Кто-то начинает рассказ о Советском Союзе с ГУЛАГа, а кто-то – с дружбы народов. Не будем сразу влезать в столь эпохальные темы. Начнем с того, что формировало день обычного человека. С еды, одежды, транспорта и жилья.

Как-то раз выдающийся музыкант Мстислав Ростропович повез дочерей в Ярославль показывать русскую старину. Вечером они зашли в магазин купить что-то на ужин. Там не было ничего, кроме хлеба, сыра и масла. Но даже их добыть оказалось непросто.

А вот другая история. В самом конце 1970‑х замминистра внутренних дел Юрий Чурбанов оказался в узбекском городке Газли и заглянул там в рядовой магазинчик, снабжающий местных жителей продуктами. Заглянул и ужаснулся.

Чурбанов, надо заметить, был не просто высокопоставленным советским чиновником. По неформальному своему положению он являлся одним из первых лиц страны, поскольку имел честь быть зятем самого Леонида Брежнева. Понятно, что противником брежневской системы этот генерал не мог быть никак. Система его взрастила и дала возможность очень хорошо кормиться. Мысль «очернить» Брежнева Чурбанову не пришла бы даже во сне. Но тем не менее и такой человек вынужден был констатировать, что продовольственное положение в советской глубинке является поистине катастрофическим.

Может, Чурбанов случайно попал в то место, где было очень плохое продовольственное снабжение? Попробуем для анализа проблемы зайти с другого конца и почитать свидетельство не высокого московского гостя, а простого жителя глубинки – города Костромы, находящегося на Волге в самом центре России. Костромской журналист и литературный критик Игорь Дедков вел на протяжении многих лет дневник, куда записывал, помимо всего прочего, еще и бытовые впечатления. Дневник – не позднейшие мемуары, которые могут быть несколько искажены причудами памяти. Дневник – это документальное свидетельство текущей жизни. Более того, следует заметить, что шестидесятник Дедков, несмотря на свои демократические убеждения, абсолютно не принял рыночной России и морально страдал от хозяйственной системы, возникшей по итогам гайдаровской реформы. Незадолго до смерти он, сравнив старый советский мир с новым капиталистическим, высказался, скорее, в пользу первого [Дедков 2005: 553]. Совершенно очевидно, что Дедков не правил задним числом свои дневники, дабы сгустить краски, изображая Кострому 1970‑х.

Вот какая картина встает со страниц книги, собравшей его многолетние записи.

«В нашей семье мясо бывает раз в семь-десять дней» [там же: 129]. А ведь семья Дедкова совсем не бедная, даже сравнительно благополучная. Сам он был крупным по провинциальным меркам журналистом, которому не приходилось перебиваться случайными заработками. Проблема – не в отсутствии денег, а в том, что само мясо отсутствует в продаже. Даже за деньги его можно приобрести только у «частника» – на колхозном рынке. Но там оно сильно дороже, чем в государственной торговле. Да и за дорогим мясом – очередь.

Еще один человек, который вел в те годы дневник, – Анатолий Черняев. В отличие от Дедкова, он фигура высокопоставленная, сотрудник ЦК КПСС. Хорошо информированный Черняев фиксирует в записи от 1977 года, что средняя обеспеченность мясом по стране – не больше 7 кг на душу в год, если брать то, что поступает в продажу без учета яслей, детсадов, ресторанов и т. д. А в Ростове-на-Дону и некоторых других особо несчастных городах в розницу попадает порядка 1,5 кг на душу [Черняев 2008: 341]. Появился даже анекдот, основанный на чрезвычайно популярном мультике «Ну, погоди!». Волк собирается съесть зайца, но тот требует предъявить талон на мясо [Мельниченко 2014: 569].

Музыкант, генерал, журналист, партаппаратчик – все пишут о дефиците продуктов, все хорошо знают о нем: либо на основе собственного опыта, либо из рассказов других людей, либо из секретных документов. В типичном советском провинциальном городе дефицитом постоянно оказывалось не только мясо, но и колбаса, сало. Другие товары в государственной торговле то имелись, то отсутствовали. При таких условиях «поход в продуктовый магазин был авантюрой, – тонко подметил искусствовед Михаил Герман, – покупатель становился конкистадором, надеявшимся на успех и готовым к поражению» [Герман 2000: 420]. В ноябре 1977 года Дедков записывает, что уже больше недели в Костроме нет электрических лампочек [Дедков 2005: 182]. Те, кто не запасся ими заранее, сидят в полумраке. Но ладно лампочки. Опытный человек их при случае накупит про запас. В апреле 1980 года у Дедкова появляется запись: «давно уже нет сыра» (и это притом что костромской сыр является вроде бы одним из самых знаменитых сортов в стране!). Но тут же: «продают индийский лук» [там же: 324]. Видимо, даже с луком в обедневшей российской провинции дела обстояли неблагополучно, коли пришлось закупать его в Индии.

Иногда отсутствие в продаже товара, например кофе, приводит потребителя к попытке использовать его заменитель. «Сегодня впервые попробовал пить кофейный напиток производства ростовского (ярославского), – записывает Дедков в октябре 1977 года. – Состав: ячмень – 75%, овес – 15%, рожь – 10%. Пить можно, но действия никакого. Пахнет зерном» [там же: 176].

Некоторые товары, дефицитные для Костромы, автор дневника обнаруживал на прилавках при путешествии по Волге. Например, в Казани он видел в продаже масло и вареную колбасу (правда, лишь одного сорта). Но зато какая возникла схватка между покупателями, когда привезли вдруг молоко в бутылках! На отсутствие молока в Костроме Дедков ни разу не жалуется, но здесь возникает другая проблема. Молоко продается только пониженной жирности (1–1,4%). Вопрос, почему так происходит, задали как-то раз руководству города на встрече с костромской творческой интеллигенцией. В ответ было сказано, что так будет и впредь. Исключение (жирность 3,6%) сделано в стране лишь для Москвы, Ленинграда, Киева и еще нескольких городов [Дедков 2005: 315]. Таким образом, про жирность Дедков узнал. А вот про что он не знал, так это про качество. Начальство предпочитало не пугать простой народ излишней информацией, но на заседании Секретариата ЦК КПСС (в узком кругу) докладывалось о массовых отравлениях молочными продуктами из‑за плохого санитарно-гигиенического контроля [Секретариат… 2022: 168]. Подобное, впрочем, случалось нечасто.

Некоторое улучшение продовольственного снабжения Дедков отметил летом 1980 года в период проведения московской Олимпиады. На улицах города стали продавать финские яйца. Зимой, перед началом XXVI съезда КПСС, в костромских магазинах по вечерам появлялось масло – давали по 200 г на человека. Неплохо снабжался финскими товарами (мыло, сыр, костюмы, детское питание) город Сочи, где автор дневника отдыхал летом 1981 года [Дедков 2005: 291, 317, 332]. Но подобные «оптимистические» записи встречаются в дневнике редко.

К праздникам власти пытались подправить ситуацию, чтобы не было шуток, будто борьба с пьянством в СССР началась с ликвидации закуски [Мельниченко 2014: 554]. Но пустить мясо в свободную продажу костромские властители не могли даже два-три раза в год. Поэтому люди получали продовольственные талоны (точнее, приглашения для покупки). Впрочем, и здесь приходилось сталкиваться с трудностями. Вот предновогодняя запись середины 1970‑х:

А вот что наблюдал автор дневника через год перед ноябрьским революционным праздником:

Впрочем, несмотря на то что курами библиотеку удалось более-менее укомплектовать, магазины поражали другими дефицитами: не было в продаже конфет (перед праздником-то!), туалетного мыла.

Это все, напомню, картина жизни в Костроме – областном центре. В районных центрах дела с продуктами обстояли еще хуже. Как-то раз газета «Северная правда» решила помочь своим сельским корреспондентам. Их вызвали на совещание, а заодно устроили в буфете продажу мяса. Довольные журналисты возвращались в районы с набитыми авоськами [там же: 220].

Мясная проблема стала излюбленной темой горького советского юмора от частушек до анекдотов. Как-то раз еще в 1950‑е композитор Родион Щедрин отправился с фольклорной экспедицией на Вологодчину и обнаружил там такой пример народного творчества: «Дядя Ленин, открой глазки, нет ни мяса, ни колбаски, яйца видим только в бане между ног у дяди Вани…» [Щедрин 2008: 69]. А вот анекдот 1970‑х. Партийный пропагандист рассказывает трудовому коллективу о достижениях советской власти. Под конец слушатель задает ему вопрос: куда пропало мясо? Лектор предлагает любопытствующему товарищу задержаться ненадолго, чтобы получить ответ. С тех пор этого человека никто не видел. Через год тот же лектор выступает в той же аудитории. Снова вопрос из зала. На этот раз в иной форме: «Я не хочу спросить, куда пропало мясо. Я хочу спросить, куда пропал мой друг Вася?»

Здесь намек не только на продовольственную нехватку, но и на карательные действия в отношении недовольных. Однако чаще анекдоты носили не столько политический, сколько бытовой характер:

– Как у вас в Тамбове с мясом?

– С мясом-то у нас хорошо. Вот без мяса плохо.

Вдвойне плохо приходилось районам Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера с суровыми климатическими условиями. Знаменитый артист Анатолий Равикович, работавший некоторое время в Комсомольске-на-Амуре, вспоминал, что зимой там вообще не было никаких овощей. «Во-первых, их мало производят, во-вторых, их негде хранить при таких морозах» [Равикович 2008: 127].

К началу 1980‑х нарастание продовольственных проблем стало уже настолько очевидно для советского руководства, что появился специальный партийный документ – Продовольственная программа. Студенты-семидесятники ее на уроках марксизма изучали, делали конспекты, выписки, вырезки. В соответствии с программой предполагалось накормить наконец всю страну, однако народ в возможности советской экономики уже не верил. Это отразилось в очередном анекдоте, совсем коротком: вместо мясной вырезки будет теперь вырезка… из Продовольственной программы. Перспектива питаться такого рода вырезками не привлекала семидесятников. При этом участвовать в развитии сельского хозяйства они не могли и не хотели. Если шестидесятники в годы молодости получили от советской власти программу освоения целины, вдохновившую многих отправиться покорять новые земли, то семидесятники уже не ждали от правящей в СССР геронтократии ни ярких идей, ни решительных прорывов. Брежневское руководство делало вид, что решает проблемы, а молодежь на экзаменах по истории КПСС или политэкономии делала вид, что этому верит.

В известной поэме Николая Алексеевича Некрасова крестьяне из деревень с говорящими названиями Заплатово, Дырявино, Разутово, Знобишино, Горелово, Неелово и Неурожайка поспорили о том, кому на Руси жить хорошо. Сто с лишним лет спустя этот вопрос по-прежнему оставался актуален, поскольку еда по стране размещалась крайне неравномерно.

В целом можно сказать, что продовольственная картина в СССР 1970‑х – начала 1980‑х была весьма невеселой. Если взять средние данные о душевом потреблении продуктов питания в нашей стране, то оно, по разным оценкам, колебалось в районе 43,8–53,7% от американского [Вишневский 2010: 69]. Однако Советский Союз не отличался равенством граждан, а потому доступ к продуктам питания сильно варьировался в зависимости от того, где человек работал, где проживал и насколько свободен был при осуществлении различных передвижений в поисках еды. Упрощенная схема, согласно которой партийные аппаратчики жили очень хорошо, а народ – чрезвычайно плохо, столь же мало соответствует действительности, как и ностальгически-коммунистическая схема продовольственного изобилия с дешевой общедоступной колбасой. Реальная картина была не черно-белой, а многоцветной. Доступ к продуктам можно, наверное, лучше всего представить себе в виде лестницы, на различных ступенях которой стояли различные группы советских граждан.

Начнем реконструировать эту лестницу с самой нижней ступени. На ней стояли не жители Костромы или Газли, а простые солдатики Советской армии. Такой вот получался парадокс: с одной стороны, система бросала огромные ресурсы на укрепление обороноспособности (чтобы не сказать на милитаризацию!), но с другой – не могла толком обеспечить нормального питания миллионов 18–20-летних парней, призываемых на действительную службу.

Естественно, советский солдат не голодал в прямом физиологическом смысле этого слова, как не голодали и жители тех многочисленных городов, где отсутствовали в свободной продаже мясо, колбаса, сыр или масло. Если вернуться к началу 1930‑х, то можно сказать, что тогда служба в Красной армии была весьма привлекательной для огромной массы крестьянских детей, страдавших от голода, связанного с коллективизацией и массовым экспортом зерна на Запад ради валюты, на которую закупались товары для индустриализации. Мой тесть, переживший этот голод ребенком в казачьем донском хуторе, рассказывал, как бегали голодные дети в поисках «колючки» – перекати-поля, как отец его промышлял рыбалкой, спасая этим семью от смерти, и как все собранное в этой «житнице России» зерно на глазах у вырастивших его людей уходило баржами по реке куда-то далеко-далеко. Детишки тогда не славили Сталина за свое счастливое детство, а повторяли за взрослыми неизвестно как родившийся стишок: «Рожь и пшеница – всё за границу. / „Колючка“ и кукуруза – всё Советскому Союзу». Понятно, что парень, призванный в армию после питания «колючками» или после коллективизации на Украине, где люди умирали от нехватки пищи, был просто счастлив, получив тарелку сытной каши. Но через 40–50 лет после страшных событий эпохи Сталина жизнь в СССР была уже другой, а жизнь в армии осталась в основном прежней: каша, каша и снова каша…

В принципе, сам по себе подобный рацион, может быть, был бы неплох, поскольку в кашу теоретически добавляли и мясо (хотя бы тушенку), и масло. Однако в действительности все складывалось несколько иначе. Армейские городки были окружены населенными пунктами российской провинции, где продуктов катастрофически не хватало. И это формировало почву для коррупции. Те, кто имел отношение к снабжению – командиры, завхозы, старшины, повара, – неплохо грели руки на воровстве. Дефицитные продукты (особенно подлежащие длительному хранению консервы) шли налево, а вырученные за них деньги пропивались, поскольку бедолагам-военнослужащим хотелось хоть как-то скрасить свои унылые гарнизонные будни. Какая-то часть продуктов шла, естественно, офицерским семьям, страдавшим, как и все другие семьи, от товарного дефицита [Кох 2003: 29].

Обнаружить масштабы воровства в армии трудно, поскольку солдат вынужден жрать, что дают. Поди проверь – была ли положена в котел с кашей одна банка тушенки или три. Особенно если коррупция охватывает всю армейскую вертикаль власти, включая ревизоров. Правда, во время моих военных сборов в 1983 году студенты-юристы умудрились все же устроить проверку. Тогда-то я и узнал впервые, что реально происходит в Советской армии. А через несколько лет увидел, как легко в обычной деревне выгодно сбыть консервы. В многодневный лыжный поход по Карельскому перешейку под Ленинградом инструктор нашей группы не взял картошку. Зачем тащить тяжесть, когда ее можно выменять на тушенку и сгущенку в любой деревне. Как-то раз я сам пошел «на дело» и легко совершил товарообмен в первой же избе.

При этом снабжение офицерских семей могло быть значительно лучше солдатского. Мой собеседник социолог Владимир Костюшев – сын летчика, выросший в военном городке под Семипалатинском, – отмечал, что детство его было по советским временам вполне сытным [Костюшев, интервью]. Неплохим могло быть и снабжение в тех особых городках, где размещались предприятия военно-промышленного комплекса. Государство стремилось к тому, чтобы ВПК работал эффективно. Но в целом малые города СССР представляли собой печальную картину. Глухая провинция с убогим продовольственным снабжением находилась на второй ступени нашей условной лестницы. Там кормились, чем бог послал, или, точнее, тем, что послала народу советская власть – в дополнение к собственным огородам, дарам леса и покупкам на колхозном рынке. Известный российский политик Владимир Рыжков, выросший в маленьком городке на Алтае, рассказывал мне, что в детстве бананы попробовал всего один раз, причем не знал, что они должны быть желтыми: съел зеленые, недозревшие. При этом надо сказать, что его мама принадлежала к местной номенклатуре [Рыжков, интервью]. Лауреат Нобелевской премии мира журналист Дмитрий Муратов2 отмечал в нашей беседе, что в заводском поселке под городом Куйбышев (Самара), где он провел детство, жизнь шла на фоне неизменного дефицита [Муратов, интервью]. Правда, отмечая все это, надо сказать и о том, что на Севере России люди зарабатывали значительно больше, чем в обычных провинциальных городках, а потому пользовались негосударственной торговлей, сильно переплачивая за дефицит. Такой была, например, ситуация у моего собеседника журналиста Андрея Радина, который в детстве жил со своими родителями на Колыме [Радин, интервью].

Несколько иной, чем в целом по стране, была ситуация в провинциальных городах, расположенных неподалеку от мегаполисов. Они имели возможность худо-бедно подкармливаться из магазинов Москвы, Ленинграда или Киева. Каким образом? Вот любопытная загадка-анекдот, известная в 1970‑х буквально каждому советскому человеку: что такое – «длинное, зеленое, пахнет колбасой»? Ответ: колбасная электричка. Существовали специальные поезда, которые утром отправлялись в мегаполис, где пассажиры отоваривались дефицитными продуктами, а вечером возвращались во Владимир, Ярославль или Новгород, где посланцев уже ждали друзья, родственники и коллеги, желавшие получить свою долю добытого. Провинциальный священник Михаил Ардов в своих мемуарах описал колбасную электричку «Ярославль – Москва» начала 1980‑х. Она была столь длинной (22 вагона), что для нее пришлось строить аж специальную платформу. К моменту прибытия поезда в Ярославль на привокзальной площади собирались десятки автобусов и легковушек, а также пешеходы с ручными тележками или (если зимой) с санками [Ардов 2004: 399].

Понятно, что таким жутким способом накормить провинцию было невозможно, однако масштабы вывозимой из крупных городов продукции оказывались огромными. Статистики на этот счет, естественно, не существует, но уже в период перестройки косвенные оценки удалось получить. По официальным данным выходило, что средний москвич съедал за год 148 кг мяса (это если поделить объем проданного на число жителей). Однако, согласно подсчетам экспертов, больше 100 кг на нос в столице не потреблялось. Значит, все остальное отправлялось на колбасных электричках в соседние регионы [Попов 1994: 96–97]. Сколько же человеческих сил, времени, здоровья, а также электроэнергии для многочисленных поездов растрачивалось при таком странном продовольственном снабжении! Замечу попутно, что лично для меня важнейшим плюсом рынка является возможность тратить время и силы на полезную работу, а потом на заработанные деньги покупать товары (пусть недешевые!), вместо того чтобы проводить долгие часы, добывая продукты правдами и неправдами.

И еще одно неприятное последствие было у отсутствия товаров. Провинциальные города, оставшиеся без продуктов, начинали сваливать вину за дефицит друг на друга. Один путешественник в уфимском аэропорту слышал жалобы на нехватку продуктов из‑за того, что их вывозят в Томск, а приехав в этот город, вдруг обнаружил, что томичи полагают, будто их еда отправляется на Урал и в Уфу [Сирота 2015: 134]. При этом провинция тихо ненавидела жирующую (по советским меркам) столицу. Одна женщина, проживавшая в Полтаве в середине 1980‑х, вспоминает такой случай.

Впрочем, крупные советские города хорошо смотрелись лишь на фоне малых провинциальных. В Москве или Ленинграде можно было до поры до времени купить колбасу, однако качество и ассортимент, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Вот ситуация, описанная в мемуарах известного ленинградского артиста Олега Басилашвили:

Первым самостоятельным действием у меня, как, наверное, у многих московских и ленинградских детей рубежа 1960–1970‑х, был поход в булочную с зажатыми в кулачок копейками, выданными отцом на покупку батона. За 25 копеек… Или за 22… Эти получше, повкуснее. Были еще за 18, 16, 15, 13, 11, 9 и за 7… Хотя у каждого батона имелось название, советские люди в быту использовали его редко. Характерная для СССР той эпохи стабильность цен порождала бытовой прагматизм. Быстрый переход к делу:

– Тетенька, мне батон за двадцать две и полбуханки за шестнадцать.

Нет смысла запоминать название и цену продукта одновременно. Голова сама освобождалась от лишней информации. Поскольку про необходимое для оплаты число копеек покупателю знать обязательно, безликое словосочетание «батон городской» исчезает из обихода.

Впервые в жизни с необходимостью использовать при покупке торговую марку я столкнулся лишь после тридцати: в 1993 году в Стокгольме, когда покупал в ларьке мороженое. Попытался было сказать продавцу что-то типа «мороженое за двадцать две», но тот не понял. И лишь тогда для меня открылся богатый, разнообразный мир брендов, характерных для рыночной экономики с ценами, меняющимися в зависимости от времени и места продажи.

У нас в 1960‑х были стабильные цены, но еще не было супермаркетов. Первый супермаркет я увидел в эстонском курортном поселке Усть-Нарва, причем строили его буквально на наших глазах. Жизнь менялась. «Торговая точка» западного типа казалась непривычной и огромной в сравнении с обычными продуктовыми магазинчиками. В пореформенные годы, бывая порой в Нарва-Йыэсуу (так название поселка звучит по-эстонски), я удивлялся, как же на самом деле мал тот супермаркет в сравнении с современными питерскими.

Отец посылал меня за батоном (по-питерски – булкой) в маленькую хрущобу, идти до которой было примерно минут пять. И сами мы жили в хрущобе, построенной на южной окраине Ленинграда в самом начале 1960‑х, то есть при правлении Никиты Сергеевича Хрущева, запомнившегося народу малогабаритным строительством. «Хрущоба продовольственная», в отличие от обычной, жилой, кроме квартир, имела в двух торцах первого этажа по магазинчику – булочную и молочный. В них продавались так называемые товары первой необходимости. В булочную я и топал, зажав в кулачке копейки. Признаком «новой жизни» в продовольственной хрущобе было самообслуживание. Если в центре Ленинграда, согласно старой традиции, продукты, как правило, еще «отпускали» через прилавок с помощью продавца, то здесь хлеб был разложен по сортам на полках, к которым покупатели по очереди подходили сами. Щупали батон большими двузубыми вилками (крепко привязанными, чтоб не сперли) и, если свежесть удовлетворяла, накалывали и забирали. Я, правда, не накалывал, а сразу лапал рукой: мальчишка – что с такого взять? Полиэтиленовых упаковок для хлеба еще не существовало. Лежал он «голышом». И если вдруг падал на пол, то возвращался затем на полку «слегка запыленным», про что покупатель, появившийся через пару минут после падения, уже не догадывался. А уносил я батон из булочной в авоське – специальной сеточке, сплетенной в виде сумки, которую по дороге в магазин удобно прятать в карман. Больших полиэтиленовых пакетов не существовало так же, как и малых. Советский «продуктовый мир» легко подвергался экологически верной утилизации, однако не соответствовал, увы, элементарным правилам гигиены.

Мне очень нравились походы в булочную. По дороге домой можно было отщипнуть горбушку, попробовав вкусный, ароматный хлебушек раньше, чем он ляжет на стол к обеду. Мир был ясен и светел, хлеб – свеж и душист. Свежим он, правда, являлся не всегда. Отправляя меня в магазин, папа не доверял способности сына вилкой прощупать продукт, поэтому инструктировал: подойдешь к кассирше и спросишь, какой батон самый свежий. Я, правда, инструкции эти выполнять не очень любил, поскольку солидная дама, едва снисходившая к мальчишке, отвечала таинственной фразой: «Завоз ночной». И я не вполне понимал, как правильно на это реагировать.

Где-то на другом конце города, на Петроградской стороне, моя будущая жена ходила с мамой за более солидными покупками. В более солидный магазин, где продавались и сыр, и колбаса, и сладости, и хлеб с булкой, и макароны с крупами, и молоко со сметаной. Тот магазин был разбит на отделы, в каждом из которых стоял продавец и взвешивал продукты: триста «Докторской», двести «Российского», полтораста «Мишки на севере». А взвесив и завернув в оберточную бумагу (здесь тоже обходились, естественно, без полиэтиленовых пакетиков), говорил, сколько конкретно копеек (реже – рублей: товаров на большие суммы советские обыватели накупали лишь к праздникам) надо пробить в кассе. Собрав информацию, покупатель оказывался в длинной очереди на оплату и должен был, пока в ней стоял, не забыть цену купленного товара. Потом, взяв чеки на разные отделы, он шел вновь к продавцам и получал от них ранее взвешенные, а затем отложенные в сторонку продукты.

На базаре у продавцов не имелось даже бумаги, используемой для расфасовки продуктов в магазинах. Джигиты умело сворачивали кульки из газеты и щедро насыпали туда плодов родной земли за не менее щедрое вознаграждение.

За сметаной в магазин приходили со своей тарой. Была, понятно, фасованная – в маленьких стеклянных баночках. Но развесная считалась свежее. Ее при тебе большим черпаком доставали из большого бидона. Затем продавщица протирала тряпкой (одной на всех покупателей) закапанные края банки, прикрывала бумагой и затягивала толстой черной резинкой, чтобы содержимое не расплескалось по дороге. Про такую торговлю ходил анекдот: одна продавщица кричит другой: «Таня, сметану не разбавляй, я уже разбавила!» При активном разбавлении продукта водой никакая свежесть уже не окупала волшебное превращение жирной густой сметаны в жиденький водянистый кефирчик.

Стеклянную тару, оставшуюся от фасованной продукции и не востребованную по второму разу внутри семьи, сдавали за небольшие деньги государству в специальных приемных пунктах. Мужики тащили туда переполненные авоськи с винными бутылками, и выручки хватало на новый портвейн. А на меня смотрели косо: что за парень такой явился с баночками из-под сметаны. Впрочем, не всегда тару удавалось успешно сдать, поскольку, если у приемщика кончались свободные ящики, авоськи приходилось тащить обратно. До лучших времен.

Таре вообще уделялось мало внимания. И обществом, и государством. Был бы продукт, а в чем унести – найдется! Поэтому стеклянные банки и бутылки раза в два утяжеляли ношу домохозяйки, прежде чем наша промышленность разработала доморощенные картонные упаковки для молока. Яйца развозили по магазинам в ячеистых лотках, но покупатель должен был перегружать их в какую-то свою тару и тащить домой с риском раскокать по дороге. Мой папа иногда их до дома в целости не доносил, за что подвергался маминой критике. Как-то раз, помню, донес с гордостью, достал на кухне и спросил с иронией: «Ну, поглядим, сколько разбитых?» Тут-то пакет у него из рук выскользнул, и яйца грохнулись на пол. Ни одного не уцелело, но смеху хватило на всех.

Мало внимания уделялось и заводской подготовке продукта, который традиционно обрабатывала хозяйка у себя на кухне. Куру покупали целиком. Иногда с торчащими из разных мест волосками, которые приходилось опалять над газовой плитой. Грудка, окорочка, крылышки и всякие прочие куриные части находились при социализме именно там, где им природой положено, а не в отдельных пакетиках, как при капитализме. Если любишь, скажем, есть курью грудку, то изволь и курьи ножки слопать в придачу. Отдельно взятые курьи ножки существовали лишь в сказке: на них, как известно, стояла избушка Бабы-яги. Появление в начале 1990‑х такого феномена, как «ножки Буша», сформировало у нас целую мифологию, поскольку отдельно взятые окорочка казались явлением странным: то ли они в Америке так и появляются на свет без курицы, то ли все остальные курьи части съедает мировая закулиса.

Мороженым лакомились обычно на улице, и это был праздник. Очень большой – если за 28 копеек с шоколадной глазурью и орешками. Просто большой – брикет в глазури за 22. Стандартный праздник, если так можно сказать, случался при покупке стаканчика за 19 копеек в бумажной упаковке, откуда содержимое требовалось доставать специальной палочкой. Но лучше него была сахарная трубочка в вафле. Всего за 15 копеек. Дешевле – лишь эскимо в шоколаде (слишком маленькое) и мороженое фруктовое (слишком водянистое).

На улице же пили из автомата газированную воду с сиропом по 3 копейки. Граненый стеклянный стакан к автомату прилагался. Но не привязывался. Порой его крали алкаши, чтобы разливать за углом портвейн. Но если напасть сия эту чудо-технику миновала, стакан можно было помыть мощной струей, вытекавшей из автомата, а затем наполнить живительной влагой, бросив медяк в специальную щелку. В плане гигиены «мощная струя» вряд ли помогала, но об этом никто не думал. Очень уж вкусно было.

Мороженое и газвода – это летом. А зимой – пирожки. Горячие. Прямо на морозе. Завернутые в обрывок странной бумаги типа длинной ленты для кассовых чеков. Именно про такую торговлю шутил на концертах Михаил Жванецкий, что в СССР, мол, пирожки дешевые и лечение бесплатное. Зрители всегда смеялись. Не говорили сатирику про злобную клевету на советскую действительность, поскольку знали, что лечение живота и впрямь может за потреблением пирожков последовать. Ржали и ели. Ели и ржали. Я тоже ел. Поскольку нравилось. Еще больше нравились ленинградские пышки (по-московски – пончики), которые запивали стаканом своеобразного кофе, в просторечии именуемого бочковым. В пышечных всегда стояла большая бочка, из которой этот напиток наливался, а пополняла сей сосуд тетя в белом халате, выходившая время от времени из кухни с ведром. Как попадал кофе в это ведро и как его варили, никто толком не знал.

