

– Неужели, – будто оживляется она.

– Да! У нас есть шанс! Настоящий шанс! – бодро кивает он. – Только… Прости, что опять напоминаю об этом… Расскажи, расскажи, что тебе довелось пережить. Пусть знает, с кем мы имеем дело.

Она долго молчит, вначале я даже пугаюсь, что она отключилась. Но тут Флоренс начинает…

* * *

Это было так давно, что тогда ещё на окнах не стояло решёток, двери не запирались и мы могли бегать по двору хоть целый день. Нас было четверо: Надя, Филипп, Гален и я, самая младшая. Мы жили вместе в общей палате, вместе ходили на уроки, вместе играли и гуляли. Мы были разными, каждый из нас был продуктом разных теорий. Я появилась как попытка создать искусственное тело. На меня доктор возлагал большие надежды, говорил, что трудился надо мной дольше, чем над кем-либо ещё, даже просил помощи у коллег-академиков из смежных специальностей, что для него чрезвычайная редкость. Как видишь, попытка не удалась.

В те годы в особняке было оживлённо, светло и шумно, доктор часто водил сюда приятелей: учёных, профессоров, врачей, инженеров, – охотно узнавал о передовых достижениях науки и перенимал опыт. Но нас он никому не показывал: быть может, из страха, что кто-то украдёт его наработки, а может, из-за убийственной гордыни – он был готов представить кому-то свои труды, лишь когда уверится в успехе и непогрешимости. Мы же были далеки от его понятия об идеале.

Мы – не первые его создания, но о тех, кто был до нас, мы знали мало: он не любил вспоминать о провалах. Знаю лишь, что мы получились уже не полным поражением, но и далеко не совершенством. Тогда доктор только изучал нейронные связи и оттачивал техники выборочной амнезии и спайки синапсов, так что наши жизни состояли из бесконечного адского круга припадков эпилепсии, парамнезий, головокружений, тошноты, параличей, конвульсий, болей, абсансов[15], приступов паники или агрессии. Каждая наша минута была окрашена если не мучением, то страхом перед ним. А в припадке мы могли нечаянно навредить друг другу, и помощников не всегда хватало, чтобы предупредить все несчастья.

И конечно, старые воспоминания. Мы порой погружались в короткие, путающие сознание вспышки: вспоминали матерей, отцов, сестёр и братьев – уже не наших, моменты из призрачного прошлого, недостижимого, как мираж в пустыне. Что гораздо хуже, разные части мозга вспоминали своё. Порой мы совсем забывали, где находимся и кто нас окружает. И тем хуже было для нас. Мы хотели домой, но не знали куда. Чем яснее становилось, насколько же мы большая проблема, тем больше замыкался доктор и тем меньше становилось гостей.

С какой-то стороны мне повезло больше, чем прочим: я – почти по-настоящему удачный эксперимент по воссозданию разума. И не в последнюю очередь потому, что я биологически проще: у меня никогда не было ни полноценного тела, ни периферической нервной системы. С другой стороны, это и стало роковой ошибкой. Как может быть совершенным существом та, кто не чувствует запахов, температуры, текстур, вкуса, боли, не понимает, чего касается, едва контролирует движения? Во мне мало человеческого, но мой человеческий мозг ещё знает, как должно быть. И не имеет этого. Я отрезана от всего чувственного мира, так что в ученики и преемники гожусь в последнюю очередь.

Доктор, надеясь исправить собственные ошибки, постоянно пытался нас лечить. Тестировал медикаменты, заменял части, снова и снова проводил операции, и далеко не каждая заканчивалась успешно. Он не лечил, а калечил. Случались воспаления, некрозы. Ты, должно быть, даже не представляешь, на что похожа гангрена мозга. А Гален знал. Через каждую операцию случался рецидив, и становилось ещё хуже. Всё, что доктор нёс за собой, – боль. Он уверял, что в этот раз точно нашёл решение, но лишь врал, чтобы мы вели себя потише. В этом особняке нас не ждало ничего, кроме страданий. Само наше существование было противоестественным, мы были ошибками, которые просто хотели домой… но дома не имели. И мы понимали, что нас не отпустят. Поэтому мы решились сбежать.

В те дни за нами ещё не было постоянного надзора, нас не пичкали снотворными на ночь, и в отсутствие гостей мы могли ходить по всему дому. Предстояло лишь найти ключ от ворот. Ночами мы обыскивали особняк. На это ушло много времени, месяцы, но тщетно. И мы закономерно решили, что, должно быть, ключ от нашей свободы хранится в единственной вечно запертой комнате – в спальне доктора. Мы вооружились кухонными ножами, забрали с собой кое-какие лекарства и еду и прокрались в каморку Николая, чтобы украсть его связку – там был и ключ к спальне доктора. К сожалению, у Галена случился припадок. Николай проснулся. Так что нам пришлось брать силой.

Мы все вчетвером напали на Николая, но он смог вырваться. Тогда он был моложе и проворнее. Он закричал и побежал на второй этаж будить хозяина. Мы едва догнали его в коридоре, попытались заткнуть рот, но не успели. На шум из спальни вышел доктор. Мы не гордимся тем, что сделали потом, но у нас не было выбора. Мы прижали Николая к полу и занесли над ним ножи. Мы пригрозили, что убьём его, если доктор не отдаст нам ключ от ворот… Правда ли мы могли его убить? Я не знаю. Конечно, доктор не хотел давать нам свободы: мы были его крупнейшими вложениями, но он всё же принёс нам ключ. И мы ушли.

Мы поздно поняли, что он нас обманул. Только у самых ворот. Этот ключ ничего не открывал. И вот мы увидели, что кто-то идёт к нам из дома… Я почти не помню этот момент. Но каждая пуля попала в цель.

Мучения моих братьев и сестрички кончились там же. Уже за это я благодарна судьбе. Я одна выжила. Потому что у меня не было настоящего тела и мой череп оказался недостаточно хрупок, чтобы пуля мне навредила.

А потом я оказалась здесь. Обездвиженная и разобранная. Доктор изредка навещает меня, но чаще приходит лишь для того, чтобы взять какую-то часть для дальнейших экспериментов. Мне больше не были нужны ни моторная кора, ни лимбическая система, ни мозжечок, ни теменная доля, ни гипоталамус. И даже части височной доли у меня уже нет. Он постепенно отрезает от меня кусочек за кусочком, чтобы использовать в следующих экспериментах. Потому что это проще, чем доставать новые части. Быть может, и в тебе, шестьдесят четыре, есть часть меня. Но с тех пор доктор изменился. И изменил подход. Он перестал пытаться исправить то, что создал. Он теперь просто усыпляет свои неудачи и начинает сначала.

И с тех пор он больше не давал нам имён. Да и зачем – уже мало кто жил достаточно долго.

* * *

Мне кажется, я чувствую сразу всю свою нервную систему, будто по ней бегают электрические разряды, которые очень хочется стряхнуть, но они так глубоко под кожей, что не дотянуться. Перед глазами живо стоит эта сцена: тьма, четверо беглецов, четыре выстрела. Крики птиц.

– Теперь ты понимаешь, кто он на самом деле? – Сороковой шатко поднимается с колен. – Чью волю ты выполняешь? С кем живёшь под одной крышей? – цедит он.

А я даже не знаю, что мне об этом думать. Я просто не хочу верить. И даже если всё правда, в мыслях я отчаянно оправдываю доктора: ему пришлось, у него не было выбора, всё равно они страдали! Но если бы это произошло со мной… Я даже думать об этом не хочу.

– Всё равно он нас по-своему любит, – пытаюсь я найти слова или хотя бы толику веры.

– Смеёшься?! – ошалело кричит сороковой мне прямо в лицо. – В тебе он не тебя любит. – Он тычет мне в грудь костлявым острым пальцем с обгрызенным ногтем. – А только того себя, кто собрал это тело собственными руками! Смотря на тебя, он любуется лишь собой! Он будет тебе что угодно говорить, обещать, что не тронет тебя, мол, ты – его лучшее творение! Самое особенное! И знаешь… Он в этот момент бывает крайне убедителен, – его голос надламывается. – Потом ты поддашься. Потеряешь бдительность. А на следующий день он введёт тебе эвтаназию утренним уколом, и через пару минут ты окажешься у него на операционном столе, где тебя разберут по кусочкам, – с каждого слова стекает яд. – Мы не его дети, чтобы он нас любил! И как думаешь, в конце концов, почему его совершенно не интересует, чем бы хотели заниматься мы? Почему он всегда нас учит одному и тому же? Не пускает никуда? Вечно следит? Да потому что ему на нас наплевать! Мы всегда делаем только то, что нужно ему!.. И стоит отойти от его курса, как ты тут же в его глазах становишься неправильным! Сломанным! А от таких надо избавляться… – с непреклонной траурной уверенностью произносит сороковой. – Мне не веришь, так посмотри своими глазами! Нам ещё есть что тебе показать. – Он поднимается и куда-то идёт.

Я запоздало двигаюсь следом, едва успев схватить волочащийся за сороковым хвостик верёвки.

– В связке есть блестящий сувальдный ключ – двусторонний, с квадратной чёрной головкой, – поясняет он по пути, явно забывая, что я ничегошеньки не вижу.

Я чуть не влетаю в угол. Потолок тут низкий, над головой шумят трубы, в рябом мраке проступают змеи проводки. Мы останавливаемся у тяжеленной железной двери, от которой уже издали веет удушающим холодом, как от зимнего окна. Я кое-как ищу в темноте скважину, пока руки прилипают к ледяному металлу. Наконец ключ с усилием проворачивается, я дёргаю ручку и со страшным воющим скрежетом петель толкаю похожую на люк дверь.

Я нащупываю рубильник. Дёргаю. На потолке с хлопком зажигаются лампы, слепящий свет режет глаза, жужжит кварцевый рециркулятор. Попривыкнув, я потихоньку разлепляю веки, но вначале не понимаю, что меня окружает: всё покрыто хрусткой снежной корочкой. Здесь просто пронизывающий холод, от которого я пытаюсь отгородиться тёплыми ладонями. Воздух гудит от генераторов, и пахнет как-то странно, железисто и самую чуточку медикаментозно-горько. Я делаю осторожный шаг вперёд – под ногами перфорированный резиновый ковёр, слегка елозящий по скользкому кафелю. Стены в такой же зелёной керамике, как в морге, и вдоль них высятся железные каркасы, на которых лежат друг на друге глыбы необычно белёсого мутного льда. Всё заставлено ванными, до краёв заполненными той же замёрзшей жидкостью, смотан шланг у стены, и рядом лежат топор и копировальная пила.

– Что это за место? – шепчу я.

– А ты посмотри внимательнее, – хмыкает сороковой из коридора, отступая глубже в тень.

Я склоняюсь над ванной, смахиваю слой снега и…

Там лежит человек. Как я – со шрамами. Его лицо бледное и безмятежное; кажется, будто он спит, но ведь… Будто молний, меня поражает страхом.

– Что это? – побелевшими губами спрашиваю я, хотя мне всё уже ясно.

Неужели доктор и правда на это способен?! А я? Он и меня тоже… Слишком явственно воображение дорисовывает моё лицо поверх кадавра. От одной мысли всё во мне кристаллизуется таким ужасом, что тошнота подступает к горлу.

Губы дрожат, я в страхе оглядываюсь вокруг и только сейчас замечаю, что в каждой глыбе проступает тёмный человеческий силуэт. Где-то целиком, где-то частями. Меня накрывает паника, и воздуха вдруг становится очень мало; он густеет, тянется, как сироп, от него отказываются бронхи. Кажется, будто трепанационный бур потихоньку въедается в череп, будто началась лихорадка и в глазах всё раздвоилось. Я ищу опору, но везде натыкаюсь лишь на своих предшественников, которых видеть вовсе не хочу, я не хочу знать о них, не хочу лезть в это, не хочу! Не хочу! Не хочу!

– Они мертвы?.. – Прерывистые облачка пара слетают с моих губ, я напарываюсь спиной на глыбу и тут же, вскрикнув, отшатываюсь.

– Законсервированы, как сардины в банке. Просто биоматериал. Конструктор, – презрительно тянет сороковой. – Ведь так сложно достать новые части! И ещё сложнее успеть до того, как они начнут разлагаться. Проще отрезать свежее мясо. Ты тоже состоишь из их частей… Так чего ты отворачиваешься? Смотри, смотри! – сквозь зубы настойчиво клокочет он. – Запомни это! Ты ходишь по земле чужими ногами, смотришь чужими глазами, это им принадлежат твои органы! И если ты не сбежишь, то рано или поздно окажешься в такой ванной! Все мы там окажемся!

– И что же нам делать?! – мой голос звенит от ужаса.

– У нас всего один путь – за ворота, – пусто и очевидно цыкает он.

Никогда ещё моё утро не бывало хуже. Весь день я чувствую себя как раскисшая тряпка, зеваю и клюю носом на занятиях, зябко поджимаю пальцы в рукава свитера. Заснуть удалось только под самое утро; страшные, тоскливые мысли изводили меня часами, как кружащий над Прометеем орёл.

Доктор обеспокоенно щупает мой лоб и спрашивает, как я себя чувствую. «Нормально. Нормально, правда». – «Неужели? Если что-то не так, ты скажи». Я невольно дёргаюсь от его прикосновений, отчего по лицу доктора проходит рябь недоумения и сожаления. Он нарочно даёт мне сегодня задачки попроще, больше на повторение, чем на новые темы, а потом, взяв пару анализов, делает какую-то внеплановую инъекцию и отправляет меня отдыхать в библиотеку, вероятно, надеясь, что в спокойной обстановке я «поправлюсь» быстрее. Почему же так тяжело жить с тем, кому не можешь доверять?

Весь день я обдумываю намеченный план – простой, как реакция горения метана в кислороде. Доктор постоянно забывает ключи, и мне надо всего лишь подгадать момент, чтобы умыкнуть их и попасть в его неприступную комнату-крепость, пока он будет работать в операционной. Николай уже исключён из этого уравнения, а Мария вовсе не помеха. Однако втягивать её во всё это мне не хочется: она и так достаточно подставилась за меня. Флоренс и моим предшественникам это сделать было намного сложнее, чем будет мне. Я же по сравнению с ними просто дитя удачи.

– Должно быть, я тебя слишком нагружаю, – качает головой доктор на следующий день, сверяя результаты анализов. – У тебя не болит голова? Нет?.. Похоже, всё-таки переутомление. Ты точно хорошо спишь в последнее время?

– Не хуже, чем обычно. – Я пожимаю плечами, ковыряя ногти и стараясь не пересекаться с ним взглядами. Конечно, это ложь, я едва могу сомкнуть глаза.

Каждая проведённая с ним минута теперь отравлена подозрением, я выискиваю в его словах и жестах незримые призраки чудовищных планов на меня.

– Знаешь, обычно у учащихся есть каникулы. – Он задумчиво постукивает по щеке указательным пальцем. – Думаю, тебе тоже не помешало бы побездельничать недельку. Тем более на зимних праздниках это вполне нормальная практика.

– И чем мне тогда заниматься? – Я поднимаю на него взгляд.

– А чем ты хочешь?

Побегом отсюда.

– А что, если, ну… поехать в город? – робко предлагаю я.

– В город? – Он поднимает брови, затем досадливо морщится: явно ожидал какой-то другой просьбы. – Город… – повторяет он, будто пробуя слово на вкус. – В нынешнюю пору там ещё оживлённее, чем обычно. А зачем ты туда хочешь?

– На праздник посмотреть, – ещё тише говорю я, наблюдая, как на весь его образ падает клыкастая острая тень нового восприятия, исказившая все привычные цвета. Это уже не просто мой наставник, а человек, добровольно мучивший таких же, как я. Шестьдесят трёх живых, мыслящих существ.

– Хм. – Он поджимает губы, глядя куда-то в потолок, пощипывает себя за подбородок.

– Ну ладно тогда. Нет так нет. – Я поспешно отворачиваюсь к окну, избегая его утешительного прикосновения: мне больше не хочется, чтобы он меня касался.

И доктор правда надолго оставляет меня в покое. Я целыми днями слоняюсь по дому, не зная, чем себя занять, а удачный момент всё никак не подворачивается.

Периферией зрения я слежу за доктором, прячась за книгами, которые не читаю, наблюдаю за его отражениями в стёклах, высчитываю время и прикидываю расписание, стремясь вызубрить его до малейшего шага и минуты. И я понятия не имею, куда он обычно ходит вечерами.

Каждую ночь я навещаю Флоренс и сорокового, чтобы держать их в курсе событий. Они любят вспоминать прошлое и рассказывать по кругу свои однообразные истории минувших дней – уже такие вызубренные, что отдают автоматизмом. Вероятно, потому, что, кроме прошлого, у них ничего нет.

Не могу сказать, что они стали мне друзьями. Между нами пролегает бездонная пропасть; словно сам их разум покрылся плесенью. Да, они одержимы побегом, но совершенно не представляют, что будут делать с жизнью. Кажется, их ничего не интересует, кроме испепеляющей ненависти к своему создателю.

Меня заставляет дёрнуться внезапный резкий звук, будто что-то цокнуло. Я отрываюсь от чтения и прислушиваюсь. Цок! Верчу головой. Цок! Это точно от окна. Вскакиваю и двигаю тумбу, забираюсь на подоконник и дёргаю форточку.

В лицо ударяет волна морозного воздуха, и я вглядываюсь в тусклый вечерний сумрак. Внизу в лучах фар на снежном покрывале вырезается тёмная фигура доктора. Приметив моё появление, он выкидывает в сугроб жёлуди, широко машет рукой и воодушевлённо кричит:

– Спускайся!

– Зачем? – осторожно интересуюсь я, чувствуя, как холод опаляет изнутри горло.

– Увидишь! – долетает весёлый крик. – Оденься потеплее!

Земляными червями в голове копошатся догадки: зачем бы ему меня куда-то везти? Что он хочет такого со мной сделать, о чём сразу нельзя сказать? Идти или не идти? А впрочем, вариантов нет. Я оглядываю палату в поисках хоть какого-нибудь оружия: кто знает, чего ждать от доктора. Видимо, точно не я. Я беру с тумбы стальное перо: в конце концов, при правильном использовании, под хорошим углом в яремной вене и канцелярия может сослужить добрую службу. Я натягиваю валенки и дублёнку, от которых чувствую себя астронавтом в скафандре, и опасливо спускаюсь на задний двор.

– Поехали скорее! – жестом подзывает доктор из окна автомобиля.

– Куда мы? – осторожно спрашиваю я, забираясь и захлопывая за собой дверь.

– Увидишь.

Он заводит мотор, инерция мягкой лапой толкает меня в грудь, и мы трогаемся к воротам. Машина чуть буксует в нечищеных сугробах, тянутся из-под колёс ленты-колеи, выкрашенные алым светом задних фар. В ночи кажется, что мы плывём по космическому безвоздушному пространству; мир выныривает к нам из черноты в свет и исчезает за спиной. Из-за тьмы и снега чудится, будто небо и земля поменялись местами. Салон не успел прогреться, и спиной даже сквозь толщу одежды я чувствую холодную поверхность дивана. Я притихаю и напряжённо вжимаюсь в дверь, стискивая в кармане древко пера.

Вскоре я понимаю: мы движемся по той же дороге, что вела к побережью. Через частокол прыгающих на нас сосновых стволов проглядывает бескрайняя чернильная дыра водной глади, а по горному склону напротив карабкаются золотистые огоньки города.

– Ты сегодня непривычно много молчишь, – подмечает доктор, не отрывая взгляда от дороги. – Я-то уж готовился к допросам… Всё хорошо?

Губы искривляет усмешка, так и хочется спросить: «А сам-то как считаешь?» Но я просто молча киваю.

– Знаешь, я тут всё думал над твоей просьбой… – продолжает он. – Я не знаю, правильно ли я тебя понял: тебе ведь хотелось посмотреть на праздник, верно? В общем, кажется, я придумал, как тебе его показать. – Выглядит он ужасно довольным собой.

Автомобиль тормозит там же, у пляжа, где мы и останавливались тогда, в конце лета. Я выпрыгиваю из салона и тут же по щиколотки вязну в покрытом заледенелой корочкой неглубоком снегу. Топчусь с ноги на ногу, и под валенками будто проваливаются маленькие слякотные колодцы: у побережья теплее. Кожу на носу и щеках щиплет сырой морозец, высвеченные фарами хлопья налипают на холодный колючий мех на вороте.

Доктор исчезает в багажнике катафалка и принимается там копаться, а я гляжу на гирлянды окон домов по ту сторону дороги. Взгляд сам выхватывает над зелёным навесом сувенирного магазинчика силуэт курящей женщины в узком жёлтом прямоугольничке французского окна. Её голые мягкие локти опираются на перила, голова вжата в плечи, и я вижу её лицо практически так же отчётливо, как если бы она стояла передо мной. Жизнь так близко – только руку протяни. И тут шальная мысль нашёптывает на ухо: «А почему бы не сбежать прямо сейчас?»

Мне ничто не помешает скрыться на оживлённых улицах и добраться до людей. Всего-то дорогу перебежать! Это несложно, и один порыв раз и навсегда разорвёт порочную череду проклятых экспериментов, я освобожусь! А там уж что-нибудь придумаю, не пропаду… Но как же тогда сороковой и Флоренс? Другого шанса может и не быть, неужели они так и останутся гнить в западном крыле? Такого будущего я им желаю? Ну и что? А если наш план провалится? Нас всех втроём в утиль спустят! Уж сейчас-то это намного вернее, чем подставляться за троих. Сейчас или никогда! Пока он не видит! Ну же!

Я делаю пару робких шажков, затем ещё. И ещё чуть-чуть. Вдруг до меня долетает хруст снега из-за спины. Я оборачиваюсь и замираю соляным столпом.

Момент упущен.

В руках доктора большая цветная коробка, которую он сверху придерживает подбородком, а на лице играет непривычная улыбка. Он идёт к воде широкими шагами, как циркуль отсчитывает радиус окружности, и зовёт меня за собой. Я покорно семеню следом и кляну себя и всё на чём свет стоит за собственное малодушие.

Доктор добирается до водной кромки и бухает ящик в сырой песок, а я смотрю в распахнутое до горизонта чёрное небо. Месяц здесь, над водой, выглядит другим, не то что из больничного крыла. Облака вокруг него золотятся и кажутся почти изумрудными. От луны и до самой кромки тянется по волнам белая дорожка. Доктор садится на корточки перед своим ящиком, и я слышу шипение загорающейся спички.

– А ну-ка отбегаем, отбегаем! – по-детски весело подскакивает он и увлекает меня за собой прочь от коробки, над которой искрится подожжённый фитилёк.

И вдруг хлопок, свист, в небо взмывает яркая точка, и на тяжёлых облаках с торжественным пушечным грохотом расцветает огромный звёздный цветок. Я практически в ужасе валюсь прямо в снег от неожиданности, не в силах отвести взгляда от этого диковинного зрелища; меня оглушает сердцебиением и распадающимся в небе треском. Нет, я в целом понимаю, что такое фейерверк, но мне и думать не приходилось, до чего это… красиво. Лепестки искр множатся и раскрываются, отлетают друг от друга, распадаются, как круги на воде, как разбивающиеся витражи. Снаряд свистит за снарядом. Красный, зелёный, синий, жёлтый. Доктор меня поднимает; я чувствую, как он стряхивает с меня смешанный со снегом песок, но я не могу даже найти в себе сил, чтобы отвести взгляд от ослепительных небесных цветов.

– Зелёный цвет дают соли бария, – слышу я над ухом его голос. – Красный – это стронций. А синий…

– Медь, – заканчиваю я за него, заворожённо смотря на радужные шары и слыша, как доктор довольно усмехается в ответ.

Хлопки разносятся над прибрежным городком, эхо вторит самому себе меж крыш и горных хребтов. Я даже слышу, как где-то там, далеко, люди визжат и зовут друг друга, привлечённые грохотом. Мимолётом оглядываюсь на мерцающие окна, где маячат головы детей и взрослых, прилипших к стёклам, чтобы посмотреть на фейерверк.

Последняя звезда из коробки ныряет в тёмное небо, будто падающая в воду спичка. И всё затихает. Тишина кажется непривычно глубокой и обманчивой после праздничного грома. Над нашими головами повисает полупрозрачное дымное марево, и ледяной воздух наполняется ароматом серы и горелого пороха.

Домой мы возвращаемся в молчании. Я чувствую себя не хуже салюта: меня так же разрывает в разные стороны. Если бы доктор хотел меня убить, разве взял бы в эту поездку? Какая-то глупость бы получалась. Или это что-то вроде «последнего ужина»?

Похоже, доктор чувствует моё угнетённое состояние: всю дорогу косится на меня, нервно пожёвывая губы. И всё же… Мне тяжело поверить, что он может меня убить. Я просто не хочу, не могу.

В самых дверях особняка я всё же решаюсь задать изнуряющий меня вопрос, рассудив, что от ответа будет зависеть и судьба нашего побега.

– А что будет, если я всё-таки вырасту? – Я оборачиваюсь на него на лестнице.

– Если честно, я думаю, это уже неважно, – просто пожимает плечами доктор.

Неважно? Так ты для себя уже всё решил, да?

Сегодня тот самый день.

Я осторожно поднимаю каменно-тяжёлую связку со стола, прислушиваясь, как в глубине коридора скрипят петли захлопнувшейся за доктором двери. Сейчас или никогда. Я быстренько заглядываю в классную комнату свериться с циферблатом: без пятнадцати четыре. У меня по меньшей мере два часа. Я заворачиваю ключи в наволочку, чтобы заглушить звон, и выбегаю на лестницу, прислушиваясь к тишине. Никого, но ощущение такое, будто тысячи глаз следят из-за углов.

Я, постоянно оглядываясь, захожу на второй этаж; ковёр скрывает шаги. Отсчитываю глазами четвёртую дверь – дверь, которая никогда не открывается. И всё же именно она – аортальный клапан этого дома, от него зависит вся наша жизнь. Времени не так много, надо собраться. В конце концов, что в худшем случае может меня там ожидать? Уж точно ничего хуже ванной в морозильной камере подвала. Я приникаю ухом к шершавой деревянной поверхности, вслушиваюсь. Нет, тишина. Поворачиваю ключ в скважине. Осторожно толкаю створку, готовясь заглянуть в самое сердце дома.

Внутри стоит бархатно-рыхлый сумрак, портьеры задёрнуты, и лишь тоненькая полосочка света змеится по паласу и широкой кровати, заваленной таким немыслимым количеством вещей – книг, одежды, каких-то атласов, записей, макетов, – что они лавиной оплывают на пол. Стены испещрены прикнопленными чертежами, даже каминное зеркало покрыто маркерными строками. Здесь, кажется, грязно, но, на удивление, в нос ударяет едкая вонь хлора, кварцевания и спирта, будто в обеззараженной операционной перед началом работы.

Я переступаю порог и запираю за собой на случай, если доктор решит сюда наведаться. Постепенно глаза привыкают к темноте, и я прокрадываюсь через страшенный мутный лабиринт, как мне кажется, бессистемного хаоса. Так вот, значит, как выглядит всё то, что педантичный доктор скрывает от посторонних глаз.

Взгляд сам выхватывает главное в комнате – огромный тяжёлый архивный шкаф, до самого потолка заполненный внушительными папками. Я подхожу ближе, вчитываясь в символы на корешках – это цифры. От одного до – взгляд скользит от верхней полки вниз – до шестидесяти четырёх. Мурашки пробегают по спине. Я впервые по-настоящему осознаю, до чего это много – шестьдесят четыре. Восемь раз по восемь, тридцать два по два.

Я снова нервно оглядываюсь, дрожащими руками вытягиваю последнюю папку. Мне под ноги вываливаются бумаги, ленты анализов, ультразвуковые снимки, дискеты и кассеты диктофона. Я падаю на колени и судорожно кидаюсь всё это собирать. На меня выпрыгивают бесконечные строки содержания нейтрофилов, лейкоцитов, базофилов, электролитов, белков. А вот самая свежая запись: «10/12. Замечено изменение антропометрических характеристик; общее изменение статуры. Рекомендуется: гормонометрия, биопсия к. м. Прогнозируемое лечение: в соответствии с результатами возможна краниотомия, резекция аденогипофиза[16]». Так он хочет вскрыть мой череп?.. И тут я вижу снимок. Наш с ним и моей репейницей снимок. Чувствую, как дрожат губы. Влажными глазами смотрю на бесконечные полки, где каждая папка – ещё одна жизнь, подобная моей. Какое было их самое последнее воспоминание? Какие их кусочки составляют меня?

Я тянусь к папке с номером 40. Бумага уже такая старая, что пожелтела:

«№ 40 оказался неудачным. Нервная система в ужасном состоянии. Эпилептические припадки, агрессия, саморазрушительное поведение, психопатические наклонности, низкое внимание, гипомнезия[17]. Но тело показало удивительные способности к регенерации, а № 40 у нас большой любитель до самоповреждений. Один минус – сильная фоточувствительность, чрезвычайно быстрая репарация ДНК под ультрафиолетом. Сильнейший воспалительный ответ. Думаю, в его случае и часа на солнце будет достаточно, чтобы… – Тут зачёркнуто. – Нет-нет, конечно, такого мы не допустим. Однако если я справлюсь с этим неприятным побочным эффектом, то окажусь ближе к биологическому бессмертию, чем когда-либо».

После я решаю быстренько подглянуть на верхнюю полку, для чего приходится забраться на стул. Первые два десятка моих предшественников, похоже, очень быстро умирали – в основном от некрозов, менингитов или сепсисов, многие так и не выходили из коматозного состояния. Только ко второму десятку у доктора вышло собрать тело, которое обладало самосознанием. Его он назвал Гиппократом, но чаще звал ласково Гиппи. Радовался его первому шагу и первому слову, как люди радуются успехам родного ребёнка. Заметки были эмоциональными и пестрели мелкими, казалось бы, незначительными подробностями: «Гиппи сегодня узнал, что такое зелёнка. Ему чрезвычайно понравилось красить ею носки Коли» или «Сидели сегодня с Панфиловым в гостиной, и слышу – страшный шум с лестницы. Бегу со всех ног, а там Гиппи решил в тележке мои мензурки покатать. Пришлось объясняться со Стёпой, что это я собаку завёл. Ну не чушь ли? Собак-то я не люблю».

Это больше напоминало дневник, чем медицинскую карточку. Гиппи умер через два месяца и шесть дней. Но с тех пор, похоже, эксперименты становились всё удачнее и стабильнее: Герофил, Эрасистрат, Фёдор, Эрнст, Авиценна, Джозеф, Парацельс, Элизабет – так он, оказывается, называл их именами известных медиков! И то, как он о них писал, – не «изменение статуры», а «богатырша, подросла на два сантиметра!». И всем давал имена… А мне нет. Но чем я хуже? Я ведь даже живу дольше любого из них! Неужели за всё это время он ни разочка не захотел меня как-то назвать?.. И после уже были Гален, Флоренс, Надя и Филипп. И чем дальше, тем суше становились записи, пропадали детали.

«Так больше нельзя», – вот всё, чем заканчиваются их истории болезни.

Обессиленно, с пустотой в сердце я возвращаю папки на место. Будто удушливый дым клубится в голове, не даёт ни вздохнуть, ни закричать. Что это за чувство? Ведь я… какая-то моя часть понимает доктора. Я понимаю, почему он так поступал: потому что он учёный, потому что поиск истины важнее страданий, потому что он взял на себя ответственность тяжелее, чем может выдержать обычный – нормальный – человек. Но даже если я его понимаю, это не значит, что такого будущего я для себя хочу. Я хочу жить. И в этом трагедия.

В том, что мы оба правы.

Хватит саможаления. Надо возвращаться к поиску ключа, иначе нам отсюда не выбраться. Куда бы он мог его положить? Здесь ведь есть ещё одна дверь. Я осторожно прокрадываюсь к ней, стараясь ни на что не наступить, подглядываю в замочную скважину – и один миг безобразно растягивается, сужая восприятие до туннельного зрения, словно ограниченного тубусом микроскопа; сердце уходит в пятки.

В центре комнаты под ярким софитом я вижу его фигуру, склонившуюся над чем-то на операционном столе. Всего одна тонкая дверь разделяла нас, он мог зайти сюда в любое время… Меня будто отбрасывает страхом, я зажимаю рот руками, бешено колотится сердце, будто вот-вот разорвётся. А точно ли он ничего не слышал?!.

Я, пересиливая себя, снова льну к щели. Кабинет, переоборудованный в операционную: камин с заслонкой, процедурная ширма защищает операционное поле от оконного света, стеклянные медицинские витрины с инструментами, тинктурами и ампулами. Так вот откуда здесь этот запах. Но что ещё удивительнее – я вначале даже глазам не верю, – хирургический стол будто утопает в аквариуме, и доктор, склонившись над ним, по локоть в этой жидкости, в длинных резиновых перчатках и с бинокулярами на глазах, под слепящими лучами ламп трудится над системой органов, над полусобранным каркасом, будто подвешенным в толще раствора на крючках зажимов. Оформляющуюся основу организма прокладывают слои мезентерия и обнимает почти готовая грудная клетка. И я вижу позвоночник – тот самый, над которым мы работали вместе.

Что-то внутри обрывается. Он всё-таки хочет меня заменить? Вселенная мне прямо в лицо тычет доказательствами, а я уже ничего не хочу. Не хочу ни во что и никому верить, только спрятаться и ничего не ощущать. Кажется, я на пороге смерти, со дня на день доктор вколет мне эвтаназию вместо снотворного, а я даже не узнаю. Не может же он правда так поступить… Конечно может. Он уже это делал десятки раз.

Подавляя рыдания, я тихонечко отползаю вглубь комнаты. Адреналиновая волна сносит меня девятым валом, так что я земли под собой не чувствую, словно это размытая волнами топь. Нет-нет-нет! Сегодня я отсюда выберусь. Я всё вслушиваюсь в почти беззвучный скрип половиц, шаги и клацанье металла в соседней комнате. Одно лишнее движение – и уже мои кусочки будут плавать там вместо этого организма.

Если думать как доктор, то куда я захочу спрятать ключ? Аккуратно, как только могу, заглядываю на полки, в ящики, в шкаф… Соберись, соберись! Хочется хлестать себя по щекам. Открывать ворота надо тогда, когда нужно куда-то уехать… Так, быть может, ключ и не в спальне вовсе?! Ну конечно!

Я оглядываюсь кругом в поисках его пальто – на плечиках на вешалке; на секунду сердце щемит от знакомого запаха одеколона, шерстяной ткани, фенола и чего-то ещё очень особенного. Запах моих самых лучших воспоминаний: бабочка в саду, жёлуди, пирит, снежинка. Обшариваю карманы – вот и автомобильный ключ!

Я аккуратно покидаю спальню и со всех ног мчусь, чуть не падая, на первый этаж. Прямо так, в своих домашних сандаликах, выкатываюсь на обледенелую террасу и замираю, глядя на белую пустошь подъездной дороги. Колкий зимний воздух бьёт в лицо. Я потихоньку, вцепившись в перила, спускаюсь по заснеженным ступеням, шатаясь от ветра и стараясь не поскользнуться. Плохо дело. Следы останутся. Но скоро смеркаться начнёт, быть может, доктор даже не увидит.

Я, увязая по колено в сугробах, ковыляю к катафалку. Чувствую, как с каждым шагом зачерпываю снег в обувку и как быстро и противно промокают носки. Изо рта вырываются кучевые облачка густого пара. Дрожащими руками отпираю замок салона и вваливаюсь внутрь, на кожаный диванчик. И кто бы мог подумать, что свой путь к свободе я найду именно здесь, в бардачке, в самом ну просто до глупости очевидном месте! Я как на великую ценность смотрю на этот огромный тяжёлый ключ, самую малость тронутый с угла ржавой корочкой, – и вижу в его матовой поверхности все будущие мытарства и приключения; вижу, как мы с сороковым идём по каменистому берегу под светом луны, неся на плечах Флору, как бегаем по городу, как гладим мягоньких уличных кошек и смотрим на чудеса! Может, друзей найдём! А если даже нет, как-нибудь сами справимся. Наверняка будет тяжело и даже страшно, но самое главное – мы все останемся живы.

* * *

Мы перехитрили доктора! Он, похоже, понятия не имеет, что завтра нас здесь уже не будет: так же буднично заходит ко мне вечером, задаёт стандартные вопросы о самочувствии, ставит снотворное и уходит, погружённый в свои мысли. Тёплой волной по телу растекается удовлетворение: так и представляю себе его лицо, когда утром он придёт меня будить – а кровать пуста.

Правда… Вместе с тем мне страшно. До тошноты; я ведь, в сущности, понятия не имею, что нам делать во внешнем мире. Я не знаю даже, что он из себя представляет. А не пожалею ли я, что сбегу? Но точно будет хуже, если умру. И что надо с собой прихватить, чтобы выжить? Я не могу питаться ничем человеческим. Где мне раздобыть пакеты парентеральной смеси, которую доктор делает для меня? Они ведь тоже особенные, никакие обычные мне не подойдут. А без них я, скорее всего, быстро умру. Или вот – на дворе зима, стужа, а я всё же теплокровное существо, я могу замёрзнуть. И легко слиться с толпой у нас не получится: мы же совсем иначе выглядим.

Впрочем, страхам надо смотреть в лицо. За ночь мы легко что-нибудь придумаем: одна голова хорошо, а три лучше, соберём вещи и покинем этот проклятый особняк. Теперь главное – не спать. Я натягиваю одеяло поглубже и хмуро смотрю на свою репейницу на стене. Нас не будет ждать её участь. Ни за что я не окажусь под толщей льда в подвале.

* * *

Я просыпаюсь. И сразу понимаю, что время упущено: окно уже подёрнуто сероватым рассветным маревом. Меня охватывает паника. Сколько я уже сплю?! Который час?! Я скорее проверяю ключ под подушкой.

Его там нет.