Важной особенностью советской продовольственной торговли было плановое «оптимальное» распределение магазинов по территориям. Если в центре Ленинграда гастрономы и булочные могли еще «исторически» находиться неподалеку друг от друга, то в спальных районах их целенаправленно строили на расстоянии. Конкуренции ведь все равно нет. Ни по ценам, ни по ассортименту. Так зачем лепить магазины друг на друга? Особенно когда продавцов, кассиров и грузчиков не хватает. В результате каждый окраинный обыватель ходил обычно в свою определенную торговую точку. Ходить в иную было далековато.

Вплоть до начала эпохи реформ такая система не составляла особых проблем (особенно на фоне прочих проблем советской торговли – дефицита и плохого обслуживания), но затем сильно осложнила демонополизацию. Искусственно созданный микрорайонный магазин-монополист какое-то время пренебрегал конкурентами и начинал нормально работать лишь под сильным давлением расплодившихся в 1990‑е ларьков – убогих, но худо-бедно заставлявших своих привилегированных собратьев уделять внимание покупателям.

Советские магазины в спальных районах были безликими. «Наш молочный», «наша булочная», «наш гастроном». Различались они по номерам – но зачем помнить номер, если даже торговую марку нет смысла держать в голове? В центре же магазины имели порой свое индивидуальное лицо. Тщательно скрытое, правда, под советской маской. Я знал от деда, что булочная, куда мы иногда с ним заглядывали после прогулки в Юсуповском саду, называлась до революции филипповской (сад, кстати, назывался Юсуповым!). А на Невском существует большой «Елисеевский магазин». В переводе на советский новояз – «Гастроном центральный».

О питании при социализме мы сказали немало. Теперь подойдем к этой проблеме с обратной стороны. В самом буквальном смысле. Известный советский диссидент Владимир Буковский описал в мемуарах совершенно анекдотическую историю. Наблюдал он ее в семье своих знакомых.

Случай с трудами Ленина, конечно же, экстраординарный, не исключаю, что выдуманный. Но вообще-то в советский туалет и впрямь приходилось идти с печатной продукцией. Туалетная бумага являлась товаром остродефицитным. Пользовался народ по большей части газетками, причем в общественные уборные их даже приходилось нести с собой. Туалеты были бесплатными и, соответственно, «необорудованными». Одним из самых известных проявлений советского черного юмора стал анекдот на эту тему. Человек идет по улице, надев на шею огромную связку с рулонами туалетной бумаги. Все встречные спрашивают его, где достал. Тот уже устал отвечать. Наконец, не выдержав, он срывается: «Из химчистки несу». А вот реальная история, пересказанная в дневниках артиста Ролана Быкова. Некая дама вдруг увидела, как навстречу один за другим идут люди, увешанные туалетной бумагой. Она бросилась искать источник дефицита и нашла его в соседнем дворе. Увы, продавщица, желая скорее закончить работу, потребовала от покупателей приобретать бумагу не связками даже, а ящиками. И вот людям пришлось с ходу искать партнеров и скидываться по шесть рублей. «Вижу, мужчина одинокий со своими шестью рублями. Я ему: „Вам нужна туалетная бумага?“ Он мне с радостью: „Родная! Дорогая! Какое счастье!..“» [Быков 2011: 160–161].

Похожая ситуация складывалась во многих сферах советского быта. Нельзя сказать, что в стране отсутствовали одежда, обувь, мебель, детские игрушки и т. д. Наоборот, порой всего этого было столь много, что магазины подолгу не могли реализовать товары. В 1930‑е годы или сразу после войны люди, наверное, радовались бы подобному изобилию. Однако к эпохе 1970‑х потребности стали уже иными, а товарное предложение качественно не менялось. Михаил Герман в своих мемуарах вспоминает, как в 1963 году купил удобную портативную пишущую машинку «Колибри». Ее пришлось в Ленинград привозить из Москвы, но даже не это стало главной проблемой. Машинку с русским шрифтом и в столице-то свободно было не купить. Пришлось приобретать «испанскую», а затем кустарным способом устанавливать на нее русские литеры. Так «в нетворческих муках» писались в Советском Союзе книги и диссертации [Герман 2000: 401].

Но что там машинка! Главной проблемой и главной мечтой советского человека была машина. Автомобиль – ключевая покупка жизни, если не считать кооперативной квартиры. Свою историю с приобретением машины в Москве начала 1970‑х подробно описала Ирэн Андреева:

Забирать купленную машину нужно было не в автосалоне, какие мемуарист к тому времени уже видела за границей, а на окраине города, в грязи. С раннего утра «там уже шевелилась густая темная толпа беспокойных людей, напиравших на грубое бревно, преграждавшее, как шлагбаум, вход на огромную площадку <…> Мы простояли перед бревном часа три, продрогли» [там же: 27]. Цена «Жигулей» была тогда 5500 рублей. Зарплата мемуариста – 225 в месяц (неплохая по меркам того времени). Купить машину удалось за счет займов и приработков. Понятно, что это удовольствие было тогда доступно лишь крайне небольшой части советского общества.

В 1971 году на вопрос социологов о наличии автомобиля лишь чуть больше 2% респондентов ответили положительно. Для сравнения: холодильником обладали почти 30% [Грушин 2003а: 324]. В 1973 году на один из московских заводов попала английская делегация. Гости сразу: «Какая у вас средняя зарплата? 150? Ага… Надо три года не есть и не пить, чтобы купить автомобиль» [Черняев 2008: 39]. Но даже при столь жутком соотношении цена/зарплата дефицит был страшный. Своих машин производилось мало. Импорта автомобилей, способного удовлетворить дефицит, не было. На улицах чрезвычайно редко можно было увидеть иномарки. Да и вообще города не были перегружены транспортом. Возле факультета, где я учился, обычно была припаркована лишь одна профессорская «Волга». Профессора ездили на метро, хоть были по меркам рубежа 1970‑х весьма не бедными людьми.

Но вернемся к мемуарам Андреевой. Следующие «Жигули» она покупала через шесть лет.

Правда, в министерство каждый очередник за своей машиной ходил сам. И давал взятку. Но размер ее был просто смехотворным – бутылка хорошего коньяка. Нерыночные механизмы распределения тут явно доминировали над рыночными.

В закрытых городках, работавших на военно-промышленный комплекс, снабжение автомобилями, как и продовольствием, было значительно лучше, чем в остальной стране. Скажем, отец моего собеседника Аркадия Гутникова – начальник конструкторского бюро в ЛОМО (Ленинградском оптико-механическом объединении) – смог приобрести «Запорожец» во время командировки из Ленинграда в таинственный Арзамас-16 [Гутников, интервью].

Товарный дефицит советского времени охватывал буквально все возможные сферы. Сегодня порой только из мемуаров и дневников узнаёшь о том, что еще нельзя было тогда свободно купить. Например, известный музыкант Андрей Макаревич3 рассказывал, как однажды в молодости сделал ремень для своей гитары из ремня от отцовского протеза:

Другой пример – железнодорожные билеты. Обычно я всегда, так или иначе, их покупал. Но в отпускной сезон на ключевых направлениях непосредственно перед выездом могли возникнуть проблемы. Вот зарисовка лета 1978 года:

Городское такси. Заказать машину на дом было нетрудно. Правда, долгим мог оказаться срок ожидания (да и телефон имелся далеко не в каждой квартире), но такси приезжало. А вот «поймать» машину на улице зачастую было проблематично. Водитель почему-то всегда оказывался занят. «Еду в парк», «Беру заказ», «Не по пути» – таковы были типичные ответы, поскольку и здесь спрос превышал предложение. Лишняя работа шоферу не требовалась.

Стиральный порошок.

Детские товары. Вот официальное письмо, направленное журналом «Коммунист» в московский универмаг «Детский мир» в феврале 1963 года:

Самый страшный случай дефицита – лекарства. У кинорежиссера Георгия Данелии случилась клиническая смерть. Потребовались лекарства, достать которые не мог даже министр здравоохранения. Тогда позвонили в Германию журналисту Норберту Кухинке, который снимался у Данелии в «Осеннем марафоне» (лохматый литературовед, переводивший Достоевского). Тот мигом купил, что нужно, и передал знакомому пилоту, летевшему в Москву. Однако потребовалась еще помощь академика Евгения Примакова, который со знакомым генералом КГБ приехал в «Шереметьево» убеждать таможенников срочно пропустить этот необычный «груз» [Данелия 2006: 353].

Много еще можно приводить примеров советского дефицита. Но главной проблемой для большинства населения, конечно, была одежда. До какого-то времени покупатели удовлетворялись тем, что можно купить хоть какие-то вещи. Поколения, пережившие войну или перебравшиеся в города из нищей, разоренной коллективизацией деревни, были терпимы к низкому качеству, радуясь самому наличию товара. Однако и среди них порой зрело недовольство.

Как-то раз еще в 1950‑х слесарь-стахановец подарил любимой жене три пары шелковых чулок. На следующий день жена спросила: «Ваня, и тебе не стыдно? За что ты меня обидел?» Чулки оказались полосатые, рябые. Верх цвета загара, а низ – бурого оттенка. Вроде бы налицо явный брак, однако на самом деле он вполне соответствовал стандартам, установленным в советской трикотажной промышленности. На бюрократическом языке это деликатно называлось «зебристостью» [Гурова 2008: 89]. Может, предполагалось, что грациозная зебра является идеалом красоты для советской женщины?

Впрочем, к 1970‑м, когда зарубежная легкая промышленность резко рванула вперед, обеспечивая массовый спрос сформировавшегося общества потребления на одежду и обувь разных цветов, фасонов и стилей, проблема «зебристости» стала для советской экономики далеко не главной. Подраставший семидесятник, изредка просматривавший зарубежные модные журналы и постоянно просматривавший зарубежные кинофильмы с модно одетыми людьми, начинал понимать, что мы живем в каком-то ином мире.

Среди шестидесятников в годы их молодости стиляги были лишь малой группой, противопоставлявшей себя общей массе и за это порой получавшей «по заднице» от настоящих комсомольцев. Стилягам, например, прямо на улице резали их слишком узкие модные брючки (сегодня, мол, танцует джаз, а завтра родину продаст). В 1970‑е такое уже трудно было представить. Стремление к западным стандартам потребления могло вызывать недовольство родителей или бабушек, но в самом подрастающем поколении оно было практически всеобщим. Точнее, тот, кто лично проявлял равнодушие к одежде (я был среди них), смотрел на увлечение других как на совершенно нормальное явление. Отсутствие всеобщей «светлой мечты» поощряло толерантность в быту. Семидесятнику было по большому счету плевать на то, как выглядит сосед, поскольку каждый выживает, как может. Для кого-то важнее карьера, для кого-то джинсы… Но как то, так и другое имеет право на существование.

Характерно, что советское руководство прекрасно понимало, как сильно мы отстаем от Запада. К примеру, Брежнев в 1972 году устроил разнос министру легкой промышленности: «Товарищ Тарасов – у вас на складах… млн пар обуви валяется (мемуарист не приводит конкретную цифру. – Д. Т.). Их уже никто никогда не купит, потому что фасоны лапотные» [Черняев 2008: 30]. Лишняя продукция составляла, по имеющимся оценкам, порядка четверти всего производства. Особенно по обуви и одежде. Нереализованные запасы уничтожались в огромном количестве [Кудров 2007: 420]. Но советскому человеку о «лапотном производстве» ничего не рассказывали. Нашему покупателю втюхивали мысль, что налицо просто временные трудности.

Советский человек ходил по улицам одетым. Я это не к тому, что он отличался от африканского дикаря, сидящего на пальме в набедренной повязке, а к тому, что он имел пальто, куртки, шляпы, костюмы, ботинки, платья, юбки, блузки, рубашки, трусы, носки, часы и даже галстуки во вполне достаточном количестве. Когда говорят, что в СССР был дефицит одежды и бытовых товаров, это вовсе не означает их полного отсутствия. СССР производил огромное количество одежды и тканей (в отличие от автомобилей и многих видов лекарств эти товары были вполне доступны), но при этом сильно отставал по качеству [Ханин 2008: 432–433]. Шмоток на всех хватало, порой даже с избытком. Например, как-то раз Глуховский хлопчатобумажный комбинат выяснил, какие конкретно виды тканей нужны его потребителям, заключил прямые договоры с ними и готовился уже порадовать советских трудящихся своей продукцией, но получил вдруг из министерства «наряд-заказ» на производство совершенно других видов тканей (не пользовавшихся спросом), чтобы их реализация шла через министерскую оптовую базу, которая при прямых связях предприятий теряла свои отчисления [Белоусов 2006: 47]. Нетрудно догадаться, какая судьба постигла в конечном счете запланированное министерством барахло. В общем, характерное для советской экономики понятие «дефицит» означало не полное отсутствие товаров, а то, что люди 1970‑х не могли приобрести их в соответствии со своими резко возросшими за пару десятилетий потребностями.

Когда умирал Сталин в марте 1953 года, советский народ и впрямь испытывал недостаток многих товаров, поскольку «отец народов» уделял первостепенное внимание милитаризации экономики, а вовсе не производству потребительской продукции. Но преемники Сталина стали постепенно менять структуру экономики, налегая на синтетические ткани, бытовую технику и жилищное строительство. Расселиться нормально удалось, правда, лишь меньшинству, но тканей и одежды хватило на всех. Другое дело, что за то время, пока мы догоняли передовые страны по общему числу носков, штанов и башмаков, на Западе произошла потребительская революция. Там приоделись все, кроме самых уж бедных, и средний обыватель стал выбирать одежду в соответствии с личным стилем, господствующей модой и высокими требованиями к качеству.

В СССР стареющие руководители партии, страны и промышленности не уделяли этим происходящим на Западе переменам серьезного внимания, поскольку их взгляды сформировались еще в 1930‑е годы – во времена социалистической индустриализации и буржуазной Великой депрессии, когда на Западе и впрямь нищета была широко распространена. Памятуя про ужасы нерегулируемого капитализма, советские старики 1970‑х гордились тем, что у нас-то наконец все приоделись. А про тех, кто по-прежнему был недоволен, говорили, что он, мол, с жиру бесится. Но бесились на самом деле не жирные, а, наоборот, преимущественно те, кто отличался красивым телосложением и хотел свою красоту одеть во что-то ее подчеркивающее, а не уродующее. С этим-то как раз и возникали серьезные проблемы, породившие представление о дефиците.

Помимо западных кинофильмов, демонстрирующих, как может выглядеть хорошо одетый человек, в СССР (в Прибалтике) появились модные журналы, детально описывающие, что представляет собой хорошая одежда. Наши журналы и те, что порой проникали из‑за рубежа, порождали спрос, который никак уже не способна была удовлетворить советская швейная и обувная промышленность.

При этом надо заметить, что импортная продукция в принципе не могла свободно поступать на советские прилавки. Если сегодня торговля обычно предлагает отечественные и зарубежные товары «вперемешку», то в 1970‑х импорт был жестко отделен от всего производимого нашими заводами и фабриками. Ни один магазин (даже самый крупный, фирменный) не мог приобретать зарубежные товары по собственному желанию, ориентируясь на спрос покупателей. В СССР существовала монополия внешней торговли, то есть импортные закупки планировало государство, и для них специально выделялась валюта. Иногда поговаривали, что если престарелая супруга министра внешней торговли сочтет тот или иной зарубежный товар слишком вызывающим и не вполне соответствующим идеалам социализма, то он уже не сможет появиться ни на одном прилавке страны. Возможно, роль VIP-супруги молва несколько преувеличивала. Но нет сомнения в том, что принципиальная возможность купить за рубежом для миллионов советских потребителей джинсы, колготки или виниловые пластинки с записями модных групп зависела в первую очередь от воли и желания очень узкой группы пожилых высокопоставленных персон, а даже не от наличия у страны соответствующих валютных доходов и не от цен мирового рынка. Внук Алексея Косыгина рассказывает, что его дедушка съездил однажды в Италию, обнаружил там плащи «Болонья», купил для всей своей семьи, и так ему эта одежда понравилась, что через некоторое время он купил для страны завод по производству ткани, из которой эти плащи делались [Гвишиани 2004: 96].

Если относительно необходимости закупок зерна или, скажем, важнейшего производственного оборудования при Брежневе в основном не возникало сильных сомнений и ради этого даже осваивались нефтеносные земли Западной Сибири, то относительно импорта модных товаров консерватизм старшего поколения и монополия узкой группы лиц при принятии решений оказывались судьбоносными. Целое поколение советской молодежи должно было искать вожделенные джинсы у спекулянтов, а не в государственной торговле. Исключения были связаны с теми случаями, когда братские социалистические страны осваивали у себя импортозамещение, а затем от щедрот своих (точнее, для сбалансирования внешней торговли) продавали свой модный товар Советскому Союзу. Наши внешнеторговые старцы брали, грубо говоря, джинсы за нефть не потому, что хотели удовлетворить спрос советской молодежи, а потому, что надо же было с «братушек» за наши ресурсы хоть что-то брать.

Советская одежда была не только внешне, но и «внутренне» чрезвычайно консервативной. В том смысле, что использовала старые традиционные материалы, из‑за которых порой становилась очень тяжелой и сильно помятой. Проявлялось это во многих случаях, но ярче всего с чрезвычайно модными в 1970‑е дубленками. Помнится, как-то я подавал такую дубленку однокурснице, и от неожиданно большого веса чуть не выронил ее одежду из рук. Средневековые рыцарские латы, наверное, были не тяжелее. «Как ты такое носишь, бедная?» – поинтересовался я. Хотя на самом деле она была не бедная, а сравнительно богатая, поскольку могла позволить себе дорогую дефицитную дубленку. Стремление выделиться из серой людской массы обрекало людей порой на дополнительные неудобства сверх тех, которые они и так претерпевали в общении с нашей своеобразной торговлей.

Знакомиться с одеждой советский человек 1960–1970‑х начинал, естественно, в детстве, облачившись в не допускавшую разнообразия школьную форму. Поначалу она была серенькой и чрезвычайно унылой. Хотя обладала одним важным достоинством: на ней не видна была грязь, активно собираемая мальчишками, елозившими по полу на переменах. За время моей учебы форму реформировали, и нас облачили в синие костюмы, выглядевшие наряднее, но не скрывавшие собранной за учебный день пыли. Только количество пыли на одежде и оставалось признаком мальчишеской индивидуальности. Иного разнообразия учителя не допускали. Мы, впрочем, от этого не слишком страдали, поскольку о том, чтобы хорошо выглядеть, думали не мы, а в основном девочки, наряженные в однообразные коричневые платьица. Возможно, на их взгляд убогость школьной формы была ужасающей, но мне казалось, что это не самая страшная черта уравнительного общества, поскольку в 1970‑е советское ханжество понемногу отступало и длина платья моими одноклассницами активно варьировалась. А когда взгляду мальчишек открывались вдруг красивые ножки, все недостатки расцветки и покроя одежды отходили на задний план.

Почти столь же однообразной, как одежда школьников, была одежда пенсионеров, которые часто просто донашивали вещи, купленные в годы активной трудовой жизни. Одна моя знакомая старшего возраста, выходя на пенсию в начале 1980‑х, купила новую одежду со словами: «Это, наверное, последнее пальто в моей жизни». А было ей тогда, естественно, лишь 55 лет. Советские старики выглядели единообразно в силу общей для всех поношенности и затертости одежды минувших эпох. В принципе, никто не мешал им «модничать», и даже размер пенсии иногда позволял обновки, но редко кто на это решался. Не принято было. Возможно, поэтому одним из самых шокировавших советского человека впечатлений от западного мира становилась со временем хорошо одетая, ухоженная и моложавая пенсионерка, сидящая в кафе или даже путешествующая по миру.

В промежутке между детством и старостью «борьба за шмотки» шла у советских людей чрезвычайно интенсивно. По окончании школы вопрос одежды и обуви вставал для юношей (и особенно для девушек) всерьез. Стандартный набор товаров был во всех магазинах примерно одинаков, как и набор продуктов питания. Но в «охоте на шмотки» имелись свои характерные особенности, определявшие поведение советского человека.

Во-первых, товары, представлявшие повышенный интерес, вмиг могли сметаться с прилавков возбужденной толпой покупателей, а могли случайно (особенно в малых торговых точках, затерянных в переулках большого города) залеживаться в течение нескольких дней или часов. Поэтому нормальным элементом образа жизни советской женщины (значительно реже – мужчины) было регулярное прочесывание всех доступных магазинов в надежде вдруг обнаружить что-нибудь приличное. При обычных прогулках, при походах с работы и на работу, при встречах с друзьями и подругами надо было не забывать о шопинге. И тогда временами отыскивался какой-то товар. Возможно, не тот, что был очень нужен, но тот, что все равно покупали, поскольку в другой раз не будет и его.

Во-вторых, залежавшиеся товары могли обнаруживаться с большей вероятностью в сельских магазинах или в торговле небольших провинциальных городков, поскольку там царили еще нравы прошлых десятилетий, когда покупали одежду, чтобы прикрыть тело, а к вычурным, непривычным одеяниям «стиляг» относились с подозрением. То, что не покупало местное население, с радостью расхватывали туристки, приехавшие на выходной смотреть местные достопримечательности, командированные, случайно занесенные в провинцию по долгу службы, или горожане, направленные своим предприятием в деревню на уборку урожая.

В-третьих, модные товары иногда завозили в магазины в последние дни месяца, если того, что наторговали в предыдущие дни, не хватало для выполнения государственного плана по реализации продукции. Иными словами, если за 29 дней не удавалось правдами и неправдами втюхать советскому обывателю достаточное количество советской продукции, необходимой для того, чтобы прикрыть тело, то на тридцатый день в магазине мог появиться дефицитный импорт для модников. Поэтому в конце месяца люди отпрашивались с работы, опаздывали на службу, брали отгулы или просто прогуливали для того, чтобы занять с утра очередь там, где на прилавки, возможно, что-нибудь «выбросят» (это слово имело в эпоху дефицита двойной смысл!). Хотя, возможно, и не «выбросят». Заранее ведь было не узнать.

В-четвертых, были, конечно, и такие люди, которые узнавали про планирующийся «выброс» с вечера. Например, от знакомых работников магазина. К утру вовремя проинформированные люди занимали очередь и оказывались первыми у прилавков. Если очередь была невелика, они успевали два-три раза достигнуть прилавка и потом отправить «излишек» в перепродажу. Одна дама, промышлявшая у дверей московского ГУМа, шла для приобретения дефицита на специфическую хитрость.

В-пятых, для тех, кто готов был платить больше, существовали ателье индивидуального пошива одежды. Модные журналы помогали определиться с тем, что конкретно сегодня следует шить, а хороший закройщик мог сымитировать вещь «под импорт». Однако этих услуг хватало не на всех. Требовалось ожидать в очереди или записываться к мастеру на более-менее отдаленный период. Поэтому в 1970‑е среди значительной части советских женщин процветало самообслуживание. В разнообразных домах культуры открывались кружки кройки и шитья, выпускницы которых обзаводились швейными машинками, а также модными журналами с выкройками. По вечерам они строчили себе одежду в одиночестве, пытаясь собственными руками закрыть «зияющие высоты» советской хозяйственной системы. Это было что-то вроде пригородного хозяйства (садоводства), только вместо выращивания картошки и яблок для собственного пропитания граждане шили штаны и платья для собственного одевания. Моя жена как-то в юности сработала себе брюки с вышивкой под итальянку из фильма «Необыкновенные приключения итальянцев в России». И очень этим гордилась.

Наконец, в-шестых, «столицы» обзавелись в 1970‑е фирменными магазинами, продающими товары из братских стран социализма. В Ленинграде, например, большой популярностью пользовался польский магазин «Ванда», в который неизменно стояли длинные очереди за неплохой (по тем временам) косметикой. Причем дамы, которые не готовы были стоять подолгу за духами «Пани Валевская», могли дождаться, пока дамы, страждущие ароматов Запада, всё раскупят, и тогда спокойно зайти в опустевший магазин и приобрести, скажем, приличный шампунь, что тоже по тем временам было весьма неплохо.

В общем, можно сказать, что стандартные товары приобретались тогда стандартным образом без особых проблем и без всякого удовольствия, а, скажем, платье «на выход» надо было искать всю жизнь. В будни и в праздники. В родном городе и в поездках. Когда надо и когда вроде бы даже не надо. Поскольку потом не будет. И главное – потому, что добыча в «охоте за шмотками» доставляла советскому человеку огромное удовольствие. Приобретение дефицитного товара давало уникальный психотерапевтический эффект, несоизмеримо больший, чем тот, что дает шопинг в обществе массового потребления. Добывший себе товар советский человек какое-то время ощущал, что нашел смысл жизни и, самое главное, сумел совершить подвиг, выделивший его из серой толпы. Выделивший даже не расцветкой модной куртки, а самим фактом обладания дефицитом. Хорошо знаю это по собственному опыту, поскольку, хотя за дефицитной одеждой никогда не охотился, обожал охотиться за лишним билетиком на дефицитный спектакль в московских и ленинградских театрах. В этой охоте надо было обойти многочисленных конкурентов, хорошо рассчитать исходную позицию и, конечно, произвести положительное впечатление на обладателя дефицита. Когда билетик удавалось купить у какого-то человека за два или три квартала от здания театра, я получал удовольствие чуть ли не большее, чем от самого просмотра спектакля. «Ни у кого нет – у тебя есть», как говорил в популярном сатирическом монологе артист Аркадий Райкин словами писателя Михаила Жванецкого.

Более того, определенный психотерапевтический эффект имела даже не только добыча, но и сама «охота за шмотками». Она наполняла жизнь азартом ожидания будущего. Предвкушением нового, неожиданного, интересного. Советский человек общался в очередях с другими советскими людьми, получал информацию, комментировал слухи, социализировался. В погоне за дефицитом он ощущал себя личностью, способной воспарить над унылой действительностью. В итоге часы, дни, месяцы, годы и даже десятилетия поиска нужных товаров формировали у него специфический образ жизни, про который нельзя было прочесть ни у классиков марксизма, ни в учебниках по научному коммунизму. Что-то было в этой сумасшедшей жизни такое, по чему скучают сейчас старики. Но только не было в ней созидания, творчества и наслаждения от истинного жизненного успеха. Поскольку ни стояние в длинной очереди, ни «прочесывание» сельских магазинов, ни путешествия на колбасных электричках не способны были породить те истинные ценности, ради которых человек существует.

Зрители конца 1970‑х, которые видели по телевизору партийных лидеров, выстраивавшихся в дни больших рабоче-крестьянских праздников на трибуне Мавзолея Ленина, наверняка запомнили их серо-мышиные шляпы – практически неотличимые друг от друга. Как будто существовала некая униформа, введенная решением съезда КПСС для всех без исключения членов политбюро. Мне представлялось тогда, что шляпы, костюмы и все прочее есть продукт какой-нибудь швейной фабрики имени кепки Ильича, расположенной в тщательно засекреченном месте под одной из башен Кремля. Каково же было мое изумление, когда выяснилось, что шляпы для соратников и сподвижников закупал раз в год министр иностранных дел Андрей Громыко во время своих деловых визитов в Нью-Йорк. Делал он это с помощью переводчика в одном из лучших магазинов на Мэдисон-авеню. По-видимому, наследники Ильича не могли толком организовать даже производство наследниц знаменитой кепки.

Шляпы тщательно отбирались. Цвет, фасон и размер согласовывались непосредственно с руководителем советской внешней политики. Затем купленный товар специально размечался, чтобы не перепутался в дороге. На подкладке ставились буквы: Л. И. Б., А. Н. К., Ю. В. А., А. А. Г. и т. д. (позволю читателю самому догадаться, что означает каждая аббревиатура). Экономный Громыко сильно нервничал, когда выяснялось, что «супершляпа» с прошлого года подорожала на несколько долларов. Переводчик вынужден был давать министру объяснения на понятном марксисту языке: мол, ничего удивительного, Андрей Андреевич, у них тут инфляция, уровень жизни трудящихся падает и т. д. На шляпы для верных ленинцев Громыко в любом случае раскошеливался – вопрос все же государственный. Но вот дубленку для сына как-то раз не купил: счел, что дороговато дерут акулы империализма [Суходрев 2008: 430–434].

В общем, получается, что даже представители высшей советской номенклатуры не упускали возможности отовариваться за рубежом, восполняя нехватку приличных отечественных товаров. Тем более к данному способу решения проблемы дефицита вынуждены были прибегать простые люди, дополняя таким образом способы добычи дефицита, о которых говорилось выше.

Знатоки хорошо себе представляли, что и где следует приобретать с наибольшей выгодой. Анатолий Рубинов, много лет писавший статьи о проблемах отечественной торговли, обобщил представления советских людей об успехах социализма в Восточной Европе.

Я первый раз оказался за рубежом в 1977 году – еще школьником, с родителями. Поездка была на 16 дней – Румыния, Болгария. Папа с мамой знали, что из Болгарии можно привозить недорогие ковры. И парочку купили, благо рабсила (в моем лице) была бесплатной. Помню, как гордо шел я по Варне, рассекая толпу, со здоровенным рулоном на плече: расступись, народ, «старший брат» следует. И болгарские «братушки» вежливо уступали дорогу. Примерно так же, наверное, как уступали чехи в 1968 году дорогу советским танкам.