Меня прошибает ледяной пот. Я в ужасе шарю по постели, скидываю одеяло, свешиваюсь с края и проверяю под кроватью. Его нигде нет! Какую дозу снотворного ты дал мне в этот раз? Что бы ни произошло, ничего хорошего это не предвещает.

Я вываливаюсь из койки, лезу на подоконник – луна идёт на снижение, полосочка горизонта меж деревьев золотится восходом, уже утро! Да как же так?! Я прямо в пижаме и наспех надетых ботинках, спотыкаясь, бегу по лестнице. Что это вообще должно значить? Флора, сороковой, только дождитесь!

Я спускаюсь на первый этаж. Все лампы кругом горят, везде включён свет, озаряя сиротливую обстановку западного крыла, отчего оно кажется незнакомым, неправильным и таким тесным, что стены давят. Я заворачиваю за угол и замираю.

Дверь каморки с зарешечённым окошком распахнута настежь.

– Меньшего я и не ждал, – вдруг слышится голос доктора.

По спине пробегают мурашки, и я резко оборачиваюсь. Он пронзительно смотрит на меня, привалившись плечом к стене и скрестив на груди руки. Что меня выдало? Шум? Поведение? Следы? Всё разом? Я испуганно отшатываюсь и заглядываю в комнату.

– Там никого нет, – опережает меня доктор. Он говорит так спокойно и размеренно, будто под его носом мы не строили заговор.

– Где сороковой? Где Флори? – испуганно шепчу я.

Комната действительно пуста.

– Зачем тебе сбегать? – Он игнорирует мой вопрос, его брови болезненно нахмурены. – Снаружи жизнь не будет к тебе благосклонной. Тот мир не для тебя устроен. И ещё хуже, если ты окажешься в руках людей. Они тебя или убьют, или разберут на мелкие кусочки…

– Да ведь то же и вы сделаете со мной! – Я пячусь по коридору. Тело охватывает нервная дрожь, отчего кажется, что весь дом вокруг меня объяло землетрясением.

– Я? – изумлённо переспрашивает он. – Это сорок тебя надоумил?

– Да вы всегда так делали со своими экспериментами! – выдыхаю я, почти плача. – Для вас мы все взаимозаменяемы!

Хочется сжаться и исчезнуть, но в голову высекающим искры молотом ударяет норадреналиновый вал. Я мозгом чувствую сердцебиение, и восприятие обостряется так, что каждая поверхность обращается лезвием. Как загнанное в угол животное, я ощущаю собственное обманчивое всемогущество оттого, что мне впервые хватило сил сопротивляться в лобовом столкновении. Доктор тяжело вздыхает.

– Как глупо…

– Вы их убили!

– Да, он умеет подбирать красочные термины, – усмехается доктор, затем немного молчит и, сощурившись, продолжает: – Но скажи мне, разве можно убить мёртвого?.. С какого момента, по-твоему, их жизнь прекратилась? С момента, когда умер первый носитель? Второй? Пятидесятый?.. А была ли это смерть или продление жизни? Без меня никто из них не мог существовать.

– Но они были мыслящими существами! – Я будто пытаюсь достучаться сквозь толстое стекло. – Такими, как я!

– Ты ведь знаешь, – перебивает он, – я стараюсь поступать настолько рационально, насколько могу. Ты хочешь знать, было ли мне просто? Нет, не было. Ты и представить не можешь, на что это похоже: собрать собственными руками живое существо, вложить в него все свои силы, знания, время, труд, надежду, всё, что у тебя есть, – и видеть, как оно страдает и ненавидит и себя, и создателя, – его голос, обычно такой спокойный, надламывается. – И всё это шестьдесят три раза подряд.

– Уж не из милосердия ли вы их усыпляли? – с едкой иронией цежу я сквозь зубы.

– А даже если и так, – соглашается он. – Тебе это кажется самонадеянным?.. Но если уж решаешься создать жизнь, ты должен нести за неё ответственность. Даже если это тяжело. Даже если это означает признать свою ошибку и начать сначала. Я учёный, медик. Мне всегда приходится выбирать между этикой и целью. Но что бы я ни выбрал и каким бы рациональным ни казался выбор, в конечном счёте какой-то частью меня всё равно придётся поступиться, – медленно и уверенно чеканит он каждое слово. – Но это нормально, такова наша с тобой реальность. И сейчас я не пытаюсь оправдаться, я лишь хочу подготовить тебя к тому, через что придётся пройти и тебе, если ты выберешь этот путь…

– Вы так говорите, будто не собираетесь покончить со мной, – болезненно шепчу я.

– Не буду врать, были моменты, когда я думал, что и ты не годишься. Но не теперь. Когда я увидел, как отчаянно тебе хотелось спасти Николая, я решил, что не посмею – просто не смогу – тебя разобрать. Так, как ты тогда, мог поступить только настоящий врач. А на это звание… – я слышу уверенность и вместе с тем мучительную искренность в его словах, будто ему стоило усилий в этом признаться и мне, и себе, – даже я не гожусь. Но если не доверяешь мне, поверь фактам: за полтора года тебе удалось осилить то, на что у остальных уходит десяток лет. Ты быстро учишься. Легко запоминаешь. Твоя нервная система, ты… – он широко обводит меня руками, – ты почти шедевр.

– «Почти шедевр!» – презрительно повторяю я. – Да неужели! – голос дрожит, я и хочу, и не могу ему верить, он всё говорит будто по методичке, составленной сороковым. – Сороковой рассказывал, вы всех так зовёте!

– Строго говоря, я им не врал. – Он даже не пытается приблизиться, словно боясь меня напугать. – Каждый следующий был лучше предыдущего. Но я никого прежде не посвящал в своё главное открытие. Ни в ком я не видел…

– Вы мне зубы не заговаривайте! – злюсь я. – Что с сороковым и Флори? Что вы с ними сделали? Где они?!

– Я понятия не имею, – без промедления произносит он.

– Где. Они?! – уже не выдерживаю я.

– Я их отпустил. – Он печально улыбается. – Правда.

– Ч-что? – Я впиваюсь взглядом в его лицо, но ни единое движение мускула не даёт мне подсказки.

– Они хотели уйти – они ушли. – Он разводит руками.

– Почему…

– Зачем их теперь держать? Я выяснил всё, что мне было надо.

– А к-как… как же они выживут без меня?

Воображение рисует первые лучи рассвета, запускающие мутагенез: фотолиз, образование пиримидиновых димеров[18], репарация, воспаление. Организм сорокового будет пытаться избавиться от самого себя, но слои уходят всё глубже и глубже, снег отражает лучи, будто фольга… И что тогда? А если он погибнет, что же будет делать Флоренс?!

– Думаю, для них это хороший конец. – Доктор пожимает плечами. – Они получили то, чего так хотели. И это не наша вина. Они свой выбор сделали.

– Почему они ушли без меня… – практически плачу я, губы трясутся. – Чем вы им пригрозили?

– Я им ничем не угрожал, – серьёзно отвечает доктор. – Но прежде чем и ты сделаешь свой выбор, я просто хотел поговорить с тобой.

– А я вас слушать не хочу! Я хочу уйти! – голос хрипит, словно гвозди в горле застряли.

– Хочешь уйти? – печально переспрашивает доктор. – Тебе здесь так плохо?

Я ничего не отвечаю. Я сломя голову несусь по коридору, будто за мной с лютым лаем гонится незримая стая и вот-вот на спину опустятся когтистые лапы. Я выбегаю на лестничную площадку и толкаю входную дверь – она открыта? С оглушительным стуком створка влетает в стену. Передо мной расстилается снежная гладь двора, над деревьями уже видно выныривающее из серого тумана полукружье плоского белого солнца. Глаза сами выхватывают цепочку следов от крыльца до распахнутых настежь ворот вдали – подошва и точка, подошва и точка. Неужели они и правда ушли?! Бросили меня здесь? Наедине с ним?

На глазах невольно выступают слёзы, и я со всех ног бегу вдоль пунктирной колеи, словно ещё могу догнать сквозь время мираж сорокового, несущего в слабых бледных руках тело с фарфоровой головой. Ледяной воздух жжёт горло, замораживает влагу на щеках. Я, спотыкаясь и задыхаясь, доползаю до ворот, ржаво поскрипывающих петлями на ветру. Приваливаюсь к столбу и останавливаюсь на невидимой границе, той, что разделяет два мира. Человеческий – необъятный, таинственный, опасный, манящий, свободный. И мой – зарешечённый, законсервированный в формалине, родной. Вся моя жизнь в этих трёх этажах – и отсюда кажется лишь тёмным игрушечным силуэтом. Таким незначительным. В дверях неподвижно, будто статуя, застыла до боли знакомая фигура в белом халате.

Я панически бегаю глазами по петляющей, уходящей под гору дороге, по кустам, но, конечно, никого не вижу. Мёртвое рассветное безмолвие. Потихоньку под кожу прокрадывается мороз, в ботинки заваливается хрустящий снег, холодный ветер парусами раздувает пижамную рубашку. Я смотрю вдаль, в прозрачный до звона зимний воздух. Даже если я убегу, что меня будет ждать в той жизни?

Множатся фрактальные ветки возможностей, клетки систем причин и следствий. Так много, что трудно вообразить. Я не думаю, что я там пропаду, но всё же… мне страшно. Я не много знаю о том мире, это правда. Но знаний хватает, чтобы понять – я существо, не задуманное природой. Существо, которое могло быть рождено только в стенах этого дома. Хирургия – не только единственная вещь, которую я знаю, но и единственная вещь, которая мне по-настоящему нравится. Она такая же моя часть, как почки, бронхи и сосуды. И разве смогу я так просто заниматься своим делом в мире, где клеймят за интерес к строению организмов? А доктор… Я оглядываюсь на неподвижный негатив его фигуры в дверях особняка. На слепые, зашитые решётками окна. Кому-то тюрьма. А для меня дом. Даже если мне суждено будет умереть, я приму свою судьбу с честью, достойной медика.

И я плетусь назад, согревая пальцы дыханием. Доктор понимающе провожает меня взглядом, молча закрывает за мной дверь. Меня обволакивают знакомый дымно-древесный запах и тепло. Я хлюпаю и вытираю рукавом остывшую слезу с щеки.

– Если правда хочешь уйти, уходи, – глухо говорит доктор. – Я дам всё, что тебе нужно, помогу спланировать и отвезу, куда решишь. Сегодня, завтра, через год – в любой день. Я тебя больше не держу.

Я поднимаю на него глаза. И никогда ещё его лицо не казалось мне настолько родным. Ведь… на самом деле у меня больше никого нет.

– И давно вы знали? – бормочу я побелевшими губами.

– Догадывался. – Он берёт мою руку и закатывает рукав, обнажая полупрозрачный шрамик, оставшийся от укуса. – Но точно понял в ту ночь, когда вывез тебя посмотреть на фейерверки.

– И почему ничего не сделали? – Я нервно отнимаю руку.

Уголок его губ дёргается.

– Сделал. Оставил тебе ключи. Знаешь, я ведь даже надеялся, что это когда-нибудь произойдёт. Мне не нужен преемник, который довольствуется малым. Инструментов мне хватает. – Тень падает на его лицо. – Конечно, я не думал, что это произойдёт именно так… Но так даже лучше. Я не хочу выбирать за тебя. Не хочу держать насильно. Это должен быть твой выбор. Мне хочется понимать, что ты, даже зная обо всём, на что мне пришлось пойти в своей работе, остаёшься рядом по доброй воле, а не потому, что я так сказал. Ты ни от кого не зависишь. – Он проницательно смотрит на меня. – Тем более от меня. Так чего ты хочешь?

Его слова застают меня врасплох.

– Я хочу…

Чего я хочу?

– Даже если бы мне хотелось остаться, – начинаю я осторожно, – мне нужны гарантии. Мне нужно знать, что вы точно меня никем не замените… – Я всхлипываю, будто пришла моя очередь лежать на препарационном столе.

– Это справедливое требование, – кивает он.

* * *

Доктор взглядом приглашает следовать за ним. Я понимаю, что мы спускаемся в подвал, в знакомые сырые гудящие коридоры, в которых гуляет сладковато-горький запах влажного цемента и хлора.

Доктор подбирает канистру из подсобки и открывает дверь морозильной камеры. Щелчок рубильника – и яркий свет режет глаза, отражаясь от бесчисленных ледяных гробов, где спят мои предшественники. Я промаргиваюсь, снова чувствуя прогорклую сырую вонь страха, будто животное в скотомогильнике. Я внимательно слежу за каждым движением доктора: он тянется за топором, примеривается и медленно, словно на череде кадров фотоплёнки, заносит топор над головой. На секунду во мне натягивается струна ужаса – вдруг лезвие опустится на мой череп? Но оно уже со страшным хрустом вгрызается в глыбу льда. Та крошится под тяжёлой сталью легче, чем песочный замок, плюётся снежными крошками. Я ошарашенно вжимаюсь в стену, ловя отблески впивающегося в холодные монолиты топора. Под ноги падают и катятся осколки, чьи срезы украшают узоры органов и конечностей из знакомых атласов топографической анатомии, словно с зарисовок Пирогова.

– Уничтожать проще, чем создавать. – Доктор откидывает волосы с глаз, опуская топор. Заглядывает в ванную, смахивая снежную корочку, будто прощается со спящим там прошлым. Его взгляд на секунду заволакивает пустотой.

Крышечка канистры звякает об пол и катится, пока не стукается с печальным звоном о ножку ванной. Плещется бензин по кафелю, будто подсолнечное масло, подскакивают капельки, разбиваясь о коврик. Воздух быстро наполняется едкой газовой вонью. Прозрачная жидкость подступает к носкам моих ботинок. Доктор выходит из морозильной камеры, глушит генераторы. Достаёт из кармана спички и кидает крошечный огонёк в тёмное жерло. Потихоньку занимается пламя, будто разгораются дрова в печи. Я вижу, как огонь перекидывается на лёд, и он тоже начинает гореть – это явно не вода. Тяжело захлопывается дверь, отрезая последний шанс что-то спасти.

– Вот и всё, – с удовлетворённым фатализмом произносит доктор, немного молчит, словно свыкаясь с чем-то внутри себя. – Даже дышать легче стало.

– А тот, что наверху? – Я мрачно поднимаю на него глаза.

– А он заменит не тебя.

– Кого же тогда? – Догадки сгущаются в липкий сироп подозрения.

– Пойдём, – зовёт меня доктор. – Думаю, сейчас я могу быть откровенен с тобой. И ты имеешь полное право меня презирать.

Мы медленно идём прочь по коридору.

– Я не хотел тебя пугать раньше времени. Понимаешь, – доктор с сожалением оглядывается на меня, – я многое могу, но неспособен провести себе операцию на мозге. Здесь мне понадобится тот, кому я смогу всецело доверять и кто будет доверять мне. Я надеялся, что воспитаю не просто преемника, но настоящего хирурга – того, кто проведёт решающую операцию. Ту, что позволит и мне жить вечно.

Я в такой растерянности, что слова рыболовными крючками застревают в связках. Но теперь я понимаю, почему ему было так важно, добровольно я останусь или нет: потому что от моей воли будет зависеть его жизнь. С тем, кто будет держать твой мозг в своих руках, ты не захочешь быть врагами. Меня оглушают крики разрозненных страхов: не ложь ли это всё? А если не ложь, то… да разве я смогу? И тогда доктора постигнет судьба Гильгамеша, и он не сможет больше никому помочь.

Он проводит меня в свой кабинет-операционную, и я снова вижу этот пугающий аквариум, в котором плавает полусобранный каркас, остов будущей жизни. Слабый зеленоватый свет подкрашивает лицо доктора чуть снизу.

– Это будет моё тело, – говорит он, нависая над чаном, будто над зачарованным котлом с зельем. – Бессмертное. Такое же, как у тебя.

Мы долго смотрим на белеющие рёбра, обвитые маревом микроскопических пузырьков, как в бельевом чане Марии. И я всё ещё не могу вымолвить ни слова.

– Я понимаю, – грустно улыбается доктор. – Я тебя не заставляю. Ты можешь и не соглашаться. Тебе всё можно. – Он серьёзно смотрит на меня, говорит медленно, давая почувствовать вес его слов. – Всё. Совершенно. Отказаться, уйти, остаться или согласиться. Покинуть меня в любой момент. И уж тем более я не буду требовать от тебя ответа сейчас. Придёт время, и ты примешь своё решение.

Корень языка жжёт горько-сладкий привкус. Неужели доктор зависит от меня даже больше, чем я от него?

– И всё-таки, – нервно сглатываю я, – как… – я осекаюсь, – как вам только хватило духа их застрелить?

– Так ты знаешь, да? – Он мрачнеет. – Ну конечно… А ты думаешь, – его голос дрожит, падая до шёпота, – это было просто? Ещё тяжелее и гаже делать это с помощью оружия. Я терпеть не могу такие методы. Я не хочу тебе лгать. Приносить мыслящих существ в жертву теории – уже само по себе невыносимо. Но если им настолько плохо, что они даже готовы взять в заложники человека и погибнуть за воротами, – он указывает в сторону окна, его слова дребезжат, как лопнувшее стекло, – какой остаётся выход? Но я тебе скажу так: это было самое рациональное и правильное, что я мог сделать на тот момент, и, если бы пришлось выбирать снова, я бы ничего не изменил. Вне этих стен их всё равно ждала бы куда худшая судьба.

Я не знаю, что ответить, и, встретив моё молчание, он продолжает:

– Пожалуй, я тебе кое-что расскажу о нашей работе. Даже зная, что шанс призрачный, что придётся ошибиться сотню раз и каждая ошибка будет фатальной, – вздыхает он, провожая взглядом тени прошлого в толще раствора, – мы всё равно продолжаем. Да, для этого нужно мужество. И чем дальше мы идём, тем больше соратников сходят с пути. Остаются только самые сильные. Но правда в том, что вся история медицины написана кровью, и прошло не так много времени с тех пор, как мы стали смотреть на медицину как на благо. Чтобы ответить на твой вопрос, я расскажу тебе одну занятную историю. Присаживайся.

Доктор смахивает с кушетки стопку книг, они с грохотом падают на ковёр, и я осторожно устраиваюсь на краю, всё ещё не сводя глаз с аквариума.

– Это был девятнадцатый век, век невероятных, важнейших открытий. Только представь: электричество, фотография, радиоволны, автомобили, пароходы и железные дороги. Удивительное время небывалого прогресса и веры в науку. И в эту эпоху больницы Европы всё ещё охвачены эпидемией родильной горячки. Так обобщённо называли некое воспаление, которое приводило к ужасной и мучительной смерти. От него мать и её новорождённый ребёнок могли сгореть всего за пару дней. Таинственная болезнь ежегодно уносила до трети всех пациенток. Больше, чем гибло людей от оспы и холеры, вместе взятых. Впечатляет, правда?

Он рассказывает спокойно, не повышая голоса, будто убаюкивает.

– И вот, в июне тысяча восемьсот сорок шестого года в Центральную Венскую больницу поступает на службу молодой врач по фамилии Земмельвейс. Его отправляют в родильное отделение профессора Клейна. Здесь наш ординатор замечает, что у почтенного профессора просто чудовищная смертность – примерно в пять раз выше, чем во втором отделении, коим руководит профессор Бартш. Наш врач начинает наблюдать, что же такого делает Клейн, чего не делает Бартш? Он перебирает десятки ошибочных теорий, и каждая ошибка стоит кому-то жизни. Отмечу, кстати, что девятнадцатый век пестрел удивительными медицинскими идеями: в болезнях винили миазмы, эфиры, психическую неуравновешенность, флегму, чёрную желчь, волю Господа Бога и не то число месяца. Надо обладать удивительным умом и наблюдательностью, чтобы продраться сквозь дремучий лес представлений того времени. Но Земмельвейсу это удаётся. Вскоре он замечает два факта. Первый – родильная горячка вовсе не эпидемическое, а эндемическое заболевание: вспыхивает только в родильных домах. Почему же домашние роды безопаснее родов в лучшей больнице страны? И второе – Клейн водит на роды своих студентов-медиков, в то время как Бартш водит студенток-акушерок. Теперь внимание, вопрос: чем отличаются медики от акушерок?

Тут я уже начинаю догадываться, куда клонит эта история. Доктор, заметив блеск в моих глазах, грустно улыбается:

– Конечно. Медики проводят вскрытия. И так инфекция с трупов через руки студентов попадает в организмы рожениц. И наш добрый врач Земмельвейс вводит в обязательную практику своей секции в Будапеште обмывание рук и инструментов хлорной водой – один из методов асептики. Так он добивается снижения смертности до рекордных показателей менее одного процента. Однако, как и нередко в медицине тех лет, хорошая идея прижилась нескоро. Земмельвейс ещё не выявил возбудитель родильной горячки и ничем не мог подтвердить свою теорию. В совокупности с его непростым характером это привело к тому, что многие восприняли его теорию в штыки. Баталии в научном сообществе велись ещё долго. Лишь тридцать лет спустя Луи Пастер доказал теорию Земмельвейса и подтвердил, что горячка – это банальный сепсис, вызванный стрептококком. Так что, возвращаясь к твоему вопросу, сколько рожениц должны были умереть по вине врачей и Земмельвейса в частности, чтобы ввести асептику в акушерскую практику? Сколько моих экспериментов должны были лечь под скальпель, чтобы сделать возможным бессмертие и твою жизнь? Это медицина. Это кровавая наука. Природа будет бороться, и мы будем бороться с ней. И если ты решишь пойти этим путём, то дорого заплатишь за схватку с самым могущественным соперником человечества.

Он тяжело смотрит на меня, в его глазах бродят зеленоватые отблески ламп.

– Это всегда сделка с совестью. Я свой выбор сделал. Теперь тебе предстоит сделать свой.

Я совру, если скажу, что решение пришло в ту же секунду. На самом деле, первым моим желанием было просто выжить. И если это означало, что нужно принять правила, так тому и быть. Но по мере снижения адреналина всё яснее становилось, что больше всего на свете мне хочется одного: просто забыть всё, что пришлось увидеть и услышать, и вернуться к привычной жизни.

Как назло, каждую ночь, засыпая, я вижу ледяные ванные в подвале. Сквозь морозную корочку проступает перечёркнутое шрамами лицо, так похожее на моё. В тёмных углах палаты всё мерещится, что это моя плоть горит вместе со льдом, но не успеваю я и пальцем пошевелить, как тяжёлая дверь со ржавым воем запирается, отрезая единственный путь к спасению, и в жерле камеры-печи остаёмся лишь я и мой ужас. Это и означает быть учёным?

Доктор пока держится со мной на расстоянии, позволяя привыкнуть к новой реальности. Я чувствую вибрацию звенящего от собственного волнения воздуха, как от густой ионизации, – тишина наполняется всеми невысказанными словами, напоминая консистенцией дни перед смертью Николая.

Порой я спускаюсь в подвал и подолгу смотрю в угольную черноту покрытого копотью холодильника, то ли пытаясь себя убедить, что меня теперь точно некем заменить, то ли прося прощения у всех, кого сожгли по моей просьбе. Их ведь можно было реанимировать! И что бы они тогда рассказали? У них были воспоминания и мысли, они проходили тот же путь, что и я. Да что там – я состою из их частей! И чем дольше я об этом думаю, тем острее осознаю, что в их смерти – в этот раз настоящей – была чудовищная доля моей вины.

– Вот ты где, – слышу я за спиной голос доктора. Он останавливается у стены, его взгляд магнитится к жерлу камеры. – Через десять минут жду тебя в препарационной.

Я киваю и дожидаюсь, пока он уйдёт, но он не двигается с места. Затылок прожигает его взгляд.

– Знаешь… – вздыхает доктор, – зря ты считаешь, будто ты и они – это одно и то же.

– Но мы и есть одно и то же, – тихонько возражаю я.

– Отнюдь. Ты исследователь. А они лишь материал.

Я оскорблённо оглядываюсь. Неожиданной волной нервную систему нагревают электрические заряды такой гневной горечи, что мне хочется просто его ударить.

– Не видеть в них людей? И это ваше решение?

– Да. Да, дегуманизация – это решение, – сухо кивает доктор. – Пока ты будешь считать их равными себе, ты не сможешь сделать ничего полезного. Ни для них, ни для будущего. Ни для себя. – Он подходит ближе, пряча руки в карманы, недолго молчит, будто собираясь с мыслями. – Знаешь, я мог бы сделать больше и с меньшими жертвами, если бы поначалу меня так не парализовало чувство вины. Быть может, мне бы хватило и вполовину меньше времени, если бы я так отчаянно не пытался исправить то, что натворил когда-то из страха и сожаления. И дело не в том, что я или ты чем-то физически принципиально отличаемся от них. Дело в цели и положении. Как бы парадоксально это ни звучало, но мы должны позволить себе признать себя выше и могущественнее, чтобы избежать чужих страданий.

– И зачем вы мне это говорите? – Злоба чуть поутихает, и я начинаю видеть в его словах какую-то чудовищную и дикую, но рациональную логику.

– Чтобы твоя жизнь была легче, – откровенно говорит он. – Придёт день, когда и на твоём операционном столе окажется кто-то, кого ты знаешь и, быть может, кем дорожишь. И в этот момент ни чувства, ни воспоминания не должны мешать тебе выполнить свою работу. Существо на столе – пациент, патология, а не личность. Я предлагаю тебе готовое решение моральной проблемы. – Он смотрит на меня сверху вниз. – А уж принимать это или нет – твоё дело.

Он легонько касается моего плеча и выходит из подвального коридора.

Я стараюсь задвинуть этический вопрос как можно дальше в запылённые и обвитые паутиной уголки сознания. Он мне не нравится, он воняет ужасом, формальдегидом и плохими последствиями.

По большому счёту мне никогда раньше не приходилось думать, откуда доктор берёт материалы для упражнений, но ведь если так рассудить, то я ничем от него не отличаюсь, делаю всё то же самое, что и он, просто пока не собираю мыслящую жизнь. Я смотрю на заспиртованные препараты[19] для изучения, перебрасываю между ладонями банку с сердцем и насильно отгоняю мысли о том, кому эти части могли принадлежать. А ведь кто-то всю жизнь страдал одышкой, кашлем и гнойными воспалениями, прежде чем его лёгкие с потрясающей аномалией развития бронхиального дерева оказались здесь, на этой полке.

Наверное, в чём-то доктор прав: раз вся медицина построена на изучении чужих страданий, с которыми мы должны справляться в самом тесном контакте, то немного чёрствости для работы не помешает. Пусть это будет сделка с совестью, но это необходимая и не такая большая жертва ради того, чтобы предотвратить страдания ещё большие. Ведь если мы с доктором не остановимся сейчас, то сможем не просто предотвратить страдания, но даже победить саму смерть! А пока я живу лишь горячим интересом к делу, которое считаю делом своей жизни. И это оно держит меня здесь, в особняке, а не запреты или замки – во всём доме не осталось ни одной запертой двери.

Впрочем, это не уберегает меня от некоторого желания проверять границы на прочность. Всё начинается с малого – с незапланированных прогулок по саду. Ведь если мне теперь можно всё, значит, можно всё. Затем мне становится интересно, что будет, если я начну выходить за ворота. В принципе, первое время тоже не происходит ничего. А потом начинается кислая, слякотная весна после особенно холодной зимы.

В одну из таких прогулок я просто шатаюсь по округе, поколачивая палкой ветки и зарисовывая незнакомые растения в записную книжку, чтобы найти их в ботаническом справочнике. В голову лезут мысли о сороковом и Флоре. Как они тут проходили? Как не заплутали? А если всё же заплутали?.. Впрочем, кого я обманываю: я и так понимаю, что если достаточно долго буду бродить по лесу, то рано или поздно наткнусь на скелет и тело с фарфоровой головой. Только вот самой Флори в ней уже не будет.

В один момент я оглядываюсь и вдруг осознаю, что понятия не имею, где я. Вначале я, конечно, пытаюсь отыскать дорогу логически: где солнце, где мох на деревьях, ищу знакомые ориентиры, но… Ничего. У меня просто абсолютный ноль навыков выживания и ориентирования во внешней среде: мои познания в массе своей начинаются и заканчиваются в области анатомии живых организмов. И как мне вообще казалось, что я смогу здесь не потеряться? Ну не наивность ли?

Я петляю: вроде и далеко отходить страшно, но стоять на месте ещё страшнее. Я паникую, пытаюсь идти в гору, помня, что дом стоит где-то на вершине, но здесь вершин множество; земля то опадает, то вздымается, а лес густой; кроме деревьев, ничего и не видно. До поздней ночи я блуждаю по зарослям в промокшей одежде и с замёрзшими в носу соплями. Вокруг постепенно сгущается тьма, талый снег противно забивается в сапоги. А вдруг я заболею? Не знаю, каково это, но мне это кажется катастрофой. А вдруг доктор подумает, что я всё-таки хочу от него сбежать? И не станет меня искать?! Мысли лезут одна другой хуже.

И тут тишину разбивает далёкий гудок автомобиля. Я замираю, прислушиваюсь. Он повторяется: три коротких, три длинных, три коротких. Сигнал бедствия. Потом короткий, длинный и снова короткий – ожидание ответа. Я иду на звук, он повторяется примерно каждые полминуты. Уже с расстояния я понимаю, что слышу знакомый чихающий мотор старого катафалка. В тот момент я просто хочу разрыдаться от радости и со всех ног, спотыкаясь о коряги, бегу на свет фар. Впечатываюсь лбом в грудь доктора, вцепляясь в его пальто. Жду, что он будет злиться или хотя бы что-то скажет, застыдит меня. Но он не говорит ничего – ну, то есть только интересуется о моём состоянии после «длительной прогулки», смотрит на наручные часы, и мы едем домой. Но от его молчания мне ещё паршивее, чем если бы он на меня накричал или даже ударил, как это делал Николай.

К счастью, простуда обходит меня стороной. Всю следующую неделю я стараюсь быть тише воды ниже травы, будто на меня должна обрушиться огромная каменная плита, но она всё не летит и не летит. А от её ожидания лучше не становится, и даже хочется её как-то поторопить. В итоге я как-то высказываю доктору желание не идти на урок: грядёт скучнейшая лекция о саногенезе[20] и компенсаторных механизмах при черепно-мозговых травмах, но… доктор пожимает плечами и приглашает меня поиграть в шахматы! Ещё и позволяет выиграть. Только потом, засыпая, я понимаю, что это в своём роде тоже был урок: он ведь научил меня паре приёмов, пусть и не связанных с аксональными повреждениями.

Становится интересно, что ещё мне позволено делать: то есть потеряться я могу, саботировать уроки могу, а дальше? Приходит потрясающая идея – а не прокатиться ли на автомобиле? В город! Можно даже что-нибудь купить! Вот доктор-то удивится, когда я ему поставлю на стол бутылку молока или даже какой-нибудь хлеб. Точно – ещё горячий батон из пекарни! Управлять машиной вроде совсем не тяжело, и уж если мне сосудистая хирургия так легко даётся, то вождение вообще должно быть плёвым делом. Там и моторика не нужна, знай крути себе баранку, да и всё.

Я беру кошелёк из кабинета, бегу во двор и забираюсь в автомобиль. Усаживаюсь поудобнее, привыкая к тому, какое всё вокруг большое. Приходится придвинуться к краю кресла, чтобы поставить ноги на педали. А кстати, зачем они? И почему их так много? И ещё рычаги все эти и куча циферблатов неясного назначения. Я воскрешаю в памяти все подробности того, что доктор делал, садясь в водительское кресло. Я поворачиваю ключ под рулём, и вдруг катафалк как заворчит, зарычит, дёрнется! Я испуганно сжимаюсь в кресле. Снова всё глохнет, лампочки гаснут, и остаётся только одна красная. Я смотрю на упирающийся в кресло сбоку рычаг – по-моему, его нужно поднять. Дёргаю его на себя, что-то внутри машины трещит, а дальше не поддаётся. Наверное, нужно что-то сделать со вторым рычагом и педалями. Экспериментатор во мне предлагает действовать слева направо.

Я переставляю рычаг в положение, обозначенное единицей, зажимаю самую левую педаль, и вот в этот раз мотор не отключается! Значит, я на верном пути. Я отпускаю педаль и вдруг чувствую, как куда-то качусь – не очень быстро, но крыльцо особняка неумолимо отдаляется. В первый момент от радостной ажитации аж дыхание спирает, но я тут же понимаю: надо срочно сообразить, как остановить машину, иначе я просто вмажусь в ворота! Я начинаю панически оглядываться, но от нервов идей немного. Что-то сделать с рычагом? Зажать педаль? Выдернуть ключ? Я пытаюсь куда-то повернуть руль – поразительно тугой, – чтобы избежать столкновения с забором. Автомобиль едва слушается. Мне вдруг кажется не такой уж плохой идеей кататься кругами по двору, пока доктор что-нибудь не предпримет, – рано или поздно ведь всё равно заметит. Или топливо кончится. Я давлю на какую-то педаль, но катафалк лишь делает резкий неприятный рывок, и я тут же её отпускаю.

Я помню странно приближающееся дерево, грохот и то, как инерция грубо и топорно – как Геркулес немейского льва палицей – прикладывает мою голову о руль и тут же откидывает назад. Лоб над бровями пронзает чем-то холодным, а затем я чувствую быстро приходящий жар, будто мозг вытащили из морозилки и тут же кинули в кипящую воду. Дыхание выбивает из груди, и я бессмысленно, безуспешно пытаюсь с сипом втянуть воздух сквозь сжатые зубы. Всё плывёт, кружится, уши пронзает из ниоткуда взявшийся звон. Я не могу ни на чём сфокусироваться и чувствую, как что-то липкое и тёплое заливает глаза. Я тяну дрожащие руки ко лбу и нащупываю рассечённую плоть. Рана мокрая и рыхлая. Смотрю на свои измазанные быстро темнеющей жидкостью пальцы. В голове комариным роем зудит паника, всплывают сами собой все вызубренные инструкции при травмах головы и их последствиях. А вдруг я так больше и не восстановлюсь? Вдруг у меня навсегда останутся проблемы с памятью или концентрацией? А вдруг надглазничный нерв повреждён или вообще гематома мозга?!

Не знаю, как долго я так сижу, пытаясь остановить кружащийся мир и угомонить неясный шум, но вдруг слышу, как открывается дверь. Я запоздало поворачиваюсь на звук и вижу белого как простыня доктора. На его руках всё ещё рабочие перчатки, будто он только что выбежал из операционной. Я слышу его нервное, поверхностное дыхание.

– Сколько пальцев? – Он показывает кисть.

– Три, – неуверенно отвечаю я, хотя вижу довольно отчётливо. Но я знаю, что так спрашивают для проверки сознания, а не зрения.

– Хорошо, – кивает он и, взяв меня на руки, вытаскивает из машины.

Мир вокруг опять качается, кожу лижет холодный мартовский воздух. Я оглядываюсь на катафалк: бампер весь скорёжило об ствол, крыло над колесом помялось. А мотор, похоже, сам заглох от удара. Вместе с болью к голове подступает и горячий стыд. И даже кажется, меня вот-вот стошнит, хотя и тошнить нечем.

* * *

Я чувствую укус шприца, а за ним – прохладу анестетика, отдающую горечью на корне языка. В голове всё ещё лёгкий туман, и вокруг ламп собираются призрачные ореолы, но по томографии всё в пределах нормы – насколько может быть при средней степени сотрясения. Потихоньку лоб будто исчезает, и это ощущение настолько мне в новинку, что очень хочется его потрогать, убедиться, что он всё ещё на месте.

– Я тебе пристёгиваться говорил? – невозмутимо спрашивает доктор.

Я опечаленно киваю, наблюдая за тем, как полукруглая хирургическая игла безжалостно приближается к коже.

– Не дёргайся. – Он придерживает моё лицо за виски. – Тебе зачем вообще машина была нужна?

– В город съездить, – сникаю я и айкаю, чувствуя, как металл входит в кожу чуть глубже анестезии.

– Зачем? – спрашивает он, сосредоточенно делая стежок. Каждое движение настолько отточено, что я сразу невольно думаю о том, сколько швов пришлось наложить ради подобного мастерства.

– Батон вам привезти, – и теперь, когда я говорю это вслух, затея кажется самой глупой идеей во Вселенной.

– Зачем мне батон? – Доктор сдержанно поднимает брови, обрезая нить.

Я молча повожу плечом. В сущности, я не знаю ничего о батонах, чтобы что-нибудь ответить. А ведь в моменте мысль казалась просто блестящей.

– Ну, вроде его к завтраку едят? – неуверенно предполагаю я.

– Сейчас обед, – тяжело вздыхает доктор, а я опять айкаю, чувствуя, как натягивается нить вместе с толщей эпидермиса.

На самом деле, это не столько больно, сколько неприятно.

– Ну вот и всё, – заканчивает доктор, откладывая инструменты. – У тебя всё быстро заживёт, недели хватит. Серьёзных повреждений мозга нет. – Он уверенно заклеивает мне лоб широким хирургическим пластырем. – Хорошо, что ты не человек.

Я осторожно щупаю мягкую подушечку поверх шва и пытаюсь почувствовать собственную кожу. Действительно, как будто вместо неё поверх черепушки натянут какой-то гуттаперчевый материал. Я перевожу взгляд на доктора. Не знаю даже, что такое я вижу в его взгляде, но раньше там точно этого не было.

– Как в следующий раз захочешь что-нибудь подобное выкинуть, не стесняйся уточнить у меня, насколько это опасно, – тускло просит он, стягивая перчатки.

– А если я захочу какой-нибудь сюрприз…

– Пока что обойдёмся без сюрпризов, – перебивает он. – Поверь, никакой мозг сотрясения не красят.

* * *

– А почему вы меня не поругали? – Я подхожу к доктору, когда он сверяет какие-то расчёты, периодически заглядывая в микроскоп.

– Давай точнее. Почему за что не поругал? – Он подкручивает диафрагму микроскопа.

Я на секунду задумываюсь. И правда, поводов за последние недели было хоть отбавляй.

– Ну… вот когда меня зашивали?

– А что я, по-твоему, должен был сказать? – Он чиркает что-то в тетрадь.

Я плюхаюсь на табурет на колёсиках и подкатываюсь ближе. Мне всё ещё тяжеловато привыкнуть к тому, как много мне теперь разрешено, и даже самого доктора я больше не боюсь так, как раньше. Если даже из-за разбитой машины он не злится, значит, всё измеряет какими-то другими категориями, не такими, какими Николай. Я почти лезу ему под руку, пытаясь углядеть на предметном стекле, что он рассматривает: на днях мне делали пункцию бедренной кости сразу в четырёх местах; должно быть, это и есть тот самый препарат.

– Не знаю, вам виднее, – пожимаю я плечами.

– Ну, предположим, я мог сказать: «Хорошо, что не насмерть». – Он отодвигается, уступая мне место у микроскопа, и я тут же припадаю к окуляру, с интересом разглядывая узоры образца: красивые. – Но я всё же очень испугался, – вдруг серьёзно произносит доктор, и ненадолго повисает молчание.

Кажется, только в этот момент я задумываюсь, что для него значило бы, если бы машина успела разогнаться. Моя смерть – его смерть.

– Простите, – пристыженно шепчу я.

– Ну, это ничего. – Он задумчиво складывает руки на груди. – На самом деле, потребуется что-то пострашнее аварии, чтобы тебя убить. – Он успокаивает то ли меня, то ли себя. – Ну-ка скажи, какие клетки ты видишь?

Никогда он не упустит шанса превратить что-то в урок.

– М-м, хондроциты? – Я верчу лампочку микроскопа, но только чтобы посмотреть, как меняется яркость.

– Метафиз! – Он вдруг хлопает себя по лбу, откидываясь на стуле, и я на секунду пугаюсь.

– Метафиз? – удивляюсь я.

Знаю, что это такое – прослойка кости, которая отвечает за рост.

– Дело в остеобластах[21]. – Он поворачивается ко мне. – Под ультрафиолетом в организме естественным путём образуется холекальциферол[22], и он взаимодействует с остеобластами. Потому ты хоть и медленно, но растёшь! – Он выглядит почти разочарованным. – Кому бы вообще в голову пришло искать проблему не в гормонах и гипофизе, а в солнце! Любит оно мне в исследованиях карты путать.

– Значит, я всё-таки вырасту? – Я чуть не падаю.

– А это мы ещё посмотрим. – Он с азартной злобой поднимается с места, открывает ящик и пролистывает тонкие папки, ненадолго погружается в свои мысли. – Да, в теории можно стимулировать нормальный остеогенез, но нам этого не нужно…

– То есть, – повторяю я, раскручиваясь на табуретке, – в теории я могу совсем-совсем вырасти, если буду проводить время на солнце?

– Но ты же не хочешь аномалий. – Он склоняет голову. – Не одни только кости вырастить надо. А это уже совсем другой разговор. – Он смотрит на меня поверх папки. – Нужно всё парентеральное питание менять.

Я заинтересованно подкатываюсь ближе:

– Но всё же я вырасту?

– Тебе так не терпится? – жалостливо хмыкает доктор, но всё же задумывается. – Знаешь, не могу сказать, что это невозможно, но точно не нужно.

Мне нечасто удавалось увидеть доктора не в его рабочей одежде, но сегодня именно такой день.

– А куда вы идёте? – Я бодро увязываюсь за ним, едва поспевая короткими ножками.

Он вполоборота оглядывается на меня через плечо, чуть сбавляя шаг.

– У меня сейчас встреча.

– А мне с вами можно? – загораюсь я.

– Боюсь, что нет, – качает он головой. – Этому человеку лучше о тебе не знать.

– Да? – сникаю я. – А что это за человек?

– Главврач местной больницы. – Доктор складывает какую-то бумажку и прячет в карман жилета.

– Ого! Тоже медик! – прихожу я в восторг. Мне раньше не доводилось видеть медиков извне. – А зачем он придёт?

– Вернуть один старый долг. – Доктор останавливается на полпути. – Впрочем, будет даже неплохо, если ты поймёшь, как здесь всё устроено. Значит, – он в упор смотрит на меня, – хочешь на него взглянуть?

– Очень! – горячо уверяю я.

Доктор оценивающе пробегается взглядом по гостиной, секунду-другую думает, затем подходит к секретеру и приоткрывает дверцу.

– Тогда поиграем в шпионов. Отсюда его и увидишь. – Он пригласительным жестом указывает на тёмную нишу ящика. – Не вылезать, не шуметь… Надеюсь, прочие правила объяснять не нужно?

Я не знаю, что такое шпионы (грибы?), но прихожу в полный восторг от идеи и поспешно заползаю в комод, устраиваясь между старыми вазами и кипами газет. Тут пахнет пылью и бумагой, под боком неприятно колет гипсовый палеонтологический слепок. Доктор прикладывает указательный палец к губам и закрывает за мной дверцу. Я припадаю к щели и задерживаю дыхание.

Через пару минут со стороны двора слышится рёв мотора, и вскоре в проёме проплывает тень Марии. Никогда раньше мне не доводилось слышать дверной звонок, и потому я вначале пугаюсь: очень уж он резкий. Я слышу скрип петель и чьи-то грузные шаги. Наконец в дверях гостиной появляется приземистый и похожий на пингвина человек лет семидесяти:

– Боже мой! – неверяще поправляя очки, вскрикивает он, будто призрака увидел. – Николай?!

– О, нет-нет! – со смехом отмахивается доктор, поднимаясь со своего места, в уголках его глаз собираются лукавые морщинки. – Я его сын. Рад встрече. Михаил Алексеевич, верно?

– Взаимно, взаимно! А как похожи на батюшку! Две капли. А… Простите, как мне к вам обращаться? – Главврач протягивает сухую морщинистую ладонь.

– Виктор. Рад знакомству. – Доктор отвечает крепким рукопожатием.

– Виктор Николаевич! – повторяет старик, кивая сам себе. – А всё же как вы на отца похожи! – Он вразвалочку шаркает за доктором, не отрывая взгляда от его лица. – Будто один человек.

– Ну, один человек, к сожалению, так долго молодым оставаться не может, – посмеивается доктор с характерной искоркой в голосе.

– У меня, кстати, архивные фотографии остались, не хотите как-нибудь зайти посмотреть? – всё суетится гость.

– Как-нибудь зайду. – Доктор вежливо склоняет голову и провожает его до дивана. – Прошу.

– А что же Коля? Где он? – хлопотливо оборачивается Михаил Алексеевич.

– Да. Об этом я тоже хотел поговорить. – Доктор достаёт из кармана жилета листок и протягивает гостю. – Ещё зимой.

Михаил Алексеевич какое-то время дальнозорко рассматривает его на вытянутой руке, затем печально вздыхает:

– Соболезную. Ваш батюшка был врачом от Бога, как по Сократу. И как вы? Должно быть, тяжело, когда приходится это делать самому…

– Ничего, лучше это сделаю я, чем кто-то другой. Прошу, присаживайтесь. – Доктор снова указывает на софу напротив, сам садится в кресло. – Чай? – Он кивает на поднос с дымящимися чашками, и гость благодарно тянется за напитком. – Как ваше здоровье?

– Благодарю, не жалуюсь. – Михаил Алексеевич с кряхтением падает на диван.

– Правда? А зря, проверьте желчный. – Гость растерянно глядит на доктора, явно собираясь что-то возразить, но тот уже продолжает: – Как идут дела в больнице?

– Ой, да всё по-старому. Хотя вот, знаете, в позапрошлом году наконец гастроэнтерологическое открыли. – Михаил Алексеевич отхлёбывает горячего чая, морщится и чуть причмокивает обожжёнными губами.

– Хорошо, очень хорошо. – Доктор тоже тянется за чашкой. – Давно было пора.

– А вы, выходит, ушли в патологоанатомию? – Главврач осторожно дует на чай. – Я, признаться, думал, что в такой династии и сын в нейрохирургию подастся. Не хочу обидеть, но всё ж таки престиж профессии… – озабоченно качает он головой, будто старенькая неваляшка.

– Всё то же, только пациенты спокойные, – усмехается доктор.

– Вот у вас, конечно, всё шуточки. А где работаете сейчас? Не у нас в городе?

– Здесь я проездом, – невозмутимо врёт доктор, пригубливая чай.

– А не хотите остаться? Дом у вашего батюшки отличный. – Михаил Алексеевич окидывает взглядом стены. – У нас устроиться? Конечно, зарплата не вот прям, – он неопределённо вертит кистью в воздухе, – зато почти курортный город. Для здоровья хорошо!

– Нет, спасибо, мне мой морг роднее, – чуть улыбается доктор.

– Ну, моё дело предложить. – Старик вздыхает, приподняв кустистые брови, которые ещё больше роднят его с хохлатым пингвином.

– Что ж… – Доктор отставляет чашку. – Не буду вас долго томить. Я позвал вас не просто так. Помните ли вы о вашем с моим отцом уговоре…

– Уговоре? – как-то испуганно перебивает Михаил Алексеевич.

– Да, – сдержанно кивает доктор, не сводя с него глаз. – Ничего, я вам напомню: примерно тридцать с хвостиком лет назад мой отец спас вашу дочь от запущенного коклюша с осложнением… – явно давит он на эти слова, – давшим нарушение мозгового кровообращения.

– Н-да, конечно, – быстро кивает гость. – Как забыть.

– Тогда вы, должно быть, помните, и на чём вы тогда условились?

– Ох… – Он разводит руками и явно напрягается. – Слушайте, Виктор Николаич, я не хочу оскорбить память вашего отца, но то, что он просил… Вы же понимаете, что сейчас я этого никак не могу?

– Вот как? – щурится доктор. – И почему же?

– Послушайте, это было давно, – не вполне уверенно отвечает Михаил Алексеевич. – Тогда ещё можно было скрыть что-то, но сейчас ведь всё иначе… Все отчётности, никаких поблажек…

– Как жаль, – хмыкает доктор. – Но мне нужны материалы.

– И… И зачем вам такое? – опасливо косится старик, вся его фигура подсобирается и словно оформляется.

– Понимаете, мой отец умер, – печально вздыхает доктор, отводя взгляд. – Но всю свою жизнь – с самого первого дня, как я себя помню, – он посвятил одному делу… Исследованию. – Он хмуро подносит кулак к губам, будто ему больно вспоминать. – Я разбирал его документы. И… – осекается он с убедительной точностью. – Михаил Алексеевич, я надеюсь на ваше понимание. Это важное дело. Мне кажется, душа его не упокоится, пока оно не будет завершено…

От доктора-то слышать что-то про душу!

– И раз он не успел, у меня не остаётся выбора, кроме как принять этот груз на свои плечи. Я себя не прощу, если оставлю дело всей его жизни неоконченным…

– Ох, ну-ну! – Михаил Алексеевич озадаченно тянется к нему, будто хочет похлопать по плечу, но между ними почти пара метров и чайный стол, так что он опускает руку назад на округлое колено. – Ведь вы можете послать запрос в какой-нибудь институт. Там уж наверняка что-нибудь придумают!.. Они и финансированием займутся, грант выдадут, если дело полезное. Однако, если не секрет, для какого такого исследования вам могут потребоваться подобные материалы?..

– Этого я вам пока сказать не могу! – решительно отрезает доктор.

– Почему же? – конфузится старик.

– Я лишь следую последней воле моего несчастного отца. И… понимаете, если бы всё было так просто, я бы и сам направил запрос в институт. Но это слишком экспериментальная теория, вслух такое говорить даже невозможно! Так что позвольте оставить это между мной и отцом. Придёт время, и вы сами всё увидите. Слово моего отца стоило дорого, он всегда выполнял обещанное. Даже если это было невозможно. Надеюсь, что ваше слово тоже имеет вес. – Доктор смотрит на него поверх чашки.

– Знаете, Виктор Николаич, чем больше вы напираете, тем меньше мне нравится этот разговор. – Михаил Алексеевич рассеянно хмурит брови, явно про себя решая, не помутнение ли это рассудка от горя и не замешан ли здесь криминал. – Это и тогда было нехорошо, а сейчас и того хуже. Но и вы должны меня понять; я был в отчаянии! Я бы на что угодно согласился!

– И всё же вы согласились. А раз так, теперь это ваша забота, – отвечает доктор.

– Моя забота? – возмущённо взвизгивает гость и тычет в него пальцем. – Скорее, ваша проблема! Вы хоть понимаете, как это звучит? Уму непостижимо! Зачем вам это вообще? Чем вы с ними занимаетесь?

– Наукой. – Доктор делает небольшую паузу, на протяжении которой они с гостем тяжело смотрят друг на друга. – Значит, это ваш окончательный ответ?

– Разумеется! – уверенно отрезает Михаил Алексеевич. – Ваше счастье, если этот диалог не выйдет дальше этой комнаты!

– Ладно, – как будто даже слишком легко соглашается доктор. – Ну, приятно было с вами повидаться. – Он встаёт, протягивает руку для пожатия, но Михаил Алексеевич демонстративно отказывается.

– Не могу сказать того же, но желаю вам удачи, – презрительно бросает старик и ковыляет к выходу.

– Позвольте проводить, – вежливо предлагает доктор.

В дверях гостиной Михаил Алексеевич раздражённо натягивает пальто на свои покатые плечи, нахлобучивает шляпу и злобно сверкает глазами.

– Хорошей дороги, – любезно желает доктор.

– И вам не хворать. – Главврач исчезает в коридоре.

Когда дверь за ним закрывается, я тихонечко покидаю своё укрытие и выползаю в вестибюль. На цыпочках прохожу к окну и выглядываю на слякотный заросший двор, откуда, чихая дымом выхлопной трубы, съезжает к воротам автомобиль.

– Сегодня не его день. – Смотря вслед красным огонькам фар, доктор хлопает меня по плечу.

– Почему?

Он щурится на пасмурный вечер за окном.

– Потому что долги надо возвращать.

Утро начинается как-то странно. Доктор суетится, бегает по всему дому, со второго этажа почти непрерывно слышен звон стационарного телефона, из открытого окна надрывно кричит клаксон. Я наблюдаю больше издали, потому что доктор лишь сильнее нервничает, если я лезу ему под руку с расспросами, пока он копается в каких-то бумагах и гневно рявкает в трубку. Всё бурчит мне: «Не сейчас, не сейчас!» Вижу, он не на шутку разъярён на того, с кем ругается по телефону. Наконец он наспех одевается, выбегает на улицу и садится в сигналящий снаружи автомобиль. Я спускаюсь на первый этаж и почти целый день провожу у окна, не сводя глаз с ворот. Отвлекаюсь лишь затем, чтобы взглянуть на часы. Время тянется изнуряюще медленно, не быстрее битума в знаменитом эксперименте.

Доктор возвращается только за полночь. Не говоря мне ни слова, он тяжело падает на диван, закрыв глаза рукой, и долго сидит так в полном молчании. Я, стараясь не издать ни звука, опускаюсь рядом на подлокотник. Слышно только, как тикают часы в гостиной. Наконец доктор отнимает ладонь от лица, и мы смотрим друг на друга.

– Что-то случилось? – тихо спрашиваю я, будто боясь спугнуть возникшую тишину.

– Ничего. – Он улыбается, но вымученно, не по-настоящему. – Иди спать.

Ночью я несколько раз просыпаюсь от звука разговоров и чужих, грузных шагов по коридору. Я заспанно поднимаюсь и пытаюсь подсмотреть, кто там с доктором, дёргаю дверь, но та вдруг оказывается заперта. Я хмурюсь, льну ухом к щели, но голосов больше не слышно. Тонкая полосочка света под дверью гаснет, скрипят петли в конце коридора, и всё затихает. Что-то происходит, и мне это не нравится.

Следующим утром я нервно сижу за уроками в палате, когда вдруг со двора прилетают громкие крики, перекатывающиеся друг от друга, как бильярдные шары. Я привычно подтаскиваю тумбочку к окну и открываю форточку. Несколько разномастных мужчин в грязных куртках грузят в катафалк ящики – деревянные и наглухо забитые, большие и, видно, тяжёлые, как гробы. А доктор ходит вдоль подъездной дорожки, дирижируя процессом и сетуя на неаккуратность грузчиков: «Там стекло! Прошу, это тонкие приборы!» В память просачиваются холодные образы минувшей зимы. Неужели доктор вновь покидает дом? А если он уедет, то у меня здесь не останется совсем никого! Полуторачасовые визиты Марии с тряпками, и всё? На что же это годится! Ну уж нет!

Я жадно прилипаю щекой к оконной решётке, пытаясь услышать хоть какие-то подробности.

– Мама вчера звонила из больницы, говорит, там такая суматоха… Фух. – Грузчик вытирает шею. – Главврач-то этой ночью умер.

– Да? От чего? – безразлично пыхтит второй, вкатывая тяжеленный ящик по помосту.

– Да кто этих медиков разберёт!

Я взволнованно курсирую по коридору, ожидая хоть каких-то новостей, и одно предположение в голове рисуется хуже другого. Никак не меньше чем через час доктор объявляется в крыле в своём толстом драповом пальто – выглядит он ужасно устало – и, что гораздо хуже, с чемоданом. Я уже буквально чувствую спиртовой запах зимнего одиночества, но…

– Собирайся. – Он передаёт мне чемодан, который оказывается удивительно лёгким. Полый?

Я застываю в изумлении, но и в то же время с торжеством: всё-таки он меня теперь не бросит.

– Собираться?

– Бери всё, что нужно. Мы уезжаем.

– Куда?

Доктор кидает беглый взгляд на наручные часы.

– У нас не так много времени. Советую поторопиться.

Я тащусь к тумбочке и оглядываю своё скромное богатство. Вся моя жизнь умещается на двух полках: немного одежды, брусок мыла, зубная щётка с пастой, гребешок, алый учебник анатомии, пирит и рамка с бабочкой. Я перекладываю вещи в чемодан, и даже так он остаётся полупустым.

Когда мы выходим через главный вход, там никого уже нет. Марии тоже что-то не видно. И в воздухе стоит какой-то резкий, неприятный запах… Я принюхиваюсь. Газ? Я сбегаю по короткой лестнице и вприпрыжку от волнения несусь к лакированному чёрному зеркалу катафалка: бампер отличается по цвету – видно, пришлось поменять после моей выходки. Грохочет об колени чемодан, беззаботно щебечут скворцы, и сквозь голые ветви проскальзывают режуще-белые лучики уже припекающего мартовского солнца.

– И всё-таки куда мы едем? – Я ритмично постукиваю пятками по стенке сиденья.

– В дом, в котором я вырос… Подожди здесь немного. – Доктор захлопывает за мной дверь и идёт назад.

Я жду его пять минут, десять, двадцать. Что он там копается? Уже волчком верчусь оттого, что места себе найти не могу. Заглядываю через длинное окошечко в багажник: сколько коробок и ящиков! Должно быть, доктор всю ночь паковался. Интересно, зачем всё же? Наконец доктор снова объявляется в парадных дверях.

– Ну-ка, подойди на секундочку! – кричит он мне с какой-то хитрецой.

Я с кряхтением выбираюсь со своего места, взбегаю на террасу и ныряю в холл. Теперь метановый запах чувствуется особенно отчётливо, даже дышать тяжело, будто в носоглотку капсаицина[23] плеснули. Доктор заводит меня в гостиную, и вдруг я чувствую, как под ногами что-то хрустнуло на ковре. Я боязливо отступаю, глядя на осколки и тёмное пятно керосина под разбитой лампой.

– Со всем уважением и торжественностью передаю эту честь тебе! – Парадно поклонившись, доктор протягивает мне длинный коробок каминных спичек.

И сразу всё встаёт на места: отъезд, газ, керосинка.

– Что?! – Я аж подскакиваю. – Вы в своём уме?!

– Мы сюда больше не вернёмся, – пожимает он плечами.

– Почему? А сжигать зачем? – поражаюсь я. – А как же Мария?!

– Её здесь больше нет. А мы делаем вид, что случился пожар от утечки, – тоном, каким сообщают, что вода мокрая, говорит он, вытягивая спичку. – И что тебя и всего того, – он неопределённо обводит руками пространство, – чем я здесь годами занимался, никогда не было.

Я оглядываю стены, лаковые дубовые панели и полосатые зелёные обои, фотографии, картины, фигурные плинтусы, пособия на полках. Вспоминаю свою палату и Николая. Каждый кирпичик этого дома дышит историей, нет, не просто историей, а всей моей жизнью. Здесь меня создали и обучали, это весь мой мир, дальше которого я знаю не так много. И как же библиотека и оборудование… А теперь всё это нужно уничтожить? Да на кой чёрт?!

– Но ведь… Здесь ведь столько книг. И материалов. И записей. И… И вам разве не жалко? – болезненно спрашиваю я. – Разве это так обязательно?

– Это всего лишь вещи. – Усмехаясь, он чиркает головкой спички о фосфорную ленту на боковинке коробка. С шипением зажигается гипнотический роковой огонёк. – Конечно, томографа мне и правда будет не хватать, но это необходимая жертва… Ну что? – Он передаёт спичку мне.

Я перехватываю тонкую деревянную палочку, глядя на крошечный и яркий язычок пламени, в котором уже вижу угольно-чёрный каркас пожарища.

– Поторопись. Если мы здесь задержимся чуть дольше, концентрация уже станет опасной и для нас, – подбадривает доктор, и это, наверное, самые странные слова, которыми можно подбодрить. – Где-то через полчасика бабахнет. Даже жаль, что мы этого не увидим. – Затем он, склонившись ко мне, тихо произносит: – Научись отпускать.

Я роняю спичку под ноги. Моментально занимается пламя на ковре. Рыжее, слепящее, кусачее, гадкое пламя. Доктор берёт меня за руку и тянет за собой, пока я, буксуя, смотрю на всё разгорающийся огонь. По пути до автомобиля я всё оглядываюсь на фасад. Сердце сжимается от осознания, что я вижу его в последний раз.

Мы садимся в машину, с тяжёлым ворчанием заводится двигатель. Не может быть. Не может быть.

– Это как-то связано со вчерашним? – догадываюсь я.

– Не волнуйся, это была не наша ошибка. – Он переключает передачу.

– Так тем более почему мы должны уезжать? – От несправедливости мне даже жарко становится.

– Мне в любом случае если не сегодня, так в ближайшую пару лет пришлось бы уехать, – отмахивается он. – Слишком надолго оседать в одном месте непозволительная роскошь, если живёшь столько, сколько я. Если захотим, вернёмся лет через тридцать.

– Тридцать лет – это же целая вечность! И возвращаться будет некуда! – возмущённо кричу я, но мои слова остаются без ответа.

Автомобиль неспешно отчаливает от террасы, я смотрю в зеркало заднего вида на постепенно удаляющийся силуэт особняка. Он становится всё меньше и меньше, и вот мы минуем ворота. Поворот – и всё. Одни только тёмно-бурые стволы деревьев.

– Вы это сами сделали? – спрашиваю я.

– Что именно? – Доктор выруливает на съезд, перегруженная машина неровно покачивается, тяжело гремят ящики в багажнике.

– Вы поняли. – Я мрачно смотрю на него исподлобья.

– Разумеется, не сам, – усмехается доктор. – Я, может, и не руководствуюсь традиционной моралью, но клятву Гиппократа давал.

– Да вы только на моей памяти пять из девяти принципов нарушили.

Доктор вдруг хохочет и так довольно глядит на меня, будто ему ужасно понравилась какая-то моя шутка, хотя юмором тут и не пахло.

– Давай так, я и правда не настоящий врач.

– А кто тогда?

Он, похоже, чувствует мой насмешливый тон, но продолжает серьёзно:

– Больше учёный. Я задаю вопросы, а не жалею. И тебе советую. Ну же, не убивайся ты так по этой развалине! – Он мимолётно хлопает меня по плечу.

– Жалеть иногда тоже полезно, – ворчу я под нос.

– Ну, знаешь ли! Есть вообще такая вещь, как биоэтика…

– И вы ей, конечно, не следуете. – Я отворачиваюсь.

– Да почему же? С этой точки зрения я ничего запрещённого не делаю, мои подопытные – даже не живые существа. Тогда уж бактерии имеют больше прав на уважение свободы личности!

По словам доктора, до пункта назначения примерно дня два езды. Мимо плывут рощи, убранные поля, похожие на бритые головы, холмы, кособокие деревеньки. Порой мы въезжаем в будто игрушечные городишки: ритмично скачут однотонные коробки домов, над крышами маячат тёмные старые часовни. Катафалк виляет по узким бугристым мостовым, и от тряски все внутренности перемешиваются под грохот приборов и ящиков в багажнике. Весь первый день моросит, отчего воздух словно напоён плотным туманом. Он оттеняет конусы ярко-жёлтого света фар; кажется, что в нём можно увязнуть, как в неньютоновской жидкости. Из сырого марева навстречу выныривают машины и вмиг скрываются позади, как летучие рыбы над водой.

Доктор порой коротко рассказывает что-нибудь про архитектуру или правила дорожного движения. Правда, от всего этого мои познания и опыт бесконечно далеки, и после той аварии к автомобилям я вообще тёплых чувств не питаю. Когда мы останавливаемся на дозаправку, под навесами придорожных магазинчиков и бензоколонок я вижу стайки мокрых чёрных силуэтов. Распахиваются блестящие от влаги зонтики, шумят голоса. Однако ко второй половине дня погода налаживается, даже жарко становится от припекающего крышу солнца.

Никогда прежде мне не доводилось ощущать, насколько же огромен мир. Нет, конечно, мне было известно, что для того, чтобы пройти Землю по экватору, пришлось бы идти без отдыха по океаническому дну примерно триста шестьдесят два дня и ещё несколько часов при средней скорости в четыре целых и шесть десятых километра в час. Это много – легко округляется до года. Но это было номинальное, ничего не значащее знание, которое не значило ничего лишь потому, что мне сравнить было не с чем. А теперь передо мной расстилаются бесконечные ленты магистралей, пути пересекают перекрёстки, петляют дороги и тянутся трассы, и конца и края им не видно. И если это всё крошечная часть земного шара, то насколько же он на самом деле велик? И подумать страшно. Но это приятный страх, не такой, каким были пропитаны подвал и морозильная камера, а такой, что озаряет всё мерцанием предвкушения.

Вечереет. Тьма сгущается, контуры становятся мягче, будто растворяются в зернистых сумерках. Вдоль шоссе зажигаются морковные фонари – мы сейчас на подъезде к какому-то провинциальному городу, отсюда уже виднеются его невысокие шиферные кровли.

– Надо где-то остановиться, – скорее сам себе бормочет доктор, съезжая на обочину и вытягивая из кармана дверцы новенький глянцевый путеводитель. – Ну, – цыкает он, зарываясь в страницы, – к заходу успеем.

* * *

В салоне загорается робкий золотистый свет потолочной лампочки. Я с непривычки жмурюсь, сквозь веки просвечивает капиллярная сетка.

– А ну-ка повернись, – просит доктор и тянется к бардачку; на его ладонь падает серебристая баночка с изображением театральной маски.

Внутри что-то вроде розового воска или крема – очаровательного цветочного оттенка. Я морщусь и смеюсь, когда щекотная губка проходится мелкими шажками по моему лицу, и даже, кажется, на ресницы налипает краска, отчего перед глазами будто летают светлые мушки. Не могу отделаться от ощущения, что меня жирно смазали маслом, а сверху налипли невидимые волосы – всё время хочется их сдуть.

– Вот так. – Доктор оглядывает меня. – Не бог весть что, но всё же…

– А это зачем? – Я привстаю и заглядываю в зеркало заднего вида, откуда на меня в лёгком недоумении смотрит совсем незнакомый человек – до того непривычно розовый, что кажется варёным. Я даже на секунду пугаюсь.

– Это грим. Чтобы к нам не было лишних вопросов, – коротко поясняет доктор и жестом велит выйти из машины.

Весенняя сизая прохлада обдувает уши, скрипит под подошвами сырая от череды заморозок и оттепелей земля. Доктор подходит ко мне, поправляет берет и шарф, чтобы скрыть непромазанные участки кожи, а я поверх его порхающего надо мной рукава всё оглядываюсь на иноземный пейзаж кафешки на той стороне улицы: похожие на комаров тонконогие столики, гул бесед, облитые сахаром бока булочек на крошечных тарелках. Даже через дорогу доносится густой, сладкий запах выпечки и кофе. Из дверей выпархивает рыжая женщина; она смеётся, её длинные серьги звенят от блеска. Широкая жемчужная улыбка вторит ряду таких же жемчужных бус.

Доктор берёт меня за руку и тянет за собой, а я не могу оторвать взгляда от этих людей. Они как праздник. Они так близко. Они повсюду. Кажется, воздух греется от их зачарованного присутствия, точно электрическая катушка.

Мы идём вдоль парковки к огненным от ламп дверям старой гостиницы. Хром выстроенных рядом фортепианных клавиш автомобилей сверкает в цветастом отливе горящих окон. Тянется густая прогорклая вонь табачного дыма с автобусной остановки. Кто-то выходит из отеля и учтиво придерживает нам дверь. Мы оказываемся внутри. Весь пол покрыт выложенным «корзинкой» щербатым паркетом, зелёная дорожка ковра ведёт к нише ресепшена, пахнет химическим цветочным ароматизатором и лежалым хлопком. Я задираю голову и вижу небольшой чёрный купол над холлом в окружении позеленевших от времени бронзовых статуэток. Всё здесь дышит пыльной, порядком выцветшей, но заметной красотой былых годов.

– Жди пока здесь. – Доктор бросает на софу чемоданы.

Я склоняю голову как можно ниже, будто носом клюю от дрёмы, надеясь, что выгляжу достаточно убедительно.

– Парный номер, пожалуйста. – Пройдя к стойке, доктор вытаскивает портмоне.

– Вы с ребёнком? – Администраторша косится на меня, и я прямо затылком ощущаю, как её взгляд магнитится к шрамам на моих руках, сомнительные мысли кружат у неё в голове.

– Да.

– Можно ваши документы?

– Разумеется.

– Вы надолго?

– До утра. К одиннадцати уедем.

– Заполните форму. – Женщина протягивает листок и авторучку.

Доктор, впрочем, достаёт свою, быстро шуршит перо по бумаге. Я пока слоняюсь вокруг, разглядывая из-под берета ресепшен, вестибюль, людей вокруг – их немного. Пара сотрудников перешёптывается в углу, женщина в кресле с кем-то разговаривает по телефону, вокруг неё носится повизгивающий малыш лет пяти в ярко-зелёной непромокаемой курточке. Его взгляд задерживается на мне, он вдруг останавливается и ошарашенно глядит на меня, и я поспешно отворачиваюсь.

Наш номер на верхнем этаже, и я впервые в жизни оказываюсь в лифте. До чего же это странное ощущение! Почти как автомобиль, но ездящий вертикально. Швейцар проводит нас до двери, вручает ключ, и доктор просит принести ему новостную газету. Номер кажется почти таким же пустым, как и моя палата, что меня даже успокаивает. Я с любопытством оббегаю его, заглядывая во все шкафы и тумбочки.

И тут я впервые вижу телевизор – такой большой чёрный ящик с антенной и проводом. Разумеется, я знаю, что это, и даже знаю мельком о кое-каких фильмах, которые упоминались в энциклопедиях по истории культуры и искусства, но, признаться, никогда телевидение не казалось мне чем-то важным или даже просто любопытным, уж точно не интереснее гистологии.

– А как его включать? – Я оборачиваюсь. Доктор скидывает на диван пальто.

– Большая кнопка, – кивком указывает он.

Щёлк. Я пугаюсь оттого, как резко гаркнул звук и сочными цветами всплеснул экран. Я дёргаюсь, застываю, и меня буквально завораживает: с ума сойти! Это как иллюстрации, но живые! Будто окно, но… Я стучу ногтем по экрану, не в силах поверить, что это всё нереально, обхожу стол, смотрю на волшебный ящик со всех сторон. И это всё там внутри умещается? Я сажусь на пол, боясь даже моргнуть, придвигаюсь ближе. На экране какая-то семья: женщина в красной юбке насыпает хлопья в миску, потом вдруг эту самую миску показывают со странно медленно, картинно льющимся в неё молоком, и вот уже девочка с улыбкой подносит ложку ко рту. Звонко хрустят хлопья, и на её лице появляется невероятное блаженство. Еда правда такая замечательная? Её даже показывают по телевизору?

Видео резко прерывается, и во весь экран появляется огромный автомобиль, который так внезапно едет на меня, что я испуганно отшатываюсь. И вот уже показывают серьёзного мужчину, который садится в салон. Руль, снова серьёзное лицо, и вот уже машина катится куда-то по склонам, всплесками поднимается пыль из-под колёс. Голос диктора говорит, что это «стиль, мощь» и всё такое. Автомобиль уезжает в закат, пока поперёк неба появляются крупные серебристые буквы.

Я надолго зависаю перед экраном, почти прилипнув к нему лицом. Там происходит столько всего удивительного и даже совершенно нереального! Например, человек дружится с огромной живой бутылкой лимонада, микроорганизмы под ободком унитаза – чудовищно недостоверные, с большими круглыми глазами, – кричат, хотя они этого совершенно не могут, пока их смывает кислотно-синей волной чистящего средства. А затем начинается длинный видеоролик, где некий детектив приезжает в морг, чтобы узнать о результатах вскрытия. Наконец что-то хоть чуточку знакомое.

– Какая же чушь, – вдруг цыкает доктор, и я дёргаюсь от неожиданности. Он стоит прямо за моей спиной, сложив руки на груди, и тоже смотрит в экран.

– Почему? – Я поднимаю голову, отсюда мне почти не видно его лицо.

– Потому что нельзя определить с такой давностью точный срок утопления, – ворчит он с совершенно николаевскими интонациями и щёлкает кнопкой на какой-то коробочке.

Ничего себе! Всё меняется! До этого было лицо танатолога, а теперь за столом женщина быстро тараторит про курс валют. Щёлк – и вот уже несколько человек в винтажных нарядах разговаривают в парке. Я ошарашенно бегаю глазами между доктором и телевизором:

– Как вы это сделали?

– Пульт. – Он покачивает коробочку в пальцах, затем перекидывает мне. – Инфракрасное излучение, фотоприёмник. – Он указывает куда-то в угол экрана. – Переключает видеоканалы.

В дверь стучат, и доктор идёт забирать газету, а я принимаюсь испытывать пульт.

– Тут целых девять видеоканалов? – поражаюсь я.

– Больше, – мотает головой доктор. – Треугольные кнопки снизу.

Он садится в кресло недалеко от меня и погружается в чтение, а я всё щёлкаю клавишами. Десять, двадцать, тридцать. Да сколько же тут передач? И они все разные, и даже на разных языках! Я забираюсь в соседнее кресло. Тут ещё и движущиеся рисунки животных есть!

– А почему у нас дома не было телевизора? – возмущённо вскрикиваю я, широким жестом указывая на развесёлых зверей.

– Из рациональных побуждений, – не отрываясь от газеты, отвечает доктор. – Я хотел воспитать тебя в согласии с моими ценностями. Глупо было бы допускать не обладающее навыками критического анализа бессмертное существо до не фильтруемого мной потока информации. С твоей-то скоростью усвоения у тебя были все шансы увериться в любой чуши, и не всякая была бы мне полезна.

– Вот за что я вас уважаю, так это за то, что вы хотя бы перестали мне врать. – Я недовольно съезжаю глубже в кресло и слышу, как он усмехается:

– Справедливости ради, я тебе никогда не врал. И не буду. Но ты мне лучше скажи, ты пальто снять не хочешь?

И только сейчас я понимаю, отчего мне так жарко.

Вскоре доктор уходит в свою комнату. Я остаюсь в одиночестве и сижу у телевизора до поздней ночи, увлечённо впитывая всё, что пляшет на экране: там люди с оружием, далёкие страны, тарифы мобильной связи, исследователи непроходимых джунглей, недвижимость, космонавты и банки. Правда, я так и не понимаю, почему куски историй обрываются повторяющимися роликами и когда история успевает вернуться.

Но… среди всех людей в телевизоре нет ни одного, кто был бы похож на меня. Никого. Совсем. Не только те дети с пляжа не были сшиты из кусочков, но даже все эти десятки, сотни людей с экрана не покрыты шрамами и стежками, их кожа совсем ровная, она какого угодно цвета, только не моего. И почему-то чем дальше я переключаю каналы, чем больше вижу, тем… Что это вообще за чувство? Какой-то несправедливости и даже… разочарования?

«Конечно, никого на меня похожего нет! Я же самое особенное существо в мире! Единственное в своём роде, мне надо этим гордиться! – одёргиваю я себя. – Зачем мне вообще желать быть обычным человеком? Пф! Вот ещё! Они все умрут, а я ещё долго буду жить, кто угодно хотел бы быть на моём месте». Но почему-то даже эти уговоры не могут угомонить горячей волны в груди.

Я просыпаюсь оттого, что телевизор выключается, и сонно поднимаю голову, понимая, что утренний свет бьёт в глаза сквозь занавески. Щека чешется, потому что полночи кожу колол ковёр. Я осоловело таращусь на доктора, чья тень разочарованно-грозной тучей нависает надо мной. Чувствую, что глаза и голова неприятно побаливают, будто лезвия трепана выпиливают свод.

– М-да, – бросает доктор, – хуже глупости греха не придумаешь. Иди умойся.

И, поджав губы, смотрит на размазанное розовое пятно от моего лица на ковре.

Всё утро следующего дня я донимаю доктора вопросами о том, что показывали по телевизору. Ну и ну, даже то, что мне казалось реальным, не было по-настоящему. Тот космонавт не был космонавтом вовсе и не на каком Марсе не высаживался – вот почему мне такой странной там показалась физика! Какое разочарование.