Болгария с Румынией, в общем-то, считались бедными странами. Настоящий шопинг шел в других местах. Сотрудник ЦК Черняев, объездивший по долгу службы чуть ли не весь мир, полагал, что столицы Чехословакии и Венгрии беднее товарами, нежели Париж, Лондон и города ФРГ. Но при этом считал, что контраст с Западом все же гораздо меньше, чем контраст между Прагой и Будапештом, с одной стороны, и Варшавой, Москвой и Софией – с другой [Черняев 2008: 289, 305].

Впрочем, что и где покупать, знали многие. Сложнее было решить, на какие деньги. Рядовой турист мог обменять у государства на иностранную валюту лишь фиксированный (относительно небольшой) объем советских денег. Свободного рынка валюты тогда не существовало.

Для того чтобы привозить необходимые товары из стран социализма, советские люди уже в 1970‑х активно приступили к спекуляции. Вывозили в большом количестве то немногое из отечественных товаров, что было конкурентоспособно (в первую очередь фотоаппараты), продавали за гроши (конкурентоспособность именно в дешевизне и состояла), но затем на эти «гроши» могли приобрести много вещей, которые за большие деньги реализовывались в СССР. Один путешественник в мемуарах вспоминает, как ехал с такими «челноками» на поезде в Венгрию. При пересечении границы в городе Чопе их нещадно шмонали таможенники, откуда и произошла модификация старой поговорки. Теперь она звучала так: «Не говори „гоп“, не проехав Чоп» [Розенталь 2000: 271].

Другой случай добычи валюты описала в мемуарах балерина Майя Плисецкая. На гастролях в Италии к ней был приставлен специальный сопровождающий (помочь в пути, в отеле, деньги пересчитать, от докучливых поклонников оградить). Помогать этот парень особо не помогал, зато активно занимался реализацией большого числа баночек черной икры, провезенных через таможню по специальной справке, выданной Министерством культуры. Когда сей ответственный товарищ возвращался в Россию, через специальный дипломатический выход он пер одиннадцать громоздких коробов почти в человеческий рост. Обычно в таких коробах ввозилась дефицитная импортная видеотехника [Плисецкая 2008: 264–266]. Судя по всему, этот «челнок» под государственным прикрытием делился доходами с теми, кто посылал его в такие поездки и снабжал необходимыми документами.

Плисецкая вспоминает также популярную в актерской среде московскую предпринимательницу Клару, ходившую по домам с огромной сумкой, вмещавшей в себя целый гардероб. Там лежали платья обычные и вечерние, пальто, пелерины, туфли, кофты, нижнее белье, сумочки… Клара была торговой посредницей между женами советских дипломатов, регулярно скупавшими в большом количестве дефицитные вещи на солидную зарплату своих мужей, и актерами, никогда не выезжавшими за границу, но желавшими одеваться соответственно своей профессии [там же: 206–207]. Некоторые актеры, правда, регулярно бывали на зарубежных гастролях и тоже скупали в большом количестве товары – как для себя, так и для последующей перепродажи на родине. Танцовщик Владимир Шубарин видел за рубежом, как один мощный советский хорист, неся огромный тюк только что приобретенного тюля, протаранил стеклянную дверь отеля. Через пару дней вставили новое стекло, и этот же человек умудрился вновь разнести его на осколки [Шубарин 2007: 94].

Для зарубежных отелей советский гость вообще был бедствием. Артисты получали на руки лишь малую часть тех денег, которые Советское государство выручало от концертов. Некоторые вообще ничего не получали и вынуждены были экономить на грошовых суточных («шуточных»), которые им выдавало государство на прокорм. Деньги тратили на покупку дефицитных товаров, а кормились консервами, копчеными колбасами и плавлеными сырками, привезенными из СССР. Когда кончались консервы, скупали дешевые полуфабрикаты, а то и корм для собак.

Несчастный артист – гордость советской культуры – часто боялся пойти в кафе:

Впрочем, порой трагизм «съеденного ботинка» оборачивался полушутливым тоном: «Один сувенир съел на завтрак, другой – на ужин» [Соснов 2023: 92].

А вот картинка из воспоминаний Галины Вишневской:

Самым известным «кулинаром» среди артистов считался Спартак Мишулин (Саид из «Белого солнца пустыни», пан Директор из «Кабачка „13 стульев“» и т. д.). В своем номере он тщательно закрывал все шторы, клал асбест для изоляции, а затем с помощью сухого спирта разжигал в санузле костер, на котором варил, к примеру, уху из консервированной сайры [Поюровский, Ширвиндт 1994: 136–137].

Чтобы артисты не обессилели с голодухи, гостеприимным хозяевам приходилось порой устраивать что-то вроде походно-полевой кухни, куда обязаны были ходить все участники гастролей. Наверное, подобная ситуация гораздо больше говорила иностранцам о «величии и мощи Советского Союза», нежели добытые ЦРУ разведданные о числе наших ракет и ядерных боеголовок.

Еще один способ проникновения импортных товаров в Россию был связан не с поездками наших людей за рубеж, а с поездками иностранных туристов к нам. Например, в Ленинграде соседей-финнов, приезжающих на «водочный тур», быстро подхватывали местные фарцовщики, меняя бутылки на галстуки, рубашки или туфли, которые потом перепродавались втридорога. Об этом советском бизнесе можно прочесть у писателя Михаила Веллера4.

Как-то раз великий музыкант Мстислав Ростропович и его жена великая оперная певица Галина Вишневская пригласили погостить в СССР своего друга великого-превеликого английского композитора Бенджамина Бриттена. Главной проблемой при этом, естественно, была кормежка: чем угощать гостя, привыкшего к магазинам страны с рыночной экономикой и не знающего, что такое советская торговля? Эту проблему, впрочем, находчивый Ростропович сумел решить. Бриттен вместе с хозяевами отправился в Армению, где с мясом (не говоря уж о коньяке) дела обстояли получше, чем в Москве, а с гостеприимством – так и просто отлично. Однако внезапно возникла иная трудность.

Наивный британский лорд продырявил ботинок и, выбросив негодную пару, решил купить себе новую. К счастью, Ростропович успел перехватить старый хлам и припрятать его на время. Ведь купить что-то приличное в магазине нельзя было ни за какие деньги. Но как объяснить это гостю? И как уговорить его сохранить старые башмаки, абсолютно негодные по лондонским меркам?

Созвали «совет старейшин» армянских композиторов. Стали думать, как не ударить в грязь лицом. В качестве крайней меры Мстислав Леопольдович пригрозил, что, если не придумают, он обратится за поддержкой к грузинам, у которых всегда всё есть. Этого гордые армяне перенести не смогли и в итоге нашли сапожника, замечательно починившего ботинок Бриттена. А затем Ростропович уговорил гостя отказаться от сомнительной покупки. Армянского сапожника звали Отелло. Эта приятная для любого английского сердца подробность в конечном счете решила дело. Репутация советской экономики была спасена [Вишневская 1994: 383–384].

На самом деле проблема состояла отнюдь не в отсутствии ботинок на прилавках. В СССР 1960–1970‑х годах они были часто завалены обувью, но качество оставляло желать лучшего (не говоря уж о соответствии моде). О том, что могло ждать неосторожно доверившегося советской обувной промышленности лорда, свидетельствует история, случившаяся в 1965 г. с И. Андреевой. Она собиралась ехать за границу, и для путешествия (где, естественно, много ходят пешком) нужна была мягкая, удобная обувь. Конечно, не на шпильках. В магазинах найти ничего подходящего не удалось, и Андреева обратилась (по знакомству) к директору Общесоюзного (!) дома моделей. Туфли ей быстро подобрали, однако, надев их как-то раз во Франции, несчастная жертва Общесоюзного дома моделей с трудом дотянула до обеда.

Я во время путешествий подобных страданий не испытывал. Для похода в горы в 1984 году купил специальные ботинки с рифленой подошвой – не скользящие в опасных местах. Они были тяжелыми и жесткими, но обеспечивали безопасность. Приобрести что-то вроде современных кроссовок одновременно для безопасности и удобства не удавалось.

Такая же ситуация была с одеждой. Плохо пошитых советской промышленностью костюмов хватало на всех, но модные импортные вещи чрезвычайно ценились даже элитой, которая, казалось бы, ни в чем не нуждалась. Как-то раз главный режиссер БДТ Товстоногов приобрел финский костюм. Георгий Александрович был, как отмечал внимательный наблюдатель, узкоплеч и широкозад [Равикович 2008: 260]. Поэтому пиджак от костюма ему подошел, а брюки – нет. В итоге Товстоногов уступил их своему актеру Владимиру Рецептеру, причем явно не из скупости, а потому что нельзя же пропадать столь хорошей одежде. Так и носили они один костюм на двоих [Рецептер 2006: 40–42].

Самым страшным для руководителей советской легкой промышленности было то, что их зарубежные коллеги временами добивались качественных прорывов в технологиях, угнаться за которыми наши труженики не могли. Например, за границей чулки, известные женщинам с незапамятных времен и худо-бедно (порой с зебристостью) производимые в СССР, стали вдруг дополняться колготками. Наши

Популярный советский анекдот гласил, что для американки верх роскоши – это шофер-негр под цвет машины, для француженки – поводок собаки под цвет перчаток, а для советской женщины – незаштопанные колготки под брюками [Мельниченко 2014: 561].

Как-то раз Георгий Данелия приобретал в Италии этот диковинный товар, не владея итальянским языком и не зная еще даже толком, что такое колготки. Для начала он со свойственной южанам экспрессией стал на себе демонстрировать примерный размер той женщины, которую предполагалось осчастливить покупкой. Продавец, не врубившийся в тонкости положения советского человека, предложил покупателю брюки. Данелия продолжил свою пляску. Тогда «сообразительный» торговец вынес кальсоны. Когда же и это не устроило кинорежиссера, продавец сильно напрягся, подозревая, по-видимому, некую не вполне традиционную ориентацию советского гостя, столь страстно желающего обрести колготки. Но вот наконец товар оказался подобран. Проблема обострилась, однако, тем, что покупатель не подозревал о присущем данному товару свойстве растягиваться, а потому требовал от хозяина магазинчика колготок, которые впору пришлись бы, наверное, лишь великанше [Данелия 2006: 192–193].

О том, почему дело с производством модных товаров складывалось подобным образом, пойдет речь в другом очерке. Но даже без таких тонкостей, как «план по валу» и «расход сырья», хватало причин для консервации старых традиций. Менталитет советского начальства не принимал никаких новшеств, а поскольку в СССР безгранично господствовал принцип «Я начальник – ты дурак», возникали порой совершенно дикие истории. В середине 1960‑х советская торговля, например, категорически отказывалась закупать в Чехословакии мужские трусы с гульфиком (в просторечии – ширинкой). «Куда же в таких трусах мужчина может пойти? – кричала на совещании по данному вопросу директор крупного московского универмага. – Это ведь срам в них на пляже показываться. И в бане засмеют» [Андреева 2009: 160]. А вот другая история. Как-то раз в конце 1960‑х Андреева появилась в сапогах-чулках, являвшихся тогда последней новинкой моды, на семинаре, где председательствовал замминистра легкой промышленности. Стоило моднице двинуться к трибуне для доклада, как тот, не стесняясь зала, где сидели 600–700 человек, заорал во включенный микрофон:

– Что это на тебе напялено?

– Где?

– Да на ногах, я спрашиваю!

– Сапоги-чулки. Разве вы еще таких не видели?

– Вон со сцены! Иди переодень что-нибудь приличное, тогда и будешь доклад делать! – Так отчитывал начальник известного дизайнера, квалифицированного специалиста, да к тому же далеко уже не девочку по возрасту.

Зал при этом хохотал, не останавливаясь. Ситуация, впрочем, была скорее грустной, нежели смешной, поскольку в административной хозяйственной системе именно от таких людей, как этот заместитель министра, зависело, будет ли советская промышленность выпускать новую продукцию. После окончания заседания, когда начальник слегка поостыл да к тому же понял, каким идиотом выглядел в глазах многих людей, он попытался рационально объяснить причины своего консерватизма: «Что ты себе позволяешь? Ведь на тебя люди смотрят. Значит, завтра они ко мне придут – давай и нам такие сапоги. А где я их возьму? На каждую пару нужно кожи больше, чем на пять пар туфель. Ты сама подумай, что ты на себе пропагандируешь» [Андреева 2009: 136–137].

Это, впрочем, был разовый случай начальственного идиотизма. Но через пару лет, в начале 1970‑х, при попытке пройти в здание одного из крупных советских министерств Андреева столкнулась с иным проявлением консерватизма. Охранник, проверявший пропуска, загородил вход и сказал: «В штанах не пущу». Выяснилось, что запрет на брючные костюмы для женщин был вовсе не личной инициативой бдительного стража, а письменным приказом коменданта здания. Весь персонал этого и некоторых других министерств был вынужден следовать инструкциям начальства, считавшего по какой-то причине, что «штаны» являются одеждой недостаточно приличной [там же: 135–136]. Точно такая же история случилась с кинорежиссером Аллой Суриковой в 1976 году в здании ЦК компартии Украины: ее не пустили туда в брюках [Сурикова 2002: 38]. А вот чешская аспирантка ленинградского Института культуры в аналогичном случае все же прошла в здание, несмотря на претензии стоявшего в дверях ректора. Она сняла «неправильные» брюки, дала их ему в руки и двинулась дальше в одних колготках [Тульчинский 2007: 152]. В Чехословакии дефицита колготок не наблюдалось. Я это видел сам, когда был в Праге в 1981 году и выбирал подарки.

Кстати, не следует думать, будто лютовало в отношении веяний моды одно начальство. Простой советский обыватель часто считал свое мнение эталоном для всех и активно стремился его навязать иной части общества. Вот, например, «шедевр» народного поэтического творчества, который «Литературная газета» опубликовала в октябре 1969 года: «И чтобы мода не позорила нас, / Надо эту импортную моду ликвидировать как класс». Так высказался о мини-юбках один из консервативно настроенных читателей [Геллер 1999: 30]. А вот впечатление Майи Плисецкой, которая в 1966 году осмелилась выйти на центральную улицу Москвы в каракулевой черной макси-шубке, прошитой кожаными аппликациями: «Первая же взбаламученная видом моим москвичка окрестила себя православным знамением и гневно взвизгнула: „О Господи, греховница-то…“» [Плисецкая 2008: 208]. Относительно новшеств мужского гардероба советский обыватель был не менее строг. Например, летом 1973 году писатель Юрий Нагибин прошелся по сельской местности в шортах. «Ишь, срамотища! – крикнула вахтерша Дома отдыха. – Старый мужик, а бесстыжий! Чего задницу заголил?» [Нагибин 2005: 349]. Со сменой поколений, однако, ситуация начинала меняться. Консерватизм 1960‑х уходил в прошлое.

Новое поколение сформировалось в борьбе за свои права на мини-юбки, женские брючные костюмы, модные сапоги, шорты и, естественно, джинсы – «Райфлы» и «Ливайсы», покорившие в то время даже юного Дмитрия Медведева – будущего президента России [Сванидзе 2008: 149–150]. А у будущего бизнесмена Олега Тинькова6 был «роман» не с «Ливайсами», а с «Монтаной». Причем любовь была взаимной. Как-то раз в Таджикистане в небольшом поселке он обнаружил магазинчик, где на прилавке свободно лежали дефицитные джинсы. На ценнике значилось «35 рублей». Но при попытке купить их обнаружилось, что на самом деле стоят они полсотни. Продавать дешевле таджик отказывался, убирая джинсы под прилавок. В итоге Тиньков купил четыре пары по 50 рублей, и у себя дома (в Ленинске-Кузнецком) перепродал по 200, заложив тем самым основы своего будущего большого бизнеса [Тиньков 2010: 49].

Так или иначе, джинсы прорывались в массы. К концу эпохи запреты и прямые консервативные выпады «отцов» и «дедов» в адрес «детей» практически повсюду исчезли. Товары на прилавках, естественно, до наступления эпохи рыночной экономики не появились, однако моральную победу семидесятники одержали.

Правда, эта моральная победа потребовала и невероятных моральных усилий. Юность, проведенная в борьбе за дефицитные вещи, не могла не сказаться на менталитете поколения. Вещь стала для семидесятника чрезвычайно значимой ценностью. Возможно, большей ценностью, чем все остальное, что есть в человеческой жизни. И уж всяко большей, чем, скажем, такая непрактичная вещь, как демократия, мода на которую для семидесятников так и не наступила.

Общество товарного изобилия стало, в конце концов, непосредственным итогом работы семидесятников. И никакой дефицит свобод не может поколебать глубокой удовлетворенности этого поколения достигнутой победой.

В начале 1970‑х физик Жорес Алферов (будущий нобелевский лауреат) принимал у себя в ленинградском институте крупного бразильского ученого. Вежливость требовала после рабочего дня угостить коллегу ужином. Алферов попросил куратора, представлявшего «известную организацию», забронировать на вечер столик по соседству от института в ресторане гостиницы «Спутник», поскольку свободных мест даже там (на окраине города!) могло не оказаться. Куратор задание провалил: никто ученых в ресторане не ждал. Тогда они поехали искать столик где придется и нашли лишь в курортном поселке Солнечное, да и то лишь потому, что Алферов предъявил директору удостоверение лауреата Ленинской премии и объяснил ситуацию [Калитка 2020: 98–99].

Место в кафе и ресторанах советских времен могло быть дефицитным, как и все прочее. Конечно, не всюду, не всегда и не при каждом случае. Ситуацию с богемными заведениями Ленинграда хорошо выразил артист Сергей Юрский, познавший ситуацию как снаружи, так и изнутри. «В шесть место у дверей занимает швейцар в форме. Барьер закрыт. Вход только по мере возможности. И по пропускам. И по блату. Еще по пять рублей в руку. А также по договоренности. Ну и, естественно, по нахалке» [Юрский 2002: 181]. Писатель Илья Штемлер в романе позднесоветских времен «Универмаг» рисует похожую картину, уточняя, правда, что табличка «Свободных мест, к сожалению, нет» висела на дверях бара ресторана «Созвездие» и днем, и ночью. У входа толпилась очередь, рассчитывавшая на удачу, а внутри оставалось много свободных мест, резервируемых для особой публики. Фильм «Еще раз про любовь» (1968) начинается со сцены длинной очереди у входа в московский ресторан: до того, как отдохнуть, поесть и потанцевать, люди должны стоять, ожидая освободившиеся места. Вдруг выходит швейцар и говорит, что есть лишь одно место. Тогда из‑за спин разнообразных влюбленных пар выскакивает героиня Татьяны Дорониной, поскольку она одна и может его занять.

Еще один барьер конца 1970‑х состоял в том, что лучшие рестораны Ленинграда находились в интуристовских гостиницах, а вход туда разрешался лишь по пропускам.

Юный Олег Тиньков7 преодолевал интуристовский барьер с помощью взятки. При входе в гостиницу он давал швейцару трешку. Затем, правда, доплачивал в баре, где пиво официально продавалось по 55 копеек, но реально стоило рубль. Иначе бармен говорил: «Пива нет» [Тиньков 2010: 96].

Впрочем, днем попасть в не интуристовское, не элитное и не богемное заведение было вполне возможно. А некоторые ленинградские кафе стали в 1970‑х даже культовым местом общения, о чем шестидесятники ныне вспоминают с пиететом. Например, о «Сайгоне», что размещался на углу Невского и Владимирского проспектов. Посещение «Сайгона» оставляло неизгладимый след эпохи социализма. Заведение напоминало скорее забегаловку, а не современное уютное кафе со столиками и мягкими креслами. Пить кофе приходилось за стойками, присесть удавалось в лучшем случае лишь на подоконник. Те, кто хотел покурить, просто прислонялись к стене и так стояли. Если душа просила алкоголя, надо было бежать в один из соседних гастрономов, а затем распивать в мороженице за углом, где некая бабка, промышлявшая сдачей бутылок, давала для этой цели стакан [Кузьминский 2009: 14]. В самом «Сайгоне» для кофепития использовались

После принятия жидкости возникала проблема мочеиспускания, которую в «Сайгоне» решить было нельзя из‑за отсутствия туалета. В итоге пользовались либо рестораном «Москва» – близко, но грязно и за деньги, либо рестораном ВТО (Всесоюзного театрального общества) – чисто, бесплатно, но через дорогу [Здравомыслова 2010: 142].

Выпить дешевого портвейна, не выходя из кафе, можно было, к примеру, в «Севере». Зато в «Сайгоне» давали поесть. Однако завсегдатаи чаще питались все же в пельменных или у себя дома [Кривулин 2009: 15–16]. «Тех, кто ел, мы презирали: в „Сайгон“ не ходят, чтоб есть» [Белкин 2009: 192].

Я не ходил в «Сайгон» ни есть, ни пить. Бывал в пельменных, пирожковых, котлетных и в обычных столовых, где можно было нормально перекусить, выстаивая, правда, в обеденное время изрядные очереди. Качество еды сильно разнилось. Скажем, ленинградскую котлетную на Мойке доктор Сорокин описывает так:

Но больше всего в системе советского общепита (общественного питания) запомнились не очереди и не качество питания (для молодого желудка обычно вполне приемлемое), а неизменные алюминиевые ложки-вилки, которые перед едой надо было обязательно протирать бумажками, лежавшими на столах вместо дефицитных салфеток. Ложка-вилка всегда оставляла на бумаге жирный черный след. Нож не оставлял, поскольку его в столовых не бывало вообще. Один мой приятель, чтобы разрезать мясо, носил с собой перочинный. Я же обычно грыз мясо с куска, не слишком заботясь о том, как моя некультурность выглядит со стороны.

Ресторан мне первый раз довелось посетить лет в десять. Вообще-то, семья наша хоть и жила в достатке, но праздники отмечала дома – с салатом оливье, дефицитными шпротами, которые доставал папа, и длительным стоянием у плиты, выпадавшим на мамину долю. Звать гостей в ресторан было бы слишком накладно, да, в общем-то, и не соответствовало бы духу времени. Каждый советский человек 1970‑х знал, что демонстративное потребление, столь характерное для стремящейся подчеркнуть свою успешность буржуазии [Веблен 1984], может обернуться не ростом твоей репутации, а, наоборот, проблемами. «Наши люди в булочную на такси не ездят», – говорила неприятная героиня-управдом в кинофильме Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука».

Но разок-другой тряхнуть кошельком для просвещения ребенка можно было, и папа сводил меня в ресторан ленинградской гостиницы «Россия», что возле парка Победы на Московском проспекте. Выбора не имелось, поскольку в новостройках, где жила наша семья, это был единственный ресторан. Угощались мы тогда котлетой по-киевски, которую отец очень любил. Второй раз папа сводил меня в подобное заведение лишь через несколько лет. Мы жили уже на Васильевском острове. А в «островных» новостройках не имелось вообще ни одного ресторана. Зато с Васильевского было ближе ехать до центра, а потому отправились мы аж в «Метрополь», где в помпезном зале кушать было как-то неловко. Казалось, ты совершенно неуместен здесь со своим вульгарным пищеварительным процессом. В «Метрополе» надо петь стоя «Боже, царя храни» с бокалом «Вдовы Клико» в руке, поздравлять передовиков производства от имени нашего дорогого Леонида Ильича или же, на худой конец, проводить торжественные заседания руководства партии «Единая Россия». Я был тогда настолько подавлен торжественностью обстановки и официантами, которые в моей личной детской иерархии были явно главнее школьных учителей, что даже не запомнил отведанных блюд. Из просмотренного бегло меню остались в памяти таинственные шнельклопсы. Сочетание моих скромных языковых познаний с нулевыми гастрономическими наводило на мысль, что это клопы, сготовленные по-быстрому. Недавно из интернета я наконец узнал, как сильно ошибался, однако попробовать шнельклопсы за много лет мне как-то не довелось.

«Метрополь» был вершиной ресторанной помпезности, но выше «Метрополя» в личной иерархии моего отца значился «Кавказский». Там можно было отведать люля-кебаб, а он для папы являлся образцом кулинарного искусства. В последний раз я был в «Кавказском» со своим однокурсником Алексеем Кудриным где-то в конце 1980‑х. У Алексея, который жил практически на одну аспирантскую стипендию, было тогда очень мало денег. И он грустно рассуждал о каком-то тусовщике, который мог зайти в изысканный ресторан, обаять магическим образом официантов и попросить: «Сварите-ка нам картошечки».

Я подобным талантом никогда не обладал. Неуверенность, видно, была написана у меня на лице даже тогда, когда в кармане имелось достаточное число денежных знаков. Поэтому советский ресторан был для меня всегда формой внутренней борьбы с официантом. Тот обычно плохо скрывал свое презрение к посетителю, а так как при ограниченности общего числа ресторанов выбора особого не имелось, приходилось брать это презрение в качестве «нагрузки» к заказу.

Лишь однажды, уже на закате «совка», в перестроечные годы, я решился дать системе отпор. Да и то использовав для этого свое «служебное» положение. Дело было в Киришах – одном из райцентров Ленинградской области, куда я приехал в качестве лектора. Приехал с вечера. Поселился в гостинице и спустился в ресторан поужинать, так как столовые в это время суток были уже закрыты. Есть хотелось сильно. Однако официантка меня упорно игнорировала. То ли для демонстрации своего морального превосходства. То ли просто потому, что за другими столиками сидели клиенты более выгодные. Ждать пришлось около часа. Официантка даже не принимала заказ. Попытки как-то привлечь ее внимание обернулись лишь издевательским: «Ничего, мальчик, подождешь». Это переполнило чашу моего терпения. Еще с утра, выезжая из Ленинграда, я был счастлив как лектор, перешедший с районного масштаба на областной. А тут меня вновь опустили до «мальчика».

Ужинать пришлось в кафе возле вокзала, до которого от гостиницы топать минут двадцать быстрым шагом. Но пока я туда шел, пока закусывал и пока возвращался обратно, в душе моей вызревал план изощренной мести. Достойный не мальчика, но мужа. С утра я и впрямь ненадолго превращался в значительного мужа, поскольку должен был читать лекцию на партхозактиве района, где собирались все местные начальники под председательством секретаря райкома КПСС. Этого несчастная официантка знать не могла. Этого она не прочла в моих глазах. И это, по всей видимости, ее погубило. Наутро в помпезном здании стиля райкомовский (в)ампир я читал свою лекцию. Времена тогда были еще весьма аморфные. Гласность уже существовала, но видимость пока доминировала. Конкретных реформ не осуществлялось, однако критиковать недостатки советской хозяйственной системы было можно. Более того, партхозактивисты, еще не подозревавшие, что скоро им кранты, с радостью откликались на критику, поскольку лучше других понимали дурость централизованного администрирования. И вот, рассказав им немного о намерениях партии расширить самостоятельность директоров, поднять материальное стимулирование и ослабить министерский контроль, я вдруг сделал рискованный ход. «Вместе с тем сами предприятия должны соревноваться друг с другом за рубль потребителя, чтобы не случалось такой истории, с какой я столкнулся вчера». И дальше последовал краткий рассказ о безобразном обслуживании в ресторане гостиницы.

Живые примеры из жизни в то время еще были редкостью. Лекторы и телеведущие обычно тупо бубнили по написанному. Поэтому моим вчерашним мытарствам киришский партхозактив уделил большее внимание, нежели последней речи Горбачева. Народ оживился, заулыбался, стал одобрительно перешептываться, явно приветствуя новые веяния в экономике. И лишь один руководящий товарищ – типаж с условным названием «морда шире плеч» – стал по мере движения моего рассказа медленно наливаться краской. Не знаю, был ли это директор гостиницы, ресторана или кто-то еще, связанный со сферой обслуживания, но, судя по тому, как глядел секретарь райкома, этого дядю ждало несколько душевных матюгов в приятной обстановке начальственного кабинета.

Впрочем, маленькая месть меня не порадовала. Приятнее дать чаевые за хороший сервис, чем наказать за хамство. О Киришах у меня остались тяжелые воспоминания. Но зато они уравновешиваются впечатлениями, полученными на противоположном конце Ленинградской области. Осенью 1980 года я копал с однокурсниками картошку в деревне Токарево на сырых, холодных полях Выборгского района. Копали мы по шесть дней в неделю от рассвета до заката. На душе было так мерзко, что даже чтение «Капитала» Маркса вспоминалось порой как светлый праздник, как победа свободного человеческого духа над выраженной в гнилой картошке природной необходимостью.

Однако в воскресенье полагался отдых. Что означало работу лишь до обеда. И от «идиотизма деревенской жизни», на который сетовали в «Манифесте коммунистической партии» еще Маркс с Энгельсом [Маркс, Энгельс 1948: 13], росло стремление к безумным поступкам. Однажды мы с однокурсниками Андреем Илларионовым8 и Вадимом Солдатовым после обеда рванули вдруг в Выборг. Пешком пять километров до шоссе. Затем километров тридцать на автобусе. Когда выходили, уже смеркалось, а надо было еще добраться до Выборга, повеселиться и вернуться назад. Но главной проблемой для проведения вечера в приличном обществе стала даже не удаленность Выборга, а размещение бараков, где мы проживали. Стояли они в непролазной грязи. Поэтому наш выход в свет состоялся в больших резиновых сапогах типа «Красный говнодав». Именно так мы и завалились в кафе «Бригантина». Взяли по бифштексу и бутылочку «Фраги». Вольный воздух русской Финляндии с молдавским вином и белорусской музыкой («Малиновки заслышав голосок…») сотворили чудо. Пир брюха перешел в пир духа. Мы плясали, как заведенные, в своих говнодавах, несмотря на неделю, проведенную в борозде. И все удовольствие на троих обошлось лишь в пять сорок. До сих пор поверить не могу, что так дешево! Случались порой отдельные успехи и в эпоху развитого социализма.