Днём погода опять портится, и уже к трём часам ливень встаёт такой плотной стеной, что дорогу видно едва ли дальше пары метров. Как будто уже спустился предзакатный час – до того густая тьма заволокла небо. Мы двигаемся всё глубже и глубже, местность становится глуше, мертвее, неухоженнее. Дороги уже, а дома – реже. По обе стороны от нас – лишь дремучий тёмный лес. За ослепительными всполохами молний следуют взрывы жуткого грохота, будто само небо над нами трещит и рвётся на части, готовое обрушиться и раздавить катафалк. От страха мне хочется заползти в какой-нибудь уголок и спрятаться там. Я же оглохну от этих раскатов! Такой страшной грозы на моём веку ещё не было. Доктор пытается поймать какую-то радиоволну, чтобы узнать, до какого часа будет лить, но и тут нам не везёт, потому что от плотного дождя связь барахлит.

Он ведёт автомобиль медленно-медленно, чтобы не сползти по размытой дороге и не врезаться во что-нибудь.

– Слушай, ну это же просто потрясающе! – вдруг обращается он ко мне. – Ты хоть представляешь, свидетелем какого редкого события мы стали? Мартовская гроза! Об этом в учебниках писать будут! Спорим, уже в апрельском журнале заметку с тобой прочитаем?

От звука его мирного, бодрого голоса и мне становится спокойнее, даже уже не так жутко смотреть на резко белеющие, будто от вспышек гигантского фотоаппарата, тучи.

Однако гроза нас сильно задерживает. Только вечером мы доезжаем до небольшой придорожной гостиницы: два этажа, тусклая кирпичная кладка да рисованная вывеска в свете одинокого фонаря. На въезде поодаль дремлет дальнобойный грузовик, под его бочком ютится зелёный угловатый автомобиль. Такая глушь, что вокруг, кроме облетевших деревьев и фермы на самом горизонте, ничего не видать.

Доктор толкает плечом хлипкую дверь, и мы оказываемся в тесном фойе, обитом пластиковыми панелями, в обе стороны тянутся рукава коридора. На нас, отвлекаясь от сканвордов, поднимает глаза утопающий в суккулентах ресепшена близорукий старичок.

– Ну-у! Везёт мне сегодня на постояльцев! Проходите! – Он приподнимается со скрипучего стула и бухает на стойку гостевую книгу. – Погодка-то, погодка, да?

До носа долетает въедливый луковый запах еды: сюда же выходит и дверь то ли столовой, то ли кухоньки, откуда доносятся стук поварёшки и шипящее, едва слышное от перебоев музыкальное завывание радио. И всё тут какое-то захолустное, сиротливое, облупленное. Без слёз не взглянешь.

– Пожалуйста, второй этаж, шестая комната. – Хозяин достаёт из ящика ключик. – Ой, нет-нет, давайте чемоданы я донесу, мне несложно! Я вас провожу. – Он вперёд доктора подбирает багаж, хотя видно, что ему сил едва хватает, и с упорным кряхтением ковыляет по коридору. Тут же невольно мне вспоминается Николай, и сердце неприятно сжимает в груди.

Мы поднимаемся по скрипучей деревянной лестнице, и вдруг что-то резко влетает мне в плечо. Я едва сохраняю равновесие, ухватившись за поручень.

– Ой, прости-прости! – долетает до меня звонкий девичий голос.

Я шокировано оглядываюсь, но вижу только самый краешек золотисто-загорелой руки, который тут же скрывается за поворотом с быстрым топотом лёгких ног. Старик недовольно цокает, но ничего не говорит.

Спаренных номеров здесь вообще не оказывается, и нам приходится ютиться в обыкновенной тесной комнатушке с двумя кроватями, словно в оздоровительном санатории, площадью даже меньше, чем моя одиночная палата. Ванная покрыта жёлтым налётом, на раму раковины кто-то обронил вопросительную змейку чёрного волоса.

– Мне тут не нравится. – Я неуютно потираю плечо, озираясь: пятнистый от плесени потолок, практически картонные стены, понурая рамочка с потускневшей репродукцией пейзажа. Матрас весь бугристый, как пляжная галька. Ничего знакомого нет, ни тишины, ни стерильности, ни успокаивающего запаха кварца и хлора. Всё ужасно.

– Ничего, завтра уже отсюда уедем, – уверяет доктор, расстёгивая чемоданчик. – Впрочем, вряд ли там, куда мы приедем, будет лучше.

– Да? Почему? – огорчаюсь я.

– Потому что в том доме много лет никто не живёт. – Он достаёт из саквояжа инфузионную систему, и я уже привычно расстёгиваю верхние пуговицы рубашки. – Даже представить не могу, на что он теперь похож.

Это меня огорчает ещё больше. Через фанерную стенку доносится щебетание новостей – так вот, оказывается, что значит «слышимость». И как в этих условиях люди только умудряются спать! Такого в нашем особняке не было. Да ничего из этой всей гадости там не было: ни шума, ни пыли, ни грязи, ни мерзкого запаха!

– А почему это у них есть телевизор, а у нас нет? – вяло возмущаюсь я.

– Гляжу, тебе кино понравилось, – ехидно хмыкает доктор, со щелчком расправляет телескопический штатив, подвешивает пакет и надевает щёлкнувшие по коже резиновые перчатки.

– Не понравилось. Мне вообще ничего здесь не нравится, – совсем расклеиваюсь я. – И почему только нельзя перемещаться мгновенно!

– Телепортироваться? – Доктор со смешком опрокидывает на ватку пузырёк спирта, и уже один этот знакомый антисептический аромат меня утешает.

– Ну, это было бы кстати, – повожу я плечом.

– В нашей теории относительности телепортация пока невозможна.

– Это я знаю, – скучающе бурчу я.

Доктор снова хмыкает, протирая канюлю, соединяет её с катетером.

– И всё же есть ровно одна гипотеза, которая представляется возможной в классической физике. Представь, если в одной точке пространства с некого объекта снять точную копию и затем пересобрать его в другом месте.

– Всё равно на транспортировку уйдёт время, так какой смысл? – фыркаю я. – Дурацкая теория.

– Нет. Оригинал мы уничтожаем, – улыбается он, увидев моё обескураженное лицо. – И никакую субстанцию транспортировать не придётся. Конечно, – он снимает зажим с пакета, – с точки зрения переноса объектов таким образом вопросов нет. Но если мы собираемся переносить живое существо – и тем более человека, – то, выходит, мы просто снимаем его «слепок» в одном месте, уничтожаем оригинал и воспроизводим точного клона в другом.

– Но ведь это же убийство, – хмурюсь я.

– Смотря что ты под этим понимаешь. Является ли убийством, скажем, телепортация мебели? – Он выбрасывает перчатки в ведро.

– Ну, мебель неживая! – возмущаюсь я. – Её нельзя убить.

– Мозг, по сути, тот же набор атомов, – пожимает плечами доктор. – В вопросе телепортов есть много зыбких почв. Чтобы решить эту дилемму, надо понять, что есть сознание. Я не буду углубляться в квантовые теории, возьмём за основу нашу картину мира классической физики и биологии. Смотри. – Он берёт газету и достаёт ручку из нагрудного кармана. – Вот есть у нас сознание. – Он рисует крестик поверх газеты. – Некая система. Чтобы его передать, нам надо полностью измерить состояние этой системы. – Он чертит шкалу рядом с крестиком. – И таким образом, помимо технической сложности, выскакивают две проблемы. Первая – эффект наблюдателя[24]: мы переводим его в наблюдаемое состояние, – он обводит крестик и рисует рядом второй, – что уже делает невозможным его абсолютно точное копирование и переводит в суперпозицию. А вторая – невозможность скопировать его в некую бесконечно малую единицу времени, чтобы не потерять ничего, ведь человек и его сознание – постоянно изменяемые системы. И вот тут мы проваливаемся в топи вопросов философии и биологических конструктов. Сознание – это лишь наш мозг?

– Конечно, – уверенно киваю я, уж это я знаю.

– А если нет? – лукаво вскидывает он бровь.

– Вы сами это говорили! – раздражаюсь я; подловить на слове – это я всегда пожалуйста.

– Сознание настолько не изучено, что и я не могу утверждать этого наверняка. Не верь никому и ничему, даже если это кажется непреложной истиной. – Он легонько касается моего лба колпачком ручки. – Тем более мне.

– Ну конечно, – усмехаюсь я. – Наука.

– Именно.

– Ну всё равно. Это же получится, что ты просто убиваешь себя, чтобы твой клон продолжил где-то жить и действовать за тебя. – Я жестом указываю на моего незримого клона в воздухе. – А твоё собственное сознание окажется мертво в тот же самый момент, как уничтожат твой мозг…

– А если все вокруг так делают? – Он снова вскидывает бровь. – Если бы я постоянно телепортировался на твоих глазах и тебе бы это казалось нормой жизни? Если бы в нашем доме вместо лестницы был телепорт и «биологическая смерть сознания» происходила бы по двадцать раз на дню? Что бы тогда тебе казалось нерешимым вопросом смерти сознания? В таком мире мы бы называли сознанием не совокупность материального субстрата сознания и его «духовной субстанции», – он показывает кавычки пальцами, – а принимали бы за сознание только сам его эфемерный процесс мышления и его результаты. Это был бы мир копий, а не оригиналов. И мы бы многие проблемы решали посредством тех знаний, что привели нас в эту точку.

– Ну например?

– Например, если в нашей гипотезе возможно клонирование и перенесение объектов, то возьмём бытовые вещи: проще скопировать и воспроизвести кость или даже целый организм до перелома, чем его зарастить. И все те знания, что для нас полезны и очевидны – к примеру, касающиеся медицины, – стали бы просто нерелевантны. Зачем знать, как лечить пиелонефрит, если можно скопировать новую почку?

– А-а, фонарщики и стенографистки, – со знанием дела киваю я.

– Верно. И наши с тобой навыки стали бы перфокартами в мире цифровых носителей. А ведь мы с тобой, быть может, доживём до мира клонов, и он нас вынудит жить по его правилам и забыть о наших взглядах на сознание как на биологию. Вопрос того, во что ты веришь, – это вопрос того, какой мир тебя сформировал. Для тебя ценность – нейробиология сознания, потому что это то, что ты о нём знаешь. Но, по правде говоря, намного важнее то, чего ты не знаешь. Мир – чрезвычайно комплексная система, уходящая вверх, вглубь и вширь. Всего несколько десятилетий назад мы как человечество ещё не мыслили о мире на микроуровнях атомов и клеток. А теперь что он есть для нас? Это совокупность химических элементов? Это атомы? Биология? Физика? Это социология, экономика или политика? – Он внимательно на меня смотрит. – Все эти утверждения верны. Но как охватить все системы разом? И главное – чего ещё мы не знаем? Как изменится наше восприятие с добавлением новой шкалы?

– То есть вы хотите сказать, что мы ещё, быть может, откроем душу? – иронично вздыхаю я.

– Я не верю в существование души, – качает он головой. – Но я бы хотел верить. Если бы я знал о её существовании наверняка, то моя жизнь была бы проще и кончилась бы лет пятьдесят назад. – Доктор оборачивается ко мне, на его губах появляется улыбка. – Я бы не искал бессмертия.

– То есть, – я вглядываюсь в его лицо, – то есть вы боитесь смерти?

– Я боюсь не смерти. А несуществования, – тихо и искренне говорит он.

– Несуществования? Но это же буквально ничего? – поднимаю я брови.

– С прекращением сознания прекращается жизнь. Тебе, быть может, этого не понять, потому что эмпирически ты не знаешь, что такое настоящее несуществование, которое есть у всех людей до их рождения. Потому что у тебя не было рождения и было много прошлых жизней. Пусть ты о них не помнишь, но их помнят твой мозг, нервы, нейроны. Твоё бесстрашие – привилегия бессмертия, – улыбается он.

В номере удивительно много журналов разных лет – видимо, чтобы компенсировать отсутствие телевизора, – и я читаю их до глубокой ночи в свете прикроватного бра. Человеческая жизнь кажется яркой и увлекательной: люди занимаются спортом, рыбачат, носят необычную одежду. А парфюмерия – чем это должны пахнуть «роскошь», «мужественность» или «нежность»? Но в то же время меня поражает, как мало значения, похоже, для людей имеет медицина, о ней вообще ничегошеньки не попадается, кроме единственной донельзя глупой статьи о повышении давления от употребления кофе. И ни словечка о хирургии.

Из-за чтения я опять теряю счёт времени. Теперь я даже по инъекциям снотворного не ориентируюсь: доктор больше их мне не ставит, просто оставляет шприц и ампулу. Говорит, это должно развить мою самостоятельность. Не то чтобы я этому правда радуюсь: я через раз ставлю себе синяки, – но мои уговоры на него вообще мало действуют.

Я складываю журналы назад в тумбу, и взгляд мимоходом скользит по спящей фигуре доктора – всего в паре шагов от меня. Какое-то время я всматриваюсь в его расслабленное лицо, слежу за тем, как размеренно вздымается грудь. И это… странно.

Я тихонечко выпрямляюсь и на носочках подкрадываюсь чуть ближе. Боковой свет кидает резкие фактурные тени от каждой морщинки. Прежде мне никогда не приходилось видеть, как доктор спит или ест. Даже как просто отдыхает. Он мне казался чем-то сродни машине или богам из легенд, как бы наивно это ни звучало. В конце концов, прежде моё сознание считало нас чем-то схожим: создатель и творение. Он и сам говорил, что мы не так-то различны; он сам себе эксперимент. Но вот он лежит здесь, очевидно, во второй стадии медленного сна, и никогда прежде мне не приходилось осознавать его человеком.

А ведь он человек. Всего лишь человек. После смерти Николая и потери нашего дома эта мысль мне удивительно не нравится. Доктор – такая же константа в моей жизни, как то, что Земля вертится вокруг Солнца. Как гравитация, как видимый свет, составляющий зрительный мир. Парадигма и мера вещей. И осознавать, что его постоянство на самом деле фантомно, и что он смертен, как любой другой человек, и что в конечном счёте его жизнь зависит от меня…

Я осторожно отползаю назад, но вдруг сквозь тонкие стены слышу скрип двери и чьи-то шаги. Нет, не чьи-то – той самой девочки, что сегодня толкнула меня на лестнице. Их проворную лёгкость тяжело перепутать с ковылянием старика или разлапистой манерой дальнобойщика из соседней комнаты. Уже за полночь, что она тут делает? Какой-то короткий миг я ещё сомневаюсь, но всё же отпираю дверь и выскальзываю в тёмный коридор.

Пусто. Должно быть, она спустилась на первый этаж? Я иду к лестнице – там внизу, за поворотом горит свет в фойе. Я выглядываю и чуть не сталкиваюсь с девочкой носом. Испуганно отшатываюсь и со всех ног бегу назад.

– Эй! – звонко кричит она вслед. – Эй! Погоди!

Она видела или не видела моё лицо? Лишь бы успеть добежать до номера!

– Знаешь, а это обидно! – разносится её взволнованный голос почти за моей спиной. Я вздрагиваю, и она вдруг выныривает прямо передо мной. В темноте плоховато видно, но у неё огромные глаза и две толстых, как канаты, чёрных косы. Её нос забавно морщится. – Я зову-зову, и ноль внимания! Эка важность!

– Прости, – быстро извиняюсь я, склоняя лицо. – Просто мне… Мне папа запретил разговаривать с незнакомцами! – с облегчением нахожу я объяснение.

– Ну так давай знакомиться! – Она простецки протягивает мне свою розовую ладошку. – Ева! А как тебя зовут?

– Очень приятно. – Я отхожу ещё дальше от света. – М-м… А как бы ты меня назвала?

– Я? Тебя? – Она склоняет голову, щипая себя за подбородок, и обходит меня по кругу, пока я так и пячусь вглубь коридора. – Я бы назвала тебя Одуванчик!

– А это ещё почему? – удивляюсь я.

– Да у тебя волосы как одуванчик… Ой! Тогда и ты меня Евой не зови! Я тогда хочу быть… хочу быть… – крепко задумывается она. – Клеопатрой! – Она зачем-то величаво взмахивает рукой. Люди странные.

– А что за Клеопатра? – растерянно спрашиваю я.

– Что? – хохочет «Клеопатра». – Ты не знаешь?!

Я пристыженно мотаю головой.

– Это великая царица! Последняя правительница Египта! – важно поясняет девочка. – Такая красотка – просто чокнешься! Тебя что, в школе не учили?

– Я на домашнем обучении, – даже не вру я. – Мы мало изучаем историю…

– Ну так вот и запоминай! – смешливо пихает меня «Клеопатра». – Ещё и Цезаря охмурила!

Кто такой Цезарь, я решаю даже не спрашивать.

– Слушай, а ты что здесь делаешь? Ночью? – понижаю я голос.

Ева хитро озирается по сторонам и склоняется ко мне:

– Я ищу призрака!

– Призрака? – смеюсь я. Неужели все люди правда такие глупенькие? – Ты что, не знаешь, что их не существует?

– Тс-с! – злобно шипит она, приставив палец к губам, и снова оглядывается. – Если призрак это услышит, он к тебе ночью заявится и… – Она вдруг осекается, и её лоб прочерчивает задумчивая складка.

– И что?

– И съест тебя! Хотя нет! – опять исправляется она. – Съест твою душу!

– Серьёзно, призраков не существует, – мотаю я головой. – И души никакой нет.

– Пф, души нет! Тебе почём знать? – оскорблённо выпрямляется «Клеопатра».

– Мой папа – врач. И учёный! – хвастаюсь я. – В человеческом теле нет никакого места, где душа могла бы поместиться.

– Вот ты балда! – Она стучит кулаком по голове, затем проводит руками от макушки до ног. – Душа, она везде, во всё-ё-ём теле! Ей и не нужно никакого отдельного места! И если человек умрёт, не завершив какое-то важное дело, то его душа останется бродить у того места, где он умер, – она загадочно понижает голос.

– То есть в этой гостинице кто-то умер? – с любопытством оглядываюсь я.

– Конечно! Десять лет назад тут… тут в… – Она опять осекается, пробегая взглядом по табличкам дверей. – В шестом номере погиб… Погибла женщина! Которая ехала к своим детям, а её тут в ванной убил маньяк! Вот как! С тех пор её призрак бродит по коридорам и молит о встрече с детьми. А шестой номер проклят!

– Так это же наш номер, – важно хмыкаю я.

– Ух ты! Так ты спишь в проклятом но-омере? – протягивает девчонка.

– Никакой он не проклятый, и призраков там нет, – уверенно отрезаю я.

– Ха! Это пока, дурилка! Надо просто дождаться двух часов ночи, – шепчет она осторожно. – Маньяк её убил именно тогда. И вот дождёмся мы двух часов ночи…

– А зачем тебе это? – любопытствую я.

– А тебе что, даже не интересно на неё посмотреть? – возмущается Ева.

Я пожимаю плечами. Кажется, бесполезно её переубеждать, да я и не верю ни единому слову.

– Значит так, нам надо устроить засаду! Призраков невооружённым глазом увидеть невозможно, – со знанием дела заявляет девочка. – Только в зеркало. У тебя есть зеркало? Нет? У меня есть. В общем, надо встать напротив одного зеркала, повернуться к нему спиной и посмотреть в другое так, чтобы образовался зеркальный коридор. И вот тогда, если долго в него смотреть, можно увидеть призрака! Но! – Она строго тыкает меня в грудь. – Ни в коем случае нельзя дать ей коснуться тебя! Иначе она заберёт твою душу!

– Ты же сказала, что она её съест? – конфужусь я.

– Да какая разница, съест, заберёт! – отмахивается «Клеопатра». – Ты-то останешься без души! Так… – она, уперев руки в бока, оглядывается, – нам нужно найти большое зеркало.

– В ванных есть, – предлагаю я. – У тебя в номере есть ванная комната?

– Туда нельзя, у меня там маменька спит! – фыркает Ева и идёт вдоль коридора. – Говоришь, в шестом номере остановились? Так это даже лучше! У тебя в ванной самая сильная энергетика! Это же место убийства! – В предвкушении она вся сжимается.

– Там докт… то есть там же мой папа спит, его тоже нельзя будить, – качаю я головой.

– Слушай, ещё в фойе есть одно! Где этот старикашка сидит! – вспоминает она, направляясь к лестнице.

– Нет-нет! Я туда не пойду. – Я поспешно отступаю. Если она увидит мои шрамы на свету, ни за что не захочет со мной водиться.

– Почему?

– Мне спать пора… – неловко мнусь я.

– Вот ещё! Спать! – закатывает она глаза. – Когда можно призраков ловить!

– Их ещё и поймать можно? – поражаюсь я.

– А то! – тут же воодушевляется девочка, заметив мой интерес. – Я вот так вот зеркальце захлопну – р-р-раз! – показывает она ладошками, будто резко раковина моллюска закрывается. – И всё!

– И что же потом делать с этим призраком?

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Будет жить у меня в кармане.

– А так можно? А как же ты будешь смотреться в своё зеркало? Она же съест твою душу, как только ты в него глянешь? – иронично пугаюсь я.

– А я с ней подружусь, – беззаботно отмахивается девчонка. – Ну всё, за дело! – её голос загорается восторгом, и она хватает меня за рукав.

Я решаю – будь что будет. И иду с ней. Ступенька за ступенькой проносится лестница под моими ногами, свет медленно обнимает меня, поднимается по коленям к животу, карабкается по груди.

– А ну-ка выруби лампу! При свете призраков не ловят! – бросает она, так и не повернувшись ко мне, и несётся к стойке.

Я поспешно нащупываю переключатель. Люстра над нашими головами гаснет, и вместе с темнотой в воздухе будто разливается облегчение.

– Ой, – смеётся она, расставляя руки и пытаясь меня нащупать. – Сейчас, привыкну! В глазах ещё светло… Так, ага! – Она нахально ныряет под столешницу стойки и останавливается в нише. – Ого! Тут у него столько всего! – Она начинает шариться по ресепшену, потом поднимает в воздух степлер. – Смотри, клац-клац! На динозавра похож, да?.. Да у него тут и конфетки есть! А мне не предложил, скряга! – Она сердито копается в вазочке и достаёт леденец. – Будешь?

– Ой, нет-нет, спасибо, – поспешно отказываюсь я, помня свою тошноту. – От сладкого зубы, кажется, портятся.

– Ну как хочешь. – «Клеопатра» пожимает плечами, разворачивает фантик, кладёт леденец в рот и тут же его разгрызает. Морщится. – Фу! Лимонный! И почему их старики так любят? Ну, подойди сюда! – повелительным голосом приглашает она меня за стойку, посасывая раскрошенную конфетку. – Вставай тут. Повернись! Вот так. А теперь держи. – Она всучает мне своё потёртое карманное зеркальце и разворачивает меня так, чтобы образовался зеркальный коридор. – Как увидишь что-то, тут же захлопывай!

– А ты куда? – растерянно оборачиваюсь я.

– Да не вертись ты! – ворчливо топает «Клеопатра». – Я спрячусь! Если призрак увидит, что нас двое, ни за что не придёт! И всему нашему предприятию трынцец!

«Трындец»? Что это должно значить? Однако я покорно таращусь в зеркальный коридор. И конечно, ничего, кроме зернистой глухой тьмы и бесконечно повторяющегося краешка окна фойе там не вижу. Да и что вообще можно увидеть? Призраки – человеческая выдумка. Так я и стою минуту, две, три, вслушиваясь в напряжённое сопение девочки под стойкой.

– Тут никого нет, – начинаю я хныкать. – Давай теперь ты?

– Ага-а! – победно вскрикивает она. – Трусишь? Ну так уж и быть, давай сюда. – Она вальяжно распрямляется, забирает своё орудие поимки и приказывает: – Прячься.

Деловито откинув косу, Ева сурово, как в прицел ружья, принимается глядеть в коридор. Я затаиваюсь снизу в уголочке, глядя на её обтянутые мешковатыми колготками коленки. Не могу сказать, сколько я так жду – уже где-то минут через пять теряю концентрацию и лениво пристраиваю голову у стенки.

Меня приводит в себя испуганный визг. Звучит резкий хлопок.

– Так я и знала! Так я и знала! Попалась! – испуганно и в то же время восхищённо шепчет Ева, садясь возле меня на корточки. – Я её поймала! – И она торжествующе потрясает зеркальцем в воздухе.

Я заспанно потираю глаз и тут же жалею об этом: на роговицу попадает краска.

– Кого?

– Да призрака, балда! – Она небольно стукает меня зеркальцем по голове.

– А мне можно посмотреть?

– Да нет, конечно! Она же слопает твою душу! – Девочка фыркает, ныряет под стойку и семенит куда-то.

– Этого я не боюсь. – Я с кряхтением выползаю следом. – Если призраки существуют, я хочу на них посмотреть. Иначе я посчитаю, что ты врёшь.

– Я?! Вру? – «Клеопатра» резко разворачивается ко мне, голос подскакивает до возмущённого фальцета: – Да как тебе наглости хватает так говорить! На! Гляди! – Она злобно перебрасывает мне зеркальце, и я едва успеваю его поймать.

Я раскрываю «призрачную ловушку» и, разумеется, вижу лишь своё отражение.

– Вот видишь, никого там не было! – Торжествуя, я возвращаю зеркальце.

– Ну естественно! Призрак-то уже вылетел, – расстроенно говорит девочка. Не так, как раньше, а гораздо серьёзнее. И бессмысленно начинает пинать стену.

Тут уж я совсем теряюсь: она обиделась? На что? Мне кажется, будто между нами пролегает бездонная пропасть непонимания.

– Извини?

– Да чего уж тут! Всё предприятие насмарку! – Она отворачивается и недолго кружит по комнате, сложив руки на груди, но вдруг, снова кинув на меня взгляд, спрашивает: – Слушай, а что у тебя с лицом?

– В каком смысле? – Меня аж прошибает холодный пот.

– Да шрамы у тебя откуда, дурилка!

– Так ты их видела? – огорчаюсь я.

– Только слепой бы не заметил, – кривится Ева.

– Ну… – Я опускаю взгляд на руки, ногтем провожу по ребристому шраму, колечком обнимающему мой палец. – Они со мной всю жизнь… А скажи честно, они действительно… ужасные? – Со смесью страха и надежды я вновь смотрю на «Клеопатру».

– Так прям в темноте и скажу! Надо под лампой глядеть. – Она тянет меня к выключателю.

Загорается свет, я жмурюсь. Потихоньку, по очереди приоткрываю глаза и вижу Еву перед собой. Она внимательно на меня смотрит: глаза огромные и блестящие, будто у куклы. Кожа покрыта чуть выцветшим за зиму живым золотистым загаром и ярко-красным румянцем, чёлка, словно у пуделя, мелкими колечками обнимает высокий лоб, у виска сидит рыжая заколка-бабочка, и по всему лицу праздничным конфетти разбросаны веснушки. Девочка хмурится, но пока я не вижу на её лице никакого страха, и это даёт надежду.

– Эт чё, у тебя ещё и краска на лице? – наконец говорит она.

– Ну да, – робею я.

– Зачем? – Она мажет пальцем мне по щеке и растирает грим между подушечками.

– У меня… у меня кожа немного другого цвета. – Я подношу к её глазам кисть и разворачиваю серо-зелёной ладонью. – Это из-за мутаций и оттого, что меланин разрушается из-за окисления пероксид…

– Ну и кино! – Она с азартным восхищением цапает мою руку и вертит её и так и сяк перед глазами. – И что, везде такого цвета?! Серьёзно? Маме если расскажу, ни за что не поверит!

– Ой! Не надо никакой маме! – молитвенно прошу я. – Это секрет!

– Ай не загоняйся, я – рыба. – Она проводит сложенными указательным и большим пальцами по губам, и я понимаю в этом жесте ещё меньше, чем в её словах. – Ну так что с тобой? – Она доверительно бодает меня плечом.

– Только если я расскажу, пообещаешь не… – я запинаюсь. В сущности, я даже не знаю, чего ей «не»: не пугаться, не смеяться, не рассказывать никому, не падать в обморок? – В общем, только пусть это останется тайной.

«Клеопатра» недоумённо вскидывает брови и кивает.

– Что, если я скажу тебе, что я не человек? – осторожно начинаю я издалека.

– Вот ещё! А кто же ты? – Она нетерпеливо ёрзает, но, кажется, вполне мне верит.

– Меня создали искусственно, – поясняю я, но на её лице только глухое непонимание.

– Искусственно? То есть как это? Как цыплёнка в инкубаторе?

– Н-нет. – Я морщусь, ковыряя ноготь, и стараюсь подобрать самые деликатные слова. – Меня собрали из частей тел… других… людей.

– Из других людей? – ужасается и восхищается она одновременно. – Из мертвяков, что ли?

Я понуро киваю, хотя мне и не очень нравится слово, которое она выбрала.

– Лучше давай называть их донорами…

– Ну и дела! – хохочет она. – И чё? Ты что-то вроде зомби?

– Зомби? – Я хмурюсь: это понятие я слышу впервые.

– Ну да, это такие, ну, знаешь, – она рычит и поднимает скрюченные пальцы в воздух, – мозги едят. За людьми охотятся.

– Ну уж нетушки! – возмущаюсь я, про себя поражаясь, как же извращённо у неё в голове переплетаются фантазии.

– Ха! Я поняла! – Она ехидно тычет в меня пальцем. – Тебе не было страшно, что привидение съест твою душу, потому что у тебя её и нет! Потому что ты зомби!

– Это-то, конечно, аргумент, – фыркаю я, но она, похоже, иронии не замечает.

– А давай теперь играть, будто ты хочешь меня поймать и съесть мои мозги! – вскакивает она. – Я спрячусь, а ты меня искать будешь!

С Евой мы так и играем почти до четвёртого часа утра: в догонялки, в прятки, в слова. Она ещё изображает мне всяких персонажей из кино и мультфильмов, но быстро понимает, что со мной угадайка невозможна: я совершенно не представляю, кто все эти люди, – из-за чего она смешно сердится и топает ногой. И вдруг ей приходит в голову ужасная в своей восхитительности идея:

– Эй, а давай залезем на крышу?! – Её глаза загораются, точно фары встречного грузовика в тумане.

– Туда можно попасть?!

– Ну конечно, дурилка! По пожарной лестнице!

Мне никогда прежде не доводилось бывать на крышах, и мне это кажется чем-то сродни магии – оказаться на самой верхушке здания! Я поспешно отгоняю печальную мысль, что мне теперь никогда не удастся побывать на крыше нашего особняка.

Мы робко выползаем на парковку. Сырой воздух обдувает голые шеи, ноги увязают в неглубоких лужах, подёрнутых с краёв заиндевелыми корочками.

– Я ещё на подъезде заметила эту лестницу! – Ева перекрикивает ветер, заворачивая за угол. – У нас в школе такая же была, мы с девчонками тоже на крышу там лазили!

Она ловко стучит ладошками и стопами по ступеням, стальные перекладины воют под её шагами. Я задираю голову всё выше, наблюдая, как она взбирается, поднимая ноги.

– Ну ты чё? – хохочет она, оглядываясь через плечо. – Ой, руки как мёрзнут! – Она встряхивает кистью, а я на миг пугаюсь: вдруг сорвётся? – Лезь за мной!

Евин силуэт исчезает на крыше, а спустя пару секунд из-за края высовывается её голова:

– Давай скорее! Я состарюсь, пока тебя жду!

Я подхожу к ребристой пожарной лестнице, уже отсюда чувствуя запах окисленного металла. Кладу ладонь на студёную перекладину. Странно, кажется, будто какая-то часть меня помнит, как взбираться по таким лестницам, но ни одно моё воспоминание с этим не связано. Ставлю стопы на нижнюю ступень, неуверенно ползу вверх. Плечи непроизвольно вздрагивают от прокрадывающегося под одежду холода. И уже где-то на полпути между первым и вторым этажом становится страшно. Я невольно гляжу вниз, и меня парализует страх: а если я упаду? Теперь-то я знаю, что такое «удариться». Но то был всего лишь удар головой о руль, а с этой высоты я, чего доброго, кости переломаю.

– Дава-а-ай! Я сто лет ждать не буду! – кричит девочка сверху, стуча кулаком по лестнице. Я в ужасе вжимаюсь в неё, ощущая вибрацию.

Я усилием воли отрываю взгляд от земли и поднимаю его на Еву. Если не смотреть вниз, подниматься легче. Я концентрируюсь на движениях и так постепенно, шаг за шагом, оказываюсь наконец у края крыши. Дрожа то ли от страха, то ли от ночной прохлады, я вскарабкиваюсь и от радости хочу расцеловать твёрдую поверхность.

– Ну вот видишь, не так-то и тяжело! – Ева размашистыми шагами следует к краю, к растянутой на каркасе вывеске. – Эх, жаль, краски нет.

– А зачем тебе краска? – Я неуверенно поднимаюсь с колен, осторожно пробую носиком ботинка наледь на крыше – подморозило после дождя.

– Как зачем? Чтобы какую-нибудь гадость здесь написать!

– Зачем? – ещё меньше понимаю я.

Ева размашисто шлёпает себя по лбу.

– Ну чтобы смешно было! Прикинь, старикан завтра просыпается, а все кругом смеются. Глядит, а там на вывеске какашка нарисована! – Девочка хохочет.

Я молчу, потому что в юморе, кажется, тоже ничего не понимаю. Ева упирает руки в бока и мечтательно глядит вдаль, где расчерченные полосками перелесков поля встречаются с горизонтом.

– А красиво, да? – говорит она. – Жаль, низко совсем. А там, где я раньше жила, я была и в двадцатиэтажных домах. Совсем другое дело.

Двадцать этажей! Я смотрю в небо, пытаясь прикинуть, насколько же это высоко. В десять раз выше, чем мы сейчас.

– Ой! – Ева расставляет руки, пытаясь сохранить равновесие, вцепляется в вывеску. – Ой, смотри! Это наш балкон! – Она тычет куда-то вниз, заставляя меня опасливо высунуться за край. – Прикинь, как маменька удивится, если я её с балкона разбужу, а он изнутри закрыт!

– С такой высоты если спрыгнешь, то может быть компрессионная травма, – качаю я головой.

– Фе! – Она высовывает язык, повисая на каркасе, и начинает раскачиваться туда-сюда. – Скукота!

Дальше я слышу только короткий удивлённый вздох и секундный плоский визг. Взметнувшийся краешек Евиного платья опадает крылом, а затем где-то ниже раздаётся жуткий, глухой металлический удар, будто тяжёлый мешок с размаху стукнули о балку. Я кидаюсь к краю крыши, но застаю лишь финальный момент падения: страшный звук разбитого об асфальт тела. Я, пожалуй, даже слишком хорошо вижу с этой высоты неестественно вывернутую фигурку Евы. Меня охватывает паника. Я зажимаю ладонью рот, сдавливая в пальцах крик.

Я не успеваю понять, как у меня получилось так быстро слететь с пожарной лестницы. Я скорее несусь на парковку, к Еве, надеясь успеть чем-то помочь. Падаю возле неё на колени, но понимаю, что много тут не сделать: она остекленевшими от страха, широко распахнутыми глазами смотрит в небо, рот раскрывается, как у выброшенной на сушу рыбы, и грудь судорожно вздымается и клокочет, будто девочка захлёбывается. Но не от крови, а от боли: голова вывернута чуть дальше, чем должна, на уровне с третьего до шестого позвонка большое розовое пятно, которое постепенно наливается цветом, а под затылком растекается чёрная лужа. Я быстро оглядываюсь на гостиницу. Ну конечно, упала шеей прямо на балконные перила и полетела головой вниз.

– Я сейчас! Я быстро! Мой папа врач! – сквозь слёзы ужаса кричу я ей, хотя подспудно понимаю, что вряд ли она уже дождётся.

Свет на балконе зажигается. Всё кругом кажется поразительно чётким, материальным, я спешу к дверям. Взлетаю в наш номер, кидаюсь к доктору, дёргаю его за руку.

– Просыпайтесь, просыпайтесь!

Доктор морщится, садится на постели, озадаченно смотрит на меня.

– Там девочка с крыши упала! Ей нужна помощь!

Он тут же быстро собирает свой чемодан, накидывает пальто поверх пижамы.

Когда мы выбегаем из номера, свет в коридоре уже включён. На ресепшене мы застаём хозяина, испуганно надиктовывающего в трубку телефона адрес.

– Там-там, – заикается он, – там девочка упала!

Мы выбегаем на парковку, и я тут же выхватываю глазами фигурку Евы, над которой склонилась женщина в зелёной сорочке – видимо, мама. Она крепко сжимает Евину ладошку и что-то шепчет, будто стишки читает.

– Позвольте. – Доктор опускается на асфальт перед девочкой. – Я медик.

Я стою чуть поодаль, почти вжимаясь в стену гостиницы под самым балконом. Доктор быстро проверяет дыхание и пульс, и затем я вижу то же самое выражение в его глазах, с каким он смотрел тогда на Николая. Доктор нервно облизывает губы, хмурится и поворачивается к женщине.

– Мне жаль, – коротко говорит он и поднимается с земли.

Женщина хватает его за полу пальто, со слезами молит:

– Она же ещё дышит!

– Это агония, – только и говорит он, и через пару секунд грудь Евы замирает и медленно опадает, как сдувшийся мячик, а лицо разглаживается.

Женщина начинает кричать. Тут из гостиницы выходит старик и, кажется, его жена вместе с тем дальнобойщиком. Они перешёптываются, вздыхают, опасливо оглядываются на бьющуюся в рыданиях мать и её несчастную дочку.

– Что, совсем плохо? – Хозяин приостанавливает доктора за плечо.

Он молча качает головой, и мы поднимаемся назад в номер.

* * *

– Ребёнок ничего не видел, – пожимает плечами доктор. – Всю ночь мы были в номере, пока нас не разбудил шум. Мы, как и мать погибшей, проснулись от того страшного звука… Я выглянул в окно и увидел… Ох… – ползут вверх его брови, – страшная трагедия… Страшная. – Он по-старчески устало вздыхает, а я трусливо прячусь за его спиной.

Взгляд следовательницы бегает между мной и доктором.

– Ладно. – Она поджимает губы. – Я с вами ещё свяжусь. Пока можете идти.

До самого рассвета я сплю, уткнувшись в стенку и приняв двойную дозу снотворного. Меня так напугало увиденное, что хотелось только поскорее забыться. Сквозь беспокойный сон я вижу, как доктор выходит из номера и как по потолку гуляют голубые и красные огни мигалок. Утром он говорит, что оставался внизу с Евиной матерью и хозяевами – давал показания и беседовал с городской медицинской службой. Он даже не спрашивает меня, как так вышло.

Утро туманное и смурное. Меня ещё ведёт ото сна, и я стараюсь не смотреть на то место под балконом, где лежала Ева. Доктор заводит мотор, и мы выезжаем со стоянки несчастного отеля. Я сползаю ниже по диванчику, чтобы видеть только серое рыхлое небо и больше ничего. Я то проваливаюсь в неглубокую дрёму, где вижу картины нашего особняка и остекленевших от ужаса глаз, то возвращаюсь в реальность. Почему так вышло? Почему? Как всего одно неосторожное движение может стоить так дорого? И до того мне это кажется ужасным, что я не понимаю, что испытывать. Вот что по-настоящему страшно. Умереть можно так быстро и нелепо. Несправедливо. И так рано. Так случайно.

Кажется, сплю я часов до десяти, но чувствую себя так, будто меня всю ночь лихорадка колотила. Я выглядываю в окно: наш старый катафалк ползёт по бугристым колеям земляной дороги, спотыкаясь о рытвины и буксуя на подмёрзших лужах. Вдоль путей видны маленькие коричневые домики, похожие на бисквитные печенья.

– Через час или два будем на месте, – заметив, что я не сплю, говорит доктор.

Я киваю и прибиваюсь лбом к двери.

– Что-то не так? – Он поднимает брови.

– Ну… – повожу я плечом, ковыряя пластик на ручке.

Я даже не знаю, что ответить, ведь со мной всё вроде нормально, но в то же время хуже некуда. Наше путешествие пока не принесло мне ничего, кроме разочарований, а ночное происшествие стало просто апоплексическим ударом от внешнего мира, и мне так много хочется сказать доктору, но вместо этого я спрашиваю:

– Помните, вы как-то говорили, что нужно что-то пострашнее аварии, чтобы меня убить?

Он кивает. Я набираю воздуха в грудь – мне даже произнести это тяжело, и я стараюсь найти слова ещё осторожнее:

– А такой… смерти… у меня бы тоже получилось избежать?

– Не вздумай проверять, – прохладно отвечает доктор, но затем его губы трогает самодовольная усмешка, и, немного помолчав, он дополняет: – Но да. – Мы пересекаемся взглядами. – Не скажу, конечно, что тебе не было бы больно, обязательно было бы. Но… природе пришлось бы постараться, чтобы тебя убить, падения с семи метров было бы недостаточно. – Продолжая чуть улыбаться, он доверительно добавляет: – Если так посудить, лишь богоподобные бессмертны. Так что в каком-то роде ты ближе к богам, чем к людям.

Электрическим зарядом проходит по телу мелкая дрожь, и на мгновение меня ослепляет осознанием: особенное существо. «Ещё бы чуть-чуть, и пиемии бы дождались. Повезло ещё, что ты не человек». «Серьёзных повреждений мозга нет. Хорошо, что ты не человек». Кажется, только сейчас до меня по-настоящему доходит смысл этих слов. Так вот что это значит. Я, я – особенное существо. Все вокруг хрупкие, все умирают: моя бабочка, Николай, даже Ева. Смерть не щадит никого, старик он или ребёнок. Но меня она не тронет.

Становится вдруг так легко, что хочется взлететь в стратосферу, будто я состою из чистейшего водорода, хочется расхохотаться и лопнуть, как стекло от термического удара. И я с каждой секундой всё острее понимаю, что ровная и цветастая человеческая кожа значит не больше, чем узоры на крыльях репейниц, – это симптом слабости. Всё красивое в живом мире скоротечно; его задача лишь индицировать жизнеспособность, репродуцироваться и умереть – в этом смысл красоты. А это вовсе не красиво. Это даже… уродливо. Это самое глупое, для чего можно существовать!

Я снова бросаю взгляд на свои бледные руки, на кольца-шрамы, на разводы на ладонях. И вижу их теперь иначе, будто мутная вуаль спала с восприятия. Вот что по-настоящему красиво. Постоянство. Сила противостоять хаосу. Безопасность. Впервые я чувствую такую всепоглощающую радость и благодарность за то, чем я являюсь, за то, чем меня создали. Так вот о чём говорил тогда доктор: шестьдесят три жизни были созданы и пожертвованы в угоду теории, чтобы сделать возможным моё существование. В моём сознании чаши весов между ними и мной наконец застывают с перевесом на моей стороне.

То тут, то там вдоль дороги скачут кочки срубовых изб, хлевов, огородов. По левую руку тянется огромное и мёрзлое чернозёмное поле, по которому прогуливается крохотная фигурка не то козы, не то осла – отсюда и не видно, не больше муравья. Над деревьями в мартовском солнце горит золочёный крест церкви. За берёзами мелькает поселение: старые деревянные дачи перемежаются с кирпичными новостройками. Похоже, не все дома жилые, многие пустуют от лета до лета.

Мы съезжаем на бугристую размытую дорогу к посёлку – и вот на развилке я вижу чуть покосившийся, обмытый дождями двухэтажный дом с резными наличниками, в проплешинах голубой краски темнеет отсыревший брус. Горбится хромоногая башенка флигелька на подпорках, из скатной крыши торчит давным-давно небелёная печная труба. На самой верхушке на кровле – нелепый, грубо выполненный конёк, будто шахматная фигурка. Я как раз думаю, что ни за что бы мне в этом доме жить не хотелось, как катафалк тут же заворачивает именно к этому чудовищному строению.

– Вот гадёныши, – ругается доктор, щурясь на чернеющий провал разбитого окна под козырьком.

Он глушит мотор и выходит на заросшую дорожку, которую уже почти не видно за ковром сорняков.

– И давно вы тут не были? – Я вылезаю следом, брезгливо оглядываясь. Весь сад утопает в густых кустарниках и сорняках, через которые едва видно напоминающий старческие зубы прорежённый штакетник.

– Очень давно. Это Николай каждый год ездил убираться. – Доктор взбегает по скрипящим ступеням. – Только в последний год я его не отправлял. Но, смотрю, сильно он не старался.

Я тоже опасливо взбираюсь по лесенке; так и кажется, что подгнившие деревяшки вот-вот провалятся подо мной.

– Ох, – раздражённо цыкает доктор: замок не поддаётся. – Принеси-ка бензин, – машет он мне. – Синяя канистра у левой стенки.

Я, кряхтя от натуги, возвращаюсь с ёмкостью, в которой зычно булькает топливо. Какое-то время я наблюдаю, как доктор обмывает железяку, заливает немного в скважину, ждёт. Потом недовольно бурчит оттого, что руки запачкал. Ждёт ещё и пробует ключ снова. В этот раз замок поддаётся, со ржавым скрежетом петель отворяется дверь.

Мы заходим в темноту. Пахнет затхлой промёрзлой сыростью и нежилым помещением. Гуляют сквозняки, всё скрипит, щёлкает, охает, будто от малейшего ветерка весь терем сложится как карточный домик. Вокруг мраморными глыбами проступает накрытая простынями мебель, и мне отчего-то вспоминается, как точно так же был накрыт Николай. И всё это так неуютно, мрачно, грязно, удушливо, будто мы в одном доме с призраками. И неужели нам здесь придётся жить?

Доктор медленно, как зачарованный, ступает вперёд. Касается щербатых зарубок на дверном косяке, проводит рукой по стене коридора. Он долго молчит, будто сам в этот момент заржавел. Я иду след в след и боюсь хоть какой-нибудь звук издать. Если честно, мне плакать хочется от брезгливости, и я уже буквально чувствую сдавливающие горло тугой рукой рыдания. Я хочу домой, в родной особняк, в свою чистую и уютную палату! Хочу сидеть в библиотеке на узорчатом ковре, а не жить в этом ужасном месте! Наверняка тут и мыши, и земляные блохи, и тараканы, и ещё не пойми что водится, полная антисанитария. Как здесь вообще работать? Куда ни посмотри, взгляд сам натыкается на дыры, рассохшиеся щели и густой слой пыли. Так и кажется, что в каждом тёмном углу копошатся насекомые. А доктор будто и не замечает, задумчиво проходит по комнатам, открывает двери.

– Ха, ну надо же. – Его затуманенный взгляд вдруг падает на рамку на стене. Он снимает её с гвоздика и отряхивает рукавом. Проступает выцветший до полупрозрачности фотопортрет в виньетке. – Смотри-ка, это мы. Это мама, – показывает он на немолодую и страшно некрасивую женщину в тёмном платье. – Это отец. – Он коротко стучит по груди человека с тяжёлым взглядом и кустистой бородой. – Это Аннушка, сестрица моя. – Он переводит палец на худую девушку с гладко убранными волосами. – Она через два месяца умрёт после этого. В апреле от туберкулёза… Платоша только не попал – он тогда уже всё. Сыпной тиф. А это я.

Доктора я легко узнаю – но тут он ещё такой молодой! Я восторженно принимаю из его рук рамку и бегаю глазами между настоящим доктором и тем, что невесело смотрит на меня с фотографии – с непривычно коротким ёжиком волос и совсем гладким лицом. Быть может, тут ему лет девятнадцать-двадцать, если не меньше. Весь худой и длинный, как башня линий электропередач, скулы выступают, бросая треугольные тени на лицо.

– Ох, – выдыхаю я, – так у вас была семья.

Номинально, конечно, мне это было известно, но теперь я это вижу собственными глазами, и это неприятно бьёт по мне – всё-таки мы очень разные.

– Конечно была, – печально улыбается доктор.

И я пытаюсь представить, какого это – похоронить и родителей, и сестру, и брата, и жену. И даже собственного сына. Мы идём дальше на второй этаж по узенькой лестнице. Перила с грубо вырезанными балясинами ходуном ходят под ладонью, будто вот-вот отвалятся. Здесь потолок ещё ниже, коридор – теснее. Доктор иногда что-то глухо бросает: «Тут Платоша жил» или «В холодные зимы мы все втроём здесь спали». Хоть он и говорит вслух, но, кажется, вовсе не со мной. И вот мы выходим в поразительно светлую комнату в том самом косом флигеле – большое окно в пчелиных сотах помутневших зеленоватых стёкол. Местами даже волнами идут.

– Тут мой старик обычно работал. – Доктор проводит рукой по пыльной поверхности массивного и тяжёлого стола. – Тут ещё у него висела клетка с щегольчиком. – Он указывает на ввинченный в потолок крюк и улыбается так, будто слышит птичий голос сквозь время. – Хорошо пел.

– А здесь что? – указываю я на большой клёпаный сундук.

– Книги, наверное, – пожимает он плечами.

– А можно заглянуть?

– Всё, что хочешь, – кивает он, застывая перед темнолицыми иконами на угловой полке, и я с кряхтением поднимаю крышку сундука.

– Ого! – поражаюсь я, разглядывая содержимое. Беру в руки, листаю. Книги все будто на знакомом и незнакомом одновременно языке написаны: чуть-чуть понимаю, о чём, но буквы и слова всё равно отличаются, некоторые такие смешные, похожие на раздавленных букашек. – Сколько тут всего! – Я выкладываю книгу за книгой; пыль летит, я откашливаюсь, щурюсь, чтобы в глаза не попало.

– А, – морщится доктор, вытягивая у меня фолиант, – дурацкая книжка. – Пролистав, он бросает её назад в сундук, и в воздух тут же взлетает целый фонтан пыли. – Это всё моего старика литература – он был богословом.

– А, – запинаюсь я, чихаю, – а кто такие богословы?

– Сейчас они ближе к историкам, философам или лингвистам – тоже учёные в своём духе. А тогда что богослов, что священник – всё одно, – отмахивается доктор. – Вот и мой старик из духовной семинарии в священничество пошёл. Вон в той церкви служил. – Он мотает головой в сторону окна, видимо, подразумевая церковь, крест которой был виден с дороги. – И там же Закон Божий детишкам преподавал.

– Закон Божий? – Я ёрзаю от любопытства. – Это предмет такой был?

– Ну, – цыкает доктор, – да, это что-то вроде науки о религии: молитвы, заповеди, правила жизни по христианской вере. Тогда это было популярно. Но мой отец в этом скорее зарядку для ума видел. Нет, конечно, он Писанию следовал, но и по-своему много делал, – доктор усмехается, пощипывая кожу на шее. – Знаешь, он же арамейский и древнееврейский изучал, потому что на них сам Сын Божий разговаривал и Библия на них написана была. А потому Танах ему виделся чуточку достовернее. За эту точку зрения поп на него страшно сердился.

– А что такое Танах? – неловко спрашиваю я.

И пока мы гуляем по дому, доктор показывает мне комнаты и рассказывает о семье; о том, что его отец хорошо знал и латынь, и иврит, и греческий – переводил сам всякие тексты, хотел приблизиться к истинному смыслу Священного Писания. И о старшей сестре, которая хотела уехать в город и стать вышивальщицей: у неё рукоделие хорошо шло, она даже икону как-то вышила для местной церкви. Про маму рассказал, что она из какой-то мелкой купеческой семьи была и многие её родственники были рекрутированы на войну, где и погибли. И младший брат – Платон, – ему было примерно двенадцать, когда он умер. Мне даже представить страшно, как раньше люди мучились и умирали от всех этих болезней, которые сейчас пусть и неприятны, но довольно легко излечимы.

– Раньше здесь, конечно, совсем иначе было, – доктор меланхолично смотрит на блёклую роспись на белёной стене под потолком, встречает своё отражение в увесистом мрачном зеркале. – Светло, тепло, пахло берёзой и яблоками. А это всё… – болезненная складка собирается на переносице, пока он бегает взглядом по выцветшим рассохшимся стропилам и накрытым мешковиной шкафам, – это всё только тени.

Целый день мы убираемся, но едва успеваем привести в порядок один только первый этаж. Прежде всего, вода тут только холодная – из шланга у стены дома! Ладно хоть не из колодца, ну не дикость ли? Даже в резиновых перчатках от студёной воды пальцы сводило, пока мы полы мыли. Доктор всё посмеивался, мол, труд облагораживает! Хорошо ещё, что он мне пообещал озаботиться трубопроводом, ведь в таких условиях не то что дезинфекцией, а просто санитарией невозможно заниматься! Во всех углах висела густая паутина, после неё щётки хотелось прокипятить.

Мы натаскали воды в баню – небольшой такой домик в углу участка, – и потом доктор до самой ночи эту баню и печь в доме протапливал на дровах, которые мы нашли в сарае. Наше счастье, что они не все отсырели, хоть некоторые брёвна покрылись мхом. Чтобы убираться тёплой водой, приходилось вручную смешивать ковшики кипятка в тазу. Вручную! А электричество? Да тут половина проводки сгнила. Если к такой томограф подключить, то и гадать не надо: весь дом сгорит, угольков не останется.

К полуночи, как баня прогрелась, мы пошли смывать с себя корку налипшей за день грязи. Кошмар просто, такой жары мне в жизни чувствовать не приходилось. Весь воздух был белый от пара, даже радуга возле лампочки собралась. И неужели это кому-то нравится: пот градом, дышать тяжело. Мне казалось, я заживо сварюсь. Не знаю уж, отчего доктора это всё так веселило, мне только плакать хотелось! Поливал меня из ковшика, как котёнка в тазу.

Доктор постелил мне в гостиной на полатях, а сам ушёл спать в сени. Но, оказалось, худшее впереди. Матрас просто ужасно воняет чем-то сырым и гнилым, как подвальная земля, и стоит мне закрыть глаза, как за веками мелькают все эти жуки и клопы, которых мы целый день вытравляли дихлофосом, от него уже голова кружиться начала. И мне отчего-то впервые становится иррационально страшно; до этого у моего страха всегда был источник. А здесь мне страшно просто от неуюта, от странного холодка, бегающего по полу, от шуршания в стенах и скрежета под полом. Что видели эти старые стены? Будто мы за пазухой страдающего ревматизмом старика. И, укладываясь спать, я плачу в ужасе оттого, что это действительно теперь мой дом.

* * *

Я не столько просыпаюсь, сколько прихожу в сознание. Тело ломит от вчерашнего труда, и неизвестно ещё, как много работы ждёт сегодня. Совсем не дело для хирурга! Из-под одеяла я осоловело таращусь на разбирающего ящики доктора: он то и дело исчезает в коридоре, возвращаясь с новой порцией багажа. Гремят упакованные мензурки, булькают реагенты в канистрах. Все горизонтальные поверхности покрыты коробками.

Утро начинается с того, что к нам заглядывает соседка, – познакомиться. Доктор выходит её встречать, а я пока прячусь за угол. Слышу, как она спрашивает о Николае. Доктор представляется его сыном и сообщает о смерти «отца», на что соседка горестно охает. Она говорит, Николай просил её следить за сохранностью дома, чтобы «ничего не упёрли», мол, она всё равно тут почти круглый год живёт, ей несложно. А взамен он ей кое-какие работы по дому и огороду выполнял. Слышу, ещё она спрашивает обо мне. У неё, оказывается, маленькие внуки есть, и она вчера меня мельком увидела и захотела их со мной познакомить. Доктор ссылается на моё слабое здоровье, говорит, может, позже. Они перебрасываются ещё парой картонных любезностей, и женщина уходит.

– Пирог принесла. – Доктор заходит в дом, растерянно пожимая плечами и показывая мне накрытое фольгой блюдо, от которого ещё веет теплом.

Ставит его на стол, я забираюсь на лавку и принюхиваюсь: а аромат-то хороший. Какой-то сладковатый, мучной и самую каплю кислый. Я приподнимаю краешек фольги и гляжу на румяную корочку.

– А зачем это?

– В знак вежливости люди так обычно делают – угощают съестным. – Доктор опирается о дверной косяк. – Точно не желаешь познакомиться с соседскими детьми? Если так – ты скажи. Я тебя не ограничиваю.

В памяти тут же всплывают все фантастичные речи Евы, её непонятная угадайка и насмешки ребят на пляже. Я брезгливо морщусь. Кажется, они все какие-то глупенькие, зашоренные, верят во всякую чушь, предупреждений не слушают…

– Да мне же всё равно с ними будет неинтересно.

Доктор улыбается, но ничего не отвечает.

– Вы будете его есть, да? – любопытствую я, снова тыкая в корочку пирога.

– Невежливо будет отказаться, – вздыхает доктор, выпрямляясь и разминая поясницу. – Я сейчас в город за покупками. Что-нибудь хочешь?

Я издаю лишь какое-то бессильное, неуверенное «мх-э», но потом с губ вдруг против воли срывается:

– Я хочу домой.

Доктор застывает в дверях.

– Хочешь домой? – изумлённо переспрашивает он.

– Да.

– Ты про особняк на побережье?

Я утвердительно мычу, чувствуя, как непрошеная влага сама собой копится в глазах.

– Мы его сожгли. Его больше нет, – глухо говорит доктор.

– Я знаю! И это всё из-за вас! – неожиданно зло выкрикиваю я и тут же испуганно утыкаюсь в колени, пряча лицо. Хочется сжаться в атом, в электрон, в кварк.

Ну ещё бы мне не знать, он сам дал мне спичку! Но… оттого, что мы последствий пожара не видели, сам особняк для меня всё ещё существует. Такой же реальный, в мельчайших деталях, во всём своём холодном великолепии. Больше чем просто дом. Я даже слов таких не знаю, чтобы передать, чем были для меня эти три этажа.

Лавка рядом прогибается от веса доктора. Спиной ощущаю, как тяжёлым одеялом опускается на меня его взгляд.

– Со временем ко всему привыкаешь. И к этому дому привыкнешь. Не сейчас, но скоро, – уверенно начинает он. – Мы только приехали и не успели ещё сделать этот чужой дом своим. Быть может, ты его полюбишь даже больше прежнего. Но, знаешь, – продолжает он медленнее, глуше, – как бы это ни звучало для тебя сейчас, ничто не вечно. А ты будешь жить долго… Тебе придётся расставаться со многим. И придётся примириться с мыслью, что мир вокруг постоянно будет меняться.

Жгучий перец подступает к носоглотке и жжёт глаза. Мне хочется поспорить, хочется возразить всему миру с этим его дурацким порядком!

– Я не хочу! Почему всё обязательно должно меняться?! – злобно всхлипываю я.

– Будет ещё много неожиданностей, – продолжает доктор, положив локти на колени и мрачно глядя в пол. – Приятных и не очень. И не ко всем мы будем готовы. Когда умерли мои родные, я тоже не был готов к этим переменам. Я тогда весь мир ненавидел. Совсем как ты сейчас. Но если бы не та ненависть, если бы я как следует не разозлился, меня бы здесь не было… И я не создал бы тебя. Хорошо это или плохо? – пожимает он плечами. – Спроси ты меня об этом в день Платошиной смерти, я бы сказал, что хуже перемен ничего нет. А сейчас я счастлив. Я сделал то, чего и вообразить не мог. На что, думал, никто не способен. Посмеялся в лицо природе: человек смертен – это факт? Уже нет. Перемены не хорошие и не плохие, они просто есть. И в твоих силах ими правильно воспользоваться. Быть может, если ты сейчас разозлишься, ты тоже придумаешь что-то невероятное.

Доктор мягко улыбается. И мне уже хочется злиться чуть меньше.

– А ещё знаешь, быть может, на самом деле не меняется ничего. Быть может, всё идёт по накатанной с начала времён. И ещё миллиарды лет назад в самих субатомных частицах были заложены мы с тобой, ведущие этот разговор.

– Как это? – Я утираю нос рукавом.

– Есть теория, согласно которой можно просчитать весь ход мировой истории. Представь только, если бы можно было вернуться ровно в самый момент рождения Вселенной. И там снять показатели каждого атома, каждого электрона и рассчитать все воздействующие на них силы. А дальше – предсказать все их движения, как они будут пересекаться и отталкиваться друг от друга, – убаюкивает его голос, – пока не образуют звёзды, планеты, разумную жизнь и всё её взаимодействие. Предугадать каждое сочетание генов и каждый электрический импульс в мозге.

– А что, получается, так можно будет предсказать будущее? Математически? – восхищаюсь я.

– Возможно, – улыбается доктор. – Конечно, это только теория. У нас ещё нет таких вычислительных мощностей. Но, прожив достаточно долго, ты, быть может, дойдёшь и до математического предсказания будущего. И ничто больше не будет для тебя в новинку. Быть может, это и есть твоя невозможная цель. Путь, как у меня – поиск бессмертия… Ну так что тебе привезти из города? – возвращает он меня в реальность, словно тумблер переключили, и все упрощённые субатомные рисунки, где протоны красные, а нейтроны – синие, вдруг исчезают у меня из головы.

– А можно… можно мне новый матрас? – робко спрашиваю я. – И книги! Можно книги? Очень хочется почитать офтальмологию!

Пока доктор в отъезде, я изучаю дом, где мне предстоит провести ещё, быть может, десятки лет. Дряхлый и гадкий от крыши до веранды. Косой от самого каркаса, как деформированные и размягчённые остеомиелитом кости, дом – пациент хосписа. Ну ничего, не только мне придётся страдать от перемен, но и этому зданию тоже, злорадно думаю я. Теперь я зажигаюсь идеей его «вылечить», чтобы никогда больше не страдать от хаоса и антисанитарии.

Но пока мне не нравится здесь всё: как скрипят под каждым шагом полы, какой затхлый, тошнотворный запах стоит всюду, какие на ощупь стены, как всё полнится мошками, как пахнет высушенной травой, сыростью и гнилым деревом. Я принимаюсь убираться на втором этаже, начиная с понравившейся мне комнаты и воображая, как её обустрою: здесь будут полки с книгами, совсем как у доктора в библиотеке, стены мы зашьём панелями, полы покроем линолеумом, а вот тут будет моя койка.

Засыпая этим вечером, я накрываюсь с головой, крепко зажмуриваю глаза и представляю, что лежу в своей палате, меня окружают стены больничного крыла, падают на пол кружевные тени виноградных листьев, опутывающих решётку форточки. Моё одеяло ещё пахнет домом: выстиранная шерсть, горькие медикаменты и хлор, с которым Николай и Мария мыли полы.

* * *

Ремонт кажется бесконечным и тянется до самого лета.

Началось всё с трубопровода, ради которого перекопали весь сад. Визжали труборезы, гудели насосы, и из-за вечного шума на учёбе было совершенно невозможно сосредоточиться. Чтобы подтянуть мои знания по некоторым предметам, доктор привёз мне из города много пособий, и это хоть сколько-нибудь структурировало мои дни в творящемся кругом безумии. Затем сени чуть ли не с фундамента перелопатили, чтобы поставить санитарный узел. Весьма кстати, потому что не тронутые сыростью дрова кончались, и так скоро мы бы остались без горячей воды. За сенями пришла очередь менять пол на всём первом этаже, поскольку ни о какой операционной и речи быть не могло, пока трухлявые деревяшки проваливались всего-то от ходьбы, чего уж говорить о тяжеленном оборудовании. Смешно было, когда пол бетоном заливали, и, пока он застывал, мы с доктором гуляли по доскам из комнаты в комнату, как по маленьким пружинящим мостикам. Стёкла, кстати, по всему первому этажу теперь матовые. Совсем как в прежнем особняке.

Всю весну дом полнится незнакомыми людьми: ремонтники, сантехники, строители, электрики целыми бригадами снуют по нему, так что мне приходится ежедневно мазаться гримом, чтобы их «не смущать» и не вызывать лишних вопросов, если вдруг придётся пересечься. Ещё и та соседка повадилась ходить – Катерина Павловна, седая, полная и смуглая от работы в огороде дама в неизменной телогрейке и с надушенным платком на шее. Поначалу она осторожничала с доктором из-за того, что он представился патологоанатомом, а она имела целый ворох предубеждений и суеверий. Но вскоре поняла, что он мало отвечает её представлениям об этой «мрачной» (почему мрачной?) профессии. Про меня доктор объяснил, что взял надо мной опекунство после гибели прочих «наших родственников» при страшном пожаре. Мне, как единственному выжившему в том бедствии существу, пришлось пересаживать большие пласты кожи, и из-за того-то у меня столько шрамов.

Соседка мне очень сочувствует и всё норовит как-то меня приголубить или свести со своими внуками, полагая, что я так дичусь общества от робости и стыда за шрамы, а вовсе не от собственной неохоты. Даже, видимо, пытаясь меня утешить, называет не иначе как «симпатяжкой». Иногда я вижу её внуков в окно моей комнаты: мальчик и девочка постарше визжат, называют друг друга странными именами, наряжаются, дерутся палками и стреляются из пластиковых пистолетиков. Ну о чём с ними можно говорить?

Доктор с Катериной Павловной теперь часто завтракают вместе. Он вынес в беседку стол, и они там часами чаёвничают, глядя на работу водопроводчиков и болтая о том о сём, как заправские старички. На этих трапезах соседка открыла для себя, что у доктора невероятно обширные познания в медицине, лучше даже, чем у его «отца», и стала жаловаться на болячки, получая в ответ чудесные советы по их устранению. Ещё больше Катерину Павловну удивила его осведомлённость в истории. Она-то, конечно, не знает, что доктор большую часть тех событий застал лично, поэтому хвалит его, будто он какой-то её сыночек, который хорошо учился. А ведь в реальности она ему в правнучки годится.

Ещё доктор стал часто уезжать. Почти каждую неделю день или два он просто отсутствует – исчезает ранним утром, оставив мне записку на столе, и возвращается или ближе к обеду, или под поздний вечер. Говорит, что навещает каких-то пациентов. А в остальном, не считая ремонта, жизнь налаживается. Жаль только, что практических уроков пока у нас так и нет из-за отсутствия оборудованной препарационной. У меня уже руки соскучились по практике.

* * *

Душно пахнет свежей краской, клеем и цементом, стрекозой трещат лопасти вентилятора в углу – конец июня, жара стоит страшная, что воздух ведёт, и из открытого нараспашку окна тянет прелой травой. Мы собственноручно выкрашиваем стены будущей операционной в светло-жёлтый охристый цвет. Доктор в шапочке из газеты, как настоящий маляр, широким валиком проходится по стене – вверх-вниз, вверх-вниз.

– А почему вы вообще решили стать хирургом? – спрашиваю я с верхушки стремянки, тонкой кисточкой проходясь вдоль бумажного скотча у оконной рамы.

– Даже помню, когда я впервые о хирургии задумался… Фу-ух, надо кондиционер поставить… – Доктор вытирает взмокший лоб. – Это было на Пасху. Мой старик, похоже, решил, что я достаточно вырос, чтобы и мне преподавать свой предмет. Он мне оба «Сотворения» прочитал – и христианское, и еврейское. Помнишь, есть там место, где Бог Адама и Еву разделяет? Там ведь, знаешь, на иврите не совсем слово «ребро» используется: скорее «часть» или «сторона». И даже мужчиной первый человек до разделения с Евой не назывался – лишь собственным именем. Так что меня очень занимало: а не был ли первый человек чем-то вроде сиамских близнецов? Какую операцию должен был провести Яхве, чтобы их разделить? И меня почему-то очень этот сюжет тронул, – серьёзно кивает доктор. – Получается ведь, Бог погрузил первого человека в глубокий сон, подобный наркозу, и провёл операцию. Я тогда подумал: «Ну надо же, выходит, Господь был первым хирургом?» Про наркоз и хирургов-то, конечно, я уже слышал тогда. В основном из-за новостей полевой медицины – тогда империалистическая война гремела. И вот я столько раз пытался представить себе, что же именно сделал Бог. Но я так мало знал о строении человека.

– И вы тогда решили стать хирургом? – радостно догадываюсь я.

– Не совсем, – качает он головой. – Но тогда я впервые почувствовал к этому делу интерес. Потом Платоша заболел. Он был меня младше на четыре года. Отец ещё и до последнего лекаря не хотел звать. Всё молился и молился и нас заставлял. Это было не со злости – он искренне верил, что так лучше. Что Бог ни пошлёт, всё он считал правильным; не болезнь, а испытание, не смерть, а «Господь к себе забрал». Он очень любил наши души. Не понимал только, что мы и есть наши тела. Потом ещё через несколько лет случилась эпидемия туберкулёза – он тогда ещё чахоткой звался, – и мы с Аннушкой заболели. У неё была открытая форма, она быстро сгорела, а я вот мучился годами. То поправлялся, то опять рецидив. У меня почти всё время субфебрильная температура держалась, я хромать начал из-за суставов. И даже это-то ещё ничего, но что гораздо хуже, ты, думаю, от Коли знаешь: у меня был врождённый сердечный порок. И только представь, какие эффекты имела температура на больное сердце! Да я чудом до сорок девятого дожил, когда стрептомицин и до нас дошёл. Вот, заразившись, я и подумал, что мне нужно какое-то орудие против «божественного замысла», раз уж действительно природа так желает перебить нас всех болезнями. Ещё позже мама заболела скарлатиной, когда я уже практику отрабатывал. Хотя уже и пенициллин был, но она по старинке к врачам не обращалась, даже мне не написала! Умерла. И я тогда очень себя корил: как это я не смог помочь последнему родному человеку? Как это не успел? Теперь из всей семьи остался лишь я. И я подумал: уж если я и себе помочь не смогу, то это будет действительно фатальное поражение. Я все силы бросил на изучение кардиохирургии, только бы не проиграть в этом последнем раунде, только бы спастись, – мрачнеет доктор.

– А что случилось с вашим отцом? – задумываюсь я: о нём доктор не сказал.

– Он? Ты, может, не знаешь, что тогда было… Репрессировали – арестовали то есть. По «религиозному вопросу». Там же и погиб. Ещё раньше, до маминой смерти, когда я только поступил на учёбу. Но, конечно, он сделал всё, чтобы у него не осталось ни единого шанса выжить. – Доктор устало и обречённо вздыхает. – Не знаю, на что он рассчитывал, оставаясь в должности. Вероятно, надеялся, что Бог спасёт. – Его губы искривляются с печальной иронией.

– И неужели вас это не огорчило?

– Ну, почему же, огорчило. Погано это было. Но хотя бы закономерно. Не понимаю только, – на его лице появляется упрямое выражение, и он будто даже начинает злее водить валиком по стене, – он ведь умный был человек! Не слишком склонный к жалости, да, – но вдумчивый. Я от него ждал большего. Но он позволил отнять самое ценное, что только есть у человека, – отнять жизнь!

– И вы что, из-за отца так религию не любите? – пытаюсь понять я.

– А кто сказал, что не люблю? Нет, он стал причиной, по которой я так критически ко всему отношусь. Он научил меня думать. Вот, к примеру, знаешь, на что он обратил моё внимание? Что Бог – не только первый архитектор, скульптор, садовник и хирург, но ещё и первый лжец. Бог сказал, Адам и Ева умрут в тот же день, как вкусят плод познания. Но они не только не умерли, но и прожили долгую жизнь.

– Так, может, он имел в виду, что они потеряют бессмертие? – предполагаю я.

– Мх, – морщится доктор, – так бы и сказал тогда. Но они и не были бессмертны. И знаешь почему? Там ведь как говорится: «И сказал Господь: “Вот, человек стал как один из Нас”», – тут он имеет в виду себя, конечно. Бог вообще любил о себе во множественном числе говорить. Оттого ли, что он и есть Троица, оттого ли, что он вообще многоликая сущность, – про это я бы с тобой отдельно поговорил, но не сейчас. Так вот: «Человек стал как один из Нас, как имеющий способность познавать добро и зло, и теперь как бы он не простёр руки своей и не взял также от Древа Жизни, и не съел, и не стал жить вечно». То есть они не только были смертны, но и изгнали из Эдема их лишь затем, чтобы они – приблизившиеся к самому Богу в познании – ещё и не получили бессмертие, вкусив однажды и от Древа Жизни. Вот обретя его, люди бы точно стали богами, – самодовольно улыбается доктор.

И пока я вяло вожу кисточкой вдоль рамы, мне всё думается, что между сыном и отцом было больше общего, чем самому доктору хотелось бы верить. Они обладали умами учёных, а не христианского богослова и медика, они задавали вопросы больше, чем жалели. Просто каждый из них делал это как умел.

– А ведь, согласись, как странно, что, вкусив плод, первое, что поняли Ева и Адам, – что они нагие. Ведь нагота – никакое не зло, просто неудобство, – говорит доктор в другой раз. Он часто стал вспоминать религию, видимо, сами стены на него так действуют. – И стыд не зло, а лишь неприятное чувство. А всё оттого, что «плод познания добра и зла» не совсем корректный перевод. Правильнее было бы сказать не «добро и зло», а «что хорошо, что плохо». Вкусив плод, они просто получили внутренний ориентир. Потому-то Ева так легко послушалась змея: она понятия не имела, что этого можно не делать, всё принимала за чистую монету. И, только вкусив плод, Ева с Адамом смогли принимать собственные решения. И потому-то говорят, мол, плод дал людям свободу воли – они обрели систему координат, в которой могут двигаться.

Я лежу на ковре на спине, глядя в поднятую над головой книгу – одну из тех, что лежали тогда в сундуке, – кажется, нечто, называемое «Часослов», но не читаю, а просто бездумно листаю, смотря картинки. Редкие, какие-то грубые, некрасивые, больше похожие не на иллюстрации, а на чертежи. Солнечный луч перечёркивает мой живот и чуть касается вытянутой ноги сидящего в кресле доктора. По всему дому пахнет обойным клеем и свежим спилом, и этот дом уже не кажется мне ужасным.

– Знаешь, в Завете ведь и не сказано, что своим неповиновением Адам и Ева совершили грех, – продолжает доктор. – Это потом уже фантазёры назвали этот акт «грехопадением». Нет такого среди грехов, нет там непокорности.

Он ненадолго замолкает, глубоко и шумно вздыхает, прикрыв глаза, затем медленно цитирует:

– «И сказал змей жене: нет, вы не умрёте. Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло»… Познание! – посмеиваясь, азартно цедит он. – Скажу я тебе, какое знание он им дал! – Он прижимает кулак к губам и немного молчит, будто сам себя сдерживая, и, успокоившись, продолжает: – Видишь ли, человек – первое и единственное существо, что осознало неизбежность собственной смерти. А жизнь этого делать была не должна. Никогда не должна была знать, что сама умрёт, – вот что это за «плод познания». Вот что дало им ориентир и систему координат, вот что начало их подгонять. Оттого и живёт человек в вечной спешке и боли, которую вынужден скрывать, чтобы не сойти с ума. Смерть – это насилие, над личностью и над волей. Она не приходит вовремя и не щадит никого. Потому разум испытывает такую острую потребность в вымысле: невыносимо жить, каждую секунду осознавая, что ты умираешь. Вот люди и выдумывают всякое: религии, перерождения, душу и ещё чёрт-те что, – он безразлично машет рукой. – Придумывают каких угодно чудовищ, но ни одно не страшнее истины. Весь вымысел нацелен лишь на то, чтобы отвлечь мозг от правды, скрыть её и барахтаться дальше – есть, пить, творить, репродуцироваться, – только бы отсрочить и забыть неизбежное. И вроде кого ни спроси – все знают, что умрут. Знают, но не понимают. Да и невозможно это. И я понимать не хочу! Я не могу принять смерть! По-настоящему её принимают одни лишь мертвецы, – презрительно и будто сонно щурится доктор. – Только им это уже и не надо.

В готовой операционной доктор повесил нашу с ним и моей репейницей фотографию. И мне очень тепло оттого, что из всех вещей и документов из особняка он прихватил именно её. Старый амбар мы переоборудовали в свинарник, куда доктор теперь привозит животных: он тренирует меня преимущественно на свиньях как на самых физиологически близких к человеку млекопитающих; на них мы тестируем новоприобретённый аппарат искусственного кровообращения, снимаем кардиограммы, пробуем электроэнцефалограф, хоть и очень смешно и криво, и ИВЛ, и ультразвук, гоняемся за нашими удирающими подопытными по амбару. На них же мне предстоит учиться переносить мозг из одного организма в другой. Это, конечно, несколько осложняет мой путь как человеческого хирурга, но пациентов-людей нам, увы, не достать, и потому мне приходится учить избыточно много ветеринарии в эти месяцы. Чего стоят одни только свиные группы крови и индивидуальные реакции на медикаменты!