Транспортная тематика была чрезвычайно популярна в советских песнях, начиная с Гражданской войны. «Наш паровоз, вперед лети, в Коммуне остановка…», «Эх, тачанка-ростовчанка – наша гордость и краса». К 1960‑м акцент был перенесен с пролетарских паровозов и тачанок на более романтичные виды транспорта. «Как провожают пароходы? Совсем не так, как поезда. Морские медленные воды – не то что рельсы в два ряда», «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним», «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги». И наконец, «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы».

Транспорт был не простым средством потребления, как колбаса или штаны. Про колбасу и штаны песен, насколько я знаю, не складывали. Или складывали, но весьма специфические, шпионские. «А пуговки-то нету у левого кармана, и сшиты не по-русски короткие штаны, а в глубине кармана – патроны от нагана и карта укреплений советской стороны». Эту песню петь почему-то не хотелось. Или хотелось, но сильно выпив и закусив водочку колбасой.

Другое дело – транспорт. В одной из чудных, светлых, духоподъемных песен 1960‑х, запомнившейся мне с раннего детства, утверждалось, что советский человек должен ехать куда-то далеко-далеко «за мечтами, за туманом и за запахом тайги». Песню эту сочинил знаменитый бард-шестидесятник Юрий Кукин. Правда, его герой был скорее нонконформистом, чем обычным советским человеком. Обычные люди, по Кукину, «едут за деньгами, убегают от обиды и тоски», в то время как правильный герой реализует в путешествиях по диким лесам и высоким горам свою романтическую натуру. Романтика романтикой, но любопытно, что советская система организации транспорта стимулировала дальние поездки по родной стране, то ли откликаясь на призыв шестидесятников к путешествиям, то ли следуя высочайшему повелению, согласно которому передвижение почему-то должно наряду с хлебом, мясом, крупами, молоком и макаронными изделиями относиться к числу важнейших потребительских приоритетов, дотируемых государством.

Будучи молодым преподавателем с ничтожной зарплатой, я как-то раз летом съездил из родного Ленинграда в путешествие на Алтай – почти к самой китайской границе (в закрытую пограничную зону, для въезда в которую требовалось получать специальное разрешение властей). Запросто мог съездить в Среднюю Азию или на Байкал. Даже на Камчатку. Все это было простому советскому человеку по карману, если, конечно, не иметь детей, не тратиться на модную одежду, автомобиль или кооперативную квартиру и копить потихоньку денежки в течение целого года. Не съездил я в места столь отдаленные лишь потому, что СССР рухнул раньше, чем созрели мои планы. Казалось, все еще будет… Но после гибели Советского Союза открылись более привлекательные возможности разнообразных поездок на Запад. Тем не менее до распада СССР я успел несколько раз побывать на Кавказе, а также в Карпатах, в Крыму и в городах российского Золотого кольца. О республиках Прибалтики, расположенных неподалеку от Ленинграда, даже не говорю.

Таллин находился буквально в шаговой доступности. А в эстонский курортный поселок Усть-Нарва (Нарва-Йыэсуу) ежедневно ходили из Ленинграда четыре автобуса. При этом по воскресным вечерам билетов обратно все равно не хватало. Желающие вернуться домой к началу рабочего дня заранее записывались в стихийно возникавшие списки отъезжающих.

Если бы ту нефть, что перерабатывалась в топливо для явно не окупавшихся дешевых поездок по стране, продать за рубеж, можно было бы на вырученные деньги импортировать джинсы, колготки, сапожки и всякие прочие молодежные радости, находившиеся у нас в дефиците. Я, правда, не жалею, что получил от родной страны не джинсы, а поездку на Алтай. Но кто-то явно о джинсах жалел. Если, конечно, понимал, как связаны между собой дешевые транспортные перевозки и дефицит валюты для импортных операций.

Дешевизна топлива обуславливала существование большого числа речных и озерных маршрутов, предназначенных для медленного плавания, а вовсе не для скорейшего прибытия в пункт назначения. Самый популярный маршрут был по Волге. У нас под Ленинградом имелся тур на Валаам. Ночь туда, ночь обратно. День на острове. Утром по прибытии туристов будило в каютах щебетание птиц, записанное на магнитофон. Характерно, что при этом в самом Ленинграде не было такого обилия прогулочных рейсов по Неве и каналам, как сейчас. Нева даже летом оставалась суровой и пустынной. Появление любого пароходика (или скоростного «Метеора») сразу же привлекало внимание. По-видимому, число прогулочных кораблей было пропорционально числу гостиничных мест в городе.

На предприятиях задешево предоставляли путевки выходного дня в какой-нибудь из древнерусских городов. В пятницу вечером выезжаешь, к вечеру в воскресенье возвращаешься. Я только окончил школу и устроился слесарить на ТЭЦ № 7, как сразу получил по профсоюзной линии тур в город Горький (Нижний Новгород). В купе подружился с такелажником, испытывавшим по не вполне понятной причине большой интерес к старой русской культуре. Отец удивлялся потом, как удалось мне в поездке не спиться, но такелажник на самом деле был очень приятным парнем, алкоголь потреблявшим в разумных пределах.

Впрочем, по большей части в таких поездках доминировали не такелажники, а интеллигентные дамы среднего возраста, приобщавшиеся к культуре. Для них это была и впрямь хорошая возможность посмотреть мир. Хотя бы в отечественных пределах. За этими пределами вряд ли кто-то из них когда-либо смог побывать, а потому в советской интеллигенции глубокое знание архитектурных особенностей Юрьева-Польского и Переславля-Залесского сочеталось с весьма смутными представлениями о Риме, Париже или Лондоне.

Соответственно, и транспорта в Рим, Париж или Лондон не требовалось. Обилие внутренних маршрутов сочеталось с ничтожно малым числом зарубежных. И стоила дорога за рубеж, в отличие от внутренних маршрутов, недешево. Один раз мы смогли всей семьей (папа, мама и я) съездить погреться на курорты Румынии и Болгарии, но на столь обстоятельный вояж ушло все бабушкино наследство.

Сравнительная дешевизна поездок по СССР распространялась и на городской транспорт. Метро и автобус шли в Ленинграде по пятачку, троллейбус перевозил за четыре копейки, трамвай – за три. Но в час пик практически все ехали бесплатно, поскольку никакой контролер через плотно прижатую друг к другу массу потных человеческих тел протиснуться все равно не мог. Да и передать пятачок к кассе было сложновато. Впрочем, в плане давки развитой социализм практически не отличался от нынешнего нашего недоразвитого капитализма. Может, разве что большей бесшабашностью молодежи. Сколько же раз я висел на задних ступеньках автобуса при распахнутых дверях (закрыть их не позволяла плотная масса человеческих тел) от остановки до остановки, рискуя свалиться под колеса!

Уклониться от оплаты проезда «злоумышленнику» было не столь уж трудно даже в слабо заполненном наземном транспорте. Кондукторов не имелось. Контролер был редкостью. Пассажир кидал в кассу монетки и сам откручивал нужное число билетов со вставленной в аппарат ленты. Каков был реальный процент «злоумышленников», не знали даже транспортные начальники, поскольку государство покрывало убытки автопарков и трампарков за счет бюджета.

Казалось бы, разрешить транспортную проблему можно было бы за счет введения маршруток, как это сделано сейчас. Платишь больше – едешь проще. Но частный бизнес не мог занять свободную нишу в связи с тем, что такого бизнеса не существовало в принципе. А государство упорно предпочитало возить народ за пятачок, сохраняя иллюзию всеобщей доступности транспорта. В Ленинграде маршрутки можно было легко пересчитать по пальцам, не снимая сапог.

Впрочем, несмотря на перенасыщенность транспорта человеческими телами, в целом пассажиропоток был поменьше, чем сейчас. Люди в основном жили вблизи своих предприятий и не тратили много времени на поездки. Жилье в «спальных районах» трудящиеся часто получали поблизости от того завода, на котором трудились, и им не требовалось пересекать весь город. Наша семья жила на Васильевском острове в 20 минутах езды от папиного завода. И когда я начал работать на соседней с этим заводом ТЭЦ, то мог утром выходить из дома всего за полчаса до «гудка». Семь остановок в переполненном автобусе – и ты у проходной. Выжатый, как лимон, но вполне готовый к «трудовым подвигам», поскольку в 17 лет транспортная давка – не испытание.

Когда в 1990‑х пришла рыночная экономика и тысячи людей принялись искать новую работу, транспортные потоки стали намного сложнее. Люди порой ехали через весь город, чтобы нормально зарабатывать, но не сидеть без зарплаты вблизи от дома. А когда сформировался рынок жилья, ситуация еще больше усложнилась, поскольку успешные люди перебирались в успешные районы, новостройки не привязывались больше к промзонам, и люди, купившие жилье в определенном месте, могли после этого десять раз сменить место работы.

Но главным отличием современной ситуации от той, что была в СССР 1970‑х, стало все же не усложнение потоков общественного транспорта, а переполнение улиц транспортом частным. Если в СССР личный автомобиль являлся скорее довеском к автобусному движению, то в последнее время общественный транспорт с большим трудом лавирует между сотнями легковушек, если только ему не предоставляют выделенные полосы, о которых в советское время невозможно было даже помыслить. Более того, в советское время вообще не существовало такой проблемы, как парковка. Мест хватало с избытком. Даже в центре больших городов. А у хрущобы, в которой провел я свои ранние детские годы, была, помнится, запланирована специальная площадочка для двух-трех машин, способных приткнуться там, не перегораживая дворовое движение. Считалось, по всей видимости, что этого на весь дом вполне достаточно. Для героя и инвалида, осчастливленных личными автомобилями, и, может, еще для какого-нибудь особо «выдающегося» гражданина. Завскладом или товароведа. Для уважаемых людей (по Жванецкому), которым удалось продраться сквозь огромную очередь и приобрести по очень высокой для советского человека цене вожделенные «Жигули». А то и «Волгу», считавшуюся явным признаком принадлежности к советской номенклатуре.

Советский Союз считался страной равенства, и по ряду позиций действительно равенства тогда было больше, чем в условиях рыночного хозяйства. Но только не по владению машинами. Автомобилист был явно человеком особенным, резко выделявшимся из общей массы людей. Среди друзей моих родителей, принадлежавших к советскому «среднему классу», имелось известное число автомобилистов. Но все они были их ровесниками. Среди моих ровесников автомобилистом был лишь упомянутый выше Александр Беляев, осчастливленный папой. Машину можно было заработать тяжкими трудами к середине жизни, но не купить в молодости. И лихо гоняющие в американских кинофильмах юнцы были для нас в полном смысле пришельцами из иного мира. Машина в нашем мире имелась, но автовладелец нашего поколения представлялся чем-то инородным.

Нехватка личных машин слегка компенсировалась системой такси. Из-за малого числа телефонов приходилось брать такси на специальных стоянках. Казалось бы, эти стоянки должны были быть в местах потенциального скопления пассажиров: у вокзалов и отелей, как сейчас. Однако типичные советские стоянки были разбросаны по всему городу для того, чтобы проживающий в данном районе человек мог дойти до такси пешком. И он туда шел или ехал к такси на автобусе. Затем ему приходилось еще довольно долго стоять в очереди, ожидая машину. Именно так: не машины ожидали пассажиров под дождем и снегом, а пассажиры – машину. Когда она наконец появлялась, первый человек в очереди садился и уезжал, а остальные продолжали терпеливо ждать. Добираться на общественном транспорте в большинстве случаев было быстрее, однако желающие постоять подольше и заплатить подороже всегда находились.

Специфической особенностью советской транспортной ситуации в большом городе были не только потребность ожидать такси на улице и не только возможность висеть на задней площадке автобуса от остановки до остановки. Городской пейзаж во многом определялся людьми, постоянно перебегающими улицу в неположенном месте. Каюсь, я сам так поступал. С осмотрительностью, конечно. С поправкой на близость машин и милиционеров. Более того, я продолжал так поступать в «лихие 90‑е», когда рыночная экономика уже была, но процветания и роста доходов еще не намечалось. А перестал я злоупотреблять терпением водителей уже в нулевые, когда обнаружил вдруг, что перебежать через Суворовский проспект, где находилась моя работа, становится все сложнее из‑за нарастающего потока транспорта. Естественно, легкового, а не грузового и не общественного. Народ разбогател и обзавелся машинами. Жизнь стала другой даже визуально. Пустую улицу Санкт-Петербурга я вижу теперь только поздним вечером. И ностальгически вспоминаю свою молодость – времена неограниченного господства пешеходов.

Вслед за едой, одеждой и транспортом встает проблема жилья. Многие советские люди жили в коммунальных квартирах, и я свой жизненный путь начинал там же. Правда, коммуналка наша, вообще-то, была условной. От длинного коридора, соединявшего парадную дверь с туалетом, по левую сторону располагались апартаменты дедушки с бабушкой, а также дедушкиного брата (одинокого холостяка). По правую – две комнаты соседей и кухня (без ванной) с выходом на черную лестницу. В одной из правых комнат поначалу жил я с родителями, но, лишь только мы отбыли в новостройки, туда мигом подселили немолодую пару. Даже после этого четырехкомнатная квартира не стала тем человеческим муравейником, каким часто бывали ленинградские и московские коммуналки. Трое «наших» – трое «не наших». Пятьдесят на пятьдесят.

В настоящей коммуналке помыкался в детстве мой собеседник, депутат Борис Вишневский9. Он вырос во дворце Лобанова-Ростовского, что прямо возле Исаакиевского собора. Сейчас там – самый элитный отель Санкт-Петербурга. Но в советское время дворец «нарезали» на коммуналки. В квартире Бориса было более десяти комнат. Чтобы попасть в ванную или туалет, приходилось порой стоять в очереди. Семья Бориса состояла из пяти человек, ютившихся в одной комнате. Выручало то, что дворцовые потолки составляли целых 5,5 м. Воспользовавшись этим, умельцы сделали в комнате второй этаж [Вишневский, интервью]. Такой же второй этаж был у социолога Олега Божкова, и он там на 13 квадратных метрах даже проводил семинары с участием семи-восьми человек [Моя жилищная 2018: 118].

Настоящая коммуналка определялась, впрочем, не количеством комнат и даже не количеством соседей, хотя косвенным образом эти факторы на коммунальность жизни серьезно влияли. Настоящая коммуналка определялась отсутствием приватного пространства. Или, по крайней мере, сведением его к самому минимуму. Общественный быт давил на каждого проживающего, плющил его, приводил к общему знаменателю и, соответственно, вписывал в те нормы, по которым жила вся наша коммунальная страна. Профессор Кирилл Борисов рассказывал мне, что его родители жили в коммуналке в комнате, смежной с комнатой чужих людей, поэтому выходить в коридор требовалось через них. Сам он прожил в коммуналке до 40 лет. Отношения порой были сложные. Одна соседка даже грозилась отравить жену Кирилла [Борисов, интервью].

Впрочем, смежные комнаты разных семей – это еще сравнительно сносная ленинградская картина жизни. В провинции дела с жильем обстояли гораздо хуже. Например, в Воркуте 40% жилья в середине 1960‑х представляли обычные бараки без всяких удобств [Секретариат… 2021: 61]. Среди работников Ореховского хлопчатобумажного комбината 900 семей жили по две-три, а иногда по четыре семьи в одной комнате (не квартире, а комнате!). Более 800 семей – в аварийных домах (по сути – казармах). В сталинские годы жилья для рабочих строили очень мало, и лишь в хрущевскую эпоху ситуация стала меняться [Секретариат… 2020: 108–109]. Если бы я прочел об этих «человейниках» в обычной научной книге или статье, то, наверное, усомнился бы в точности данных. Но информация была представлена на Секретариате ЦК КПСС руководством парткома комбината.

Путь от кошмарного до смешного был в советской коммуналке необычайно короток. Артист Лев Дуров рассказывал удивительную трагикомическую историю о смерти некой бабы Клавы, проживавшей от него неподалеку. Скончалась она неожиданно. «Наверное, от сердца?» – поинтересовался Дуров у соседей. «Да нет, – ответили они, посмеиваясь, – внук за жопу укусил». Выяснилось, что причина смерти несчастной бабки была такова. Собралась она как-то пойти в туалет, а коридорчики в ее коммунальной квартире были узкие и неудобные: так просто к унитазу не подберешься. Тем более что баба Клава отличалась весьма дородной комплекцией. И вот, для того чтобы в туалет проникнуть, она принимала специальную подготовительную позу – разворачивалась задом и затем уже двигалась в нужном направлении. Обычно маневр этот ей вполне удавался. Но как-то раз не заметила баба Клава, что на унитазе уже сидит ее внук. Можно представить себе чувства ребенка, когда он увидел, как на него надвигается нечто большое и страшное. С перепугу внучок и укусил бабку за мягкое место. Тут уж старушка не на шутку перепугалась. От неожиданности ее хватил инфаркт, и бабы Клавы не стало [Дуров 2008: 208]. Нехватка свободного жизненного пространства сыграла с ее огромными телесами злую шутку.

Обычно, впрочем, общественный быт давил на жителя коммунальной квартиры менее экзотическими способами. «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества», – учил меня часто отец вслед за классиками марксизма. Коммуналка же была, наверное, самым ярким (после тюрьмы и армии) доказательством этого тезиса. Все поколения советских людей, живших до появления семидесятников, так или иначе должны были в этом убедиться. И нынче те, кто с радостью воспринимал свое слияние с широкими массами, оправданно ностальгируют по коммунальному быту. А те, кто как-то хотел себя вопреки марксизму от общества отделить, вспоминают коммуналки лишь в кошмарных снах.

Мой собеседник экономист Борис Львин вспоминал, что, когда они с мамой переехали в новую коммунальную квартиру в самом центре Ленинграда, там обнаружились целые полчища тараканов и прочей нечисти. Никак не понять было, откуда такая напасть. Наконец выяснилось, что «логово» насекомых находится в комнате старушки, пережившей блокаду. Наголодавшись в то время, она, как только появилась первая возможность, приобрела мешки с крупой и хранила их на всякий случай с послевоенных времен до 1970‑х у себя в комнате. Естественно, в течение прошедших десятилетий там завелась всякая живность [Львин, интервью]. Борьба с тараканами иногда завершалась успешно, но часто десятилетиями велась без перемен [Моя жилищная 2018: 91–92].

А вот другая жутковатая картинка коммунального быта: «…у нас была пьяная такая, страшная ходила, – вспоминает одна из обитательниц ленинградской квартиры. – А то мы просто выли, они такие как напьются – она идет, из нее валится, извини меня… я иду – с совком собираю» [Утехин 2004: 103]. Конечно, когда соседи по пьяни заваливают квартиру говном, это весьма нестандартный даже для коммуналки случай. Но в обычной коммунальной ситуации сосед мог, напившись, запросто свалиться в коридоре и там заснуть. Мог устроить драку или совершить изнасилование. Мог шумно мастерить что-то на кухне, поскольку у него не было иного помещения для работы. Мог съесть чужую еду, хранящуюся на кухне, и оставить целую семью без обеда. Мог держать в комнате ночной горшок, распространяющий по всей квартире соответствующий запах. Мог держать собаку, справлявшую нужду в комнате даже без горшка. А соседские дети могли играть в футбол в коридоре или гонять по нему на велосипеде, распугивая соседей [Божков, Протасенко 2018: 59–60, 65, 81–82, 159–160, 328]. Ко всему этому неизбежно приходилось приспосабливаться.

Впрочем, и без подобного форс-мажора общество неизбежно загоняло обитателя квартиры в жесткие рамки. Жильцы вынужденно должны были по очереди дежурить, осуществляя уборку мест общего пользования [там же: 195]. А чтобы дежурство не превращалось в каторгу, требовали друг от друга соблюдать определенные нормы. Вот выдержки из типичных правил коммунальной жизни:

Во многих коммуналках ванны не имелось вообще. И даже если было место, чтобы ее оборудовать, редко удавалось согласовать это с соседями. Кто-то говорил, что ему на ванну насрать и денег он давать на ее установку не будет. В итоге все ходили немытые [Равикович 2008: 16]. Первое впечатление человека, переехавшего в отдельную квартиру, находим в дневниках артиста Валерия Золотухина: «…за 10 дней мылся уже раз 6» [Золотухин 2007: 23]. Ни о чем другом он не пишет, поскольку вот оно – истинное счастье! А в мемуарных заметках писателя Даниила Гранина специально отмечена не менее актуальная туалетная проблема: «В уборной нашей коммунальной квартиры висели именные деревянные стульчаки на унитаз, у каждой семьи свой» [Гранин 2014: 221].

Кухня представляла собой не меньшую проблему. Особенно в часы пик, когда всем нужно было срочно готовить еду.

И эту вредную тетку, специально пакостившую соседям, можно было понять: жила она одиноко в маленькой кладовке без окон.

Впрочем, формальные ограничители (мытье, звуки, туалет, кухня) сами по себе хоть и суровы, однако не претендуют на вашу личность. Сложнее, пожалуй, с ограничителями неформальными. То есть теми, которые вольно или невольно заставляют обитателя коммуналки вставать в единый строй, быть как все.

Если, скажем, соседи время от времени произносят «Вы же никогда дешевые продукты не покупаете, вам самое дорогое подавай» [Утехин 2004: 132], лишь человек с очень крепкой психикой способен будет пройти между Сциллой самоограничения и Харибдой коммунальной склоки. Человеком с такой крепкой психикой оказался писатель Владимир Войнович. Пока он был молод и никому не известен, его жизнь в 25-комнатной (на 25 семей) московской коммуналке была весьма стандартной:

Но давили на психику не столько телефонные разборки, сколько любопытство соседей. Пенсионерка (бывшая вагоновожатая) никак не могла понять, почему Войнович все время лежит на диване и пишет: больной, что ли? Но однажды этот «больной» попал в струю, написав песню про космонавтов, которая вмиг стала известна на всю страну («Я верю, друзья, караваны ракет / Помчат нас вперед от звезды до звезды. / На пыльных тропинках далеких планет / Останутся наши следы»). Слава обернулась огромными гонорарами. А гонорары дали возможность приобрести много вещей и продуктов. В этой ситуации соседка перестала удивляться безделью соседа и принялась возмущаться его богатством. «Интересно, как люди исхитряются на одну зарплату столько всего покупать. Ну пусть он даже сто пятьдесят получает. Так все равно же столько не купишь. А он себе пальто купил, жене пальто купил, вчерась телевизор пронес, как сундук». Войнович не испугался пересудов и купил мотоцикл, который для начала поставил в коридоре. И тут отношение соседки вдруг резко изменилось. Она

Мелкий коммунальный народец, как это часто бывает, быстро преодолел путь от травли не вписывающегося в коллектив индивида до «вылизывания» знатного барина.

Человек, вознесшийся из грязи в князи, рано или поздно вырывался из коммуналки. Но остальным по-прежнему приходилось жить в коллективе, хотели они того или нет. Даже наиболее интимные стороны жизни открывались в коммуналке фактически всей квартире. Один из респондентов рассказал исследователям случай, когда мать вечером выходила на кухню, предоставляя тем самым возможность сыну с невесткой заниматься сексом. «Так что она где-то до десяти давала им возможность потрахаться, а потом смотрела на часы и где-то уже в пол-одиннадцатого возвращалась спать» [Утехин 2004: 114]. Общество постоянно знало, чем ты болеешь, как справляешь нужду, когда и с кем вступаешь в отношения, перестающие быть интимными.

Ты знаешь, что тебя оценивают каждый день с головы до ног. Во что ты одет, где работает твоя мама, кто к тебе приходит. Что ты ешь. Есть ли у тебя свободное время. Что ты стираешь и как выглядят твои трусы, которые висят на веревке [там же: 110].

Советский историк Арон Гуревич в своих мемуарах вспоминал послевоенный венгерский кинофильм. Среди его героев был отставной судья, заявлявший: «Я приговаривал людей к длительному тюремному заключению и даже к смертной казни, но никого не приговаривал к проживанию в коммунальной квартире!» [Гуревич 2004: 73]. Проживание в коммуналке не было, конечно, столь страшно, как казнь или тюрьма, но в социальном плане имело тяжелые последствия. Человек из коммуналки всегда в той или иной мере будет коллективистом, даже если он этот самый коллективизм ненавидит. Он всегда будет адаптироваться к имеющейся структуре общества, к господствующим в нем представлениям и к нравам, привычным для большинства населения. Такому человеку трудно встать во главе движения за радикальные перемены. И неудивительно, что до появления семидесятников коренных перемен у нас в стране не было.

Как-то раз в коридорах питерского Большого драматического театра артист Владимир Рецептер встретил В. И. Ленина. Владимир Ильич остановился и человеческим голосом (точнее, голосом парторга БДТ Кирилла Лаврова) поведал Рецептеру о том, что он договорился с начальством о продаже артисту кооперативной квартиры [Рецептер 2006: 33–34]. Словом, помог дорогой товарищ Ленин простому советскому человеку решить жилищный вопрос.

Согласно булгаковскому Воланду из «Мастера и Маргариты», москвичей 1930‑х годов испортили не деньги, а квартирный вопрос. И через три десятилетия после написания этого романа проблема по-прежнему оставалась весьма актуальной. Однако семидесятникам повезло. Когда они были совсем еще маленькими, началось массовое жилищное строительство. В 1955–1965 годах фонд жилья вырос почти вдвое [Кудров 2007: 397]. Почти всем горожанам-шестидесятникам довелось расти в коммунальных квартирах, а то и в бараках, где не имелось никакого приватного пространства. Однако с появлением первых хрущоб это пространство появилось. Квартирки были маленькими и тесными. С совмещенным санузлом. Про них шутили, что Никита Сергеевич за время своего правления успел соединить туалет с ванной, но не успел пол с потолком и водопровод с канализацией. И санузел не сделал проходным [Мельниченко 2014: 592]. Но, несмотря на шутки, для миллионов советских людей даже такое жилье было счастьем.

Когда мне стукнуло два годика, родители перебрались в «двушку» на проспекте Космонавтов (тогдашней окраине Ленинграда) со смежными комнатушками. Но через десять лет отец улучшил жилплощадь, и у меня появилось собственное пространство. В этой комнате имелась своя личная жизнь, меньше подверженная давлению общества, чем жизнь детей предшествующих советских поколений. Ребенок за закрытой дверью имел меньше шансов стать как пленником старого образа жизни, так и его озлобленным противником. Ему не капали на мозги, и потому он был сам по себе. «Сам по себе» – без излишних иллюзий, без жестких давлений, без втемяшенных в голову чужих идей. Приватное пространство оказалось важнейшей базой для формирования разрыва советских поколений. Отдельная квартира родителей и отдельная комната детей во многом создали семидесятников, разрушили коллективизм, характерный для предшествующей эпохи, и заложили основы такого индивидуализма, какого раньше в СССР быть не могло. В своих комнатах семидесятники вынашивали собственные мысли и пестовали в душе собственных кумиров, отличавшихся как от официальных кумиров Советского государства, так и от кумиров папы с мамой, принадлежавших либо к сталинскому поколению, либо к шестидесятникам.

В СССР существовало три способа приобретения квартир.

Формально жилье считалось бесплатным благом. Его не надо было покупать. Его можно было получить у государства в соответствии с нормой. Однако на практике оказывалось, что людей много, а квадратных метров мало. Нуждающийся в жилье не мог его получить сразу, а становился в очередь, растянутую на много лет. Горбачев пообещал к 2000 году дать каждой советской семье отдельную квартиру, но, как известно, не выполнил обещания и даже не приблизился к цели. Кроме того, у государственных квартир имелся еще один недостаток. Если размер семьи вдруг сокращался, количество метров на человека могло оказаться больше нормы. Тогда власти имели право подселить чужака в одну из свободных комнат.

Неудивительно, что те, кто обладал какими-то средствами и не желал кормиться обещаниями государства, стремились приобрести жилье, минуя очередь. Если они принадлежали к элите общества или имели какие-то знаки отличия, то могли получить бесплатную квартиру в кратчайшие сроки.

Как работали подобные механизмы, можно увидеть на примере семьи писателя Виктора Астафьева. Вплоть до конца 1960‑х он жил в Перми, но затем Вологодский областной комитет КПСС и писательская организация пригласили его перебраться поближе к центру страны. Астафьев согласился и довольно быстро получил в Вологде просторную четырехкомнатную квартиру, совершенно экстраординарную по стандартам того времени. В элитном доме, где жил раньше первый секретарь обкома. Жена писателя была просто поражена масштабами: «комнаты огромные, коридор широкий, потолки высокие» [Ростовцев 2009: 254]. Понятно, что при выделении жилья первостепенную роль сыграло партийное начальство, желавшее, чтобы такой знаменитый человек, как Астафьев, жил в Вологде. Однако северо-западный сырой климат не подошел больному писателю. Через десять лет он вынужден был уехать в родные края – в Красноярск. Местное партийное руководство, по-видимому, не слишком заботилось о деятелях культуры, и Астафьев вынужден был обходиться небольшой квартиркой до тех пор, пока летом 1984 года в Красноярске проездом не оказался большой начальник – секретарь Союза писателей Юрий Бондарев. В крайкоме он устроил разнос:

Услышав мнение начальства московского, местное начальство тут же засуетилось, отселило соседскую семью, причем вместо двухкомнатной квартиры дало ей трехкомнатную. А освободившееся жилье присоединило к квартире Астафьева.

Впрочем, раздача бесплатных квартир могла происходить втихую на значительно более низком уровне, чем обкомовский. Мой собеседник историк Николай Преображенский рассказывал, что его мама в 1963 году получила однокомнатную квартиру вместо обещанной двухкомнатной, поскольку директор предприятия отдал «двушку» своей любовнице [Преображенский, интервью].

Но у подавляющего большинства людей не было высоких покровителей, а потому они обычно старались «построить кооператив», то есть купить за деньги квартиру в кооперативном доме. Именно так улучшал жилищные условия мой отец. В ряде случаев покупателям кооперативов приходилось прибегать к экстраординарным усилиям, чтобы собрать деньги. К примеру, профессор Владимир Гельман рассказывал мне, что его отец бросил в 1970‑е работу в исследовательском институте и пошел на стройку прорабом специально для того, чтобы зарабатывать побольше и расплатиться с долгами, взятыми под приобретение кооператива [Гельман, интервью]. А историк Александр Скобов10 отметил, что его родители смогли купить «двушку» на окраине Ленинграда лишь благодаря финансовой помощи бабушкиного брата, строившего «Норильский никель» и хорошо зарабатывавшего на Севере [Скобов, интервью].

Чисто внешне покупка квартиры напоминала приобретение частной собственности, однако на самом деле между нынешним рынком жилья и «рынком» кооперативов существует заметная разница. Цены на кооперативные квартиры не являлись рыночными. Хотя стоили они очень дорого, и люди, приобретавшие такое жилье в кредит, расплачивались потом на протяжении многих лет, спрос «бездомных граждан» все же сильно превышал предложение. Кооперативов не хватало. Правда, в данном случае очереди были не столь длинными, как на квартиры государственные. И главное – человек мог с помощью денег и связей ими манипулировать. Например, актриса Елена Проклова, став членом ЦК комсомола, «получила» прекрасный кооператив в пределах Садового кольца за один день: достаточно было просьбы директора «Мосфильма» [Проклова 2008: 147]. Но для простых людей вопрос так быстро не решался. Об этом можно узнать из мемуаров И. Андреевой. Сколько бы ни имел человек денег, для покупки кооператива этого было недостаточно. Тем более не мог он приобрести несколько квартир. Для того чтобы встать на очередь в кооператив, требовалось официально считаться лицом, нуждающимся в улучшении жилищных условий, то есть иметь меньше метров на человека, чем положено по утвержденной государством норме. Как только власти эту норму слегка увеличили, сын Андреевой бросился с плачем записываться в очередь у себя в министерстве: «молодая семья, не можем позволить ребенка, трудно закончить диссертацию и т. д., и т. п.». Одновременно «страдальцы» прописали у себя молодую жену сына и нового мужа самой Андреевой, которые раньше числились проживающими где-то по иным адресам. И все равно ничего не выгорало: реально обеспеченность жильем в семье была на полметра больше, чем даже повышенная норма. Тогда собрали кучу всяких справок в надежде на получение льготы. Так, в частности, членство в творческом союзе позволяло иметь лишние 20 кв. метров на человека. Правда, обычно это помогало лишь в том случае, если у тебя уже эти метры имелись. Получить новые под предлогом творчества мало кому удавалось. Следующей попыткой стало знакомство во властных структурах. Андреевым назвали фамилию человека, который может помочь, закрыв глаза на наличие лишних квадратных метров. И действительно, семью поставили в очередь. Но та, увы, не двигалась. Прошло несколько лет, и сыну удалось встать в иную очередь – через Союз художников СССР, который начал вдруг строить мастерские. За отсутствием квартир такое «жилье» художников тоже устраивало. И мастерскую действительно удалось получить. А через несколько лет квартира, причем бесплатная, государственная, вдруг неожиданно «свалилась» на саму Андрееву. В перестройку она стала депутатом, то есть каким-никаким «начальником». И тут же долгое стояние в очереди сработало. На этом формальном основании ей предоставили «двушку» в московском районе Солнцево [Андреева 2009: 91–96].

Ленинградский физик Виталий Сирота не мог приобрести квартиру из‑за лишнего метра жилплощади. Он имел 19 кв. метров на троих, при этом нормой считалось шесть на человека. Правда, ему помогли районный депутат и наличие ученой степени: в виде исключения Сироту в жилищный кооператив приняли. Но когда дом построили, его вдруг почему-то не оказалось в списках. Пришлось долго бегать по инстанциям, чтобы ликвидировать «ошибку» [Сирота 2015: 125]. Семья В. Гельмана смогла встать в очередь на кооператив лишь благодаря бабушке – блокаднице, награжденной медалями: она пошла просить в исполком [Гельман, интервью].

А вот еще история. С кооперативной квартирой писателя Владимира Войновича. В отличие от Астафьева он был в 1970‑х у власти на плохом счету, как диссидент, написавший антисоветский роман, и как человек, подписывающий воззвания в защиту политических заключенных. В Союзе писателей руководство протежировало не ему, а другим членам – бездарным, но зато вполне лояльным. И вот однажды, когда Войнович захотел сменить крохотную однокомнатную квартиру на «двушку», в конкуренцию с ним вступил писатель Сергей Иванько. Он имел в друзьях влиятельного секретаря Союза писателей. Механизм был следующий. В писательском кооперативном доме освободилась квартира. Общее собрание членов кооператива решило, что занять ее имеет право Войнович, поскольку он четыре года уже стоит в очереди на улучшение жилищных условий, а ныне жена его рожает, и жить втроем в однокомнатной квартире им будет тесно. Однако Иванько, уже имевший квартиру, в два раза превышавшую по площади квартиру Войновича, заручился поддержкой начальства. Для писателей он оказался очень нужным человеком, поскольку, ко всему прочему, был большой шишкой в издательском деле и мог серьезно влиять на публикацию книг. А от публикаций зависит не только слава, но и благосостояние, потому что хорошее издание приносит хорошие гонорары. В конечном счете победил все же Войнович, поскольку закон был на его стороне. Но если бы победитель не проявил настырность, Иванько мог бы склонить многих писателей – членов кооператива – на свою сторону как человек, вхожий в высокие кабинеты и способный помогать своим сторонникам в решении бытовых проблем [Войнович 1993].

Другой случай с жильем в писательском доме был у Булата Окуджавы. Он целых два года не мог развестись с первой женой, поскольку хотел оставить ей с сыном жилье. Но дом с новой квартирой еще только строился, и если бы женщина перестала считаться супругой писателя, ее тут же из очереди на жилье выкинули бы [Быков 2009: 424]. Москвича Окуджаву квартирный вопрос не испортил. Но крови ему, как и Войновичу, попортил немало.

Словом, кооперативное строительство не решило проблемы, а потому на закате советской власти возник еще один – самый странный – ответ на квартирный вопрос. МЖК – молодежный жилищный комплекс. Те, у кого еще были силы, сами строили себе дома, бросая работу по специальности. «В МЖК ты пахал, как добровольный раб, и тебе ничего за это не обещалось, ты мог вылететь в любой момент», – отметил лидер музыкальной группы «Чайф» Владимир Шахрин, испытавший этот подход на себе. В конечном счете он получил квартиру, но лишь потому, что стал депутатом [Порохня 2001: 35–36, 48–50].

В дневниках Анатолия Черняева есть запись о том, как дагестанский поэт Расул Гамзатов, являвшийся «по совместительству» еще и членом президиума Верховного Совета, ездил во главе делегации в Канаду. Там он беспробудно пил и полный шок у хозяев вызвал тем, что на приеме в Монреале, придвинувшись вплотную к жене одного из лидеров местной компартии, сделал ей предложение в истинно поэтической форме: «Царица, королева, выходи за меня замуж, брось его… Я некрасивый, но богатый. Будет тебе хорошо». После чего известный деятель советской многонациональной культуры упал на колени и пополз целовать ноги своей канадской избранницы [Черняев 2008: 326].

Моральный облик Гамзатова мы обсуждать не будем. Интересно другое. Гражданин СССР, где вроде бы все должны быть равны, делает упор на свое богатство. Неужто впрямь, как в известной притче «Скотный двор» Джорджа Оруэлла, «все животные равны, но некоторые животные равнее других»? Ответ на вопрос о богатстве ряда советских писателей содержится на другой странице цитированного выше дневника. Как-то раз в приемной политбюро Черняев встретил заведующего отделом культуры ЦК КПСС товарища Шауро – начальника над писателями, артистами, художниками и прочей творческой интеллигенцией. У Шауро, по всей видимости, сильно наболело, и он стал жаловаться на одного из «подведомственных» писателей: «Знаете, Софронов выпустил первый том своего собрания сочинений и получил за него 75 тысяч рублей! Что делается!» [Черняев 2008: 39]. Средний советский человек в то время зарабатывал лишь две-три тысячи в год. Соответственно, сумма, которую Софронов получил за первый том (были ведь еще второй, третий…), для простого врача или учителя равнялась трудовым доходам всей долгой жизни. Впрочем, не следует думать, будто каждый писатель тогда катался как сыр в масле. Доходность труда товарища Софронова объяснялась тем, что он был главным редактором массового журнала «Огонек», то есть скорее важнейшим номенклатурным пропагандистом, нежели рядовым творцом.

«Главных писателей» издавали немереными тиражами, причем вне всякой связи с реальным спросом на их книги, просто по приказу сверху. Историк Натан Эйдельман видел, как это делается. Один раз за всю жизнь (к юбилею) он решился попросить начальство издать его книгу. Высший чин из Союза писателей позвонил в издательство и приказал включить в план томик Эйдельмана [Эйдельман 2003: 65]. Никто не изучал спрос, не оценивал рентабельность. Книги печатали за счет бюджета, и этот же источник платил гонорары. Как заметил один зарубежный исследователь, в СССР «патронаж становился эквивалентом закону» [Lovell 2010: 53]. Или даже точнее: патронаж заменял закон. То, что нельзя было получить официально, можно было приобрести благодаря покровительству какой-нибудь крупной персоны, распоряжавшейся ресурсами.

Правда, случай с Софроновым был, по-видимому, совсем уж из ряда вон выходящим. Недаром так возмущался тов. Шауро. Средний доход такого весьма высокопоставленного руководителя страны, как он, не столь сильно отличался от дохода рядового гражданина, как гонорар высокопоставленного писателя. Скажем, генерал Чурбанов дал такую информацию о своем месячном заработке:

Впрочем, для Советского Союза, где все было дефицитом, вопрос разрыва в зарплате между богатыми и бедными оказывался далеко не самым актуальным. Гораздо более важным преимуществом номенклатуры был непосредственный доступ к разного рода потребительским благам. Марксистские теоретики, способные взглянуть на советскую действительность не через розовые очки, писали даже о том, что бюрократия превращается в новый класс, получающий особые привилегии и материальные преимущества [Джилас 1992: 198–200].

У советских писателей, например, как и у прочих «инженеров человеческих душ» (киношников, художников, артистов), имелись дома творчества, где за умеренные деньги можно было неплохо отдыхать. Простые человеческие души, не имевшие отношения к номенклатуре, сильно завидовали «совписам», «жеписам» и «мудописам» (советским писателям, женам писателей и мужьям дочерей писателей), которым не надо было снимать втридорога угол в частном секторе, чтобы отдохнуть на море. Естественно, закрытые для широких народных масс дома отдыха имелись не только у «творцов», но также у партийно-государственной элиты, хозяйственных руководителей высшего звена, генералов Советской армии, высокопоставленных представителей науки и т. д.

Но главной формой доступа к благам были не ведомственные дома отдыха, а распределители продуктов, где по специальным талонам можно было получить все самое вкусное, качественное и дефицитное. Причем по явно заниженным ценам. В Москве было четыре таких распределителя, стыдливо называвшихся столовыми лечебного питания. Мол, это не кормушки для начальства, а помощь сирым, убогим и больным. Однако, в отличие от знаменитого Старсобеса из «Двенадцати стульев», где, помимо убогих старух, кормились еще и молодые родственники завхоза, в номенклатурные распределители обычных страдальцев, нуждающихся в лечебном питании, даже на порог не пускали. Одна такая столовая находилась в знаменитом Доме на набережной: там еще со сталинских лет жили высокопоставленные работники. Другая – в Большом Комсомольском переулке, где кормились в свое время старые большевики. Третья и самая главная – на улице Грановского, то есть возле того места, где концентрировалась элита в брежневские годы. Четвертая – в Рыбном переулке: ее открыли последней – в то время, когда номенклатура сильно разрослась и в трех старых точках возникли очереди. Словом, как шутили в советское время, «народ и партия едины, но ходят в разные магазины» [Колесников 2010: 103, 112–116].

Впрочем, некоторой части народа время от времени тоже доставались разноцветные талоны на «лечебное питание». Власть подкармливала тех, кто ей нравился. Например, известных артистов. Вот как описывает, например, свое приобщение к кормушке артист Сергей Юрский:

Особо титулованные артисты наряду с писателями типа Софронова получали постоянный доступ к номенклатурным благам. Галина Вишневская отмечала, что, как только она в 1966 году получила звание народной артистки СССР, ей позвонили из Кремлевской больницы, ласково осведомились о здоровье и сделали предложение:

А на случай, когда больница помочь уже была не способна, для номенклатурных персон и знаменитостей еще при жизни резервировались места на престижном Новодевичьем кладбище.

Вернемся, впрочем, к благам, раздаваемым при жизни. Номенклатурные распределители существовали не только в столице, но и в провинции, хотя качество снабжения провинциальной номенклатуры было, по всей видимости, ниже. Например, в Костроме, согласно И. Дедкову, буфет облисполкома предоставлял «усиленный дополнительный паек» – УДП, который местные острословы расшифровывали как «умрешь днем позже» [Дедков 2005: 337]. А под Волгоградом в поселке Латошинка, где располагалось два десятка дач для высшей номенклатуры области, существовал магазин, в котором продавались салями, сервелат, растворимый кофе, индийский чай и т. д. Формально магазин работал для всех. Но кто же со стороны мог попасть в элитный поселок? Разве что шофер, привозивший секретаря обкома [Анипкин 2020: 130–132].

Во время работы недорогое качественное питание обеспечивалось в столовых номенклатурных учреждений: начиная с ЦК КПСС, где можно было по низким ценам отведать язык, красную рыбу, маслины, крабов, гусиную печень, паштеты, чешское пиво [Восленский 2005: 299–307, Равикович 2008: 277–278], и заканчивая Институтом мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), где я во время преддипломной практики зимой 1982/83 годов поражался тем, как кормили ученых, консультирующих высшее руководство страны. А сотрудник ИМЭМО Георгий Мирский, в свою очередь, описывает такую историю. Он был в Петропавловске-Камчатском, где делегацию московских ученых встречали на высшем уровне. Сводили, в частности, в ресторан и накормили прекрасными крабами, абсолютно недоступными для простого человека того времени. На следующий день москвичи решили вновь зайти в тот же ресторан и насладиться крабами. Увы, вкус их был уже не тот. Недоумение развеялось очень быстро. Намедни они обедали в обкомовском зале, а придя «с улицы», попали, естественно, в обычный зал, где угощались граждане, имевшие деньги, но не принадлежавшие к высшей номенклатуре [Мирский 2001: 179].

Еще одной формой обеспечения советской элиты были закрытые мероприятия. Человек, который оказывался делегатом какого-нибудь съезда (партийного, комсомольского, профсоюзного), получал доступ к благам, о которых раньше даже не мечтал. Вот как описывает свои впечатления Е. Проклова, ставшая в 1975 году делегатом съезда комсомола:

А ко всему этому делегатам полагались еще и суточные, которые были равны месячному окладу. В итоге Проклова с другими комсомольскими избранниками имела возможность гулять по ресторанам все то время, пока длился съезд [Проклова 2008: 131].

Свободный доступ к товарам выбивал из номенклатурных граждан психологию советского человека, гоняющегося за дефицитом. Номенклатурщики могли выбирать. И. Дедков, например, описывал такую историю. Однажды в костромской универмаг поступили три хорошие шубы, и заведующая отделом купила одну из них сама. Вскоре явилась жена первого секретаря обкома и распорядилась, чтобы одну шубу продали ей, а две другие отправили в районы. При таком раскладе во всей Костроме подобная шуба была бы лишь у нее. Но заведующая неожиданно заупрямилась (видимо, имела обязательства и перед другими номенклатурными дамами). Тогда жена первого секретаря отказалась от покупки [Дедков 2005: 229].

История умалчивает, какой оказалась последующая судьба строптивой заведующей, но нам интересно другое. Жена секретаря обкома наверняка могла приобрести себе дефицит в другом месте, иначе бы не отказалась от покупки. Реальные преимущества номенклатуры состояли не в большой зарплате, а в доступе к товарам. И точно так же жилищные преимущества сводились не к большим квартирам, а к «служебным» дачам. Фактически именно они были для многих постоянным местом проживания. В пользовании маршала Сергея Ахромеева, например, имелась дача площадью свыше 1000 кв. метров, а у маршала Сергея Соколова она составляла 1432 кв. метра [Восленский 2005: 316].

В таких условиях можно было жить неплохо. Но одна вещь серьезно угнетала советских людей, имевших разнообразные привилегии. Эти блага не передавались по наследству, не превращались в частную собственность. В конце 1950‑х детский писатель Виктор Драгунский купил себе «Волгу». Его сын Денис рассказывал мне, что соседский мальчишка тогда Драгунским позавидовал: у вас, мол, частная собственность. А папа этого мальчишки ездил на элитном ЗИСе, поскольку принадлежал к высшей советской номенклатуре. И квартира этих соседей в знаменитом элитарном доме на улице Грановского была на порядок лучше скромного полуподвального жилья писателя. Но номенклатурное имущество оставалось в государственной собственности, и завидовавший Драгунским мальчишка после смерти отца мог остаться с носом [Драгунский, интервью].

Если пожилые начальники худо-бедно приспосабливались к таким неудобствам, поскольку их положение все равно было стабильнее, чем в сталинские годы, то молодое поколение энергичнее других устремилось к преобразованию системы, как только ослаб диктат старшего. Комсомольская номенклатура была в числе тех советских граждан, которые первыми стали формировать частную собственность, как только это оказалось возможно в годы горбачевской перестройки. Для такой номенклатуры не было проблемы перехода от коммунистической идеологии к капиталистической. Ее представители фактически уже долго жили как капиталисты и ментально привыкли к капиталистическому потреблению. Им оставалось лишь подогнать законодательство под собственные потребительские запросы. И они это с удовольствием сделали при первой же возможности. Стремление элиты капитализировать номенклатурное положение сыграло большую роль в том, что советская система трансформировалась в рыночную.

Владимир Буковский вспоминал такую историю. Как-то раз осенью 1970 года к нему в дверь постучались два паренька лет десяти. «Мы собираем деньги на книжки для вьетнамских детей», – заявили юные семидесятники, продемонстрировав тем самым хорошее знание текущей политической конъюнктуры. Агрессия США во Вьетнаме жестко осуждалась советской пропагандой, и сердобольным гражданам грех было не поддержать несчастных детишек из оккупированной азиатской страны. Буковский, правда, не поддержал и, как вскоре выяснилось, правильно сделал, поскольку наследники идей Остапа Бендера на самом деле собирали деньги не на вьетнамцев, а себе на мороженое [Буковский 2008: 72–73].

Откровенное мошенничество и преступность в СССР 1970‑х, естественно, существовали, однако представляли собой маргинальную среду, с которой осторожный человек за всю жизнь мог ни разу не столкнуться. Поскольку истинную ценность составлял доступ не столько к деньгам, сколько к товарам, настоящие наследники Великого комбинатора подвизались в сфере услуг, обеспечивавших доступ к дефициту. Такого рода работа не противоречила Уголовному кодексу, который, как известно, чтил Остап Бендер. По сути дела, она была такой же частью будничной советской жизни, как очередь, колбасная электричка или номенклатурный распределитель. Каждый крутился как мог.

То, как это происходит, мне рано довелось познать на собственной шкуре. Фактически неформальная система доступа к дефициту во многом определила мою жизнь с самого начала. Университет я оканчивал в радужном настроении. Преподавательская работа манила возможностью блистать перед студентами, благо язык был подвешен неплохо. Выпускников моей специальности почти всегда распределяли на кафедры политэкономии, и я надеялся, обосновавшись в одном из ленинградских вузов, быстро защитить кандидатскую, став молодым перспективным доцентом. Точнее, о распределении я вообще думал мало, полагая, что оно образуется как-то само собой. Формально механизм трудоустройства тогда (в 1983 году) был чрезвычайно прост. Кафедры, нуждавшиеся в молодых специалистах, присылали в университет заявки, а деканат факультета их удовлетворял. Не надо было суетиться в поисках работы. По справедливости, места в солидных вузах должны были доставаться тем, кто имел хорошие оценки в дипломе, а я по диплому точно входил в первую пятерку. Известная мудрость «Лучше иметь рожу красную, а диплом синий, чем рожу синюю, а диплом красный» мне не пришлась по вкусу. Физиономия моя ближе к выпуску обретала не слишком здоровый цвет, зато среди оценок было лишь три четверки. А в дополнение к диплому с отличием имелась еще неофициальная рекомендация одного из ведущих ученых ИМЭМО АН СССР (у которого я проходил практику) принять меня в аспирантуру ЛГУ. Если судить по всяким правильным книжкам того времени, подобных «яйцеголовых» должны были продвигать вперед и, уж во всяком случае, не задвигать на задворки отечественной науки.

Меня и не задвигали. Не подвергали репрессиям и не преследовали за вольномыслие. Тем более что вольности мыслей тогда в моей голове не имелось. Однако ближе к лету я стал замечать, что сокурсники приносили в деканат заявки с различных кафедр на «себя любимых». Они не стали ждать милостей от природы и государственной системы распределения, а просто подсуетились, используя связи своих родителей в номенклатурных и преподавательских кругах. И вот в некий отнюдь не прекрасный для меня момент вдруг выяснилось, что я чуть ли не единственный студент с курса, который остался без места.

Иногородние на распределение в Ленинграде не претендовали, поскольку не имели прописки и, значит, законного права на проживание. Они разъезжались по стране. Я же вдруг оказался вынужден к ним присоединиться из‑за отсутствия распределения, несмотря на «присутствие» прописки и родительской квартиры. Замечу попутно, что похожую историю о красном дипломе и очень плохом распределении рассказал мне профессор Борис Колоницкий, только с ним это случилось не в ЛГУ, а в Ленинградском педагогическом институте [Колоницкий, интервью]. А Бориса Вишневского11 не оставили на кафедре в ЛЭТИ, хотя он был среди лучших учеников на своем курсе [Вишневский, интервью].

Что касается моей истории, то никто в деканате не желал мне зла. А некоторые профессора даже сочувствовали. Впрочем, не слишком сильно. Видно было, что подобные истории повторяются год от года и все давно махнули рукой на попытки сохранить связь между способностями студентов и местом их дальнейшей работы. Деканат сделал для меня, что мог. Не услал на Крайний Север, а дал выбрать между двумя «заманчивыми» предложениями. Первое – распределиться в Новгород, ближайший к Ленинграду вузовский центр. Второе – поступить в аспирантуру (!), но не простую, а целевую. С обязательством по окончании учебы отправиться преподавать в самый дальний от Ленинграда город – Владивосток.

Проще говоря, я мог решить, что мне приятнее. Сразу отчалить из дома, но сохранить возможность по выходным навещать Ленинград и даже иметь право на каникулах работать в Публичной библиотеке. Или три года кайфовать, заниматься наукой, жить под отчим кровом, но потом отправиться на другой конец света без сколько-нибудь реальных шансов когда-либо вернуться домой. Постепенно мне стало ясно, что в СССР имеется две различные логики существования. Согласно одной, я на все имею право. Надо лишь быть умным, смелым, трудолюбивым и т. д. Как пелось в одной популярной песне, «молодым везде у нас дорога». И если никто не перейдет мне эту дорогу, то… Однако на самом деле искусство жить в советском обществе (альтернативная логика существования) предполагало как раз умение переходить дорогу конкуренту. Обычно оно существовало вне связи с умом, смелостью, трудолюбием и т. д. Первостепенное значение имели личные связи, то есть возможности привлечь влиятельных союзников для решения конкретной проблемы. В стране формировался своеобразный рынок услуг, на котором, правда, деньги почти ничего не значили. Люди меняли услугу на услугу, стремясь к тому, чтобы они были приблизительно равноценны.

Не знаю точно, каким образом устраивались мои сокурсники (кроме тех, что были детьми профессоров, – тут все ясно), но могу объяснить, почему мне в конечном счете удалось остаться в Ленинграде. Произошло это исключительно благодаря связям отца. Не деньгам (взятки здесь не срабатывали, хотя теоретически папа, пожалуй, мог бы потянуть «конверт» для нужного человека), а именно связям. Отец был хозяйственным руководителем. Прямых контактов с ректорами и заведующими кафедрами вузов у него не имелось. Поэтому, несмотря на свою формально высокую должность, он явно проигрывал в конкурентной борьбе за трудоустройство сына родственникам большинства моих сокурсников, даже если они работали простыми доцентами или, скажем, сотрудниками университетского издательства, бухгалтерами вузов, а то и менее значимыми персонами. Но папиным деловым партнером (если можно применить это выражение к советской хозяйственной системе) был директор типографии. Сей важный человек решал многие свои проблемы, печатая книжки для других важных людей. Порой этим книжкам требовался хороший кожаный переплет. И тут-то на сцену выходил мой отец. Он обеспечивал поставки высококачественной кожи для типографии, чем делал «ценность» книжек значительно более высокой.

Здесь важно подчеркнуть, что никаких злоупотреблений, никаких нарушений закона в обмене услугами не было. Сейчас это нелегко понять, поскольку старая советская хозяйственная система давно исчезла. Тогда, в условиях дефицита книжек, кожи и всего прочего, начальник мог пустить товар в одном направлении или в другом. Скажем, типограф мог сделать книжку для Ивана Ивановича, а мог для Петра Петровича. Кожевник мог обеспечить кожей типографа Сидорова, а мог – типографа Сидоренко. Услуга Сидорову состояла в том, что его предпочитали Сидоренко. И Сидоров за это был благодарен. И обеспечивал благодарность. В свою очередь, без всякого нарушения закона.

Короче, партнер моего отца печатал книжки для одного небольшого ленинградского вуза. За что ректор был, очевидно, ему благодарен. Поскольку вузов много, книжек им нужно еще больше, а типографии – «не резиновые». И вот типограф попросил ректора устроить меня на работу. К счастью, на соответствующей кафедре имелась вакансия. В иной ситуации ее отдали бы какому-нибудь родственнику профессора или доцента. Но тут их обошел я, поскольку ректор был благодарен типографу, а тот – моему отцу.

Такого рода примеров устройства советской экономики можно приводить сотни. В конце 1970‑х – начале 1980‑х они часто попадали в кинематограф и в художественную литературу. Вот, скажем, фильм «Гараж» Эльдара Рязанова, сделанный на основе реальной истории, приключившейся в гаражном кооперативе «Мосфильма». Одна из сюжетных линий такова. Построить удобный гараж для своей машины было в СССР чрезвычайно трудно, в частности, потому, что не имелось выделенных для этого мест. В результате правление гаражного кооператива некоего института приняло в состав пайщиков ушлую даму – директора рынка. А та, соответственно, помогала доставать дефицитные стройматериалы, без которых гараж не был бы построен. В фильме «Мимино» Георгия Данелии главный герой получает возможность остановиться в московской гостинице через знакомого оперного певца, который звонит нужному человеку и обещает ему в благодарность за помощь билеты в театр. А в кинокартине «Блондинка за углом» Владимира Бортко представлен уже целый «парад» подобных нужных людей. Или «нужников», как назывались они на старом советском сленге [Войнович 2010: 526]. Каждый «нужник» обеспечивал на рынке услуг определенную нужду обращавшихся к нему советских граждан.

Вот как описывал А. Рубинов работу известного ему «нужника» – директора продовольственного магазина:

Расплачивались посетители за колбасы и конфеты, в частности, билетами на просмотр недоступных простому зрителю западных фильмов.

Олег Басилашвили вспоминал, как взволнованно говорил продавщице дефицитной литературы из «Книжной лавки писателей» на Невском проспекте в Ленинграде: «Если захотите в наш БДТ – я с радостью – в любой день – вот мой телефон!» [Басилашвили 2012: 103].

Обмен услугами был в 1970‑х не маргинальным явлением, не отклонением от коммунистических этических норм, а, наоборот, абсолютной нормой. И чем более уважали того или иного человека, тем больше была вероятность, что он вступит так или иначе в систему обмена услугами, предлагая свой дефицит в благодарность за доступ к дефициту партнера. Появился даже анекдот про «нужника», звонящего клиенту с информацией о том, что достал ему место на престижном кладбище, но… с условием занять его не позже, чем завтра. А то место «уйдет» к тому, кто сразу готов стать покойником [Мельниченко 2014: 570].

Иногда случаи обмена услугами были весьма оригинальными. Скажем, газета «Известия» получила квартиры для своих сотрудников у московского мэра Промыслова, а в благодарность преподнесла ему снимок, на котором Брежнев дружески хлопает Промыслова по плечу. Известинский фотокор вовремя щелкнул аппаратом: подобные снимки советские чиновники обожали. Они вешали их в кабинетах и приемных, чтобы продемонстрировать каждому посетителю степень своей близости к «влиятельному телу» [Мамлеев 2008: 115].