Как-то раз Катерина Павловна застала, как доктор тащил за собой сопротивляющуюся свинью в дом: «Зачем это вам свинья, Виктор Николаич?!» Он, уже вцепившись в ручку, ответил: «Новая пациентка». – «Но вы же патологоанатом!» – ужаснулась она, оседая на лавочку. «Если операция кончится плохо, обещаю вам шницель!»

Но, конечно, ни на какой шницель свинки у нас не идут. Доктор учит меня консервировать организмы и их части так, как он это делал с экспериментами в подвале – этот способ препятствует аутолизу и аммонификации[25] до тех пор, пока не подключат мозг и снова не запустят организм. Если надо, то мы и замораживаем их, – совсем как тех чукотских лягушек, которые способны с помощью синтезированных в печени глицерина и глюкозы сохранять клеточные мембраны целыми даже при отрицательной температуре тела.

До чего же это восхитительное чувство, когда после всех вмешательств мне удаётся впервые без какого-либо вреда остановить все процессы организма до фактической смерти и запустить вновь! «Из тебя получится отличный хирург», – вот что мне тогда сказал доктор! И вот так мы всех наших субъектов консервируем и оживляем снова, пока не добиваемся стопроцентной выживаемости и отсутствия побочных эффектов на нервную систему, чтобы без параличей, эпилепсии и судорог. Но ведь это молодые и сильные организмы, ожидаемо, что с ними нет проблем. Следующим шагом мне надо научиться трансплантировать здоровые органы взамен больных, чтобы они приживались без каких-либо трудностей.

Это такие хорошие дни: каждый несёт новое открытие. Марганцевые длинные вечера, спокойствие операционной, гудение ИВЛ, тиканье часов на стене и тихое жужжание быстрых реплик: «Разведи-ка ретрактор пошире», «Режь», «Смотри-ка, повезло на грыжу!», «А это от чего так?», «Внутрибрюшное давление». Будто передо мной ветвится капиллярная сетка глазного дна, и на каждом повороте ждёт новое знание.

Параллельно доктор продолжает работать над своим новым телом, порой привлекая меня. Чаще просто для ассистирования или наблюдения, но меня и это радует – с хряками, конечно, работать увлекательно, но с настоящими человеческими органами не сравнится.

Странно то, что, кажется, доктор торопится. Это не проявляется в его решениях или словах, но он явно нервничает. Как-то я нечаянно замечаю в щель его кабинета, как он суетливо что-то строчит за столом. Или делает быстрые звонки. Порой он подрывается в середине дня куда-то уехать. Работа с новым телом спорится – с нашим сумасшедшим режимом мы имеем все шансы пойти вперёд графика и закончить к зиме. Но видно, доктор разрывается между тем, чтобы скорее завершить работу, и тем, чтобы отточить мои навыки. А я думать о будущем даже не хочу.

– А вы ведь не взаправду мне тогда свободу дали? – как-то спрашиваю я, смотря на него поверх операционного поля. Мне давно хотелось об этом поговорить, но, кажется, я только сейчас нахожу в себе силы на этот разговор.

– «Не взаправду»? – Он поднимает на меня глаза, такие яркие в отражённом свете софита.

– Вы ведь знали, что я не уйду, – тараторю я, – вы не готовили меня к тому миру. Говорили, там всё не для меня. Знали, что я испугаюсь. И избавились от Флоренс и сорокового вперёд меня, потому что в одиночку мне бы духа не хватило…

Я слишком давно вынашиваю эти мысли, и теперь слова выливаются, как кровь из перерезанной аорты. Он откладывает щипцы на салфетку, долго смотрит на меня поверх маски.

– А если бы хватило? – Я тоже отрываюсь от работы. – Я ведь серьёзно. Что бы вы сделали?

– Ты и сейчас можешь уйти. – Он выглядит абсолютно спокойным.

– Ну конечно! – усмехаюсь я. – Не теперь. Но всё же что бы вы тогда сделали?

– Не знаю. Быть может, никогда бы больше не притронулся к работе, – пожимает он плечами.

– Серьёзно? – удивляюсь я: это не тот ответ, которого от него можно ждать.

– У кого бы не опустились руки, если бы на одно дело ушли десятки лет, и всё тщетно. Я понимал, что мне нужно создать не просто разумное существо, но кого-то, кому я смогу доверить свою жизнь. И если бы не получилось в последний раз… Не знаю, хватило ли бы у меня воли. – Кажется, ему тяжело даются эти слова. – Я устал.

– А почему не попросили Николая? Разве он не очевидный кандидат? – Я вытираю кусачки о салфетку и откладываю на столик.

– Коля, – морщится доктор. – Если с кем бы я и хотел провести вечность, то только не с ним.

– Это ещё почему?

– Не думал, что с собственным сыном не смогу общаться на равных. С его упорством он мог бы достичь чего угодно, но он прилепился как банный лист, даже не пытался искать собственный путь, ничем не интересовался сам, – сквозь зубы шепчет доктор. – Унизительно.

– Неужели вы его совсем не любили? – огорчаюсь я.

– Любил. Но лучше бы этого не делал, – прямолинейно говорит он. – И жаль, что мне не хватило мужества отослать его. Мне кажется, мы оба были бы счастливее, если бы я его вообще во всё это не втягивал. Знаешь, каждый родитель ведь хочет гордиться своим ребёнком. – Доктор переходит к окну, отсюда кажущемуся матовым белым прямоугольником, снимает перчатки. – Я хотел сына, а Николай преуспел лишь в том, чтобы быть инструментом. И… Не знаю, я чувствовал порой себя так, будто собственными руками лишил его будущего. Просто за то, что не отталкивал его, не научил принимать собственных решений. Но с другой стороны, – в чём моя вина? – раздражается он вдруг. – Я лишь занимался своей работой! Признаться, я такое облегчение почувствовал, когда он умер… – И тут голос его меняется: – А знаешь, может, и верно ты говоришь – я его не любил. Но не любил я не его, а себя в нём. Потому что Коля – вечное мне напоминание, что я сделал не так.

– Неужели… – щурюсь я, пока медленно до меня доходит осознание. – Так вы всё-таки могли его спасти?

– Не в тот момент, нет, – качает он головой. – Но довёл всё до того, чтобы не иметь этой возможности.

Я вскидываю брови – вот это признание! И перед кем? Перед существом, которое будет однажды решать его судьбу так же, как он решал чужие.

– Не много ли вы на себя берёте? – Фраза выходит плоской, но лишь оттого, что слишком много мне этим хочется сказать.

– Но ты же меня за это не осуждаешь, – проницательно отвечает доктор, оборачиваясь. – Да, я много на себя беру. Будущему не нужны такие, как Николай. И не смотри на меня так. Ты лучше всех знаешь, что я не злодей. Я достаточно его спасал, чтобы не спасти в последний раз. Хорошо, что в тот момент мне уже не пришлось выбирать.

Я потом ещё много думаю об этом. Когда он смотрел на мои слёзы тогда в операционной, когда Николаю стало плохо, он точно знал, чем это кончится. Что мои усилия будут бесполезны. И за эти-то слёзы он решил меня оставить! И всё же тогда он меня не отговаривал и не убеждал. Он дал мне время прийти к собственному выводу – что ничего нельзя поделать.

Подспудно я понимаю, что мне следовало бы злиться на него. Но я даже не хочу. Он выстроил реальность вокруг под свои нужды; такую, какая породила меня и подтолкнула к добровольному решению быть здесь. И я уже есть, кто я есть: я люблю хирургию и свой образ жизни. И что в этом страшного? Почему бы мне сердиться за это? Напротив, мне бы хотелось, чтобы так оставалось как можно дольше. Всегда.

– Вот смешно, да? Мёртвый мозг и то завести проще. Да хоть из кусочков его собери, запустить – плёвое дело. А ты попробуй сохрани и заведи живой… – между делом рассуждает доктор, отжимая тряпку. Дезинфицирующий раствор с шумом скатывается в ведро с его рук. – Важно ведь сохранить все нервные функции, все воспоминания! Кора, конечно, нежная вещь. Тут придётся тебе внимательно отнестись к консервированию. А, и вот – помни, в первые дни после пересадки иммунитет будет слабым. Мы супрессируем его почти до полного отсутствия, чтобы не отторгся трансплантат. Так что и за обеззараживанием придётся следить очень внимательно, иначе самый лёгкий вирус с дверной ручки убьёт меня за два дня.

Разговоры о той операции всплывают всё чаще. Мне и хочется провести её скорее, и в то же время совсем не хочется: волнение звенит, как упавший на пол торсионный пинцет, как натянутая лигатура. Я оборачиваюсь на уже оформляющийся в толще раствора силуэт, который, кажется, знаю лучше, чем собственные пять пальцев, и пытаюсь представить его в движении. Мне даже интересно, а каким будет доктор в новом теле? Я ведь так хорошо знаю звук его шагов, голос, манеры, даже запах, со ста метров узнаю его в густой толпе. А к следующей весне каким он станет? Долго ли я буду привыкать к его новому лицу?

Я смотрю в спину доктора, который обрабатывает поверхность стола в паре шагов от меня. Вообще доктор необычно часто стал уставать. Я на периферии зрения замечаю, как он чаще приваливается к стене, как устало прикрывает глаза, когда думает, что я не вижу. Казалось бы – мелочь. Но он порой делает перерывы во время практики. Раньше уходит спать. Трёт виски, будто от головной боли, но я-то знаю, что никогда у него голова не болела. Что происходит? На мои вопросы он отнекивается, уверяя, что это просто осень так влияет на организм. Перепады давления. Быть может, действительно нам стоит поторопиться?..

Внуки Катерины Павловны уехали к концу августа, остались лишь старики. И теперь в посёлке совсем тихо. Так тихо, что с шоссе в километре отсюда слышно, как прокатываются, гремя подвесками, грузовики. Сама соседка, видимо, от скуки, часто у нас гостит. Со временем я даже перестаю при ней носить грим. Доктор ей в нарочно сложных и заумных терминах выдаёт длинный монолог о том, что это так меланин при пересадке кожи способен окисляться и разрушаться при реакции с медикаментами в случаях редких типов аллергий на них, а они, мол, все у меня есть. («Чего на свете только не бывает!» – вздыхает она.) Всё до последнего слова, конечно, ахинея страшная, и мы с доктором переглядываемся поверх надушенной макушки Катерины Павловны. А та ещё печальнее гладит меня по руке: «Ну ничего, ничего! Всё равно ты симпатяжка, вон, глазки какие блестящие!»

Мы сидим снаружи на лавке, под открытым окном гостиной. Слышно, как зычно тикают часы в глубине дома. Стоит, что называется, «золотая осень» – пламенно рыжие тревожные листья, последнее солнце напекает макушку, и даже немножко морит от тепла. Я рассказываю доктору о Еве: во что мы играли, как ловили привидение и как она грызла лимонные леденцы. И как погибла. Наконец-то мне нестрашно об этом говорить. Будто это было тысячу лет назад, и воспоминания затёрлись, словно выцвели чернила, которыми нейроны записали их в моём мозгу.

– Ещё она себя назвала Клеопатрой. А меня Одуванчиком.

– Одуванчиком? Ну, нет. Тогда уж скорее Мандрагорой или Секвойей. Ну, и Папоротник тоже замечательное многолетнее растение. – Доктор выщипывает из-под ног несколько сухих травинок и начинает что-то крутить из них.

– А вы? – Я смотрю, как у него в руках формируется какая-то фигурка. – Вам… не хотелось меня как-то назвать? – Я поднимаю на него глаза, чувствуя, как жар приливает к шее.

– Назвать тебя?

– Ну, вы же раньше давали имена экспериментам? – постепенно уверенность в моём голосе тает.

– Они были названы в честь хороших учёных, деятелей, врачей… Я так же имя и Николаю подобрал. А тебя мне не хочется звать чужим именем. – Он завязывает узелок сухой соломинки на своей фигурке, и тут я понимаю, что он мастерит человечка. – Это было бы неправильно. Если придумывать тебе имя, то такое, какого не будет ни у кого. Скажем, Гадолиниум?

– Почему он?

– У него атомный номер шестьдесят четвёртый. Как у тебя, – пожимает он плечами. Постепенно соломенно-травяной человечек обретает больше форм, вот уже и руки есть. – И как раз используется в медицине. Для томографии. А кратко, например, Доли. Или Лини. Или вот Иридиум. Крепкий металл.

– А ведь вы тоже не Виктор Николаевич?

– Нет, – с губ слетает короткий смешок. – Конечно нет. Я вообще не вижу смысла в именах… Держи. – Он бросает соломенную куколку мне на колени и встаёт с места, потягиваясь и глядя в синеватую от хвои лесополосу на горизонте.

Я беру куколку в руки и верчу её. Забавно. Он ведь может собрать целый функционирующий организм из мёртвой материи. И мастерит вдруг такую игрушку.

– Мама научила, – бросает он через плечо.

Весь этот год проходит вот так – будто обрывками воспоминаний, короткими вспышками в череде отсветов предметного стекла, узорами в чашке Петри, пеной щелочного мыла. Солнечные дни сменяются дождливыми, стрекот капель по сухим листьям сопровождает каждое октябрьское утро, и я просыпаюсь под их дробь по стеклу. Каждый следующий день неуловимо похож на предыдущий, и, если бы не смена сезонов, мне бы казалось, что время густеет и застывает. Приятно и ненавязчиво, будто плавленое стекло. Понемногу спускается зимняя тьма.

– Э-эх, хорошо! – приговаривает доктор, растирая плечи снегом, а я смотрю на размашистые уродливые шрамы на его груди и животе. Над своими он явно не старался. – Закаливание и зарядка – и сто лет без всяких операций проживёшь! – посмеивается он, выпрямляясь и отряхивая тающие комья с предплечий.

У него сильно отросла борода – точно как у какого-нибудь дьякона. Да и мои волосы тоже. Николай меня каждый месяц стриг, ему моя лохматость не нравилась. Доктор же вообще внимания не обращает, и в итоге мы оба забываем стричься – до тех пор, пока волосы можно спрятать под маски и шапочки, мы и не вспоминаем.

Я вытаптываю кружочки вокруг высокого куста калины, щебечут снегири. Кажется, к зиме весь посёлок вымер: ночами стоит такая тьма, что один лишь фонарь на перекрёстке да жёлтые глаза окон Катерины Павловны и видно, больше ничего. Она вот-вот должна будет уехать на зимовку в город и очень слёзно с нами вчера прощалась.

У доктора последние месяцы настроение благодушное: работа у нас идёт хорошо, шансов закончить к концу зимы с его новым телом всё больше. А я думаю – два месяца? Так скоро? Но сквозь это благодушие я замечаю всё больше тревоги в его поведении и словах. Впрочем, быть может, мне чудится. Игра воображения от нервов. Ничего больше.

Доктор вползает в свой бежевый свитер, накидывает на плечи пальто, и мы шагаем к воротам – прогулки стали чем-то вроде нашего утреннего ритуала.

– А каким был шестьдесят третий номер? – спрашиваю я. Изо рта выпархивает белая дымка, я сжимаю-разжимаю пальцы внутри варежек, разминая отёкшие пальцы.

– Зачем тебе это надо знать?

– Просто интересно. Почему я? Чем я таким лучше?

– Тебе это необходимо? – Доктор щурится на меня.

Я неуверенно повожу плечом, глядя в чистый морозный воздух. Кристаллики льда будто переливаются в нём.

– Я мог бы соврать, что у него была тяжёлая эпилепсия или он страшно страдал. Но нет. Мне тебе нечего сказать. Он мне просто не понравился… Ну что, так себе причина для усыпления?

Солнце слепит, отражаясь от яркого снега. Я, задумавшись, немного молчу, вслушиваюсь в хруст под подошвами и наконец спрашиваю:

– Зачем вы пытаетесь меня убедить, что вы злой человек?

Его губы трогает улыбка, затем он морщит нос.

– Может, и злой. Вообще не люблю слова «добро» и «зло», они необъективны. Но всё же, знаешь, с точки зрения нейробиологии этим понятиям есть место… Добро – это тот долгий путь по сетке нейронов, попытки оценить все стороны и аспекты принятия решения для наилучшего для всех результата. – Доктор стучит кончиком пальца по лбу. – А зло… зло – это потакание себе, оно идёт в обход префронтальной коры, гиппокампа и миндалевидного тела – а значит, оно глупо. Оно подпитывается быстрым дофамином и мимолётными решениями. Ты это не увидишь на электроэнцефалографии или томографии, но почувствуешь, когда встретишь. И это то, что мне не понравилось в шестьдесят третьем…

Я слышу в его голосе одышку. Он останавливается возле берёзы и опирается о ствол рукой. Я замираю рядом и безобразно долго смотрю на его аритмично раздувающуюся грудь. Вдохи протяжные, сиплые. Будто через силу. Как странно. Как странно. Слова вылетают сами собой:

– Вы умираете? – словно бьёт церковный колокол в тишине.

Доктор переводит тяжёлый взгляд на меня. Сеть пергаментных морщинок вокруг его глаз кажется особенно резкой и пугающей в этом неестественном слепящем свете. Лиловая кожа обрамляет тенью глаза – слишком старые для этого тела и слишком молодые для смерти. Суженные в точку зрачки застывают на моём лице.

– Мы ведь поэтому спешим? – побелевшими губами спрашиваю я.

– Да.

Я прячу руки в карманы, резко отворачиваюсь и иду вперёд. Будто от холода поднимается дрожь, и я пытаюсь унять её, стиснув зубы. Быстро стынут на ледяном воздухе влажные дорожки на щеках.

Я смотрю на его новое тело, провожу ладонью по холодной и гладкой, словно полированное дерево, коже на предплечье, по чуть выступающим шрамам на запястье: мы хорошо поработали, швов почти не видно. И – удивительно – но нам даже удалось сделать его похожим на самого доктора. Что-то узнаётся в его чертах такое, что было на той семейной фотографии: прямой нос с небольшой горбинкой, треугольные скулы и высокий лоб. Но, конечно, это тело моложе. Лицо пока спокойное, неподвижное, гладкое. Будто изразцовая печь. Я представляю, как уже через десять с половиной часов он откроет глаза.

Мы всё же решили провести операцию раньше. И мне это кажется ужасной идеей. С самого утра на меня волнами накатывает парализующий страх и вместе с тем какое-то нервное предвкушение, от которого в груди будто вибрирует мотор и по лопаткам прокатываются ледяные струйки ужаса. Сегодня я буду держать его мозг в собственных ладонях, и только тонкий латекс перчаток будет разделять нас. В животе холодеет. Но мои руки совершенно спокойны, будто высечены из камня. Какими и должны быть руки настоящего хирурга.

Услышав, как за спиной отворяется дверь, я оглядываюсь. Это доктор. В хрусткой белой больничной пижаме и с бритой головой. Что-то щемит между рёбрами от такого странного и беззащитного его вида, словно льва наголо обрили. Мы одновременно бросаем короткий взгляд на часы. Шесть минут до начала.

Доктор опускается на кушетку, не поднимая взгляда от плитки пола. Его грудь вздымается неровно, мелко, как маятник на сломанных часах.

– Послушай-ка внимательно, что я сейчас скажу, – серьёзно начинает он, нарочно неторопливо и обстоятельно произнося каждое слово. – Я знаю, ты отличный хирург. Ты со всем справишься, и я тебе верю… Но мы должны быть готовы к любому исходу. И если случится так, что я не очнусь; если ты констатируешь смерть мозга, – он наконец поднимает на меня большие потемневшие глаза, словно глазницы черепа, – в моём кабинете на столе тебя будет ждать чёрная папка.

– Да что вы, – улыбаюсь я, но только губами. – Ничего такого не случится!

– Это хорошо, – легонько кивает он. – Хорошо, что ты так говоришь.

– Можно я всё же спрошу в последний раз? – Я опускаюсь перед ним, чтобы заглянуть в лицо, и впервые беру его руки в свои – тёплые, сухие, с выступающими костяшками-шарнирами. – Вы уверены, что сейчас…

– Да, – перебивает он, тяжело смотря на меня. – Да, совершенно уверен. Нельзя больше ждать. – Он звучно сглатывает, облизывает пересохшие губы.

Такое ощущение, будто мы оба хотим говорить о чём-то другом. Он смотрит на меня долго, неотрывно. И я тоже. Странный разговор.

– «Что стало совершенным, всё хочет умереть, что незрело, хочет жить», – цитирует он, глядя куда-то мимо моего лица, на плечо, и короткий смешок слетает с его губ. – Так, кажется? Выходит, сколько я прожил, а так к зрелости и не подошёл. Всё так же придумываю всякие глупости, лишь бы избежать неизбежного.

– Тогда всякая жизнь незрела. Никто не хочет умирать, – возражаю я. И вижу, как ему страшно.

– Совершенна только смерть, – глядя в пустоту перед собой, произносит доктор и вновь смотрит на меня. – Ну что ж… Чем бы ни закончилась эта операция, – твёрдо произносит он, – не бойся. Что бы ни произошло, это будет не твоя вина.

Я смеюсь невпопад и чувствую, что ещё чуть-чуть – и этот смех сорвётся, как с края крыши.

Я в нервном восторге меряю шагами комнату, по телу разливается приятная усталость. Пятнадцать часов работы… с минуты на минуту наркоз должен сойти. Я уже предвкушаю, как доктор очнётся, как увидит, насколько же мастерски была проведена краниотомия, насколько ровный каждый стежок! Да от такой техники ни шрамика не останется!

Ну же, ну же! Скорее! Я сверяюсь с часами. Я что, ошибаюсь в расчётах?.. Он должен был прийти в себя ещё восемь минут назад. Дозировка большевата? Я кидаю взгляд на мониторы: сердечный ритм в норме, насыщение кислородом в порядке, утечек нет… На всякий случай я дотрагиваюсь до лучевой артерии: ту-тук… ту-тук… ту-тук… Пятьдесят ударов в минуту, как по методичке. Жизненные показатели стандартны. И что же не так? Я сажусь на скамейку у стены и жду, нервно теребя пальцы, стучу ногой. Проходит десять минут. Двадцать. Тридцать. Время идёт так быстро и так медленно. Как тает лёд в трансплантационном контейнере.

По всему телу пробегает липкая холодная волна ужаса, сердце замирает: а вдруг?.. Нет-нет-нет! О чём это таком я думаю, ну конечно нет!.. Но лучше перестраховаться.

Я подхожу к телу. Оттягиваю веки и проверяю реакцию зрачка на свет. Ничего… Рефлексы? Пателлярный[26] рефлекс: отсутствует. Ахиллов: отсутствует. Трицепсовый, клептоневральный, бицепсовый: отсутствуют… Да ну нет!

Я подкатываю ЭЭГ-аппарат к столу, дребезжат колёсики по стыкам плитки. Панически ищу тюбик с токопроводящим гелем. Наконец нахожу его в ящике с анализами. Обильно смазываю кожу головы и трясущимися руками устанавливаю электроды, путаясь в проводах. Главное – не накручивать себя. Всё будет в порядке! Потому что доктор – такая же константа в моей жизни, как то, что Земля вертится вокруг Солнца. Как гравитация, как видимый свет, составляющий зрительный мир. Моя парадигма и мера вещей. Его смерть – мой горизонт событий, за которым не действует моя теория относительности. А значит, он не может не очнуться!

То, что рефлексов нет… Так, может, просто что-то не так со спинным мозгом получилось, это я исправлю! Я запускаю аппарат и стеклянными глазами смотрю в монитор.

Линии. Ровные, как натянутые провода электропередач. Как чертёж по линейке. Как свежезалитый цемент, как кафельная клетка. Я отшатываюсь и налетаю спиной на стену. Что же мы натворили…

Нет, это… это не смерть мозга! Не может такого быть! Что происходит?!

Я начинаю с анализа ликвора[27], проверяю внутричерепное давление, отторжение трансплантата. Беру клеточные пробы, и они не показывают никаких признаков разложения, всё очень стабильно, клеточные функции в норме, просто… Нейроны не показывают жизни. Ни единого аксончика не передаёт ни единого импульса. Тишина. Мёртвая, стылая, глухая тишина. Почему? Почему?! Мышление просто не запустилось. Но это же не мёртвый мозг! Значит, его можно заставить очнуться! Ну же! Что было сделано не так?! Думай! Думай!

Я бью себя кулаками по голове, перепроверяю все записи в ходе операции, делаю сотни анализов, провожу биопсию, даже офтальмоскопию, беру цитологию, состав крови, плазмы, проверяю каждый гормон, любые признаки воспаления – всё в порядке! Но всё так же ни рефлексов, ни электрической активности – ни единого следа нервной деятельности. Отключи мозг от тела – ничего не изменится.

Я сомнамбулой брожу по операционной, натыкаясь на стены: кажется, будто помещение стало меньше, а собственный череп и рёбра мне малы. Я провожу анализы по второму кругу. Потом ещё. И ещё. Сижу над записями, перепроверяю составы, работу аппаратов, даже провожу реанимационную терапию, хотя это ни к чему! И только когда всё плывёт перед глазами и я перестаю понимать, что читаю, до меня доходит, что скоро пойдут третьи сутки без сна.

Всё это время оба тела на искусственном жизнеобеспечении лежат в операционной, как головы Святогора – ни живые, ни мёртвые.

* * *

Чем больше времени проходит, тем меньше остаётся надежды. Короткие зимние дни, долгие холодные ночи и бесконечное, нерушимое молчание. Умирающее солнце плывёт низко-низко над горизонтом, бросая в заиндевелое окно косые слепящие лучи, от которых я отгораживаюсь ширмой.

Я перетаскиваю свой матрас в операционную. Трижды провожу краниотомию по свежим швам, чтобы проверить состояние мозга. И каждый раз вижу: всё в порядке. Значит, дело было не в трансплантации. Всё гораздо хуже. Ошибка консервации.

После такого не просыпаются.

Каждый день я надеюсь, что увижу на мониторе электроэнцефалографа ещё хоть что-нибудь, кроме прямых, как стрелы, линий, – но не вижу ничего другого. Засыпая, я устраиваюсь под боком прежнего тела доктора, бодаю его руку, представляя, что это он сам меня гладит по голове, как прежде. И каждый раз рыдания сдавливают лёгкие, ведь я ощущаю разницу между его живыми прикосновениями и этой безжизненной рукой. Две недели минуло с тех пор, как что-то пошло не так. А я ни на миллиметр не ближе. Но я не хочу – не могу сдаться! Что-то же можно поделать! Ну хоть что-нибудь!

«Если ты констатируешь смерть мозга, в моём кабинете на столе тебя будет ждать чёрная папка», – всплывают и всплывают в памяти его слова. Но мне всё кажется, что если я хоть притронусь к папке, то признаю его смерть. С другой стороны… ведь он способен на что угодно, он собрал меня из мёртвой материи, он научился обращать смерть вспять! Может, в этой папке и будет необходимое решение, какая-нибудь волшебная инъекция, которая всё исправит!..

Я поднимаюсь по скрипящим ступеням в тёмный коридор. Его кабинет там, во флигеле, в конце. Я толкаю дверь, и тут же в глаза бросается удивительный порядок, которого в его комнате никогда не бывало: кровать заправлена, все книги убраны на полки, нигде не валяется одежда. И это мне чудовищно не нравится. Будто он готовился.

Я прохожу внутрь и медленно, как под каким-то дурным заклинанием, подступаю к столу. Взгляд непреодолимо магнитится к этой папке, чёрной, матовой и страшной, как могильная плита. Я с деревянной спиной опускаюсь в кресло и открываю её. С белоснежного листа на меня выпрыгивают ровные строчки до боли знакомого почерка, который украшал собой учебную доску и делал сотни пометок в моих конспектах. Не сразу я понимаю, что это за письмо. Слова, буквы знакомые, но смысл до меня не доходит. Я пытаюсь начать заново, пока не получается прочесть:

Должно быть, раз ты это читаешь, всё прошло неважно, да? Значит, я тебя подвёл. Прости меня. И не вини себя, слышишь! И не думай, что ты плохой хирург. Это я, старый дурак, облажался и заставил тебя испытывать всё это. Даже не могу представить, как тебе сейчас страшно. Но прошу, не бойся. Если ты запаникуешь, это будет хуже всего – держи голову холодной. Всё проходит, любая печаль. Со всем разум примиряется, всё становится привычным. И твой страх пройдёт. Помни, что с каждой секундой ты всё ближе к исцелению. И даже моя смерть тебе примелькается. Поначалу будет тяжело. Но и это не вечно.

Помнится, я как-то говорил тебе, мол, ты почти шедевр. «Почти шедевр», ха! Чушь! Ты не просто лучшее, что когда-либо мог создать я, ты – лучшее, что породило всё наше безмозглое человечество. Я тобой очень горжусь.

И хоть меня больше нет рядом, я сделал всё возможное, чтобы тебе не пришлось сейчас худо. Теперь всё будет зависеть только от тебя. Читай внимательно: я оставил здесь список всех своих нерасплатившихся пациентов и их долгов и адресов – ты разберёшься, что с этим делать. Все необходимые указания, документы и средства лежат в моём саквояже под кроватью. Оба моих тела, боюсь, тебе придётся закопать. Неприятно, знаю, уж сколько раз я через это проходил, но наберись терпения. И не сообщай о моей смерти – никто не должен знать правду, иначе некоторые упрямцы вроде того осла-главврача могут не захотеть отдать долги. Меня-то они боятся, а тебе ещё предстоит заработать себе дурную славу. Но я знаю, ты умный ребёнок, ты со всем справишься.

А я… Значит, я не такой-то и всесильный оказался, как о себе мнил. В моём мире не было Бога, только наука. И жить в таком мире оказалось столь невыносимо, что я сам дерзнул его заменить. И я не справился. А тебе теперь приходится расхлёбывать за своим нерадивым наставником. А разговоров-то было, да? Что ж, сделанного не воротишь. Понимаю, в какой неудобной для жизни форме я тебя оставил, так что, если не найдёшь иного способа, на обратной стороне я написал новый рецепт парентерального питания; оно запустит рост. Не переживай об этом. Может, я был неправ, лишив тебя нормального взросления в угоду хирургии. Теперь уже что угодно может быть. Выходит, я во многом ошибался. Используй свой ум и не равняйся на меня. Живи за нас двоих.

Я тебя люблю. Ты со всем справишься.

С уважением твой доктор

Я не чувствую, а вижу, как на ровные строчки падают слёзы. Я торопливо стираю сырые дорожки с щёк. «Это будет тебе хорошим уроком. Научись отпускать», – всплывают его слова в памяти. А я не хочу! Я не хочу! Я не смогу. Я просто не смогу. Живи за нас двоих?! Да как духа хватило такое написать! Ни за что я не смирюсь!

Я забиваюсь в угол, задыхаясь от горя. Я вою, рыдаю, захлёбываюсь, мне хочется кричать. Пожалуйста, прошу, только вернись! Пожалуйста, не оставляй меня! Только не в одиночестве! Ведь вот же, все твои вещи на местах, вот твои пальто на плечиках, твои расчёты, тетради, твоя тяжёлая ручка в лаковом корпусе – ты просто вышел, задержался на прогулке! Уехал по делам! Оперируешь пациента! Только не умер!

Я спускаюсь в операционную, сжимая его письмо в руках, и приваливаюсь к стенке. Медленно сползаю на пол и чувствую, как отчаяние сдавливает горло. Будто жгутом перетягивают. Меня обволакивает душная, острая вонь фенола, щёлочи и хлора. Мне кажется, я навсегда запомню этот плотный, терпкий запах горя.

Я смотрю на наш фотопортрет на стене: репейница в моих раскрытых ладонях, пасмурный полдень, побледневшее осеннее золото крон. У меня одно желание – вернуться в то утро. Начать сначала и не допустить ошибки. Не позволить ему отдать свою жизнь в мои руки! В приступе какой-то больной ярости я крушу всё кругом, бью лабораторную посуду и разбрасываю длинные ленты анализов, которые уродливым конфетти взлетают к потолку, но легче не становится. Будто тяжёлым свинцом залили грудную клетку и ретрактором ломают рёбра. Я злюсь на вещи за то, что они не помогли, что нет от них никакого проку! Смотрю в лампочки-глаза аппаратов и – ну что вы глядите, глупые! Вы тоже виноваты! И пинаю их по колёсикам.

Всё время я провожу в его комнате, зарывшись в ворох его халатов и рубашек и бессмысленно глядя перед собой в пустоту. Его одежда ещё пахнет им, и не так много осталось, прежде чем время отнимет у меня и эту последнюю ниточку. Скоро запах выветрится, скоро память начнёт подтирать детали, цены которым нет.

* * *

Каждый день, просыпаясь, я всё надеюсь, что мне это привиделось. Что это просто сон, дурной, затянувшийся кошмар. Я каждый час спускаюсь вниз, надеясь, что сейчас это всё окажется лишь плодом моего воображения. Я вижу, как захожу за угол и доктор оборачивается: «Допоздна спишь, соня? А мне ассистент нужен». И раз за разом неизменно оказывается, что это не так. И я опять поднимаюсь и чего-то жду… Да чего же я валяюсь? А вдруг доктору нужна помощь? Надо спуститься проверить… И опять там нет его, только ненавистное поганое бессмертное тело всё так же лежит на операционном столе. И это моя вина. Как током прошибает: я убийца. А он мёртв. Банально. Бессмысленно. Пусто. Несомненно. Смерть – старая история, и каждый раз в новинку. Как же он был прав. Смерть – это насилие.

Каждый мой день с самого пробуждения полнился его спокойным голосом, его тёплым и мягким присутствием. И теперь, когда всего этого не стало, я чувствую себя так, будто почву из-под ног выбили, будто руки отрезало, будто тело парализовало. Куда ни потянусь, везде натыкаюсь на собственную беспомощность и слабость. На напоминание о своей страшной ошибке. Я убийца. В любой ситуации он знал, что делать. Всего один-единственный раз доверился мне, и это его погубило. Зачем? Зачем ты мне поверил?! Я смотрю на свои руки, которые прежде виделись мне лучшим инструментом. А теперь я ненавижу их так, что хочу отгрызть.

Я хороню его тело. В последний раз я смотрю на его лицо – теперь уже такое бледное и такое неподвижное, каким никогда не должно было быть. Слёзы заливают глаза так, что мир вокруг плавится. И зачем ты мне поверил…

Теперь в саду под густым слоем позднего февральского снега покоится то, что было его оболочкой. Но я не могу заставить себя похоронить второе тело – поганое, виноватое не меньше меня. И зачем-то бессмертное. А доктор так над ним старался, столько надежд на него возлагал. Это должно было быть его бессмертие, а не твоё! Наше с ним! И я консервирую его и запираю в кладовой. Вот и наслаждайся своим бессмертием. А мозг… Его я помещаю в большую банку в раствор. Потому что я не могу с ним расстаться. Он сам меня учил: если что-то любишь, ведь необязательно прощаться, правда?.. Я плачу и обнимаю банку с его мозгом, забившись в угол, будто могу слезами смыть собственную вину.

Убийца.

Я больше не могу ничего делать. Не могу учиться, не могу выйти из дома, не могу умыться. Ни в чём нет смысла. Теперь уже зачем? У меня было одно-единственное дело, единственная задача, ради которой меня создали. И он мёртв. По моей вине. Я только лежу на кровати или бесцельно хожу по дому. Мир за ширмой, в ушах вата, на глазах марля, под кожей анестезия. Меня больше ничего не касается. Я забываю спать и забываю ставить капельницы. Ужасная слабость повисает на ногах кандалами. Вокруг тихо. Уродливо тихо. Худшее, что можно было представить, стало моей реальностью – одиночество. Беспробудное и нескончаемое. Воздух гудит от пустоты.

Нескоро я впервые вылезаю на прогулку. Смотрю вокруг – на голое снежное поле и заметённые почти наглухо домики, похожие на торчащие при гипердонтии из нёба зубы. В посёлке ни души. Ни одно окошечко не горит. Катафалк во дворе будто павший скот – стоит надгробной плитой, колесо сдулось.

Я не знаю, куда иду. Мне просто хочется уйти. Не быть в доме, где всё вокруг напоминает о моей страшной ошибке. Из-под ног взметаются снежные клубы, я мешаю ступнями белое море. Вот бы утонуть в нём. Колючий ветер летит в лицо, а передо мной спускается к горизонту низкий диск ярко-пламенного оранжевого солнца. Впереди только белая до одури пустота.

Коченеют руки в варежках. Ноги становятся деревяшками, я будто даже слышу цокот, как по плитке морга в подвале. Чем дольше я иду, тем теплее кажется воздух. Как когда мне становился привычным холод одиночной палаты. Зато не придётся проводить вечность в одиночестве. Уж лучше так, чем до самого окончания нести на плечах его труп…

Я падаю в сугроб и содрогаюсь от озноба и накатывающих рыданий. Почему бы просто не заснуть. Забыться. Пустота обещает освобождение. Это честный обмен. Я больше не хочу страдать. Я прикрываю глаза, чувствуя, как острыми иголочками кристаллов щиплет щёку. Подминаю снег рукой, будто одеяло, и уже сквозь сонливость переохлаждения смотрю на снежинку на вязке варежки. Шестиконечная. Потому что у молекулы воды гексагональная структура. А пирит легко спутать с золотом. В мозге нет болевых рецепторов. У нимфалид короткий жизненный цикл Гильгамеш не успел поделиться цветком с народом риск рождения ребёнка с пороком сердца возрастает пропорционально наличию родственников страдающих этим заболеванием во время езды на автомобиле надо пристёгиваться синий цвет фейерверков даёт медь Земмельвейс ввёл в обязательную практику секции в Будапеште обмывание рук и инструментов хлорной водой мир чрезвычайно комплексная система уходящая вверх вглубь и вширь медицина это кровавая наука…

– …Природа будет бороться, и мы будем бороться с ней, – вдруг слышу я так явно, будто он стоит за моей спиной.

Не хочу разлеплять глаза. Слышу, как он ходит где-то там, как хрустит снег под его подошвами, и – пожалуйста, останься! Только не уходи! Даже если это лишь обманка мозга от гипоксии, даже если галлюцинация, не покидай меня! Звенит в ушах, и тело отнимается. Как будто наполняется воздушным белым шумом. Доктор опускается рядом на корточки, я даже могу различить звук его дыхания. Не уходи…

– Это ведь самое ценное, что у тебя есть, – очень тихо говорит он, склонившись ко мне.

Я пытаюсь оглянуться, но тело не слушается. Я поворачиваю голову и сквозь дрёму вижу размытый силуэт. Я хочу подняться, догнать его, но зыбкий мираж исчезает так же быстро, как появился. Что же я творю, в самом деле? Если я умру, то со мной умрёт и всё дело его жизни, последняя память о нём! Ведь у него не осталось никого, кроме меня. Я не имею такого права. Он так боролся за жизнь, за каждый лишний день на Земле. И если не сам, то он должен жить хотя бы в последнем своём творении.

Сквозь боль в замороженных конечностях я поднимаюсь и плетусь назад, сражаясь за каждый шаг. Добредаю до дома и падаю на пол. Так и засыпаю на пороге. И впервые по-настоящему болею. Это ужасно. И я опять благодарю своего создателя за то, чем являюсь. Обычный человек бы на моём месте не справился. Меня колотит лихорадка, ломит тело, знобит, трясутся руки, покрытые пузырями, – тут уж и помог мой праздный интерес к комбустиологии[28]. Я смотрю на них и думаю лишь о том, как вообще мог будущий хирург так легкомысленно, так безответственно отнестись к своему главному инструменту. Как бы они мне ни были ненавистны, эти руки должны однажды спасать жизни. Так что все мои страдания заслуженны.

Это будет мне уроком.

Только когда сходит снег, я решаюсь сделать всё то, о чём просил доктор. Я звоню Марии и называю ей адрес, куда она должна приехать. Доктор велел не говорить ей о том, что он погиб. Поэтому я молча, даже не поздоровавшись, гружу багажник и сажусь сзади на диванчик её маленькой машины. В моих руках его саквояж и плотно завёрнутая в газетные листы банка, которую я обнимаю как самое ценное сокровище.

– А что же, где доктор? – спрашивает Мария, убавляя радио.

– Уехал, – глухо отвечаю я.

Мария смотрит на запылённый катафалк во дворе, и мы молчим всю дорогу.

Дома у неё ничего. Но в том-то и дело, что ничего – ни намёка хоть на какой-то интерес к медицине. Небольшая квартирка на окраине прежнего нашего городка, где воздух пахнет морской солью и сырой землёй. Чисто. Бумажные обои хранят запах еды и тканей, мебель покоцанная и безвкусная. В воздухе стоит марево от старческого парфюма и постоянно сжигаемого при жарке масла.

Здесь живут ещё двое: сын Марии Андрей, мальчик лет пяти, и её пожилая мать. Доктор в своих инструкциях писал, что Мария теперь будет моей опекуншей. Оказывается, в свои отлучки он занимался всеми этими бюрократическими вопросами, передавал средства и документы. А теперь на эти документы смотрю я. Мои документы. Свидетельство о рождении, в котором написано, что зовут меня Этерно – «Вечно» на латыни. Имя. Его последний мне подарок.

Моя жизнь разделилась на до и после. Раскололась, как колода под топором.

Теперь я живу в тесной комнатке, выходящей окнами во двор, поверх крыш видна часовая башенка городской больницы. Целыми днями за стеной слышны одни лишь крики и возня диковатого сына Марии.

– Он чудо совершил! Если б не он, мой Андрейка или умер бы, или паралитиком навсегда остался, – доверительно рассказывала мне она, благодарно крестясь. – Это потому я оказалась в том доме. А сейчас вот отрабатываю за то, что ключи тебе тогда дала: всё-таки он узнал. Но, думаю, хорошо это. – Она склонилась ко мне ближе. – Он выдающийся хирург, но плохой человек. Не верю я ему, когда дело касается детей! Разве можно с детьми так обращаться?..

Впрочем, непохоже, чтобы она воспринимала меня как обузу. От меня шума или просьб меньше, чем от камня: целые дни я бессмысленно наблюдаю за людьми во дворе или перекапываю старые записи доктора. Читать здесь нечего, заниматься нечем – только лежать пластом и затыкать уши, чтобы не слышать очередную Андрейкину истерику: то мультики не показывают, то он хочет другую игрушку, то у него сломался пистолетик, то он не хочет есть манку, то хочет манки, то не хочет купаться, то не хочет вылезать из ванны. И с усталым раздражением просачивается порой злорадная мысль: Николая на него не хватает.

Поначалу Мария ещё отчаивалась и меня выгонять на улицу под солнце, уговаривала заводить друзей среди дворовых ребят. Думала, наверное, что это так плохо со мной обращались, раз я теперь всего боюсь, уж не знаю, чего она там себе навоображала. Потом сдалась и оставила меня в покое. Мать её, Лидия, вовсе меня избегает, будто я несу на себе отпечаток какого-то смертельного проклятья, и всякий раз боязливо загораживает от меня внука. А он в меня из-за её плеча кидается своими пластмассовыми машинками.

А ещё через пару месяцев начинаются занятия. Ко мне приходят всякие положенные мне по «инвалидности» преподаватели: по математике, литературе, языкам, химии. В большинстве предметов мои знания кошмарно слабые: по точным наукам ещё ничего, но в гуманитарных просто тьма. И хуже всего по истории. Наверное, впервые в жизни учительница услышала, что Ланселот – политический деятель, а Октавиан Август – персонаж сказок. Зато учителя химии и биологии просто в восторженном шоке разводят руками, им совершенно нечего мне предложить, говорят, тут только если сразу в какую-нибудь аспирантуру.

Мне не нравится жить жизнью человеческого ребёнка. Это жизнь за горизонтом событий. Погружение в воду, чужая среда, не рассчитанная на меня. Хочется вздохнуть, но не получается – кислорода нет. Вот что теперь моя жизнь – вечно задержанное дыхание. Но доктор был прав. К чему угодно привыкаешь. Так и к отсутствию кислорода, оказалось, можно привыкнуть. Постепенно и тяжело, но можно. Не выходи из комнаты, не закрасив лицо. Не говори о хирургии – ты пугаешь людей. Не спрашивай о медицине. На вопросы о докторе говори: «Он уехал». – «А когда вернётся?» – «Он позвонит и сам скажет». Не дерзи. Не подходи к ребёнку. Скрывай свою природу. Плачь так, чтобы никто не слышал.

Я смотрю на руку. Раньше рукав свитера доставал до запястья, а теперь? Ну нет, так сильно сесть от стирки он всё же не мог. Под мышками уже давит. И обувь тесновата, одни сандалии да валенки теперь впору. Я расту. Я оглядываюсь на банку с его мозгом на столе. «Я расту!» – шепчу я ему. Видимо, мне скоро потребуется новая одежда.

Я осторожно выглядываю из-за двери, прислушиваясь, не слышно ли где Марию; я уже на слух могу определить, кто где находится. Дом старый, и по одному скрипу половиц можно всех домочадцев найти, будто тут вовсе нет стен. А я всё хожу на цыпочках, чтобы никого не потревожить, чтобы Андрейка не пристал и чтобы Лидия не ворчала. Живу, как будто меня нет.

– …Вообще не приедет? – слышу я её осторожное шамканье на кухне и прислушиваюсь.

– Да с чего ты так решила? – спрашивает Мария.

Ложка звенит о дно чашки. Я подползаю ближе к косяку.

– Уж полгода, а ни слуху ни духу! – справедливо замечает пожилая женщина.

– Ну нет, мам, он ведь человек исполнительный…

– А представь, если самому ему уже не надо всё это? Или вообще забыл? Скинул на наши головы, а нам мучиться, – распаляется бабушка Лидия. – Да и что это такое? Глаза разные – недобрый знак, сглазит! Кожа какая! Ест через капельницу!

– Ма-ам, ну что ты такое говоришь? – благодушно тянет Мария. – Ну какой сглаз? Пожалеть надо, а ты про сглаз! Представь, если б у тебя пищеварение не работало, пришлось бы через капельницу кормить? Тьфу-тьфу, конечно, но ведь, может, мы ещё и сами потом нуждаться будем. Всякое может быть. А тут – в таком возрасте!

– Ну, не знаю, Машенька, а всё же в одной квартире с сыном – ну как можно? И вон, через год Андрюше надо будет в школу, а потом, как подрастёт, ему комната нужна своя. И что же, он и в свои пятнадцать с тобой спать будет? Мы же эту комнату для него хранили!

– Даже если так, Виктор Николаевич нам компенсировал…

– Компенсировал! – взвилась бабушка Лидия. – Да одни эти мешки питательные сколько стоят! Вообще зря ты эти деньги взяла. Ты меня неправильно не пойми, но если доктор этот ваш скоро не объявится, может, Иретна…

– Этерно, мам.

– Тьфу ты, какая разница! Опять эти их, имена иностранные… Я о чём – может, отправить, знаешь… в правильное место? Где о таких детях хорошо заботятся?

Наступает тишина. Слышно только, как через открытую форточку надувает шум с дороги, гремит кузовом самосвал.

Ну конечно. С чего бы им хотеть со мной жить. Я как можно тише ползу назад в свою комнату. Вдруг слышу, как открывается в глубине квартиры дверь и доносится слоновий топот мальчишеских ног. Я даже не успеваю спрятаться в комнате: тут же мне в лопатку больно прилетает пластиковый солдатик. Я пытаюсь отгородиться дверью.

– Перебежчик! Капитан, мы поймали перебежчика! – восторженно обращается Андрейка к другому солдатику в руке. – Вперёд, рядовой! – Он достаёт из кармана ещё одного и швыряется в меня. – Сдавайся! Ты в окружении!

– Андрюша! – В кухонных дверях показывается Мария. Вообще она просит называть её тётя Маша, но я всё равно её так не зову. – Ну что такое?

Андрейка довольно улыбается, отчего ещё шире растопыриваются его розовые уши, и несётся назад. Мария качает головой и смотрит на меня: мол, ты прости уж.

– Как ты? Что-то хочешь? – ласково спрашивает она.

Я молча мотаю головой и закрываю за собой дверь. Даже если они меня куда-нибудь сошлют, пусть. Пусть. Мне уже всё равно. На столе и полу вперемешку валяются тетради и папки. Сегодня опять буду перечитывать записи и пытаться найти своё упущение. Как и вчера, как и позавчера, как и неделю назад. Как и в прошлом месяце. И завтра. Каждый день. У бессмертных времени в избытке.

Я открываю дверь и наступаю на разорванные клочки газет. Взгляд следует к эпицентру взрыва, и я, словно в замедленном кино, вижу, как Андрей с детским упорным сопением пытается открутить крышку с той самой банки!

Я со всех ног бросаюсь к нему, и даже так мне кажется, что недостаточно быстро. Я вырываю доктора из его растопыренных красных пальцев и проверяю – нет ли пузырьков? Не произошла ли разгерметизация? Нет ли трещин? Ничего ли он туда не накидал?! На глазах сами собой выступают слёзы. Этот мозг – всё, что у меня в жизни осталось, последняя ниточка, единственное, что даёт мне силы держаться! Я мокрыми злыми глазами смотрю на мальчика, на его глуповатое, беспечное лицо.

– Выметайся! – сквозь сомкнутые зубы отчаянно клокочу я.

– А што это? – простодушно спрашивает Андрейка, сползая со стула и подходя ко мне. Я делаю торопливый шаг назад.

– Вон! – прикрикиваю я, прижимая банку к себе как можно крепче и загораживая от него.

– Да дай посмотре-еть! Не жадничай! – будто не слышит он меня и пытается выхватить банку. Вот привык же, что ему всё на свете можно!

– Уходи! – не выдержав, рявкаю я и отпихиваю его локтем.

Он, не удержав равновесия, шлёпается на зад. Лицо его начинает медленно краснеть, как наливающийся помидор. И так же наливается сирена его крика:

– А-а-а! – протяжно, как ария из радио, вопит он. – Ба-а-а!

В соседней комнате скрипят половицы под испуганно-деловитыми старческими шагами, взвизгивает дверь.

– Ох-х-хоспаде! – вихрем кидается она к нему. – Андрю-юша-а!

Теперь они кричат в унисон. Я скорее бросаюсь к шкафу и прячу банку в чемодан, скрывая её под ворохом одежды. Больше ни за что не оставлю просто так! Лидия прижимает к себе голову внука, что-то успокоительно ему кудахчет.

– Пойдём отсюда, пойдём, – нежно приговаривает она. – А ты! – Попутно она даёт мне подзатыльник. – Не трогай ребёнка! – И выходит с Андрейкой из комнаты, громко хлопнув дверью.

Я усмехаюсь, но не потому, что смешно. Бросаю взгляд на поблёскивающее из-под тряпок стекло, на сложные красивые узоры серой поверхности в мутно-белой жидкости. И опять чувствую себя так, будто меня паралич разбил. Так много всего хочется вернуть, но я ничего не могу. Бессилие – моё проклятье.

Примерно через час дверь со скрипом отъезжает, и показывается румяное Андрейкино лицо. Чувствую, как озлобленно искривляется верхняя губа. Мальчик по-хозяйски проходит в комнату и плюхается на табурет у моего стола, вертит головой, разглядывая стены, все поверхности и полки. Видно, количество записей без картинок ему не нравится.

– А где та гадкая штука? – наконец спрашивает он. – В бутылке?

– Тебе зачем? – Я отрываюсь от домашнего задания по истории: мне сказали, что если я нагоню прочие предметы, то смогу экстерном окончить школу и сразу перескочить в университет. А я хочу как можно скорее туда попасть, потому что, по словам Марии, только там можно будет заниматься медициной. И тогда моя жизнь станет хоть чуточку сноснее.

– Просто интересно. А что это такое?

– Мозг, – глухо поясняю я, снова утыкаясь в тетрадь.

– Мо-о-озг, – со знанием дела кивает Андрейка, болтая ногами. – Фу… Ха! Тогда он должен быть розовым!

– Глупости, – бурчу я, недолго борюсь с желанием объяснить природу его цвета и всё же говорю: – Это из-за крови в сосудах мозг может казаться розовым. Но сам по себе он почти белый.

– А зачем он тебе? – Андрейка ёрзает.

– В память об одном человеке. – Я закрываюсь от него учебником.

– О каком человеке?

– Об очень хорошем… – Опять меня накрывает пустотой. – Он был врач и учёный. Очень умный. Самый умный человек на Земле.

– Он даже математику знал? – поражается Андрейка.

– Вообще всё.

– А мозги зачем? Это он их тебе подарил?

– Да, он и подарил, – дрожит мой голос.

– А чьи это мозги? Я знаю, что они обычно в голове. – Он тыкает себя указательным пальцем в лоб. – А твои почему в бутылке?

– Это была неудачная операция, – голос падает до шёпота. – Так не было задумано. – Я смаргиваю влагу с глаз. – Мы этого не хотели.

– А как было задумано? – Он придвигается ближе, садясь на табуретку с ногами, и распластывается по моему столу. Его внимание быстро переключается на мою тетрадку по химии, и он начинает листать её размашистыми ребяческими движениями. Смеётся. – А почему тут и цифры, и буквы? И почему они вертикально написаны? Так не бывает!

– Буквы – это названия химических элементов. Это, например, – указываю я, – сульфат лития. А цифры… Ну, смотря какие цифры. Вот это, например, атомная масса… А вот это вот – относительная молекулярная.

– А это? – Он скользит взглядом по листу без тени понимания в глазах.

– Пропорции. Чтобы уравнение решить.

Андрейка хихикает.

– А эти маленькие циферки?

– Это значит, сколько здесь атомов какого вещества. Вот это, например, видишь? – Я касаюсь формулы кончиком карандаша, совсем как это делал доктор, когда учил меня. – Это сульфид цезия. Видишь, циферка два? Это значит, что в нём два атома цезия…

– Это что, всё в школе учить? – перебивает он, огорчаясь, и хнычет: – Если надо это в школе учить, я туда не пойду!

– Ой, нет-нет! – поспешно машу я рукой. – Просто мы не с того начали. Конечно, это тебе пока неинтересно будет. Давай сначала. Начнём с того, что такое вообще химия… – Я глубоко вздыхаю, секунду-другую думаю и начинаю: – Всё вокруг – вообще всё – состоит из веществ…

Забавно, но Андрейка действительно меня слушает, вначале я даже в это не верю. Он задаёт кошмарно много банальных вопросов, словно вообще никто и никогда не пытался с ним заниматься. Конечно, рассказать о химии без физики не получается, и я начинаю вдаваться в агрегатные состояния и строение атомов, рисую схемы и пишу на листочке формулы. Он, насупившись, кивает, хмурится, делая уморительно серьёзное лицо. Впрочем, так уж много рассказать ему мне не удаётся: не успеваем мы добраться до свойств веществ, как из коридора доносится зов бабушки. Андрейка, оглянувшись, фыркает, закатывает глаза.

– Ну, ба-а! – кричит он и нехотя слазит со стула. – Ну, я тогда щас пообедаю и ещё приду! Давай! – И он вылетает из комнаты.

Что ж, быть может, он ещё не потерян.

Бабушке Лидии моё влияние не нравится: она считает, что я её внуку голову дурю. Когда Мария уходит на работу, а мы остаёмся в квартире втроём, она Андрейку ко мне совсем не пускает. Она из тех, кто к медицине относится с опаской: всё твердит что-то про заговоры фармацевтов, коновалов-врачей и принудительные госпитализации, поэтому частенько выдёргивает внука из моей комнаты.

Да и ему долго слушать внимания всё равно не хватает, поэтому он меня потом тянет смотреть мультфильмы. Он увлечённо тычет в экран и пытается объяснить, кто из персонажей злодей, а кто хороший, как устроен мир и какие у всех способности. Забавно, я узнаю собственные интонации в его обстоятельных монологах. Он так серьёзно пересказывает мне сюжеты, словно это столь же фундаментальное знание, как теория относительности. Впрочем, потихоньку и я втягиваюсь: когда слышу из гостиной знакомую мелодию, тихонечко подкрадываюсь к двери и смотрю новую серию из коридора, опершись плечом о косяк.

Наверное, к жизни тут я привыкаю ещё примерно с полгода. Тяжело смириться со всеми деталями человеческого образа жизни и со своим тотальным одиночеством. Только летом я начинаю выходить из дома – в основном просто брожу вокруг двора, пиная камни. Смотрю на людей: дети визжат, носясь друг за другом, женщина качает коляску, ездят автомобили, кто-то идёт из магазина с пакетами, собака тявкает на автобус. Потом меня привлекают к домашним делам: к уборке, закупкам, даже берут на пляж, где я неподвижно лежу на полотенце под зонтиком, уставившись в его полосатый купол, ветер бросает волосы в лицо. Чувствую себя валуном, вокруг которого мощным потоком несётся жизнь, но он остаётся неподвижным.

– Ну что ты, лапушка? – спрашивает Мария, обмазываясь солнцезащитным кремом, словно сметаной. – Иди хоть ножки помочи! – Она трясёт меня за голень, спрятанную в гидрокостюм.

– Я не хочу.

– Ты плавать умеешь?

Я пожимаю плечами. У моего тела много разных навыков. Может, и умею.

– Иди давай к Андрейке, – кивает она на весело плюхающегося в воде в цветном круге сына.

Я смотрю на его фигурку. Только дети так и могут радоваться. Паралитиком, значит, мог остаться? Взгляд скользит вдоль его позвоночника. Ни шрамика, даже эндоскопического… А это уже интересно.

– А… А можно спросить кое о чём? – поднимаюсь я.

– М?

– От чего доктор его спас?

Лицо Марии тут же мрачнеет. Она недолго молчит, поджав губы, и наконец с каким-то суеверным страхом произносит:

– СДС[29]. Ужас что было! Говорили… Ох, не буду об этом.

Органические нарушения, разрыв мембран, кровоизлияние, диффузное аксональное повреждение – тут же мелькают в голове строки из учебников. «А ты попробуй сохрани и заведи живой», – дополняет голос доктора, и вдруг мурашки пробегают у меня по спине.

– А теперь вон, – солнечно продолжает Мария, глядя на бултыхающегося сынишку, – здоровёхонек!

– А как же доктор это сделал?! – чуть не выкрикиваю я.

– Ещё б я что-то в этом понимала, – тяжело вздыхает Мария. – Но он сразу сказал, что придётся извлекать мозг. – Она содрогается. – Он ему череп вскрывал, у него там под волосами, знаешь, шрам такой есть. – Она проводит пальцем круг над затылком, будто корону чертит. – Что-то с мозгом сделал и назад поставил.

– А вы не помните, сколько длилась операция? – торопливо шепчу я.

– Как не помнить! Долго, часов девять или десять…

– Серьёзно?!

– Абсолютно, – горячо кивает она.

Сердце бьётся как сумасшедшее. Так всё-таки, значит, выход есть?! Так, значит, ты уже проводил такую операцию? Ну конечно! Ещё бы ты не проводил! Иначе ты бы и не знал, что это возможно. Теперь я абсолютно уверяюсь в том, что мозг ещё можно запустить. Вот, вот она – моя немыслимая цель!

– Нашёл! – Андрей тычет в страницу, разворачивая её ко мне. – Вот! Я на него хочу быть похож!

Я заглядываю в энциклопедию: на фоне красных и чёрных вагонов украшенного цветами поезда над головами ликующей толпы возвышается седой человек в солнцезащитных очках. Он выглядит как кто-то, кто знает, что заслуживает внимания. Он похож на рок-звезду. И до меня доходит – да это же Пирогов!

– Он такой крутой был! – Брат мечтательно болтает ногами под столом. – Сам всего добился. И столько полезного сделал.

Я хмыкаю. Наизусть знаю все его достижения: гипс, анестезия, топографическая анатомия, полевая хирургия, организация военных госпиталей и сестринского дела. Долгие часы проходили у меня за его дневниками в библиотеке.

– Понимаешь, он ведь не просто медик, он был настоящий менеджер, гений! И мало того… – лукаво прищурившись, Андрей благоговейно произносит: – Его все любили.

– Разве ж это так важно? – насмешливо поднимаю я брови.

– Ну конечно! – возмущается он и вскакивает. Ростом уже с меня, голос ломаться начал. – Понимаешь, его признавали! Его ценили. И умный он был, и богатый! Да как такого не любить? Сам император ему сколько пожа-аловал! – тянет Андрей, видимо рисуя в голове ту алмазную табакерку и примеряя её стоимость на нынешние деньги. – Вот все говорят, типа, добро – оно смиренно, скромно, бескорыстно, – передразнивает он бабушку Лиду. – А я в это не верю! Добро должно быть вознаграждено! Оно должно войти в моду и хорошо оплачиваться. Вот как у Пирогова: сделал хорошо – получи деньги! – Он хлопает ладонью по книге. – Вот тогда-то в мире исчезнет всякое зло, все проблемы кончатся.

В его голосе – железная уверенность. Я улыбаюсь, опуская взгляд на репродукцию.

Люди всё же социальные животные – жаждут одобрения. Да вот взять хотя бы первый мой курс. Я сейчас учусь в местном медицинском, получилось сдать экстерном. Поначалу, помню, все были страшно заинтересованы и даже очарованы историей моей болезни. Студенты, новые преподаватели, коллеги и даже медкомиссия бесконечно удивлялись: не каждый день они встречали «человека» без значительной части органов; на этот случай доктор оставил мне толстенную медицинскую книжку размером с семейный фотоальбом с пятидесятилетней историей; там подробно объяснялась природа всех моих «недугов». Со сдачей крови мне всегда удавалось удачно пролетать, используя прежние связи доктора и сторонние справки. Но потихоньку, когда люди вокруг понимали, что я по их меркам скучнее, чем последний завядший листочек салата в магазинном лотке, их энтузиазм гас.

Выяснилось, что я совершенно не умею общаться. Мне-то казалось, что здесь, в университете, я наконец обрету единомышленников. Напрасно. Чем дальше, тем яснее: никто на курсе не одержим медициной так, как я. Они делали глупые ошибки, ныли, пугались, жаловались, путались, ходили на вечеринки, сбивались в стайки, выясняли отношения. А меня это смешило. Для меня они были всё равно что внуки Катерины Павловны, играющие в войнушку за окном. Так что постепенно за мной закрепился статус выскочки-малолетки, странного ребёнка. Да и с преподавателями не ладилось. Они были примерно как Николай: стремились сделать из меня «человека». Того, кем я не являюсь.

Везде меня преследовало чувство – ты не к месту. Войду я в аудиторию, и все замолкнут. Заговорю, и никто не ответит, уткнутся в учебники, кашлянут, сделают вид, что не услышали. Не потому, что они злые. А потому, что не понимают. И даже тётя Маша: она добра, но мы смотрим друг на друга, как два моряка со встречных кораблей.

Так что всё моё время и теперь посвящено исключительно наукам и хирургии – единственному, что мне знакомо, к чему страстно горел мой интерес, и из всех людей в городе со мной по-прежнему общается лишь семья. Только неприятно всё скребётся то, о чём меня предупреждал доктор: если долго живёшь, рано или поздно придётся проститься и с ними.

– Подумать только, – басовито тянет Андрей и поднимает брови, – если бы не ты, я бы никогда и не поступил…

– И тем более не окончил, – хмыкаю я.

– Да что там! Быть может, вообще бы не увлёкся медициной. – Он разбивает сахарный кубик на донышке стакана с крепким чаем и делает глоток.

– И ты туда же! – ворчит бабушка Лида, нагрызая печенье. – Никогда у нас в семье врачей не было, а теперь вдвоём будете людей травить… У меня от вашего ибупрофена одна изжога!

– Это не от ибупрофена, – Андрей незлобиво оборачивается к ней. – Это оттого, что ты календулой кишечник лечишь. Продолжишь так – до язвы допьёшься.

– Всё должно быть натуральным! – упрямится бабушка.

Мы с Андреем с улыбками переглядываемся. Ну что с неё взять, это она так уж – для приличия брюзжит. А всё же по здоровью с нами советуется.

– А вот и мой выпускник! – с порога раздаётся голос тёти Маши, она влетает на кухню и кидается обнимать сына, мокро целуя его в обе щеки. – Магистрант! Красавец! – Она гладит его по лысой голове: он своими шрамами от краниотомии стал даже гордиться, так что нарочно сбрил все волосы. Мне это даже приятно: раз фамильного сходства нет, пусть хоть у обоих швы видны. Одной рукой сделаны.

А я… Ну, я уже работаю. Второй год ассистирую при общем хирургическом отделении в нашей больнице. Ну, ассистирую – не совсем то слово, скорее выполняю роль второго хирурга, с негласного одобрения команды. Получить официально место я не стремлюсь: пациенты ко мне относятся с опаской, говорить я с ними не умею. Никто не захочет, чтобы его зашивал такой врач, и официально у меня получится помочь ещё меньшему количеству людей, чем сейчас. Уж если у хирургии будет человеческое лицо, то явно не моё. Мне за кулисами привычнее.

Конечно, хоть за технику меня и ценят, но до сих пор, как повелось со времён института, предпочитают со мной не иметь личных дел. Главное, мне нравится моя работа; каждый случай – красивая уникальная запись в коре головного мозга, ещё одна побеждённая смерть.

Сейчас уже вся наша жизнь с доктором кажется каким-то далёким, невозможным сном. Он был в моей жизни так мало, меньше трёх лет, почти в шесть раз меньше, чем я живу без него. Если бы не моя внешность и не нижний ящик шкафа, где лежат сокровища из прошлого, она бы казалась мне лишь фантазией. Я не помню ни узора одеял в больничном крыле сгоревшего дома, ни номерного знака катафалка, ни циферблата наручных часов доктора, ни какого цвета была любимая рубашка Николая. Даже сам живой образ доктора потускнел, остались лишь мутные, как на засвеченной плёнке, отблески воспоминаний, короткие моменты, которые говорили об одном: кажется, мы были счастливы. А потом пропасть. Такая бездонная, что в ней исчезло всё, даже свет. Своё горе я тоже плохо помню. Оно не столько погасло, сколько просто заглохло за муторными и хаотичными образами новой жизни: экстерном законченное домашнее образование, диплом, экзамены, университет, первая ординатура, первая практика. Но больше нигде мне так и не удавалось почувствовать той далёкой лёгкости безусловного принятия, и каждое утро на меня из зеркала всё так же смотрело совершенно чужое лицо. Розовое, закрашенное, не моё.

– Как праздновать будешь? – спрашиваю я брата. У меня сегодня на него особые планы.

– Пока не знаю. Наверное, дома, с вами. – Он отхлёбывает чай, недовольно морщится оттого, что пар застлал очки.

– А не хочешь прогуляться? – предлагаю я.

– А давай! Погодка что надо! – машет он рукой и бросает взгляд в окно. Ярко горит июнь за стеклом, веет разваренной в молочно-тёплом воздухе белой сиренью.

На улице томно греет солнце, быстро бегут облака над крышами. Я предупреждаю Андрея, что нам кое-куда придётся съездить, и будет никак не менее часа пути, но он не возражает. Мы садимся в автомобиль, и я еду давно забытой дорогой, путаясь в указаниях навигатора. Хорошо водить у меня до сих пор не получается – боюсь.

Мимо проносится наш город, затем по правую руку сквозь частокол сосен мелькает побережье, машина ныряет в лес и петляет в гору по серпантину. Какое… странное чувство. Вместе с хвойной тьмой на меня будто нападает призрак неотпущенного прошлого.

– И куда мы едем? – Брат глядит по сторонам.

– Это будет легче увидеть, – уклончиво отвечаю я.

В спинном мозге поднимается тревога. Словно придётся вскрыть нарыв, эксгумировать могилу. В этой части леса вся земля до колен покрыта папоротником и высокими пыльными травами, тонкие ленточки дорог раскрошены пробивающейся сквозь асфальт природой. В моей памяти зелень тут прежде была синее и ярче, а теперь кажется серой. Несколько раз я сворачиваю не туда, но отыскать дорогу нелегко – целый лабиринт развилок, будто со схем бронхиального кровоснабжения, и сквозь чёрные стволы не видно, куда ведут артерии.

– Ты как будто меня завезти в чащу и убить хочешь, чтобы никто не нашёл, – юморит по пути Андрей.

Вдруг что-то словно шевелится в памяти – едва мы минуем один проезд. Я сдаю немного назад и смотрю на длинную дугу заросшей дороги. В сознании поднимается рябь, как по воде. Раньше здесь всё было по-другому, но… я знаю это место. Сворачиваю туда. Автомобиль трясётся на кочках, приминая под колёсами сорняки. И вот – показываются распахнутые ворота, рыжие и рыхлые от ржавчины. Знакомый узор кованого железа, по верху рояльными клавишами топорщится диадема пик. Андрей растерянно глядит на меня. А у меня лицо маской застыло, глаза остекленели. Я глушу двигатель и выхожу из машины.

– Ну и где мы? – выходя следом, спрашивает брат.

Я провожу рукой по чешуйчатой окисленной поверхности металла. Мелькают образы той выдуманной жизни. Разве могло всё это быть настоящим? Больница в глуши, исследования бессмертия, кукла с человеческим мозгом и фарфоровым лицом, старик-сын, чей отец выглядит в два раза моложе, – какая глупость. И тут мой взгляд поднимается выше, и я вижу… не дом, нет. Чёрный обугленный остов крыши, провалившуюся стену, выбитые окна, три этажа, вписывающиеся в силуэт из памяти, но будто его обкромсали. Как части лица, которые не складываются в общий образ при инсульте. Как сгоревшая бумажная фигурка, от которой остался лишь пепельный след. Брови болезненно искривляются, я невольно закрываю рот рукой и зачарованно, медленно иду навстречу особняку. Вот та тропинка, вот и гранитная скамейка, на которой, нахохлившись, сидел Николай, вот те два фонаря. Лампочки в них перегорели, и вряд ли когда-нибудь зажгутся. И… Молодой дуб. Не совсем дуб – надгробие. Слёзы вдруг ручьями текут по щекам. Ну разве можно это отпустить? Воздух пахнет отсыревшим углём, землёй и трухой. Доносится стрекот из травы, прохладно щебечет птица над головой. Ближайшие к дому деревья тоже сгорели и торчат вонзёнными в небо чёрными копьями. Воображение дорисовывает поверх картины той жуткой катастрофы, как раскалённое пламя сжирало всё, что было мне так дорого.

– Это был твой дом? – Андрей удивлённо озирается.

– Не просто дом. Меня здесь создали. – Я медленно ступаю на входную лесенку, касаюсь перил террасы; крошится и прилипает к коже краска и угольная пыль, которую я растираю между пальцами.

– Создали? – недоверчиво бросает брат.

– Ну ты же не думал, что прямо вот так… – обвожу я себя рукой, – можно родиться?

– А-а, так это была клиника! – облегчённо предполагает он. – Нормально так её в лес задвинули. Здесь тебя и спасли?

Я заставляю себя снисходительно улыбнуться:

– Да. Но это и неважно. Куда важнее, кто меня спас. В каком-то роде ты с ним знаком. Это он оставил на твоей голове эти шрамы. И это его мозг находится в той банке. В моей комнате.

Секунду-другую брат молчит, а затем с его губ слетает нервный смешок.

– Тот доктор, да?.. – Андрей опускает взгляд в землю. – Так, выходит, он не вернётся?

Я качаю головой.

– А ты не хочешь рассказать маме?

– Мне кажется, она давно знает, что он мёртв. Быть может, даже думает, что это… моих рук дело. А этот дом, – я оглядываюсь на чёрный страшный провал входа, – он принадлежал ему. И здесь он меня растил и обучал. Ты, скорее всего, не поверишь ни единому слову о том, что здесь было.

Я шагаю в угольную черноту. Разбитые плафоны, расплавленное стекло, обугленная лестница с вензелями на перилах, развороченные шкафы и рамы с пеплом внутри вместо холстов, в распластанных мебельных фигурах ещё узнаётся тень былой красоты. И – ну надо же – искорёженный аппарат МРТ провалился сквозь потолок и теперь лежит здесь, будто в центре взрыва, раскидав провода. Но сохранилось так мало. Я осторожно ступаю по балкам, стараясь не провалиться в дыры, ведущие прямо в подвал. В детстве этот дом мне казался большим, но теперь я вижу, что это целый замок. Сквозь пробитую крышу падают белые косые лучи. И впервые за столько лет я понимаю, насколько великолепным было это место.

* * *

Мы сидим на капоте автомобиля, глядя в разбитые чёрные глазницы окон. Андрей курит – эта ужасная привычка появилась у него в бакалавриате, и с тех пор я его до конца отучить не могу: то бросает, то снова дымит. Если бы только его воспитывали доктор или Николай, он бы в жизни сигарету в рот не взял! Впрочем, сейчас я даже злиться не могу, ему потребуется время, чтобы осмыслить услышанное.

– И что, и то есть… то есть ты хочешь сказать… что можно… воскрешать мёртвых?

– Ну, нет, не совсем, – осторожно поправляю я.

– Ты же понимаешь, как это звучит? Да это… Это звучит как безумие! – Он трясёт руками в воздухе, роняя пепел с сигареты на джинсы. Быстро стряхивает и, прикрыв глаза, кладёт ладонь на взмокший лоб. Шумно сглатывает, дёргается выступающий кадык. – Скажи… Скажи мне хоть что-нибудь, чтобы я тебе поверил.

Я поднимаю на него глаза.

– Я могу показать.

Он застывает, словно видео на паузу поставили, только тянется тонкая струйка дыма.

– Но для этого нам нужно будет уехать. Отсюда два дня пути.

– Так я и думал, что будет какой-нибудь подвох, – бурчит он и затягивается.

– Так ты согласен? – с надеждой спрашиваю я.

– Да тут попробуй откажись! У меня жизнь просто… – Он красноречивым жестом изображает, что случилось с его жизнью. – Но… – Андрей поворачивается, – ты почему это именно сейчас рассказываешь? Почему? Столько лет прошло! – болезненно шепчет он. – Ведь если это всё правда…

Он даже не понимает, какая малая это часть. Ни слова о бессмертии я ему не говорю.

– Потому что, – я запинаюсь, облизываю губы, проводя ногтем по колечку-шраму, – потому что я хочу тебя попросить об одной услуге.

– Услуге? Большой? – тут же напрягается Андрей.

– Огромной. Понимаешь… Я хочу исправить одну чудовищную ошибку. Я знаю, да, – руки начинают дрожать, – это всё моя вина, сейчас-то я это точно знаю! Но я не хочу быть убийцей! Дело было в растворе, понимаешь, какая глупость! В пропорции, во времени! И если б только…

– Тише-тише, – успокаивает брат. – Какой услуге?

– Мне нужна твоя помощь, – твёрдо говорю я. – Я хочу вернуть к жизни моего наставника.

– Мёртвого доктора?!

– Он не мёртв! – пытаюсь объяснить я. – Осталось сделать не так много! Годы ушли, но сейчас я понимаю… Я знаю, как это исправить! Но мне нужен ассистент. Чтобы прежней ошибки не повторилось! Теперь, когда и ты тоже кое-что смыслишь в медицине, у меня есть шанс…

– Господи, ты сходишь с ума! Сшивать людей из кусочков! Консервировать трупы! Мёртвых воскрешать!

– Да что ты всё заладил – мёртвых воскрешать! Это так не работает.

– Но звучит-то именно так, – настырно повторяет Андрей. – И что ты планируешь?

– Для начала показать тебе то тело, что мы собрали. А потом… – я смотрю в небо, – трансплантируем мозг…

– Погоди! – прерывает он меня. – Да он же семнадцать лет откисал в банке! Там от всего мозга разве что каша какая-то осталась! – Он стучит по виску.