Порой цепочки взаимных услуг были значительно длиннее, нежели в «Гараже», в «Мимино» или в моем случае. Вот, например, чудный образец из рассказа «Жизнь коротка» Сергея Довлатова. История, наверное, выдуманная, но, по сути дела, очень точно отражающая характер обмена услугами в СССР. Некой девушке (Регине), эмигрировавшей в Америку и желавшей там заручиться поддержкой маститого писателя – выходца из России, понадобилось приобрести раритетное издание его юношеских стихов. Оно имелось у спекулянта, но тому требовались не деньги, а собрание сочинений Мандельштама.

В некоторых случаях цепочки обмена услугами оказывались столь сложными и длинными, что их выстраивание становилось объектом профессиональной маклерской работы. Если бы, допустим, мой отец был руководителем не на кожевенном производстве, столь необходимом для типографии, а на каком-то другом, он, возможно, все равно смог бы решить вопрос о моем трудоустройстве. Но сделать это было бы значительно сложнее. Выход на директора типографии потребовал бы ряда опосредующих звеньев. О том, как маклер сводит между собой большое число людей, есть фильм Виктора Трегубовича «Прохиндиада, или Бег на месте» (1984) с блестящим Александром Калягиным в главной роли. Его герой где-то служит, но, приходя на работу, оставляет пиджак на спинке стула как знак своего присутствия, а дальше весь день крутится, общаясь с нуждающимися в услугах персонами и сводя их между собой. Именно герой Калягина был настоящим великим комбинатором 1970‑х. То, как строил когда-то свою работу Остап Бендер, перестало быть актуальным. Ни деньги, ни «бронзулетки» не позволяли нормально жить в советской системе. А обмен услугами позволял добиваться почти всего, чего хотелось. Тема была настолько актуальной, что появился и своеобразный «женский вариант» «Прохиндиады» – фильм Юлия Райзмана «Время желаний» (1984), в котором героиня Веры Алентовой ведет себя примерно так же, как герой Калягина, но не для бизнеса, а для строительства собственной семьи: сложные комбинации обеспечивают приобретение мужа, карьеры для мужа, квартиры, в которой не стыдно жить с высокопоставленным мужем, и т. д. Фильм Райзмана заканчивается печально, но отражает схему, которую использовали многие семьи, обеспечивая себе нормальную жизнь.

Люди встречались, менялись, обогащались и начинали уважать друг друга. «Ты меня уважаешь. Я тебя уважаю. Мы с тобой уважаемые люди». Так говорил герой Аркадия Райкина в миниатюре «Дефицит» Михаила Жванецкого, которую знал в СССР, наверное, каждый. В умирающей советской пропаганде уважение формально еще отдавалось человеку труда. Но все уже понимали, что в реальной жизни его место занимает человек, «сидящий» на дефиците, человек бизнеса. Именно на это ориентировались семидесятники, волей-неволей узнававшие реальный механизм жизни буквально со студенческих лет. Нигде не было большего идеологического давления на студентов, чем там, где готовили преподавателей идеологических дисциплин: политэкономии, философии, научного коммунизма, истории КПСС. Я с моими сокурсниками получил изрядную дозу пропаганды за время учебы в университете. Но одна лишь история с распределением мигом переучила всех нас, дав больше знаний о реальном социализме, нежели пять лет хождения на лекции и семинары.

Летом 1975 года родители привезли меня в Таллин. Остановиться планировали в гостинице «Тооме» – отнюдь не шикарной, но находящейся в историческом центре. Забронировать номер должен был местный хозяйственник. Папа оказывал ему некоторые услуги, и тот – в благодарность – обещал решить вопрос с проживанием, что было непросто в разгар туристического сезона. Путеводитель по Таллину, приобретенный в те дни, содержит список всего из девяти (!) гостиниц. И это в одном из самых привлекательных туристических центров СССР. Замечу попутно, что приведенный там же список ресторанов насчитывает семнадцать наименований (ныне на одной лишь Ратушной площади их примерно столько же). Кроме того, в путеводителе было отмечено двенадцать кафе и пять баров [Таллисте 1974: 79–81]. Сегодняшний турист, привыкший к современным путеводителям, полагает, возможно, что перечислены были лишь те отели, кафе и рестораны, которые дали издателю рекламу. Но в Советском Союзе такого рода рекламы не существовало вообще. Путеводитель был некоммерческим и содержал абсолютно все (!) гостиницы, имевшиеся в городе, кроме ведомственных, то есть тех, где городские предприятия селили своих командированных.

Понятно, что в этой ситуации отец заранее должен был договориться об отеле. Но, увы, произошла накладка. Приехав в Таллин поздно вечером, мы обнаружили, что номер не забронирован. Искать что-либо в иных немногочисленных гостиницах Таллина было бесполезно. Я вспомнил печальную судьбу мистера Твистера из знаменитого стихотворения Самуила Маршака и полагал уже, что придется ночевать в прихожей («Очень гордится он белою кожей – / Вот и ночует на стуле в прихожей!»). Но все оказалось не столь плохо. Вопреки слухам о том, как эстонцы не любят русских, хозяева проявили гостеприимство в меру своих ограниченных возможностей. Они не оставили нас на улице. Гостиничный вариант отдыха просто трансформировался в общежитский. У отеля имелся неподалеку филиал, куда мы и отправились. Там семью разделили. Мы с папой пошли в мужской номер, где, кроме нас, ночевали еще человека четыре. А маму разместили в женском, где жили с десяток постояльцев. Туалета с душем в номерах не имелось. Как говорили в советское время, «удобства – в коридоре».

В общем, судьбу мистера Твистера мне испытать не довелось, хотя подобные истории в СССР случались. Как-то раз одна восторженная провинциалка, посмотрев романтический фильм «Я шагаю по Москве», накопила денег и приехала в этот «красивый, добрый город». Впечатления оказались отнюдь не романтическими. В гостиницу она не попала, ночевала на вокзале, где у нее украли все сбережения. А под конец девушку еще и забрали в милицию, приняв за проститутку. Об этой истории с грустью рассказал в мемуарах сам режиссер фильма, не ожидавший, по-видимому, подобных последствий своего творчества [Данелия 2006: 228]. Однако не будем сгущать краски. Такие казусы были все же явлением, не слишком характерным. А вот размещение путешественника в комнатке общежитского типа с абсолютно чужими людьми – делом совершенно типичным. Когда в середине 1980‑х я путешествовал «дикарем» по разным городам России, мне крайне редко удавалось снять койку в двухместном номере (отдельный номер вообще никогда не попадался). Но и на улице ни разу не оставался. Всегда, приехав в новый город, я находил недорогой ночлег в комнате с тремя-четырьмя соседями, не бронируя при этом себе койку заранее. Лишь один раз в Саранске мне вообще ничего не обломилось, и тогда администратор гостиницы дал адрес бабки, у которой я переночевал за рубль на сундучке с условием очистить помещение рано-рано утром.

Как-то раз в Ярославле мне довелось разговориться с тремя своими гостиничными соседями: кто за чем приехал? Туристов среди них не оказалось. Все были деловыми. Один сосед – Миша, мужик явно кавказского происхождения, – поведал, что приехал покупать себе машину. Деньгу он зашибал, по-видимому, неплохую, однако дефицитный автомобиль у государства так просто (за одни лишь деньги) приобрести не удавалось. И в Ярославле его навели на частника, который соглашался продать машину. Миша уже предвкушал свой покупательский успех. Он был счастлив, светился радостью как человек, которому предстоит вот-вот войти в элиту, то есть в число счастливых обладателей персонального транспорта. Увы, стать таковым ему не удалось. Частный автомобильный рынок в СССР таил определенные опасности. Месяца через три, уже в Ленинграде, я вдруг был вызван к следователю. Тот поинтересовался, что мне известно о Мише, и сам, в свою очередь, поведал о печальной судьбе страдальца. Пропал сей бедолага враз после моего отъезда. Ушел на «дело» и не вернулся. Возможно, труп его остался в Волге-матушке. Так и не знаю я по сей день, то ли болтал веселый Миша слишком много о своей ожидаемой покупке и о наличных деньгах, которые держал при себе, то ли «добрые люди», обещавшие продать машину, с самого начала вели его в смертельную ловушку.

Частные накопления обычно не приносили человеку счастья в СССР. Что Бендеру-Задунайскому, что Мише ярославскому. Поэтому солидный человек стремился приобретать вещи с помощью связей на рынке взаимных услуг, а не с помощью денег на весьма опасном и криминальном черном рынке.

Для меня рынок услуг впервые стал вопросом жизни и смерти в самом конце 1970‑х. Окончив школу, я решил поступать в Ленгосуниверситет на факультет экономики. Опасная, как выяснилось, была затея. Срезали меня на сочинении. В первый и последний раз дали понять, что пишу я на двойку. До этого в школе были в основном пятерки. А после – журналистская карьера, тысячи статей, десяток книг и внимание многих читателей. Двойка меня сильно огорчила. Пришлось подавать апелляцию. Добиться чего бы то ни было подобным способом, конечно, никто не мог. Но взглянуть, как система объясняла народу свои действия, было любопытно. Дать мне удовлетворительное объяснение апелляционная комиссия не могла. А потому сразу от обороны перешла к наступлению. Ситуация напоминала известный анекдот того времени.

Экзаменатор: Сколько советских людей погибло в Великой Отечественной войне?

Абитуриент: 20 миллионов.

Экзаменатор: А теперь перечислите всех поименно.

Мне столь серьезного задания члены комиссии не дали, однако к решению вопроса об отсеве подошли с выдумкой. Дело в том, что в 1978 году, когда я сдавал вступительные экзамены, Леонид Брежнев разразился вдруг мемуарами. Вся страна обсуждала его «Малую землю» – рассказ о том, как в Великую Отечественную войну советские солдаты обороняли небольшой плацдарм под Новороссийском. Ссылки на этот брежневский труд считались обязательными во многих случаях. И для меня, поскольку писал я сочинение о современных проблемах, обойтись без упоминания «Малой земли» было никак нельзя.

– А вы ведь на самом деле Брежнева-то не читали, – с ехидством отметил член апелляционной комиссии.

– Читал, – робко возразил я, и это было действительно так.

– Тогда скажите, каким был размер Малой земли в квадратных километрах?

Это был беспроигрышный ход. Мне оставалось лишь с позором удалиться. Помыслить, что именно знание километража должно быть признаком знакомства с литературным источником, я перед экзаменом никак не мог.

До сих пор размышляю над тем, по какой именно причине меня заваливали. В принципе, есть два возможных объяснения. Первое – так называемый «пятый пункт». В приемной анкете черным по белому было записано, что мама у меня еврейка. А евреев в Ленгосуниверситет старались не принимать. К тому имелись весьма прагматичные основания. Я далек от мысли, будто университетом правили зоологические антисемиты. Впоследствии ни одного признака проявления антисемитизма я там не обнаружил. Другое дело, что в 1970‑х началась активная эмиграция советских евреев в Израиль, и ректорат с парткомом не могли быть уверены в моей благонадежности, поскольку как сын еврейки я имел право на репатриацию. Антисемитизм начальства был не зоологическим, а прагматическим. Если бы мне вдруг за время учебы пришло в голову свалить за кордон, партийные и административные органы должны были бы отвечать перед начальством за плохое воспитание студента (тем более обучающегося по идеологической специальности). Отпускать-то евреев советская власть отпускала, но эмиграцию при этом никак не поощряла. А потому всегда старалась найти виновных. Например, когда множество евреев – сотрудников Центрального экономико-математического института – уехали в Израиль, одному из руководителей ЦЭМИ Станиславу Шаталину пришлось в наказание перейти на другую работу [Певзнер 1995: 488]. Не проявил, мол, должной бдительности. А ведь Шаталин был в тот момент, пожалуй, одним из двух-трех наиболее авторитетных и квалифицированных экономистов страны. Другой случай: врач дал хорошую характеристику своему высокопрофессиональному коллеге, а тот вдруг уехал в Израиль. «Виновному» партком испортил затем много крови [Сорокин 2023: 39].

О проблеме «пятого пункта» повествует роман Елены Чижовой «Полукровка». А политик Леонид Гозман12 рассказывал мне, что, когда он учился в ЛГУ, был единственным евреем на курсе и его даже показывали иностранцам. Когда же его впоследствии брали работать на психологический факультет МГУ, научный руководитель взяла ответственность на себя и дала слово начальству, что Гозман в Израиль не уедет. А самого Леонида попросила сначала уволиться, если он вдруг все же соберется эмигрировать [Гозман, интервью]. Самым легким способом не оказаться среди виновных был для университетского начальства отсев евреев уже при поступлении. Нет человека – нет проблемы. И впрямь, впоследствии, когда я все же стал учиться на дневном отделении ЛГУ, обнаружилось, что среди моих однокурсников затесалась лишь одна еврейка. Да и на других курсах лиц «неправильной национальности» можно было пересчитать, наверное, по пальцам. Евреи концентрировались в менее престижных вузах, которым не из кого особо было выбирать себе студентов. Но уже при приеме на работу, где выбор появлялся, ситуация менялась. Вновь сказывался прагматический антисемитизм. Один ленинградский профессор вспоминает, что, пытаясь в молодости устроиться на работу, он обошел 38 кафедр философии разных вузов, и всюду был облом. Иногда заведующие прямо спрашивали – не еврей ли он [Тульчинский 2007: 133].

Впрочем, объяснять свой провал при поступлении одним лишь «пятым пунктом» я не могу. Дело в том, что вместе со мной провалили тогда Алексея Кудрина, будущего вице-премьера, министра финансов, и Андрея Илларионова13, будущего советника президента, – ребят, которые сделали потом самую яркую карьеру среди всех выпускников экономического факультета с момента его основания. В другие годы проваливали Дмитрия Панкина, будущего главу Федеральной комиссии по ценным бумагам [Панкин, интервью], и Олега Хархордина, будущего ректора Европейского университета в Санкт-Петербурге [Хархордин, интервью]. Еврейских корней у них не было, хотя имелись латвийские (у Кудрина) и немецкие (у Панкина), но вряд ли это было важно. В отсутствии способностей их не упрекнешь. Тогда за что же нас всех прокатили? Полагаю, ни за что. Поступление в престижный вуз, как и распределение на работу после его окончания, являлось результатом обмена услугами. Если не считать мест, официально зарезервированных для представителей союзных республик и для «рабфаковцев» (абитуриентов с рабочим прошлым, окончивших специальные подготовительные курсы), все остальные места были фактически проданы. Детям коллег-профессоров, детям ответственных работников, детям работников, распределяющих дефицит, а также детям друзей университетского начальства. Именно так, например, поступил в ЛГУ, а затем удачно получил распределение знаменитый рок-музыкант Борис Гребенщиков14, чья мама дружила с проректором по кадрам [Гребенщикова 2008: 121, 125]. Словом, для тех, за кого ничего не предлагали, просто не оставалось уже никаких мест.

Не по злобе нас прокатили на экзаменах, а исключительно в силу особенностей советской системы. В итоге мы все трое (с Кудриным и Илларионовым15) поступили на вечернее отделение. Год спустя я перевелся на дневное. Исключительно благодаря отцу, который через обмен услугами нашел подход к проректору по хозяйственной части. Произошел перевод за несколько месяцев до введения советских войск в Афганистан. Если бы не «обмен услугами», я был бы призван в армию как раз осенью 1979 года. И возможно, не писал бы сейчас эти строки, поскольку в начале войны наших ребят, не имевших опыта боевых действий в горах, душманы косили как траву. Вместе со мной перевелся Илларионов. А Кудрин догнал нас через год, когда из‑за отчислений и «академок» появились свободные места. Никакого блата у Алексея не было. Зато были проблемы со здоровьем. Что в данном случае оказалось благом. Его не взяли в Афганистан.

Я появился на свет в 1961 году, поэтому рассказ о кинематографических впечатлениях моей эпохи, о потрясениях и прозрениях, рожденных искусством моей страны, начать следует, видимо, именно с этого года. Впрочем, в «первом кинозале» репертуар у нас будет специфическим. Это фильмы, которые отражали скорее мировоззрение предшествующего поколения – шестидесятников. Фильмы, которые были не слишком близки мне в молодости, но с годами стали восприниматься как истинные шедевры.

Замечательный фильм Юлия Райзмана показывает, как работала культура отмены задолго до появления данного понятия. Двух «аморально» влюбленных друг в друга школьников просто взяли и отменили. Их не репрессировали, не ссылали в лагеря, не исключали из школы и комсомола. Даже не наказывали плохими оценками за поведение. На фоне недавних ужасов сталинского режима трагедия влюбленной молодой пары была, наверное, даже не вполне понятна современникам. Формально ведь герои не пострадали. Однако в душе они чрезвычайно сильно страдали. Страдали от отношения тех людей – родителей, учителей, товарищей, – вне связи с которыми не могли себя представить. И осознание этого душевного страдания как принципиально нового явления стало важной вехой развития советского общества.

Фильм можно воспринять как историю о школьной любви, открывающую целый цикл подобных историй, снятых за последние тридцать лет существования СССР. Но я бы скорее выделил в нем не любовную тему как таковую, а тему обретения советским человеком частного пространства (privacy), в котором он может уберечь свою душу, психику, индивидуальность от любого вмешательства со стороны. Сегодня нам трудно даже представить себе ту степень вмешательства, которую позволял себе советский коллектив. Более того, сам я, ставший старшеклассником во второй половине 1970‑х, не мог представить себе подобную историю в своей ленинградской школе. Но в провинциальной школе рубежа 1950–1960‑х нечто подобное вполне могло случиться. Парня и девушку затравили из‑за обычного любовного письма, не содержавшего даже намека на эротику. Сплелись воедино большевистский коллективизм, не допускающий тайн от товарищей и особенно от «руководящих товарищей», традиционный домострой, не допускающий тайн от присматривающих за моралью родителей, и обычный подростковый идиотизм, мешающий понять, где проходит грань между дружеской шуткой и жестокостью.

В хрущевскую оттепель люди впервые стали обретать частное пространство благодаря массовому жилищному строительству и появлению отдельных квартир. История, показанная Райзманом, случилась как раз на фоне новостроек. Но люди, вышедшие из коммунального общества, не признавали privacy и упорно лезли во все, что их не должно касаться. Лезли даже тогда, когда спокойно можно было не лезть. Лезли, поскольку считали, что именно так нужно себя вести ради общего блага. И ощущали, наверное, от своего чрезвычайно назойливого вмешательства в чужую жизнь своеобразный психологический комфорт.

Из коллективизма прошлых лет вытекали доносы, товарищеские суды, исключения из партии и комсомола, то есть все то, на чем держалась советская система. Назойливые учителя и бесцеремонные родители полагали, что формируют своей системой воспитания прекрасный новый мир. Но поведение, характерное для крестьянской общины и советского коллектива, разрушало судьбу людей, желавших сохранить индивидуальность. И фильм Райзмана четко зафиксировал момент, когда старые ценности стали невыносимы для нового поколения.

Это был мощный прорыв интеллектуализма в советское кино. Настолько мощный, насколько вообще было возможно ворваться в искусство с совершенно новыми задачами менее чем через десять лет после смерти Сталина. На смену революционной, рабоче-крестьянской и военно-героической проблематике пришла проблематика интеллигентская: от поиска смысла жизни до поиска образа жизни.

Герои фильма готовы отдать жизнь ради великого научного открытия, но при этом живут не по-советски, а, скорее, по-западному. Аккуратные коттеджи в маленьком наукограде, персональные машины, огромный научный комплекс, так непохожий на советский завод или колхоз, где раньше кинематографисты героизировали сталинскую эпоху… Кто-то подумает, что сравнение смысла жизни и образа жизни может опошлить подвиг ученого, умирающего ради открытия управляемой термоядерной энергии. Но нет: значение фильма состоит именно в том, что режиссер Михаил Ромм показал, как великие цели будущего оказываются сопоставимы с великими целями настоящего – творческим поиском, домашним уютом и любовью, сближающей людей вне всяких социальных целей. Любовью трагической, поскольку социальное не может защитить от экзистенциального, что потрясающе демонстрирует своей игрой Татьяна Лаврова.

В какой-то момент главный герой фильма, сыгранный Алексеем Баталовым, четко формулирует две основные мотивации его научной работы. Во-первых, когда-нибудь люди нам скажут спасибо. Во-вторых, нельзя остановить человеческую мысль. То есть он в равной степени трудится потому, что хочет обеспечить человечество энергией, и потому, что не может не мыслить, не может не искать, не работать, не страдать из‑за творческих неудач. Вот эта вторая мотивация делала фильм таким душевным, человеческим и по-настоящему отражающим взгляды интеллигенции той эпохи. При беглом просмотре «Девяти дней…» может показаться, что перед нами еще старые коммунистические персонажи, размышляющие о службе всему человечеству. Однако на самом деле это новые персонажи, сохранившие те черты, которыми в шестидесятническую эпоху нельзя было не обладать, но в то же время обретшие черты, свойственные любому истинному интеллектуалу, – вне зависимости от страны проживания и господствующего в этой стране политического режима. Главные враги героев фильма – не фашисты и не капиталисты, как раньше, а дураки, которым посвящен замечательный монолог героя Иннокентия Смоктуновского. Дураки, которые идеально адаптируются к любой системе, никогда не ошибаются и ни к чему, по сути дела, не стремятся. В отличие от интеллектуалов.

Ленин когда-то сказал, что коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны. «Девять дней…» – это по-прежнему про коммунизм, но только советская власть остается в нем где-то за сценой. Михаил Ромм сосредоточивает свое внимание на электрификации в широком смысле этого слова. На научном прорыве, совершающемся для того, чтобы обеспечить энергией все человечество, чтобы летать в космос, чтобы открывать неведомые миры. Это был новый путь к счастью, столь непохожий на путь, по которому прорывался к коммунизму сталинизм, и в то же время очень похожий на путь, по которому люди с коммунистическим сознанием надеялись войти в будущее.

«Бывает все на свете хорошо». Слова завершающей этот фильм песни Андрея Петрова и Геннадия Шпаликова точно отражают его суть. Хорошие люди, хороший город, хороший день, переходящий в хорошую ночь… И самое главное – хорошая жизнь, позволяющая каждый день наслаждаться самим фактом человеческого существования – работой и отдыхом, любовью и дружбой, книгами и музыкой.

Вообще-то, наш мир не очень хорош. И не так-то просто в нем стать счастливым. И о наших экзистенциальных проблемах написаны сотни великих книг. И великими-то обычно становятся именно книги о трагизме бытия, а не о счастье. Однако Георгий Данелия с Геннадием Шпаликовым сумели каким-то чудом снять фильм о счастье без всякой слащавости. Как им это удалось? «В чем дело, сразу не поймешь», но, если поразмышлять хорошенько, многое, наверное, можно объяснить спецификой той эпохи, в которую фильм появился на свет. Эпохи больших надежд, когда мечты о коммунизме еще оставались вполне реальными, а сталинизм, паразитировавший на коммунистическом идеале, уже отправился на свалку истории и, как казалось тогда, больше уже не возродится. Вернуться в ту эпоху великих иллюзий мы, конечно, не можем, но можем, почти прибегнув к совету Пушкина, откупорить шампанского бутылку и пересмотреть развеивающий всякие черные мысли фильм о прогулках молодых обаятельных парней по Москве шестидесятилетней давности.

Если картина «Девять дней одного года» рассказывает о противостоянии умных и дураков, то фильм «Я шагаю по Москве» посвящен конфликту молодежи и стариков. Даже не стариков в прямом смысле этого слова, а нелепых, убогих, закомплексованных людей среднего возраста, сформировавшихся еще в сталинские годы и неспособных радоваться жизни. Эти «убогонькие» постоянно всплывают в фильме и все время раздражаются: то в метро, то в парке, то на улице, то в магазине, то в квартире известного писателя. Через фильм Данелии проходит целый «эшелон» несчастных неудачников, внезапно появляющихся в эпизоде, выплескивающих на окружающих свое раздражение и тут же исчезающих. Выглядят «старики» смешными и жалкими на фоне молодых, остроумных, да и, в общем-то, просто умных ребят, начинающих свой путь в жизни и способных, по всей видимости, полностью изменить мир – сделать его таким, в котором все всегда будет хорошо и никогда не будет плохо. Будет хорошо, потому что мы сможем радоваться летнему дождю и яркому солнцу. Сможем радоваться знакомому лицу, мелькнувшему в толпе. Сможем радоваться и соленому Тихому океану, и тундре, и тайге, и всякому месту, всякому времени, в котором живем.

Всему этому, конечно, не суждено было сбыться. Но у великих творений бывает великая и совершенно необъяснимая судьба. Создатели фильма, вышедшие из него в реальную жизнь, собственной судьбой свели утопию к реальности. Несчастный Геннадий Шпаликов покончил с собой, не дожив даже до сорока, а обаятельный Никита Михалков превратился к старости в злого, раздраженного бесогона, ищущего чертей повсюду, но почему-то не заглядывающего в самого себя.

Этот фильм Марлена Хуциева был, наверное, самым шестидесятническим из всех возможных. Конечно, шестидесятничество представляет собой явление настолько сложное, что вряд ли его можно вместить в одно произведение. Но если обратиться к символике поколения, то вся она оказалась здесь. Молодость, легкость, игривость. Даже некоторая несерьезность. И тут же заявление главного героя о том, что он серьезно относится к революции, интернационалу, тридцать седьмому году, войне, солдатам, а также картошке, спасавшей людей во время войны. Революция с интернационалом – позитивные символы эпохи. Тридцать седьмой и сорок первый – страшные рубежи, через которые пришлось пройти нашей стране. Соответственно, Хуциев, в отличие от Данелии, синтезирует поколения, а не противопоставляет. Хуциев представляет детей (шестидесятников) преемниками отцов, погибших в годы Большой войны и Большого террора, тогда как спор поколений уходит в нишу, где концентрируются «неправильные отцы» – карьеристы и бюрократы. Получилось менее убедительно, чем у Данелии, но так выходит с любым произведением, встроенным в идеологию. Тем не менее произведение это великое, поскольку, вне зависимости от нашего к нему отношения, оно важное свидетельство эпохи.

«Застава Ильича» демонстрирует нам мир, созданный Ильичом. Мир, значительно более сложный и противоречивый, чем мир сталинского кино. Мир, состоящий из множества разных людей, разговоров и эпизодов, которыми мастерски насытил свой фильм Марлен Хуциев. Мир непрерывного потока жизни, где ничто не уходит на второй план: ни личные проблемы, ни радости бытия, ни страхи небытия. Мир с острыми экзистенциальными проблемами, прорвавшимися вдруг из уничтоженного Ильичом Серебряного века русской культуры и взволновавшими правнуков тех людей, которых дедушка Ильич отправил в эмиграцию на «философском пароходе». Но суть этих своих проблем правнуки осознают плохо, поскольку среди того, к чему они серьезно относятся, нет ни «философского парохода», ни страшного голодомора, ни выжженных Ильичом ростков российской демократии.

Правнуки оказываются лучше, интереснее отцов и дедов, но видят себя лишь их наследниками, а вовсе не наследниками прадедов, значение которых отрицают такие страшные слова, как «Революция» и «Интернационал». Правнуки завидуют отцам, погибшим на фронте, и дедам – комиссарам в пыльных шлемах с той самой «единственной Гражданской», о которой поет в Политехническом музее Булат Окуджава: ведь те твердо знали, что им следует делать, а шестидесятники не знают. Но проблема их, скорее, в том, что они не знают по-настоящему своих корней, своей истории и той истинной «Заставы», от которой берет начало наша страна.

Фильм «обрамлен» сурово вышагивающими тройками бойцов разных советских эпох: от красногвардейцев Гражданской и солдат Отечественной до караула у Мавзолея Ильича. Но в этом строгом марше, увы, не находится места для тех, кто, скажем, воюет с дураками, как герой Иннокентия Смоктуновского из «Девяти дней одного года».

На первый взгляд, этот фильм Витаутаса Жалакявичуса представляет собой вестерн, перенесенный из американских прерий в литовские леса. И действительно, он держит в напряжении с первых минут до самого конца, представляя собой один из наиболее динамичных фильмов советского кинематографа. Однако, конечно же, это не просто вестерн. Это рассказ о трагедии национального раскола. Трагедии, в которой люди одного небольшого народа и даже одной крохотной деревни убивают друг друга за разные идеалы. Впрочем, нет. Пожалуй, совсем не за идеалы. Когда это понимаешь, раскрывается, наверное, самое главное в фильме «Никто не хотел умирать»: третий, глубинный пласт. Народ аморфен. Главное в его поведении – нежелание умирать, нежелание отдавать жизнь за любые символы, гимны, идеи. За исключением откровенно просоветски настроенной семьи Медведей и за исключением националистически настроенной верхушки «лесных братьев», все остальные хотят отсидеться. Спокойно пахать землю, собирать урожай, растить детей, молиться Богу.