– Нет-нет! Замолчи! – Отчего-то я колочу себя по голове. – Неправда! Нет, это не страшно. Может, поначалу ещё будет нехорошо, но со временем всё придёт в норму. Я знаю. Хотя бы попробовать мы должны! Хотя бы попытаться. Пожалуйста.

– Я поверить не могу, что вообще серьёзно воспринимаю то, что ты говоришь. – Андрей щелчком выбрасывает бычок на землю. – Быть может, окажется, что это всё какой-то большой прикол. – Он мутным задумчивым взглядом смотрит на своё отражение в капоте.

– Пожалуйста! – молю я. – Если не попытаюсь, я до конца жизни буду себя ненавидеть! – И думаю о том, как же долго это будет для меня. – Пожалуйста.

Он поджимает губы, хмурится.

– А-и-и чёрт с тобой! Поехали. Но смотри мне – я даже не знаю, что с тобой сделаю, если это всё окажется… – Он зависает. – Два дня трястись в тачке с тобой и без того наказание.

– Спасибо, – серьёзно говорю я.

На работе я пишу заявление на увольнение – да гори оно всё! А тёте Маше мы сообщаем, что уедем на отдых примерно на месяц праздновать выпуск Андрея. Я не знаю ещё, сколько времени нам понадобится: понятия не имею, что вообще с состоянием оборудования и второго тела. В теории-то ничего с ним произойти не должно, семнадцать лет – слишком короткий срок для его технологии, некоторые мои органы дольше ждали своего часа. Но всё же волнуюсь, мало ли что могло случиться с контейнером. За сам дом я не очень переживаю: к сектору не без участия доктора и Катерины Павловны ещё с тех самых пор приставили охрану.

Я собираю в старый саквояж все свои записи, расчёты, формулы – всё, над чем работаю последние семнадцать лет. Я почти наверняка знаю, что тогда пошло не так, и этого можно было бы избежать, работай мы в четыре руки: у доктора был Николай, когда он это проворачивал с Андреем. А у меня – никого. Конечно, доктор не мог заметить этого и предупредить меня о том, что время очень важно для консервирования мозгового препарата перед пересадкой: что если его передержать, то вряд ли получится восстановить электрическую активность. Он-то через это не проходил! Зато теперь со мной будет Андрей. Но тогда – в сущности, ведь такая мелочь – и так глупо кажется, что из-за неё вся моя жизнь перевернулась. А что было бы, если бы всего этого не произошло?

* * *

Добираемся мы на самом закате второго дня. Я уже издалека узнаю силуэт этого косого, грубоватого конька на крыше. Всё такой же нелепый. Сразу пробегаюсь взглядом по окнам – к счастью, не тронуты. И двери целы. Не зря тогда доктор с Катериной Павловной подсуетились.

За годы двор страшно зарос, да и соседские выглядят не лучше. Даже машину не поставить, везде кусты и сорная трава. Мы выходим из автомобиля, и я продираюсь через заросли к крыльцу. И откуда тут столько крапивы? Ох. Катафалк. Весь изрытый ржавчиной, как плесенью, колёса спущены, диски жёлтые. А был таким красивым, нарядным. С зеркальными чёрными боками.

По взгляду Андрея я вижу, как ему здесь не по себе, как его нервирует это покинутое здание и как он борется с собой, с недоверием и даже опаской следуя за мной, словно я его вот-вот ударю ножом.

– И сколько у этого Виктора Николаича недвижимости? Богатый, видно, мужик был, – присвистывает Андрей, потому что в молчании ему неуютно.

Я протискиваюсь к входной двери, гремлю ключами. Замок не поддаётся, и я прошу Андрея принести бензина. Прохожу внутрь, включаю электричество в щитке. В доме почти ничем не пахнет, кроме нагретого пластика подоконников и какой-то бетонной влажности. Кружу по гостиной, натыкаясь на воспоминания. А вот и наша операционная. Тихонько толкаю дверь, меня ослепляет белизна кафеля и… Ну да, тут всё ещё бардак после моей истерики.

– Да у вас тут целая больница! – Брат ошарашенно заглядывает за мной, протискивается внутрь, хрустят осколки под его ботинками. – Да это!.. Нет, серьёзно, да это ж хватило бы на целый госпиталь! – восторгается он, будто первоклашка, которого запустили в магазин игрушек.

Перебегает от одного аппарата к другому, разглядывает шкаф с инструментами, вертит в руках чудом уцелевшую лабораторную посуду, сдувает пыль с оборудования, трогает его, как восьмое чудо света, а я невольно чувствую гордость. Понятно, что многое устарело, но всё-таки – будто показываю какую-то редкую коллекцию.

– И что, вы прямо здесь, ну… А с виду не скажешь, что у вас тут подпольная операционная. И сколько тебе тогда было? – Он поправляет очки.

Я усмехаюсь. Честно говоря, тяжело сказать, сколько мне было. А сколько частям моего тела, мозга? Сколько я помню сознательно или нет?

– Не знаю, лет тринадцать?

– В тринадцать лет оперировать! Ха, – поражается он. – Да твой этот наставник или гений, или психопат – заставить ребёнка, – бурчит он.

– Мне нравилось, – неопределённо повожу я плечом. Плохое, конечно, слово – «нравилось», не передаёт всего смысла.

– Ну ладно, начало уже хорошее, – удовлетворённо говорит Андрей, ставит на место штатив. – Показывай давай своего героя вечера.

Будто змейка пробегает по спине. Я машинально, выученным путём, словно в приступе лунатизма, иду к кладовой. На секунду меня будто погружает под воду: время замедлилось, звуки пропали. Щёлкаю включателем, ладонь зависает над ручкой. Я… я не могу заставить себя её повернуть. Почему так сложно? Казалось, это перевёрнутая страница, пройденный этап. Я боюсь. Это всё плохие вещи. Неправильные. Тяжесть вины давит на плечи. Худшая ошибка. Ну же! Одним толчком я открываю дверь.

В узком длинном помещении, похожем на обрубок коридора, стоит контейнер. Стеклянный гроб. В нос ударяет запах горя, от которого тошнота поднимается к горлу, и от него одного накрывает волной чувства, которое казалось уже забытым: будто лежишь на дне мутного озера с камнем на груди и ни лучика света не проникает сюда. Вонь глицеринового консерванта, метилового спирта, фенола. В глазах темнеет, и я бессильно опираюсь на откос. В бледном жёлтом свете единственной моргающей лампочки тело в прозрачном аквариуме кажется бледной восковой фигурой. Чувствую, как слабеют ноги.

– Сколько, говоришь, он здесь пролежал? – медленно и сипло, словно через ком в горле, произносит Андрей. – Семнадцать лет?

Я делаю рваный шаг вперёд, провожу рукой по стеклу, снимая тонкую паутинку пыли, смотрю в ненавистное лицо, которое должно было принадлежать ему. Ноги подкашиваются, я оседаю на пол, меня захлёстывает пустотой. Да и как себя можно чувствовать, когда сталкиваешься с доказательством своей вины. Брат подходит ближе, всё ещё с недоверием смотрит на человеческую фигуру в толще мутного белёсого раствора. Я вижу, что ему страшно.

– Да как же… – Андрей касается стекла так опасливо, словно оно может его укусить. – Даже не размяк?

– Конечно нет, – усмехаюсь я, смотрю на плавающую у моего лица руку – гладкая, словно лаком покрытая. Тихонечко провожу костяшкой вдоль поверхности. Будто всё это вчера было.

– Я ничего не понимаю. – Андрей массирует висок. – И мозг, говоришь, живой? Всё это время был?

– Без электрической активности, – качаю я головой.

– Мёртвый? – ещё больше путается он.

– Не мёртвый и не живой. – Я прячу лицо в руках. Даже не знаю, как ему это объяснить, как объяснить парой слов всю ту огромную процедуру, все химические реакции, способ переписать самую суть человеческого организма. – На самой грани.

Андрей садится на пол рядом со мной, но неотрывно и суеверно смотрит на тело. Как на спящее чудовище.

– И что, это никакое не бальзамирование? И белки не свернулись?

– Нет-нет, что ты! Иначе бы не было никакого смысла.

– Если это правда… Да вы хоть понимаете, что вы изобрели?! – ввинчивается его голос штопором.

Я морщусь:

– Разве это важно? Да и я здесь ни при чём. Это всё он.

– Если реально так надолго сохранять органы, то скольких людей было возможно спасти! – с трепетом шепчет он. – Это бы всё поменяло! И вы с этим ничего не сделали?!

Вижу ужас в его глазах. Вижу, что он хочет что-то сказать, но в итоге мы оба молчим, и каждый думает о своём.

* * *

Первая ночь проходит как-то беспокойно. Я долго ворочаюсь, часто поднимаюсь, брожу по комнате, оглядываюсь на мозг доктора у меня на столе. Как он будет себя чувствовать, когда очнётся? Узнает ли меня? Где он сейчас? Все эти годы он видит пустоту. Ничто. Не существует. А этого он больше всего боялся.

Слышу через стенку, как Андрей тоже шатается из угла в угол, словно запертый в клетке пёс. Я несколько раз спускаюсь в операционную – мы там прибрались и перевезли туда контейнер. Сажусь на пол и долго, часами, наверное, смотрю на тело, уткнув нос в колени. Я его ненавижу, и всё же какая это хорошая работа. Накрывает страхом: а вдруг опять не получится? Вдруг я… проиграю? Вдруг в этот раз совершу по-настоящему непоправимую ошибку и убью его навсегда?

Утром я застаю сонного и какого-то потерянного Андрея на кухне, он пьёт крепкий кофе с сахаром и курит, хмуро глядя в столешницу.

– А тут, я смотрю, никто не живёт? – мотает он головой на домики посёлка за стеклом. – Ни одного окна не горело.

– Тоже не выспался, на домики смотрел? – улыбаюсь я, тру глаза, мерцают мушки под веками.

– Попробуй усни! – Он хмурится, цыкает. – Слушай… Ты умнейший человек из всех, кого я знаю, и я тебя очень уважаю, но… Я всё в толк не возьму, почему вы никому не рассказали об этом? Не запатентовали? Не помогли никому? – цедит он. – Да, в конце концов, это можно было дорого продать, уйму бабок сделать на этом!

– Я не думаю, что доктору нужны были деньги…

– У него-то, судя по всему, их было в достатке! – издевательски машет он рукой в сторону операционной. – Ну и какой в этом смысл? Не для себя же он это всё берёг? Ему что, совсем никому не хотелось помочь? Денег не хотелось? Ну не поверю я, что он не понимал, какое открытие совершил! Да и ты туда же – столько лет молчать. – Его губы презрительно искривляются.

Я тяжело вздыхаю и прибиваюсь к дверному косяку. Это он ещё и половины не знает.

– Он мог бы спасти миллионы людей! А в перспективе и того больше, – распаляется брат.

– Он был учёный, не просто медик, – пожимаю я плечами. – Он лучше нас с тобой понимал, что значат эти открытия. И именно потому он понимал, что разом всё это публиковать опасно, мы даже не успели собрать базу. А уж то, как это повлияло бы на мир! Думаешь, исследования только в те руки попадут? Риски слишком высок…

– Да пока вы с ним думали, поумирали десятки или – не знаю – сотни! – перебивает Андрей. – Они-то в чём виноваты?

Мне не нравится, как он ставит этот вопрос, упуская главное. Я морщусь.

– Знание – это власть. И то, как ты с ним поступаешь, – это всегда сделка с совестью. И если он решил, что сейчас не время, значит, действительно не время: иногда от вмешательства больше вреда, чем пользы. А люди… Отдельные люди, пожалуй, волновали его меньше науки в целом. – Я не могу сказать этого наверняка, но могу представить; наверное, когда долго живёшь и рассчитываешь на бессмертие, все люди вокруг сливаются в бесконечный поток цветного конфетти: у них своя жизнь, у тебя своя. – И в своей жизни он научился преследовать только свою цель.

– Ага, а череп ему не жал? – ядовито вздыхает брат. – Ладно, чёрт с тобой. Что дальше?

Я тут же оживляюсь:

– Для начала биопсию сделать. Гистологию, цитологию, проверить состояние тканей…

– Ой нет, с этим ты как-то без меня давай! – Его передёргивает, как от холода. – У меня от этого тела мурашки. Вы его – да вы его из кого собирали-то! Даже касаться не хочу.

Я жалостливо смотрю на Андрея. В реанимацию ему путь заказан.

– Ладно, пробы тогда сделаю я, а ты проверишь аппаратуру.

– А инструкции хоть остались? – растерянно уточняет брат.

С грехом пополам я объясняю Андрею, как всем этим пользоваться. Он, конечно, имеет какое-то представление, но со многим ему ещё не приходилось работать на практике. Подготовка к операции у нас идёт медленно и тяжело, большей частью это ложится на мои плечи, но я и не против. Мне кажется, только тяжёлой работой я и смогу искупить вину. Приятное волнение пробегает по коже, когда я представляю, как всё снова станет хорошо, какую лёгкость я почувствую. Я стараюсь не думать об ином исходе. Его не будет! Только не опять!

Андрей больше наблюдает, где-то бродит за спиной, опасливо глядя на мою работу и всеми силами избегая смотреть на тело.

* * *

Подготовка занимает примерно неделю: никаких осложнений, все органы в порядке, аппаратура рабочая. Пожалуй, завтра тогда съезжу за химикатами, а на послезавтра можно планировать операцию.

– Андрей! – зову я, но он не откликается. – Андрей!

Да куда же он подевался? Я выхожу из операционной. На первом этаже его нет. Наверное, в комнате. Он занимает теперь мою прежнюю спальню, а я живу во флигеле. Поднимаюсь на второй этаж, иду по коридору, заглядывая в комнаты. Дверь моего кабинета приоткрыта.

– Андрей? – Я толкаю створку.

Он стоит, склонившись над столом, в его руках пожелтевшая от времени бумага, на полу лежит мой саквояж, всюду разбросаны тетради, записи. Брат оборачивается, его лицо искривляется:

– Вы можете лечить аксональные повреждения?! – дрожит его голос. – Саногенез разгонять?!

– Ну, да, – хмурюсь я. – Это то, что спасло тебя…

– Да ты издеваешься! – звенят истерические нотки в его голосе. – Меня одного?! А скольких людей это могло бы спасти! Младенцев! Ты хоть знаешь, что каждый пятый погибает, а половина остаётся инвалидами! И за все, за все эти семнадцать лет тебе ни разу не захотелось это опубликовать? Кому-то помочь?!

– Дело не в этом, – морщусь я.

– А в чём тогда?! Объясни! – злобно швыряет он тетрадь. – Объясни мне!

– Это не мои открытия, я не имею права этим распоряжаться…

– Да какая разница! Он-то давно мёртв! – клокочет Андрей.

– Не говори так, – чувствую, как злая и отчаянная дрожь поднимается по позвоночнику.

– А он ещё дольше тебя молчал! И это он-то, кого ты хочешь вернуть к жизни? Это была его обязанность как человека – как медика – рассказать об этом! – Андрей берёт тёмную папку со стола. – И что ещё ты скрываешь?! Что ещё я не знаю? Боже! – Он поднимает очки на лоб и трёт переносицу. – Я тебя, оказывается, совсем не знал! Я не понимаю!

– Я тебя и не прошу понимать, я прошу мне помочь, – твёрдо говорю я.

– Эти открытия… – Он трясёт тетрадью, снегом выпадают из неё линованные страницы. – Они способны просто перевернуть всю историю медицины! Да ведь это же… да это же, понимаешь, это не просто чьё-то спасение – это твоя нобелевка, это запечатление в вечности!

Смешок вдруг вылетает сам собой.

– Тебе смешно? – шепчет Андрей. – Что тут смешного?!

А я сдержать себя не могу, спастический смех сотрясает грудь. Я давлюсь им, как водой. Андрей молча и угрюмо смотрит на то, как я пытаюсь успокоиться. «Запечатление в вечности»! Только он и мог так сказать. Всегда он стремился к этому недостижимому идеалу: человек в солнцезащитных очках над головами ликующей толпы, который точно знает, что заслужил это.

– И что ты-то от меня хочешь? – спрашиваю я сипло, как после приступа кашля.

– Опубликуй это! Это твоя обязанность! – горячо восклицает он. – Как врача!

– Я не буду этого делать, – холодно отвечаю я, и лицо Андрея вмиг становится пустым. – Это сделает он… Или это можешь сделать ты, – смахиваю я выступившую слезу.

– Ч-что? – шепчет он недоверчиво.

– Хочешь помочь людям и остаться в вечности? Прошу! – Широким жестом я указываю на разбросанные по столу блокноты и косые строки в них. – Выбирай любую запись. И считай её своей. Взамен же от тебя требуется лишь помочь мне и сохранить в тайне всё, что здесь было.

Секунду-другую он молчит. Тяжёлая тень пробегает по его лицу.

– Хорошо. Я заберу это. – Он поднимает в воздух лист с расчётами формул консервирующего раствора.

Я опять невольно улыбаюсь. Ну конечно. Он слишком мало знает, чтобы даже понять, какие вещи хранят эти страницы, ради чего вообще разработана та формула, которую он держит в руках. Да и кто ему вообще даст это всё проверить? Пусть хоть всё заберёт – ему ещё лет тридцать потребуется, чтобы все бумажки для этической экспертизы собрать. Вдруг я вижу его фигурку будто с высоты птичьего полёта. Какой же он всё-таки маленький. Этот человек.

Всю ночь перед операцией меня трясёт. От тревоги, от ужаса, от тех картин, что мерцают, будто красно-капиллярные отблески операционной лампы под веками. Я мечусь по постели, пытаясь заглушить нежеланный голос. Тщетно я пытаюсь убедить себя, что всё пройдёт гладко, что в этот раз я ничего не упускаю, что у меня есть подстраховка. Я прохожусь по списку в голове, успокаиваюсь, ненадолго засыпаю, и вдруг что-то мелькнёт, какая-то мелочь. А если в процессе спинной мозг повредится?!. Нет-нет, у меня твёрдая рука!.. А если электричество отключится?! У меня есть запасной генератор… Надо выспаться. Спи… А если насос остановится?! Да нет, глупости!.. А если в реагентах примеси?! Надо проверить. И я, хмуро завернувшись в халат, спускаюсь в операционную, чтобы ещё раз взглянуть под микроскопом на безупречный состав раствора.

Вот и рассвет занимается. Какая-то птица громко-громко затянула свою однообразную песню. Я с улыбкой оглядываюсь на мозг в контейнере. Сегодня вечером мы встретимся. Я уже не успею выспаться. Да и не надо. Всё равно не смогу. Так что я сажусь читать нейробиологию. Просто успокоения ради. Лучше за двадцать минут до начала сделаю инъекцию модафинила и метилфенидата. Слышу трель будильника Андрея, смотрю на часы. Семь тридцать утра. Полтора часа осталось.

Андрей стягивает шапочку, падает на кушетку лицом в подушку.

– Я уже не могу стоять, – мычит он. – Двадцать часов. Серьёзно…

В этот раз было сложнее. Пришлось не только начинать сначала, но и переделывать всё, что было сделано неверно в прошлый раз. Чувствую себя, как взмыленная беговая лошадь. Мы всё рассчитали поминутно, чтобы ни секунды отставания от графика не было, в этот раз такой ошибки и быть не могло!

– Иди наверх, отдохни. – Я опускаюсь на табурет на ватных, трясущихся ногах, поднимаю на лоб бинокуляры. – Я тут подежурю. – И растираю лицо испачканными в тальке пальцами; подушечки сморщились от испарины в перчатках.

– Скоро этот твой очнётся?

Я кидаю затравленный взгляд на часы.

– Надеюсь, – побелевшими губами шепчу я.

Меня такой паникой накрывает от одной мысли, что всё это повторится.

– Кричи, если что. – Он валко поднимается с места и шаркает к выходу.

Дверь за ним затворяется, и я смотрю на мониторы: спокойное сердцебиение, насыщение кислородом в норме. Я перевожу взгляд на монитор ЭЭГ. Слабые, едва заметные импульсы, как при неглубокой коме. Но они есть. Они есть! То, чего не было тогда. Радость, будто шипение цитрата натрия в воде. Слабость горячим свинцом наливает конечности. Я придвигаю стул поближе и, опершись локтями о колени, сгибаюсь, чувствую, как накатывает сонливость и как меня ведёт из стороны в сторону. Зеваю. Но уже так успокоительно, что я вижу: он дышит сам. Значит, импульсы всё же идут, значит, парасимпатическая система работает. Теперь дело только за корой. Я проверяю реакцию зрачков. Сужаются на свет. Они сужаются! Рефлексы есть! Надо только подождать. Всего лишь немного подождать…

Я снова опускаюсь на стул, кладу голову на руки. Невольная дремота слепляет веки, я то проваливаюсь, то опять прихожу в себя. Сквозь сон мне всё чудится, что доктор очнулся, и меня дёргает – смотрю, нет, пока ещё нет. Я утыкаюсь лбом в его кушетку и засыпаю.

Мне видится какой-то сон. Глупый и длинный. Та же самая операция, но будто в кривом зеркале. И я зачем-то делаю её снова и снова, хотя вот же – доктор стоит в углу и наблюдает, чтобы всё было правильно. Впервые я вижу его так чётко, во всех деталях, с каждой мелкой морщинкой, с сединой, с каждой складочкой на коже кистей рук, хотя моя активная память уже не помнит этого образа.

– Ну что, не очнулся ещё? – приводит меня в себя нервный голос Андрея.

Я вздрагиваю, поднимаю к нему заспанное лицо.

– Вижу, не отвечай, – мрачно отвечает брат, заходит в операционную и садится на кушетку.

– Почему ты ещё не уехал? Ты же хотел.

Он молчит, кусает губы и не смотрит мне в глаза. Теребит сложенные замком руки. Я бросаю взгляд в окно – за матовым стеклом не видно, но по свету, похоже, уже день. А закончили мы почти перед самым рассветом. Выходит, сплю я не менее десяти часов, спина и руки страшно затекли. Я разминаю лопатки и опять бросаю взгляд на монитор ЭЭГ: средняя тета– и дельта-активность. Как при второй стадии. Ну почему же опять?!

Я опускаю голову на руки. Имеет ли вообще хоть какой-то смысл мне здесь сидеть и ждать? Я чувствую, как бронхи выжигает злоба на собственную беспомощность. Да отчего же я ничего не могу?! Уж не бессилие ли моё проклятье? Николай, Ева, доктор. Видимо, миллиарды лет назад в самих субатомных частицах были заложены мои неудачи.

Мы с Андреем принимаемся за уборку после операции. Механически я складываю инструменты, механически перемываю их в спиртовом растворе, механически загружаю в автоклав. Сонно и долго смотрю на индикатор прогресса, барабаня пальцами по локтю. Пластик аппаратов пожелтел от времени, матрица поблёкла. Собираю расходники и складываю в мусорную корзину. Каждые двадцать минут обрабатываю руки и каждую поверхность, помня, что нельзя допустить ни малейшего нарушения асептики после пересадки. Так и подходит вечер. Я боюсь куда-то отлучаться из операционной, поэтому почти не выхожу, всё кружу по ней, обходя стол раз за разом, как торсионный маятник. Мне всё кажется, что я могу упустить момент. И так проходит этот день. И следующий. И ещё один…

Ну почему мне нужно столько страдать?

– Этерно, – Андрей показывается в дверях, тихонько стучит по косяку. – Можно тебя на минуту?

Я вяло перевожу взгляд с монитора на его нервную фигуру, он вертит в пальцах незажжённую сигарету. Набрав воздуха в лёгкие, он начинает:

– Мой долг как человека тебя уговорить…

– Ой, только не надо опять! – раздражённо отмахиваюсь я.

– Нет, пожалуйста, дай мне одну последнюю попытку.

Я секунду думаю, оценивающе прохожусь взглядом по его наполненному тревожной надеждой лицу.

– Я верю в медицину, я верю в будущее, – тихо начинает он. – Я верю в то, что однажды мы перестанем болеть, мучиться и, быть может, перестанем умирать. Я верю, что медицина – высшее благо, что мы не зря трудимся! И то, что есть у тебя, – это шаг, ещё одна ступенька на пути к этому будущему.

– Хорошо мыслишь, – усмехаюсь я. – Мне нравится. И если бы все думали как мы, это не было бы проблемой. – Я делаю паузу. – Но ты не понимаешь одного: эти знания – это большая сила, которая не должна попасть не в те руки. И не нам решать, как её употребить. Решать её судьбу должен тот, кто её создал.

– А если он сам не знает? Или… Если он так и не очнётся? – холодом проходятся слова по моей спине. – На секунду только представь: если было бы известно наверняка, что ждать нечего? Если бы решение зависело только от тебя?..

Не знаю, откуда во мне взялась эта жестокость – быть может, от усталости, – но меня начинает утомлять этот разговор, и я чувствую, как раздражаюсь.

– Ничего бы не поменялось. Исходим из того, что имеем. И пока я знаю, что он очнётся, я ничего менять не буду! Это его документы – ему и решать, – отрезаю я. – Так что поговори с ним лично сам, когда он проснётся.

Андрей бессильно облизывает губы, ещё пару секунд мнётся, порываясь что-то сказать. Я отворачиваюсь, всем видом показывая, что разговор окончен. Слышу, как закрылась с тихим скрипом дверь. Я укутываюсь в халат и ложусь на кушетку, не сводя взгляда с чужого и знакомого гладкого белого лица. Вот опять. Только я, его тело, моя слабость и кафельная тишина. Внутри будто волны вибраций проходятся, как от болезни. Я закрываю глаза, вслушиваясь в замедленное коматозное дыхание и тихий треск лампочек над головой. Поздно уже. Быть может, завтра будет лучше.

Резкая, страшная, давящая боль на шее – меня тянет куда-то в сторону, как костлявой рукой. Тут же я панически просыпаюсь и нащупываю обмотанный вокруг гортани резиновый жгут. Он затягивается туже и туже. Я брыкаюсь, бьюсь на кушетке, задыхаюсь, пытаюсь повернуться и, как сквозь туман, вижу перед собой бледное лицо Андрея с плотно сжатыми губами и испариной на лбу.

– Андрей?! – хриплю я. – Андре… – Голос перестаёт мне подчиняться, я быстро теряю кислород.

Я судорожно хватаю бутылку изопропилового спирта со стоящей у изголовья тележки, падают под ноги одноразовые шприцы и трубки инфузионных систем. Подошвы с резиновым визгом проскальзывают по плитке, пока меня мотает из стороны в сторону. Андрей пытается выбить у меня бутылку коленом, но я всё же успеваю скрутить крышку и плеснуть в него едкой жидкостью. Он тут же отпускает жгут, отшатывается, конвульсивно принимается стирать рукавом спирт с лица. Я с хрипом втягиваю воздух, хватаясь за шею, брезгливо отбрасываю удавку. Ослеплённый Андрей корчится, мычит, тянется в сторону умывальника. Я встаю, хватаю с тумбы тяжёлую стеклянную бутылку и, словно битой, с глухим стуком всаживаю ему по пояснице. Он валится, всё ещё пытаясь угомонить жжение на коже и в глазах, очки падают с его головы.

– Стой! Стой! – кричит брат, загораживаясь рукой.

Он подползает к умывальнику. А меня такая душная злоба опаляет, такое жгучее, болезненное презрение. Я отбрасываю бутылку, она звякает об пол, катится, стукается о стену. И я безмолвно смотрю, как Андрей, скрючившись и захлёбываясь под напором воды, промывает глаза, всё ещё пытаясь периферией следить за мной, но не может широко раскрыть веки. И чем дольше я смотрю, тем больше чувствую к нему равнодушной жалости.

– Уж если убить хотел, хоть бы прежде миорелаксант вколол, – ядовито цежу я сквозь зубы и захожусь в кашле из-за боли в пережатом горле. Наконец устало говорю: – Убирайся.

– Прости меня. – Он оседает на пол возле умывальника, шумит вода. – Прости! – То ли глаза у него слезятся, то ли и правда плачет.

– Зачем? Чего ты хотел добиться?!

– Я-я, – заикается он. – Да потому что я бы себя не простил, если бы ничего с этим не сделал! Я смог бы поступить с этими исследованиями лучше! Это нужно человечеству!

– Тебе всего мало, да? – спрашиваю я.

– Дело не в этом!

«Конечно в этом», – опечаленно думаю я. Если ты живёшь с чувством, что каждую секунду сгораешь и слабеешь, то будешь использовать любую возможность придать этому хаосу смысл. А Андрей, на его беду, нашёл смысл в том, чего понять пока даже не может. И это моя ошибка. Не просто ошибка, а полный провал.

– Неужели ты не осознаёшь?! Семнадцать лет прошло! Он не очнётся! – отчаянно кричит он. – Это кома! Всё! Баста!

– Уходи, Андрей. Прошу, – измученно говорю я.

Взгляд падает на шкаф с инструментами, я беру скальпель, перехватываю его поудобнее – не как инструмент, а как оружие. Конечно, я не буду его применять – это был бы позор для хирурга, – но уж пусть лучше Андрей меня боится. Лицо брата вмиг меняется. Он мотает головой, одними губами повторяя «нет-нет-нет». Я указываю на дверь:

– Я даю тебе час. Забирай свои вещи и проваливай.

Он подрывается, чуть не поскальзывается на разлитом спирте, выбегает в коридор. Я слежу за ним с почтительного расстояния, не выпуская лезвия из рук. Наблюдаю, как он поспешно бросает одежду в спортивную сумку, переобувается, плохо завязав шнурки. Он справляется за двадцать две минуты. Угрюмо и осуждающе смотрит на меня покрасневшими глазами. Как на неразумное и жестокое существо. Ну и пусть. Так ему будет даже легче расставаться.

– А это?.. – Он указывает на тетрадь с формулой.

– Забирай, – киваю я. – Я не нарушаю обещаний.

По его лицу пробегается тень облегчения. Он бережно складывает тетрадь в сумку.

– Спасибо, – серьёзно благодарит он. – Ну что, это… всё?.. – закидывает он лямку на плечо.

– Прощай, – вздыхаю я.

– До свидания, Этерно, – коротко прощается он, касаясь лба, будто козырька, и его силуэт исчезает в коридоре.

В глубине дома хлопает дверь. Я накрываю глаза ладонью, шумно сглатываю, переводя дух. Мне давно надо было признать правду. Мы разные. Напрасно мне казалось, что я смогу хоть в ком-нибудь взрастить понимание. Мы никогда не принадлежали одному миру. А всё от моей глупости. Наивности. Слабости! Я захожу в операционную и, приоткрыв створку окна, наблюдаю, как Андрей идёт прочь от дома к трассе; занимается рассвет.

Как же ты не понимаешь? От надежды отказаться сложнее всего. Ты сам готов был за неё убить. Но всё равно я желаю тебе только самого хорошего. Надеюсь, ты найдёшь своё счастье.

Как только его фигурка скрывается на горизонте, я запираю все замки в доме, все двери и окна. Меня окружают только звенящая пустота и жужжание ламп над головой. Опять.

Неделя прошла с отъезда Андрея. Ожидание уже стало моим привычным состоянием. Да и когда было иначе. Семнадцать лет назад? Но «привычно» не значит «естественно». Я плыву в этом домике, как на космической станции, сквозь безвоздушную тьму. Дни напролёт я составляю хронологию изменений волн электроэнцефалографий. Пустой кабальный труд, но чем ещё заняться в этой глуши? Только коротать время за архивированием альфа-бета-гамма-чёрт-знает-чего-ещё-ритмов.

Всё это время я разговариваю с доктором. Не знаю о чём. Что-то пустое. Описываю погоду, рассказываю о своих бесполезных днях в институте, делюсь наблюдениями о людях. Неважно, слышит он меня или нет, но иногда в ответ на звук моего голоса в волнах всё же проскальзывают изменения – или, может, мне только мерещится. Наверное, если я сойду с ума, я и не замечу. Сплю я, конечно, тут же, на кушетке. Рядом со столом. От этого побаливает спина, но, говорят, иногда спать на твёрдом даже полезно.

Какие прогнозы?.. Да вообще никаких. Нет во всём мире такой базы, чтобы делать предположения. Только ждать. И надеяться.

– Ну что, как твоё ничего? – спрашиваю я доктора, вытирая шваброй полы под тумбой. – Проснуться ты, конечно, сегодня не планируешь?.. Ну-ну, отоспись тогда. А то бессмертному после смерти не получится… Представляешь, с Андреем ведь подрались! – хмыкаю я, болтая тряпкой в ведре. – Не заметил?.. Ну как подрались. Он меня убить пытался. Дурак. Но вообще-то он прав… Таких, как я, убивать надо. Упрямых. Даже если ни сейчас ты не очнёшься, ни через год, да хоть ни через сто лет – я не сдамся. И в этом ты виноват, – укоризненно тычу я в него пальцем. – Ты страшно передо мной виноват. Ты хоть знаешь это? Знаешь? Потому что заставил меня поверить, что я – особенное существо.

Я горько улыбаюсь, нервно зачёсываю волосы от лица.

– Как часто ты мне это говорил: «Ближе к богам, чем к людям!» Слова ты подбирал отменно!.. И зачем ты мне это говорил, а? Чтобы с людьми мне не было места? Чтобы… Чтобы после тебя дома у меня нигде не было? Вот ты хитрая сволочь, – усмехаюсь. – Это из-за тебя мне так плохо теперь! Потому что ты всё делал так, как нужно тебе! И меня так же создал, собрал. Обжёг, как глиняную фигурку. Какую надо тебе! Показал мне, как должно быть. Показал, что смерть – это насилие, хаос. Уродство. И никто вокруг этого не понимает! И всё мне чуждо здесь. А я домой хочу, понимаешь? – звенит голос. – А как мне туда попасть? Да без тебя никак! Так что мне тебя придётся вернуть, и неважно, могу я это или нет! Потому что я скучаю!

Я опускаюсь на стул, опираясь о швабру, как о посох.

– И разве это справедливо?.. Не-ет, – качаю я головой, – ты о справедливости никогда и не заботился. Даже если тебя нет рядом, ты здесь сидишь, – касаюсь я своего виска. – Всё, что я делаю, я делаю потому, что ты мне так говоришь. Я в тебя превращаюсь, – с печальной дребезжащей улыбкой говорю я. – Ты меня своей верой отравил, что нет никаких «нельзя» и «невозможно». Что разум волен подчинять себе природу. А хуже веры вируса нет. Ну так вот и докажи, что нет ничего невозможного! – упрямо произношу я. – Вернись!.. Просто вернись. Пожалуйста.

Я устало горблюсь, роняю голову. Тёмный душный вечер. Форточка открыта. Гаснет зелёный горизонт над лесополосой. На свет из окна летит мошкара и оседает на москитной сетке. Стучится бражник. Измотанное жарой небо даёт трещину, доносится вначале шелест воды по траве, и вот по крыше барабанит дождь. Я проваливаюсь в свои мысли, слушая щёлканье капель по подоконнику, будто птица цокает клювом…

Операционную озаряет лиловый всполох молнии, всё ближе с полей подползает далёкий рокот июльской грозы. И вдруг я вижу, как дрожат его веки.

Я замираю, даже дышать боюсь. Показалось? Нет. Монитор ЭЭГ? Активность! Я резко поднимаюсь и кидаюсь к доктору. Всё моё внимание сосредоточивается на его лице. Какие-то бесконечные секунды я смотрю на тонкую синеватую кожу век. Он открывает глаза, вначале щурится на свет, и его взгляд долго не может ни на чём сфокусироваться, блуждает в пустоте. И вот – останавливается на моём лице, постепенно собирается, будто ловит мой образ. Я слежу за тем, как в глазах словно зажигается свет, как побежали волны электроимпульсов… Он узнаёт меня. Узнаёт! Это он!

Чувствую, как дрожит подбородок, рот искривляется, очень быстро глаза вдруг наполняются слезами.

– Папа! – совсем детским сиплым голосом плачу я и бросаюсь ему на шею. – Ты проснулся! Ты проснулся! – Я крепко-крепко сжимаю его, хватаю так, будто он может рассыпаться, исчезнуть, будто его вот-вот опять заберут у меня, слышу его озадаченный вздох. – Прости! Прости меня, пожалуйста! Прости-прости-прости-прости… – шепчу я, огромные солёные слёзы бегут по щекам, заливая подбородок, скатываются на ворот, и я просто реву, как крошечный ребёнок. – Это всё моя вина! Прости меня! – смазываются слова, как свежая карандашная надпись под ребром ладони. Я никак поверить не могу – не хочу его отпустить.

Чувствую, как его рука ложится на мою голову, как он слабо проводит пальцами по волосам, и я узнаю это движение! И от счастья мне хочется плакать ещё больше. Отец берёт моё лицо в ладони, долго рассматривает, сравнивая с прежним образом в своей памяти. Мучительное осознание упущенного времени мрачной тенью опадает на его лоб.

– Ну что ты всё извиняешься? – через силу, надломлено и хрипло, но тепло произносит его новый голос. – Прекрати сейчас же.

– Да! Да, – сквозь слёзы смеюсь я, – не буду. – И мне этот новый голос кажется роднее всего на свете.

– Всё-таки я облажался, значит, – вздыхает он, шатко пытается приподняться, чтобы сесть прямо, но спина его не держит.

– Нет! Вовсе нет! – Я болезненно улыбаюсь, помогая ему, вцепляюсь в его запястье так крепко, будто если отпущу, то это всё окажется миражом. – Если ты проснулся, значит, всё сделал правильно! Ты победил!

Он дёргано, ещё пока привыкая к телу, кладёт ладонь на мою спину. Чувствую, как ему тяжело двигаться. Долгих семнадцать лет… Он устало прикрывает глаза.

– Спасибо… – серьёзно говорю я. – Спасибо, что очнулся… Счастливого дня пробуждения, папа!

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Ответственный редактор Мария Соболева

Литературный редактор Екатерина Гришина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Елизавета Краснова

Корректоры Елена Гурьева, Мария Топеха