В стандартных советских фильмах о революции и Гражданской войне народ так или иначе осознает правду большевизма. В плохих фильмах осознает быстро и однозначно. В хороших – медленно и мучительно. У Жалакявичуса он вообще никакой советской правды не осознает. Народ переходит на сторону братьев Медведей после того, как те показывают свою силу, побеждая «лесных братьев» в небольшой первой схватке на мельнице. Иными словами, народ всегда выступает за сильного. И ясно почему. Поддержка реальной власти или тех сил, которые имеют наибольший шанс стать властью, представляет для аполитичных людей кратчайший путь к миру. К любому миру, лишь бы он был действительно мирным. Лишь бы он давал возможность пахать землю, собирать урожай, растить детей и молиться Богу. Не было бы рядом с братьями Медведями хорошо вооруженных советских солдат, народ стоял бы за «лесных братьев». Однако, когда ясно становится, что дни литовской государственности сочтены, крестьяне начинают сражаться за власть Советов. А через сорок лет дети этих крестьян будут разрушать власть Советов на литовской земле, поскольку национальная независимость и вступление в Евросоюз оказываются наилучшим способом обретения спокойствия, при котором можно пахать землю, собирать урожай, растить детей и молиться Богу.

Многие политические аналитики, как российские, так и западные, по сей день не осознали, каким образом на самом деле идут социальные процессы, в том числе революционные. Они полагают, будто хороший народ (западный) встает всей массой за великие европейские ценности, тогда как народ плохой (русский) думает лишь о своей шкуре. Но в великом фильме, снятом тогда, когда у народа еще жива была память о суровом послевоенном расколе, Донатас Банионис, Регимантас Адомайтис, Бруно Оя, Юозас Будрайтис, Альгимантас Масюлис, Лаймонас Норейка и Вия Артмане блестяще показали реальный ход социальных процессов и реальный трагизм мирных людей, вынужденных делать немирный выбор.

Конечно, известное всем название «Андрей Рублев» сильно смещает акценты в этом фильме, и то, что Андрей Тарковский вынужден был «маскировать» «Страсти по Андрею», изрядно путало советского зрителя. Меня в том числе. Сегодня мне представляется, что Тарковский хотел не столько рассказать о великом художнике, сколько изложить историю великих страданий – Страстей. Взглянуть на нее глазами Андрея Рублева. А по большому счету, глазами другого Андрея – Тарковского. Самого себя. Режиссер превращается здесь в евангелиста, а художник – в своеобразного посредника, через которого Тарковский бросает взгляд из трагического ХX века на трагические события XV столетия. Точнее, не просто на события того далекого столетия, а на всю нашу историю, простирающуюся от эпохи великих князей до эпохи «великого вождя, учителя и отца народов».

После Сталина (а фильм вышел всего лишь через десять лет после разоблачения культа личности на ХХ съезде КПСС) вставал вопрос, можно ли вообще возродить нашу страну или в ней зло совершенно неискоренимо? Голод, болезни, убийства, предательства, доносы, расправы с инакомыслящими и инаковерующими – все это можно было бы, наверное, показать на материале сталинского СССР, но Тарковский ушел в глубь веков. Ясно, что по цензурным соображениям. Ведь разоблачение культа было слишком поверхностным и не позволяло по-настоящему разоблачить все зло, творившееся большевистским режимом. Но, наверное, не только цензура увела мастера в прошлое. «Страсти по Андрею» оказались в итоге не ярким публицистическим высказыванием, а глубоким философским осмыслением нашей жизни, которое оказывается сегодня даже более актуально, чем в середине 1960‑х. Мы вновь размышляем о том, стоит ли возрождать Родину. Стоит ли здесь жить? Стоит ли заниматься творчеством, если «князья», «опричники» и «ордынцы» в равной степени уничтожают Россию? Стоит ли расписывать храмы, лить колокола, растить детей, строить дома, строить демократию, строить свой европейский дом на демократическом фундаменте? Тарковский показал, что стоит.

Андрей Рублев не пришел к этому выводу рациональным путем. Наоборот, размышляя рационально, он отрекся от творчества и замолчал надолго, поскольку не видел никаких причин для оптимизма. Но творчество возродилось в ином поколении. Возродилось мальчишкой, который отлил колокол просто потому, что не мог его не отлить. Не мог не взяться за работу, к какой тянулись его душа, голова, руки. И тем самым мальчишка спас для искусства Андрея Рублева, который, увидев вознесшийся на вершину и зазвонивший на всю округу колокол, решился вновь писать, вновь творить, вновь бродить по Руси и пересказывать в красках наши страдания. Поскольку истинному мастеру трудно не пытаться творить.

Творчество – стремление иррациональное. Князья и цари, опричники и ордынцы, вожди и политики, силовики и смысловики могут убивать мастеров, пороть народ, промывать мозги, но рано или поздно возникает новое, непоротое поколение, желающее самореализации, а вместе с ним начинается возрождение.

На первый взгляд, «Июльский дождь» Марлена Хуциева – это женский вариант «Заставы Ильича». Практически та же шестидесятническая среда (песни, встречи, любовь, разговоры), через которую проходит главная героиня, тогда как герой остается где-то на подхвате. Соответственно, все выходит мягче и лиричнее, чем в «Заставе…». Фильм в полном смысле омыт летним дождем, очищен от политической шелухи и приготовлен так, что им хочется медленно наслаждаться, оставив в стороне болезненные экзистенциальные вопросы. В мире «Июльского дождя» мне, наверное, хотелось бы жить, а в мире «Заставы Ильича», конечно же, нет.

Первый взгляд абсолютно верен. Но есть здесь у Марлена Хуциева еще и другое. «Июльский дождь» – абсолютно европейское кино. «Заставу Ильича» перенести на западную почву невозможно. Даже революция, интернационал и война из Берлина смотрятся совсем не так, как из Москвы. Думается, толком понять тот фильм без комментариев специалиста западный зритель вообще не смог бы. А вот «Июльский дождь» интернационален. Как всякий летний дождь, пролившийся в Риме, Варшаве или Ленинграде. Он освежает, смывает душевную грязь и делает атмосферу чище. Недаром Хуциева за этот фильм прозвали советским Антониони, тогда как в «Заставе Ильича» антониониевский дух учуять трудно.

Не знаю, хотел ли сформировать такое ощущение режиссер у своего зрителя, но мне кажется, что Хуциев сознательно отходил от напряженной большевистской тематики буквально через три года после «Заставы…». Чуть ли не в самом начале «Июльского дождя» Юрий Визбор поет великую песню Булата Окуджавы со словами «Не верьте погоде, когда затяжные дожди она льет, не верьте пехоте, когда она бравые песни поет». Когда я смотрю «Июльский дождь», я перестаю верить героям «Заставы Ильича», которые откровенно бравируют тем, что революция и интернационал представляют для них истинные ценности. То есть, конечно, в какой-то момент они и впрямь были для шестидесятнической молодежи истинными ценностями. «Застава…» не врет. Владимир Ильич соблазнял это поколение своей внешней несхожестью с Иосифом Виссарионовичем. Но взросление шестидесятников и деградация советской системы нанесли по этим ценностям мощный удар. И ценности европейские стали постепенно занимать их место. Когда смотришь два великих фильма Марлена Хуциева один за другим, ощущаешь этот сдвиг в полной мере.

Впрочем, европейские ценности не всегда подобны освежающему дождю. Ценности общества потребления насыщают, но не освежают. Делают жизнь комфортабельнее, но не гуманнее. Поэтому движение от ценностей большевизма к ценностям потребления, минуя осмысление экзистенциальных проблем, могло всерьез волновать создателя «Июльского дождя». В последних кадрах фильма на нас глядят с экрана лица подрастающих семидесятников, полностью вытеснивших из души революцию с интернационалом. Лица эти, подобранные создателями фильма, мне показались весьма неприятными. Возможно, Марлен Хуциев не ждал ничего хорошего от тех, кто рано или поздно придет шестидесятникам на смену.

С дефицитом, насквозь пронизывавшим советский быт, мы более-менее в первой главе разобрались. Но не разобрались пока с тем, как и почему он возникал. Поэтому от сферы потребления нам надо перейти к сферам производства и распределения. Надо перебраться из продовольственного магазина, городского автобуса и малогабаритной хрущобы на завод, где создают продукты, транспортные средства и строительные материалы.

Советские люди росли с верой в то, что при Сталине наша держава стала одной из сильнейших в мире. Но эти представления, почерпнутые из учебников, было трудно увязать с тем, что мы видели своими глазами. Шестидесятники могли еще, отвергая Сталина, отдавать дань значению социалистического строительства как такового. Но для внимательных семидесятников, не веривших в старые идеалы, повседневный дефицит стал более важным явлением, чем прочитанные в детстве заклинания коммунистических идеологов. А при внимательном взгляде на сталинское наследие мифология разрушалась полностью.

Черчилль вроде сказал как-то про Сталина, что тот принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой. Из Лондона, возможно, наша история виделась именно так. Но меня всегда удивляло, как могут подобные рассуждения всерьез восприниматься в Санкт-Петербурге. Ну ладно в Челябинске, Магнитогорске, Новокузнецке или Харькове, где возникали гиганты первых пятилеток, обыватель мог думать, будто до Сталина в России ничего не было – одни нищие крестьяне с сохой. Но в Петербурге-то?

Тот, кто жил в Ленинграде 1970‑х и полагал, будто советская промышленность возникла лишь при «отце народов», должен был, наверное, сидеть в комнате с закрытыми шторами и читать пропагандистские брошюры, даже не выглядывая в окно. Поскольку если выглянешь, то увидишь гиганты индустриализации, создававшиеся еще до той эпохи, когда товарищ Сталин бегал по Кавказу и «укреплял российскую государственность» с помощью экспроприаций.

Любой человек, который ездил по Петербургу, пытаясь задуматься о том, что он видит вокруг, наверняка обнаруживал следующую картину. Город устроен концентрическими кругами. В сердцевине находится исторический центр. Со всех сторон он окружен заводами, построенными еще в царское время, и лишь изредка перемежающимися объектами советской индустриализации. А третий круг представляют собой спальные районы. Они отделены заводами от центра как раз потому, что промышленные зоны сформировались задолго до начала массового жилищного строительства советских лет.

Я вырос на Васильевском острове. Существовал как раз в пространстве этих трех концентрических кругов. Все обошел своими ногами. Лишь около половины района, известного туристам по Бирже, Ростральным колоннам и зданию Двенадцати коллегий, относится к историческому центру. Именно эта часть прорезана линиями, которые по изначальной петровской задумке должны были быть каналами. А там, где линии заканчиваются, начинается полоса заводов, разрываемая лишь Смоленским кладбищем. Заводы и кладбище отделяют от исторического центра тот район новостроек, где я жил с 1972 года.

Сердцем василеостровской промышленной зоны является Балтийский завод, основанный инженером Макферсоном и купцом Карром еще в середине XIX века [История Балтийского 2003: 15], то есть до того, как начался первый (дореволюционный) этап бурного промышленного развития России. На Балтийском мне пришлось поработать в 16 лет. Это была школьная производственная практика. Месяц я стоял за станком по четыре часа в день (как несовершеннолетний). Делал дверные замки. Работа была очень простой. Состояла всего из шести движений. Левой рукой я брал заготовку. Правой зажимал ее в тиски. Затем опускал рукоять сверла. В заготовке появлялось отверстие нужного размера. Потом сверло поднималось. Правая рука разжимала тиски. Левая брала изделие и кидала в тележку, которую грузчик к концу рабочего дня отвозил на следующий производственный участок. Взрослый рабочий на этой операции стоял по восемь часов. Каждый день. Всю свою жизнь. До пенсии. Если, конечно, не спивался. Самое сложное здесь было полностью отключить мозги, почувствовать себя не человеком, а частью большой машины. Поскольку невозможно свести сложную человеческую сущность к операции «взял-зажал-опустил-поднял-отжал-кинул».

Впрочем, такая работа по производству ширпотреба была просто синекурой в сравнении с тем, что приходилось порой делать рабочим на судостроительном производстве. Нас, школьников, провели по ведущим цехам, показали стапеля. На одном из производственных участков трудились рубщики корабельных винтов. Туда брали глухонемых. Вынести скрежет, возникавший при ручной рубке металла, обычный человек вообще был не способен.

Рядом с Балтийским заводом стоял завод Кожевенный. Восходящий аж к донаполеоновским временам. По нему именовалась и улица – Кожевенная линия. Название с василеостровской спецификой. Завод принадлежал происходившей из крестьян семье Брусницыных. Корпуса строились с конца XVIII века до 1870‑х годов. Администрация предприятия располагалась в замечательном особнячке второй половины XIX столетия. Там работал мой отец. Я временами бывал у папы, и он показывал мне роскошный Дубовый зал, где проходили производственные совещания. Эта старинная роскошь сильно напоминала Дубовый зал Дома ученых (бывшего дворца великого князя Владимира Александровича). Только тот стоял на Неве, в историческом центре, а заводоуправление – в промзоне, на бывшей окраине Петербурга. Сегодня, впрочем, на месте кожевенного производства возник «Культурный квартал „Брусницын“» с зоной отдыха, кафе, закусочными и выходом к устью Невы. Но особняк пока в запустении.

Помимо отцовского места работы, об индустриализации царских времен напоминал мне и дом, где в небольшом издательстве трудилась мать. Дом Зингера на углу Невского и канала Грибоедова. Чудо русского модерна со знаменитым шаром, венчающим башню. В советское время там был оборудован крупнейший книжный магазин города (на первых двух этажах), а выше располагались многочисленные издательства. Строился же этот дом в начале ХX века для крупнейшей в мире компании – производителя швейных машин.

Когда учителя твердили мне про сталинскую индустриализацию, создавшую промышленность нашей страны, я никак не мог понять: так что же, не было разве «Зингера», не было Балтийского завода, не было кожевенного производства Брусницыных? А как с Адмиралтейскими верфями, которые отгораживают от моря мой морской город? Всякий петербуржец знает, что у крупнейшего порта на Балтике по сей день нет нормального морского фасада. Судостроительный завод, заложенный еще Петром, был в первой половине XIX века переведен из самого центра (где ныне Адмиралтейство) в район Галерного двора. Там он находится и поныне. Лишь узкая речка и канал отделяют Адмиралтейские верфи от дворцов великого князя Алексея Александровича и графов Бобринских.

А как быть с заводом «Арсенал» на набережной Невы – еще одним крупным петровским проектом? А с Путиловским заводом, мимо которого я часто проезжаю теперь, когда живу на юго-западе города? Этот основанный еще на рубеже XVIII–XIX веков завод не перестал быть детищем дореволюционной индустриализации оттого, что большевики переименовали его в Кировский [Мительман, Глебов, Ульянский 1961: 11–12]. А как быть со Станкостроительным заводом, возникшим под названием «Феникс» в середине XIX века трудами англичанина Мюргеда [Борисов, Васильев 1962: 5–6]? Если индустриализацию считать сталинской, то, может, считать, что Сталин и Санкт-Петербург основал?

Как быть с Обуховским заводом – ровесником Балтийского и Станкостроительного [Розанов 1965: 23–27]? Каким-то чудны́м образом в советской мифологии рассказы про Обуховскую оборону (знаменитую забастовку рабочих начала ХX века) сочетались с рассказами о том, что российская промышленность якобы возникла при советской власти. Более того, «буржуазное» утверждение о Сталине, сохе и атомной бомбе явно противоречило марксистскому тезису о том, что революцию 1917 года совершил рабочий класс. Ведь если численность рабочего класса у нас оказалась достаточной для свержения целой империи, значит, во времена этой самой империи было построено немало заводов, давших рабочие места крестьянам, уходившим от своей сохи в город.

Как, наконец, быть с Нобелями, которые в Петербурге основали завод, позднее названный назло надменному соседу «Русским дизелем» (хотя вернее было бы назвать его дизелем шведским)? Как быть с теми же Нобелями, которые в Баку сформировали целый район нефтедобычи, заложивший основы отрасли, по сей день кормящей и Россию, и Азербайджан [Осбринк 2003]? Как быть с заводом фирмы «Сименс» (ныне «Электросила»), который поставлял генераторы для сталинского Днепрогэса, но при этом сам являлся продуктом отнюдь не сталинской, а дореволюционной индустриализации?

Понятно, что при советской власти все эти предприятия неоднократно реконструировались. Но реконструкция ведь происходит всегда, в любой динамично развивающейся стране. Если бы заводы оставались в руках Нобеля, Сименса, Путилова, Брусницына, они тоже реконструировались бы, тоже приспосабливались бы к производству новой продукции.

Основы российской промышленности закладывались в XIX веке, и Петербург является памятником индустриализации ничуть не в меньшей мере, чем памятником русской архитектуры. Уже накануне Первой мировой войны Россия входила в число ведущих экономических держав мира по общему объему производства, хотя по производству на душу населения сильно отставала. Однако при этом стремилась нагнать лидеров. Россия по темпам роста в 1850–1914 годах опережала всех, кроме США, Канады, Австралии и Швеции [Грегори 2003: 24].

Качественный перелом в экономическом развитии России произошел благодаря реформам Александра II [Ляшенко 2003; Травин, Маргания 2011: 223–236]. Отмена крепостного права означала, что одни крестьяне освободились, разбогатели, стали промышленниками. Другие – освободились, обнищали, ушли в город на заработки и стали промышленными рабочими. Введение золотого рубля при министре финансов Сергее Витте сделало нашу страну привлекательной для иностранного капитала, поскольку бизнес увидел, что капиталовложения не обесценятся из‑за возможной инфляции [Витте 1960: 87–98; Мартынов 2002: 151–198; Грегори 2003: 41; Травин, Маргания 2011: 293–306]. Инвестиции ускорились, и дело пошло на лад. Особенно быстрым было развитие нашей страны в предвоенный период: 1890–1913 годы. Сталинская индустриализация стала лишь логическим продолжением дела, начатого задолго до 1930‑х годов. Причем надо заметить, что индустриализация была тогда практически общеевропейским явлением. По отношению к одним странам мы развивались быстрее, по отношению к другим – медленнее.

Когда я учился на вечернем отделении университета, мне пришлось в дневное время работать слесарем на Василеостровской ТЭЦ. Она стояла на Кожевенной линии рядом с заводом отца, а тылами своими выходила в сторону Балтийского завода. ТЭЦ и впрямь была продуктом сталинской индустриализации, но при этом органично вписалась в промышленную зону района. Электроэнергией она снабжала предприятия, построенные при царизме, а сама потребляла газ, месторождения которого были освоены уже в 1970‑х годах при Косыгине. Одно поколение россиян передавало свои хозяйственные достижения другому. Так и росла наша экономика. Как до Сталина, так и после него. Росла за счет вовлечения все новых ресурсов – материальных и трудовых. Металлы, нефть, газ, «людишки», активно переселявшиеся из деревни в город, как при царе-освободителе, так и при «отце народов»… А переломным моментом в развитии был вовсе не революционный 1917 год и не сталинский год «великого перелома» (1929). Кризис старой системы пришелся на те самые «долгие семидесятые», о которых мы ведем речь. Поскольку именно к этому времени страна в основном исчерпала возможности своего традиционного экстенсивного развития [Васильев 1998: 13]. Именно с этого времени стала вызревать хозяйственная революция. И жизнь молодых семидесятников отразила нежизнеспособность экономики, зажавшей людей в проржавевшие старые тиски.

Конечно, большая часть представителей нового поколения имела смутные представления о проблемах функционирования экономики и могла еще долго кормиться сталинским мифом. В отличие от дефицита, с которым так или иначе сталкивались все, и от идеологической системы, донимавшей скептически настроенных семидесятников больше, чем их отцов и дедов, хозяйственный механизм открывался во всех своих несовершенствах лишь небольшой части советских людей. Он открывался внимательным наблюдателям на заводах, обнаруживавшим внезапно явную неэффективность производства, грамотным экономистам, способным осмыслить факты, не скрываемые цензурой, оппозиционно настроенным вольнодумцам, ищущим объяснений происходящего в зарубежных радиоголосах и в книгах из отделов специального хранения.

В целом поколению семидесятников кризис советской хозяйственной системы открылся лишь в перестройку. Но интеллектуальная элита поколения могла и раньше обнаружить то, о чем идет речь в данной главе.

Итак, сталинский прорыв – это миф. Мы не достигли в 1930–1950‑х годах каких-то особых успехов, а лишь продолжали взятый ранее курс. Но почему же страна увязла в дефицитах и растеряла в итоге даже то, что имелось до революции?

В первую очередь потому, что качественно изменила тот хозяйственный механизм, который до революции существовал и ныне худо-бедно восстановлен. Для одних это вещь очевидная, для других – совершенно непонятная, поскольку многие вообще не осознают, что экономикой можно управлять по-разному. А советская власть управляла ею весьма своеобразно, поскольку «хотела как лучше». Однажды российский премьер Виктор Черномырдин произнес фразу, ставшую сразу же широко известной: «Хотели как лучше, а получилось как всегда» [Гамов 2008: 166–167]. Черномырдина потом цитировали многократно. Подобную популярность можно, наверное, объяснить лишь тем, что фраза затронула самую тонкую струну в душе постсоветского человека. Виктор Степанович, как истинный «гений русской словесности», отразил наболевшее, тысячи раз пережитое и поистине выстраданное народом. Ведь мы хорошо помнили, как намерение властей обеспечить населению лучшую жизнь многократно приводило к негативным последствиям. Чем светлее были надежды, чем щедрее обещания и чем красочнее слова, тем хуже получалось на практике.

Основатели Советского государства исходили из представления о том, что рыночная, капиталистическая экономика устроена нерационально. Она страдает от стихийности и конкурентной борьбы. С одной стороны, многие люди не имеют достойной работы, с другой – кризисы перепроизводства приводят к неразумной растрате ресурсов. Стихийность у нас стремились заменить ведением хозяйства из единого центра. Считалось, что это позволит избавиться от потерь и принимать наиболее рациональные решения [см., напр., Политическая экономия 1977а: 350–351].

Идея о том, что необходимо в интересах народа каким-то образом преодолеть недостатки капитализма, не была, конечно же, чисто советской. Во многих странах социалисты намеревались усилить централизацию. Тем не менее на Западе осуществлялись лишь ограниченные преобразования. Они не подвергали рынок радикальной ломке. Какая-то часть экономики национализировалась. Какую-то часть продукции перераспределяли в пользу бедных. Какие-то государственные органы занимались составлением индикативных (необязательных) планов. Но в СССР, а также в странах Центральной и Восточной Европы, которые после Второй мировой войны вошли в зону влияния Москвы, дело не ограничивалось «косметическим ремонтом капитализма». Там новая хозяйственная система выстраивалась с нуля. Многим людям она представлялась логичной. Ее элементы тесно увязывались друг с другом. Создавалась иллюзия, будто «вождями» все продумано и просчитано. Кроме того, строители советской экономики постоянно ссылались на авторитет Карла Маркса, заложившего основы научного социализма. И хотя на самом деле в трудах Маркса нет описания той экономики, которую на практике создали в СССР, мало кто из советских граждан способен был проверить, действительно ли этот старый немецкий экономист советовал создавать именно тот строй, который утвердили у нас Ленин и Сталин.

Кратко рассмотрим, как была устроена советская экономика [подробнее см., напр., Ослунд 2003: 48–120]. Ее главным элементом являлся отказ от частной собственности и частного предпринимательства [Румянцев 1977б: 67]. Все основные заводы и фабрики были после революции 1917 года национализированы. Мелкие частники существовали какое-то время, но затем и их прикрыли. На рубеже 1920–1930‑х годов крестьян загнали в колхозы, формально считавшиеся кооперативами, но на деле подчинявшиеся диктату государства точно так же, как все остальные предприятия. Отдельным гражданам могли принадлежать потребительские товары. Говорилось, что они, мол, находятся не в частной, а в личной собственности [там же: 78]. При этом никакое ведение частного бизнеса не допускалось в принципе. Человек мог выбирать, на каком государственном предприятии ему работать, но заводить собственное дело не имел права. Разве что совсем по мелочам: точить ножи-ножницы или выращивать на продажу немножко овощей-фруктов.

Теневая экономика на практике, естественно, существовала, но являлась делом уголовно наказуемым. Как за обмен валюты, так и за открытие нелегальной мастерской гражданин СССР мог отправиться в тюрьму или даже быть приговорен к расстрелу. В частности, широко известным стало дело валютчиков Я. Рокотова и В. Файбишенко, которые за свой, по нашим сегодняшним меркам, совершенно невинный бизнес оказались приговорены к смертной казни в «либеральную» эпоху Хрущева, причем для этого даже специально изменили закон и придали ему обратную силу [Бовин 2003: 103]. Да что там валютчики! В 1970‑е годы ленинградский художник Лев Сергеев отсидел несколько лет за то, что в его кармане нашли пять долларов, которые он получил от прохожего туриста за свой рисунок [Рыбаков 2010: 186–187]. Валютная, так сказать, операция вышла.

Государство не терпело никакой конкуренции со стороны частника. Единственным исключением из общего экономического правила стали небольшие личные сады и огороды, продукцию которых сельский житель мог производить на продажу, но это послабление сохранялось лишь из‑за дефицита овощей и фруктов. В городах существовали «колхозные рынки», на которых картошка, сметана, яблоки, цветы и банные мочалки продавались по ценам, определявшимся соотношением спроса и предложения. Иногда по воскресеньям мы с отцом ходили на ленинградский Андреевский рынок и кое-что там покупали, благо мои родители хорошо зарабатывали. Но вообще-то позволить себе регулярно отовариваться на недешевых «колхозных рынках» могли лишь немногие. Большинство или не захаживало туда, или покупало отдельные товары к праздникам.

Впрочем, как работала такая «колхозно-рыночная экономика», сегодня понятно всем. А вот как работало все остальное?

Хотя эпоха «долгих семидесятых» ассоциируется у нас с именем Леонида Брежнева, ни он, ни его преемники (Юрий Андропов и Константин Черненко) не управляли непосредственно всей жизнью многомиллионной державы. Формально лидер страны обладал гораздо меньшими полномочиями, нежели русские цари прошлого или российские президенты дня нынешнего. По Конституции на вершине властной вертикали Советского государства стоял избираемый гражданами Верховный Совет СССР – нечто вроде парламента. Для того чтобы в него не попадали люди, оппозиционно настроенные по отношению к власти, на выборах приходилось «выбирать» одного депутата из… одного (!) кандидата. Как тогда шутили, первые выборы советского типа провел Бог, когда создал Еву из ребра Адама и предложил ему выбрать себе жену [Мельниченко 2014: 601]. В общем, народ фактически лишь «штамповал» бросаемыми в урну бюллетенями заранее осуществленное кадровое решение высшей советской номенклатуры. Но даже этот абсолютно контролируемый «орган власти» никакой реальной власти не имел. В той же Конституции, где прописывались формальные полномочия Верховного Совета, имелась таинственная фраза о том, что руководящей и направляющей силой страны является КПСС. Данная фраза значила на деле больше, чем все остальные слова этого странного документа.

В 1920‑е годы на вершине реальной властной вертикали находился партийный съезд. Именно его делегаты, съезжавшиеся на время в Москву, решали принципиальные вопросы политической и экономической жизни страны. На съездах постоянно происходили острые дискуссии, и курс развития общества формировался победившей в этих дискуссиях стороной. В 1930‑е годы Сталин разбил всех своих противников, захватил абсолютную власть и сделал съезды столь же формальными, как сессии Верховного Совета [Авторханов 1991]. После кончины Сталина ни один партийный лидер в СССР уже не имел абсолютной власти, но и роль съездов не восстановилась. В 1960–1980‑х годах съезды КПСС исправно собирались каждые пять лет и устанавливали основные направления развития советской экономики. Но это был лишь пустой церемониал. Ни разу партийные аппаратчики, управлявшие экономикой в периоды между съездами, не вступали друг с другом в столь острый конфликт, чтобы апеллировать к делегатам и вербовать среди них сторонников разных группировок. А при единстве аппаратчиков рядовые участники съездов не могли, да и не желали противопоставлять свое мнение мнению начальства ни по какому вопросу. Подбор делегатов вообще шел по формальным критериям: на съезде должны быть не только правители, но и рабочие с колхозниками, не только мужчины, но и женщины, не только русские, но и представители всех народов. Мой собеседник бизнесмен Рушан Насибулин вспоминал, как в 1986 году увидел по телевизору среди делегатов очередного съезда КПСС своего знакомого по институту. Он был дураком, но тем не менее делегатом [Насибулин, интервью].

Некоторое время казалось, что реальным органом власти становится Пленум Центрального комитета КПСС, который собирался на свои заседания значительно чаще, чем съезд, – как правило, пару раз в год. Членами или кандидатами в члены ЦК были все высшие руководители страны, а также ключевые министры и партийные вожди регионов – в целом более 420 человек к середине 1970‑х годов [Вирт 1998: 434]. Внутри ЦК, где все практически друг друга знали лично, могли порой сформироваться мнения, противоположные мнению первого лица партии. В 1964 году Хрущева внезапно сменил на Брежнева именно Пленум ЦК, что родило ироничную поговорку: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Центральном комитете» [Колесников 2007: 77]. Однако затем, вплоть до начала горбачевской перестройки, ЦК уже ни разу не раскалывался на противостоящие группы. Поэтому для периода, о котором мы ведем речь, политической ролью Пленума тоже можно пренебречь. Реальной властью в экономике обладали Политическое бюро ЦК (то есть его верхушка – примерно полтора десятка человек) и тесно пересекающийся с ним Секретариат. Именно они определяли, будет ли хозяйственная система функционировать по-старому или необходимо провести какие-то реформы. Именно они решали, как тратить в целом государственные ресурсы – на военные нужды или на социальные. Именно они формировали аппарат сотрудников, непосредственно руководящих хозяйством. «Теоретически Центральный комитет избирает Политбюро, фактически же Политбюро избирает само себя» [Hammer 1986: 87]. В брежневскую эпоху оно представляло собой даже не группу персон, влияющих на советскую политику благодаря своим личным качествам, а скорее группу важнейших партийно-государственных постов. Лица, занимавшие эти посты, в силу своей должности имели право претендовать на то, чтобы стать членами или хотя бы кандидатами в члены политбюро [White 1988: 271].

Брежнев являлся в этой структуре скорее первым среди равных, нежели абсолютным диктатором. «Политбюро представляло собой олигархию, которой генеральный секретарь мог манипулировать, но которую он не мог ни запугивать, ни игнорировать» [McNeal 1975: 190–191]. Когда же Брежнев перестал нормально соображать из‑за своей тяжелой болезни, то потерял даже способность манипулирования партийной олигархией.

Членам политбюро требовалось соблюдать равновесие сил, хотя среди них имелись, бесспорно, более и менее влиятельные персоны. Четкая иерархия не была прописана, поэтому вряд ли можно было точно сказать, кто в данный момент главнее. Председатель Совета Министров Алексей Косыгин, которого не слишком любит Брежнев? Или глава КГБ Юрий Андропов, которого генсек, наоборот, выдвигает на передний план? А может, Андрей Кириленко – человек весьма недалекий, зато старый друг Леонида Ильича? Хотя не исключено, что Михаил Суслов – главный идеолог КПСС и второе лицо в партийной иерархии, председательствующее на заседаниях Секретариата ЦК.

О том, кто влиятельней в данный момент, наблюдатели судили, как правило, по тому, кто ближе к Брежневу стоял на трибуне Мавзолея Ленина в дни праздничных демонстраций на Красной площади, или по другим косвенным признакам. А как-то раз даже высокопоставленные сотрудники ЦК терялись в догадках: перед очередными выборами Верховного Совета Кириленко встретился с избирателями позже Суслова и непосредственно перед Косыгиным [Черняев 2008: 152]. Означала ли такая последовательность встреч, что Кириленко во властной иерархии обошел Суслова и следует сразу за Косыгиным? Если проводить аналогию с концертами, где поп-звезды выступают последними, а новички «на разогреве», то, значит, Кириленко стал круче Суслова?

Некоторые западные советологи полагали, что в брежневскую эру имело место неформальное разделение политбюро на верхушку, состоящую из четырех-пяти человек, и остальную массу. Верхушку эту составляли сам Брежнев, а также глава правительства (Косыгин, а после него Тихонов), Подгорный (в бытность свою председателем Президиума Верховного Совета СССР) и ведущие секретари ЦК [Gelman 1984: 56]. Однако с этой трактовкой трудно согласиться. Поскольку представители верхушки конфликтовали между собой и не способны были прийти к единому согласованному решению перед лицом остальных членов политбюро, вряд ли имеет смысл говорить о них как о группе.

Под началом политбюро функционировало в СССР правительство, но это уже не был коллегиальный орган власти, в котором различные его члены должны учитывать аппаратную силу и политический вес друг друга. Правительство представляло собой совокупность министров (даже название официальное было «Совет министров»), подчинявшихся Косыгину, который являлся проводником линии политбюро. Министры обороны и иностранных дел, а также глава госбезопасности входили в политбюро и участвовали в принятии ключевых решений. Что же касается рядовых министров-хозяйственников, то они не выходили за пределы своих узких полномочий. Но полномочия эти были хоть и узкими, но большими. Через министров шло управление тысячами предприятий, разбросанных по стране. При этом контроль над экономикой осуществлялся и региональными комитетами КПСС: краевыми (крайкомами), областными (обкомами) и районными (райкомами). Руководителя (первого секретаря) крайкома или обкома иногда негласно называли хозяином региона (края или области). В ряде случаев он мог быть при решении экономических вопросов влиятельнее, чем министр. По оценке Михаила Горбачева, который сам долго возглавлял Ставропольский крайком, роль первого секретаря была сопоставима с ролью губернатора в дореволюционной России [Горбачев 1995: 122]. Ну а под секретарями жил и контролировал жизнь всей страны многочисленный apparatchik vulgaris, как шутили в то время партийные острословы [Степанов 2000: 215].

Человеку, не знающему, что происходит внутри этой системы, казалось, будто она четко функционирует. Как иронично писал Булат Окуджава, «Римская империя времени упадка / Сохраняла видимость твердого порядка: / Цезарь был на месте, соратники рядом, / Жизнь была прекрасна, судя по докладам». А вот о том, как шла экономическая жизнь на самом деле, речь пойдет дальше.

В советское время среди интеллектуалов, понимавших более-менее, как устроена экономика страны, популярностью обладал следующий анекдот.

На Красной площади проходит военный парад. Движутся колонны танков, мощные тягачи везут ракеты, стройными рядами маршируют вдоль Кремлевской стены пехотинцы и моряки. На трибуне Мавзолея Ленина руководители страны принимают парад и приветственно машут руками защитникам родины. Подразделения шагают друг за другом, но вот наконец торжественное действо подходит к концу. Генеральный секретарь уже собирается покидать трибуну, однако на площади вдруг появляется новая колонна – немолодые мужчины в серых плащах и серых шляпах, с весьма заметными животиками и полным отсутствием строевой выправки. Генсек удивлен, он не понимает, в чем дело, и обращается к министру обороны:

– Это твои бойцы?

– Никак нет. Впервые вижу.

– А может, это твои? – спрашивает партийный лидер у министра внутренних дел.

– Никак нет.

– Значит, твои? – оборачивается генсек к главе КГБ. – Они ведь в штатском.

– У моих сотрудников выправка и под плащами заметна.

Но тут властелина страны тихонечко трогает за плечо глава правительства:

– Это мой контингент – экономисты из Госплана. Они обладают страшной разрушительной силой.

Откуда же бралась такая сила, обращенная на свой же народ? В советской экономической мысли считалось, что Государственный плановый комитет Совета Министров СССР (Госплан) работает на строго научной основе и хорошо знает все происходящее в народном хозяйстве [Ефимов 1979: 248]. Поэтому он составляет основные задания, которые для каждой отдельной отрасли экономики конкретизируются затем в отраслевых министерствах. Эти министерства спускали предприятиям плановые задания и проверяли их выполнение. Понятно, что при такого рода подходе многочисленные советские чиновники не могли уместиться в трех-четырех хозяйственных министерствах, как это принято в рыночных государствах (финансов, труда, экономики, внешней торговли). К концу 1975 года одних лишь промышленных министерств у нас в стране насчитывалось аж три с половиной десятка. Гражданское машиностроение было разбито на 11 структур, в том числе министерство тракторного и сельскохозяйственного машиностроения, автомобилестроения, средств автоматизации и контроля. Отдельно существовали таинственные структуры с названиями, понятными лишь особо посвященным, – министерства общего машиностроения и среднего машиностроения. Под этими ничего не выражающими терминами крылись наши ядерная и ракетная индустрии (наверное, советские вожди хотели таким образом запутать наивных иностранных шпионов). Похожая картина чрезвычайной усложненности складывалась в строительстве, где имелось двенадцать структур, поскольку разные министерства формировались для создания различных промышленных, сельскохозяйственных и транспортных объектов [Smith 1988: 80–81; Пихоя 1998: 281].

Раз в пять лет, после завершения очередного партийного съезда, формирования правительства и назначения министров, ведущие газеты выходили с портретами назначенцев, занимавшими целый разворот большого формата. Десятки почти одинаковых лиц матерых товаропроизводителей (как назвал советских хозяйственников один современный публицист) глядели на читателя и создавали у него впечатление мощи и необъятности советской экономики.

Министерства, в свою очередь, подразделялись на структуры, именовавшиеся на специфическом сленге матерых производителей главками. В такие главки, например, объединялись отрасли Министерства пищевой промышленности – сахарная, кондитерская, мукомольная, хлебопекарная и т. д. Директор небольшой макаронной фабрики не имел прямого выхода на министра: между ними располагалось опосредующее звено управления.

В СССР считалось, что планы, спускаемые на предприятия сверху через всю эту сложную иерархическую систему, представляют собой результат серьезной, продуманной работы. Советских студентов на лекциях по политической экономии учили: подчиняясь приказам из центра, наши предприятия производят именно то и именно в таком количестве, что нужно обществу. Конечно, признавалось, что изобилия у нас в стране пока еще нет, но связано это (как утверждалось) с наследием разрушительной войны 1941–1945 годов, ошибками отдельных руководителей, недостаточной сознательностью части трудящихся и т. д. Историки любили проводить сравнения достигнутого уровня развития с 1913 годом и «доказывать» тем самым, что наше народное хозяйство сильно продвинулось вперед по сравнению с эпохой частной собственности. Что же касается сравнений с Европой второй половины ХX века, то они проводились, как правило, по очень узкому набору показателей – выплавка стали, добыча угля, производство тракторов, – но не по обеспеченности населения потребительскими товарами, не по среднему метражу квартир, не по ассортименту продуктовых магазинов.

Однако в то время как народ кормили баснями об эффективности планомерного развития, руководство СССР хорошо знало, как на самом деле функционирует система. Николай Рыжков – высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС и будущий премьер-министр – отмечал, что в 1984 году по экономному методу непрерывной разливки стали в Советском Союзе производилось 13% металла, а в Японии – 79%. Разработали этот метод на Уралмаше, где Рыжков был в 1970‑х директором. Но плановая система ничего не сделала для его массового использования, и мы сильно отстали от иностранцев [Рыжков 1996: 69].

А вот история, которую описывает Черняев. О ней говорили на Пленуме ЦК. В 1968 году в Свердловске начали строить новый трубопрокатный цех. Два года спустя строительство остановили. Но тут же заложили трубопрокатный цех в Челябинске, создание которого опять заморозили пару лет спустя. А в 1974 году, несмотря на недостроенные цеха, начали возводить еще один [Черняев 2008: 126]. Подобные случаи были далеко не единичными. Так называемыми долгостроями в полном соответствии с планами заполонили всю страну. Именно по этой причине средний срок строительства промышленного предприятия в СССР составлял десять лет, тогда как в США завод возводили за два года [Кудров 2007: 380]. Иначе говоря, люди у нас на стройке трудились, деньги тратились, но объект либо давал отдачу с большим опозданием, либо не давал ее вообще, поскольку выяснялось, что столь много продукции (например, проката) стране вообще не требуется.

Почему же так получалось? Скорее всего потому, что руководители разных предприятий, регионов и министерств имели собственные интересы, существенно отличавшиеся от интересов общества. Они хотели получить больше ресурсов, поскольку это давало им больше власти, повышало статус и в конечном счете оборачивалось различными формами вознаграждения [Whitefield 1993: 15]. Ради удовлетворения своих интересов разного рода начальники одновременно лоббировали выделение им средств на строительство. Поскольку каждый из этих начальников был весьма влиятелен и отказывать ему по всем запросам плановики не хотели, инвестиции раскидывались малыми долями по разным объектам. Вместо того чтобы формировать план капитальных вложений в интересах общества, высокопоставленные московские чиновники занимались удовлетворением интересов дружественных им чиновников и директоров. Кто-то в результате такого рода «содружества» приобретал большие ресурсы, кто-то – ордена и почетные звания, кто-то – повышение по службе. А страна в целом получала убытки.

Впрочем, во многих случаях, естественно, строительство цехов, заводов, магистралей доводилось до конца, и страна получала новую продукцию. Однако злоключения плановой системы на этом не заканчивались. Вот другой пример, приводимый хорошо информированным Черняевым. В 1970‑е годы большие средства вкладывались в производство мощнейших тракторов К-700 (каждый ленинградский школьник знал, что на Кировском заводе производится этот замечательный гигант «Кировец». – Д. Т.) и Т-150. Однако трактор в сельском хозяйстве работает не сам по себе, а с помощью разного рода навесных орудий. Этих орудий производилось явно недостаточно. В итоге трактора использовались лишь на 50% своих возможностей [Черняев 2008: 189]. Похожим образом складывалась ситуация в автомобилестроении: в середине 1960‑х годов 780 тысяч машин стояло без движения из‑за отсутствия запчастей, как рассказывал секретарь ЦК КПСС А. Кириленко [Секретариат… 2021: 72]. А вот картина, которую наблюдал своими глазами на Амуре артист А. Равикович. Мощностей рыбозаводов, перерабатывающих улов, явно было недостаточно. В итоге суда, не имея возможности быстро сдать государству свою продукцию, вываливали недавно пойманную рыбу в реку или прямо на берег и вновь уходили на промысел. В магазинах не хватало продуктов, но дефицитный лосось гнил на берегах Амура, распространяя вокруг отвратительный запах [Равикович 2008: 158].

Опять возникает вопрос: почему? Если уж система плановая, то почему бы чиновникам в министерствах не согласовать заранее производство различных машин, а также соответствие числа судов объему мощностей рыбокомбинатов? С одной стороны, несогласованность могла возникать по той причине, о которой говорилось выше: государство финансирует производство в соответствии с лоббистскими усилиями влиятельных руководителей, а не в соответствии с целесообразностью. С другой – здесь надо говорить и о более важной причине провала механизма планирования. В рыночной экономике спрос фермеров на разного рода технику может показать, сколько всего нужно производить. Однако плановик в СССР должен был учитывать факторы, о которых не имел адекватной информации. Поди учти, например, как быстро выходят из строя разные агрегаты. Особенно на трудных российских почвах, при вечно пьяных механизаторах, при разворовывании запчастей, при наших сложных погодных условиях и притом – самое главное – что колхозы стремятся захапать на всякий случай как можно больше техники, нужна она им или не нужна. Причем даже если ты определишь, что страна нуждается, скажем, в расширении производства косилок, вряд ли на эти цели удастся быстро выделить дефицитный металл. Вряд ли строительство цеха будет идти меньше десяти лет. Вряд ли лоббисты сельхозмашиностроения в борьбе за ресурсы победят лоббистов танкостроения или станкостроения.

Станкостроение являлось, кстати, одним из наиболее сильных лоббистов. В начале 1980‑х годов 800 тысяч станков в СССР простаивало из‑за отсутствия станочников [Черняев 2008: 415]. Этот фактор неопределенности плановикам труднее всего было учитывать. Можно принудительно распределить металл для изготовления или вагоны для транспортировки продукции. Но нельзя заставить 800 тысяч человек стать станочниками, если они хотят быть инженерами, поварами или врачами. В сталинском ГУЛАГе заставить можно было, но возвращения подобной практики в СССР 1970‑х мало кто хотел, даже несмотря на растущие экономические проблемы.

Нехватка работников была всеобъемлющей. Эта проблема возникла, например, в Курске при строительстве трикотажной фабрики. Функционировала она лишь в половину мощности. Трудиться там было некому, так как не имелось жилья для рабочих [Черняев 2008: 77]. Еще один пример из записей Черняева показывает глубину и сложность проблемы согласования множества факторов при планировании. Половина отечественных и импортных болгарских автокаров простаивает. Почему? Нет к ним аккумуляторов. Получается, что надо вроде бы построить новый завод? Действительно надо, но для производства этого вида продукции нет достаточного объема свинца. А раз нет свинца, то Госплан изымает средства, выделенные для строительства, – все равно ведь не построите [там же: 373].

Глубина данной проблемы была практически бесконечной. Если бы существовал идеальный плановик, он должен был бы спланировать расширение производства свинца, а для этого – увеличение добычи полезных ископаемых, проведение новых геологоразведочных работ. Причем все это нуждалось в средствах, людях, транспортных магистралях… Рыночная экономика решает эти вопросы посредством изменения цен: дорогие ресурсы идут на производство тех товаров, за которые потребитель готов больше заплатить. Советская экономика не решала эти проблемы вообще: дефицитные ресурсы уходили в распоряжение наиболее сильных лоббистов.

Зарубежные комментаторы, хорошо понимавшие слабости Советского Союза, поговаривали, что «СССР – это супердержава третьего мира, наиболее развитая из развивающихся стран и наименее развитая из развитых» [Steel 1985: 250]. Подобная чрезвычайно обидная для нас характеристика, увы, довольно точно отражала положение дел. Во всяком случае, она гораздо больше соответствовала реалиям, чем геополитическая догма о двух мировых супердержавах – США и СССР. Ведь к началу перестройки (в 1987 году) производительность труда в советской промышленности, по имеющимся у экономистов оценкам, составляла лишь 28,8% от производительности труда американской [Ханин 2008: 439].

Как-то раз Госконцерт, организовывавший гастроли великих артистов вне пределов СССР, заподозрил, что некий импресарио недоплачивает нашей казне положенных денег. Мол, залы, в которых выступает скрипач Давид Ойстрах, на самом деле вместительнее, чем сообщал в Москву зарубежный партнер. И вот решили чиновники проверить, как же проходит концерт на самом деле.

– Давид Федорович, – просят они его, – не могли бы вы пересчитать количество кресел в филармонии, где будете выступать?

– Когда я это буду делать? – смутился Ойстрах. – Времени мало. Репетиции.

– А вы во время концерта, когда оркестр один будет играть.

«Звучит анекдотом, – пишет Майя Плисецкая, рассказавшая сию историю в своих мемуарах. – Но это не шутка. Пакостная правда» [Плисецкая 2008: 261–262].

Случай с Ойстрахом в первую очередь может рассматриваться как образец идиотизма советских чиновников, наглости в отношении великого артиста и полного непонимания сути творческого процесса. Но я хотел бы сейчас обратить внимание на другое. Чиновники не могли собрать даже простейшей информации о функционировании экономики (например, сосчитать, сколько мест в зале), но при этом идеология уверяла нас, будто для составления планов функционирования тысяч заводов и фабрик имеется серьезная научно обоснованная база. На самом деле жизнь человека, который действительно попытался бы на научной основе составлять планы развития советской экономики, превратилась бы в кошмар. Этот несчастный ежесекундно сталкивался бы с тем, что не обладает информацией для планирования. Поставщики сырья, материалов, оборудования могли не доставить положенного в срок. Пожары, аварии, заторы на транспорте еще больше осложняли ситуацию. А самое главное – не могло быть уверенности в функционировании, как тогда говорили, человеческого фактора. Работяги уходили в запой, руководители принимали ошибочные решения, внешние обстоятельства приводили к отвлечению людей на сторонние работы (например, обкомы КПСС требовали осенью отправлять большое число горожан на уборку картошки в деревне). Если план не выполнялся, у директоров всегда имелось в свое оправдание множество ссылок на объективные обстоятельства. А министерства не способны были определить, действительно ли эти обстоятельства объективны, или руководство предприятия могло бы, проявив инициативу, решить тем или иным способом возникшие проблемы.

В рыночной экономике стремление заработать побольше денег стимулирует менеджмент проявлять эту самую инициативу, но в советской системе действовали не стимулы, а антистимулы. Находчивый директор мог претендовать на орден или повышение по службе в благодарность за хорошую работу. Но одновременно ему приходилось думать и о том, что, заставляя предприятие трудиться на пределе возможностей, он рискует рано или поздно надорваться, то есть взять на себя столь высокие обязательства, которые уже не удастся выполнить. И тогда вместо поощрений последуют наказания. Поэтому директора были заинтересованы скрывать от начальства свои возможности и проявлять инициативу лишь в самых крайних случаях. В итоге вышло так, что никакого научного планирования в СССР не получилось. Все заявления о научности оставались лишь на страницах оторванных от жизни учебников политической экономии. На деле же установился принцип планирования «от достигнутого». Если не вдаваться в частности, выглядел он следующим образом. К тому, что предприятие сделало за минувший год, прибавлялось несколько процентов. Это и становилось заданием на год очередной.

О «научности» подобного метода рассказывали всякие забавные байки, которые, впрочем, имели самое непосредственное отношение к действительности. Однажды в Грузии в одном из районов, где не растут цитрусовые, местные власти отобрали у спекулянтов 20 тонн мандаринов, привезенных откуда-то из-под Гагры. Конфискованные фрукты были, естественно, проданы государству. А раз выяснилось, что район «произвел» мандарины, на следующий год ему был спущен план – 23 тонны [Стреляный 1988: 24]. Ведь начальство не вникало в хозяйственные детали и не интересовалось тем, что даже при самом жестком и «научно обоснованном» планировании мандарины не станут расти там, где для них не имеется подходящих климатических условий.

Несмотря на связанные с этим нелепости, планирование «от достигнутого» охватило всю экономику, но принципиально важным при этом оставался вопрос о том, как определять процент, накидываемый к достигнутому уровню. Должен ли он быть высоким или низким? Ведь сами предприятия, как выяснилось, добровольно не раскрывали плановикам свои возможности и даже стремились ввести их в заблуждение. У экономического центра на это имелось теоретически два ответа. Первый – требовать от директоров перенапряжения под страхом жесточайшего наказания – увольнения, тюремного заключения или даже расстрела. Второй – идти с директорами на компромиссные соглашения, обеспечивая темпы экономического роста, приемлемые как для верхов, так и для низов. Первый подход использовался в сталинские годы. Хорошее описание сложившейся в то время административной системы дал экономист Гавриил Попов [Попов 1989: 5–35]. Однако подобная система могла относительно эффективно срабатывать лишь на протяжении короткого времени. При длительном использовании жестких методов наиболее квалифицированные руководители оказались бы выбиты, на их место пришли бы неопытные, и система в целом стала бы работать только хуже.

В данной связи любопытно провести сравнение с положением дел в армии. В первые месяцы Великой Отечественной войны СССР понес большие потери, и Сталин был вынужден вернуть в строй генералов, арестованных в конце 1930‑х, чтобы обеспечить достаточный уровень квалификации командования. Примерно то же самое, в конце концов, произошло в экономике. Возникло осознание неэффективности репрессий, которые в стратегическом плане лишь ослабляли страну. А после смерти Сталина у руководителей всех звеньев советской административной системы возобладало еще и желание обезопасить себя от преследований. В итоге экономика постепенно перешла к использованию второго подхода, и к 1970‑м годам он уже полностью утвердился.

На Западе многие исследователи характеризовали советскую экономику как командную [Dyker 1976: 5–11]. Но ряд молодых советских ученых стал говорить о том, что у нас существует скорее экономика согласований [подробнее см. Найшуль 2005: 11–12]. Или, иными словами, не командная система, а своеобразный бюрократический рынок, иерархические торги. За хорошую работу директора могли повысить или поощрить ресурсами, а за плохую – влепить партийный выговор. Подчиненные же в такой ситуации прибеднялись, как умели, зная, что начальство все равно не разберется в деталях, а потому предпочтет договориться по-хорошему, дабы не ставить под угрозу выполнение плана в целом. Наиболее подробный анализ этой системы дал в своих книгах Егор Гайдар [Гайдар 1990: 35–45; Гайдар 1995: 123–127, 136]. Вот любопытный пример торга, происходившего на самом верхнем уровне. Как-то раз руководитель правительства потребовал от министра металлургической промышленности, чтобы СССР начал производство нового сорта листовой стали. Министр, не колеблясь, сказал: «Нет». Но затем добавил: «Если вы не дадите нам средств на строительство новых заводов, мы этого не сделаем». При Сталине министра, наверное, расстреляли бы. При Хрущеве, возможно, уволили бы. А на закате брежневской эры с ним не случилось ничего плохого [Хоффман 2008: 40]. Примерно такой же диалог возник у другого министра с секретарем ЦК КПСС по промышленности А. Кириленко: вы, мол, нас шесть раз предупреждали о необходимости открыть новые производства, а Госплан за это время шесть раз нам урезал ассигнования; так каким образом я должен расширяться? Черняев, записавший эту историю, отметил, что присутствовавшие при разговоре министры перебрасывались в адрес секретаря ЦК презрительными репликами [Черняев 2008: 373]. Кириленко любил объяснять дефицит товаров «безответственностью и невнимательностью к повседневным нуждам трудящихся» со стороны министров. Но министр ему тут же возражал на это, что предприятиям не хватает сырья, производственных мощностей и оборудования [Секретариат… 2022: 177]. Вопрос перенаправляли в Госплан: где, мол, новые мощности? Но плановики отвечали, что отсутствует техническая документация для строительства заводов, а без нее нет смысла выделять ресурсы [Секретариат… 2021: 72–73]. Препирательства такого рода могли идти бесконечно, поскольку кровно заинтересованных в росте производства не имелось, а кого следует наказывать, было неясно.

В дополнение к сказанному надо отметить и еще одну важную вещь. Если в эпоху сравнительно примитивной экономики репрессивный подход мог приносить некоторые плоды, то в эпоху господства общества потребления он не способен был сработать в принципе16. В частности, государство в какой-то мере обладает возможностью контролировать темпы создания плотины, прокладки железных дорог и даже выпуска танков. Можно контролировать темпы строительства стандартного жилья типа советских хрущоб, но нельзя обеспечить их качество. Всегда обнаружатся недоделки. И уж точно нельзя принудительно заставить директора завода выпустить новую, более «навороченную» модель мобильного телефона, усовершенствовать программное обеспечение компьютеров или заполнить прилавки магазинов всем тем, что хочет приобрести требовательный покупатель в XXI веке. Даже на закате сталинизма обнаруживалось, что административная система не способна, к примеру, обеспечить использование новейших методов выплавки стали [Попов 1989: 19–22]. А уж с современной наукой, в некоторых областях которой уровень достижений принципиально меняется каждые пять – десять лет, она тем более эффективно сосуществовать не могла бы. Впрочем, экономика согласований тоже не способна ответить на вызовы со стороны общества потребления. В сравнении с экономикой сталинской она обеспечивала «выживание» хозяйственных руководителей (и этим их вполне устраивала), но не создавала стимулов для постоянного обновления производства. Серьезные технические новшества в СССР, как правило, появлялись лишь в оборонной промышленности, которая была устроена не совсем так, как остальные отрасли: там имелись конкурирующие друг с другом КБ (конструкторские бюро). И хотя конкуренция эта была не рыночной, представители власти имели возможность выбрать наилучшую модель из нескольких предложенных.

В основном же экономика согласований приводила к тому, что производственные планы, которые, по задумке теоретиков, должны были быть жесткими и директивными, на деле постоянно корректировались задним числом к взаимному удовлетворению и директоров, и их министерского начальства. У хозяйственников возникло даже такое понятие – «движение декабристов». Оно не имело никакого отношения к бунту против системы, но самым непосредственным образом было связано с последним месяцем года, когда происходили корректировки. План подправлялся в силу разного рода «объективных» обстоятельств, и вдруг оказывалось, что предприятие, недавно еще откровенно не справлявшееся с заданиями, теперь формально находится в числе успешно функционирующих. Например, труженик Косыгин мог скорректировать плановые задания ВАЗа 31 декабря в 21:00 [Кротов, Щербаков 2021: 402]. Таким образом, годовой план выполнялся важнейшим автомобилестроительным предприятием СССР в последние три часа перед Новым годом.

Московское начальство с пониманием относилось к проблемам предприятий и шло им на уступки, если директора, в свою очередь, готовы были расшибиться в лепешку ради него в тех случаях, когда начальству это было очень нужно. А такие случаи часто возникали. В октябре 1976 года золотодобытчику, руководителю артели Вадиму Туманову позвонил шеф и сказал, что московское начальство требует от него выдать до конца сезона еще 60 килограммов благородного металла, которых не хватает для выполнения плана. Сам Туманов планы выполнял и перевыполнял, но из‑за менее успешных коллег общие показатели Главзолота были не столь хороши. Артельщики к этому времени уже стали разъезжаться на отдых, но Вадим упросил их остаться, чтобы выполнить просьбу шефа, поскольку знал, что тот ответит взаимностью в нужный момент [Туманов 2011: 239–240]. Понятно, что по отношению к тем нерадивым золотодобытчикам, которые создавали начальству проблемы, оно было не столь хорошо настроено, как к Туманову.

А вот другой пример. Сплошь и рядом важнее аккуратного выполнения плана было для начальства достижение определенного результата к праздникам. Высшее руководство страны любило такие «подарки» и принимало их за свидетельство эффективности экономики. Потом предприятие полгода могло исправлять недоделки, но к важной дате требовалось отрапортовать начальству. За такие успехи отличившихся начальников поощряли. Знаменитый маршал авиации Митрофан Неделин изо всех сил стремился как-то раз запустить новую ракету к годовщине Великого Октября. Чтобы успеть, он плюнул на технику безопасности и энергично подгонял работников. В итоге ракета вспыхнула, погубив множество невинных людей. От самого маршала осталась лишь «Золотая Звезда» Героя СССР. Хоронить, увы, было нечего [Млечин 2005: 104–105]. Такая вот вышла трагическая история, казалось бы, не имевшая отношения к экономике.

Кинорежиссер Георгий Данелия начинал трудовой путь инженером-строителем. Первую порученную ему работу он выполнил на месяц раньше заданного срока. Ожидая похвалы, Данелия представил чертеж главному архитектору, но тот вдруг выразил недовольство и стал черкать карандашом. Переделывать проект приходилось три раза, и каждый раз дело кончалось одним и тем же.

Расстроенный инженер совсем уж запутался в том, чего от него хотят, но как-то раз в курилке опытные товарищи все ему объяснили. Проект надо сдать лишь на пару дней раньше срока. В этом случае все получат премию. А если сдавать на месяц раньше, начальство решит, что у нас есть резервы, и в будущем урежет срок работ как раз на месяц. Тогда вкалывать придется без отдыха.

Данелия все понял и стал работать по-другому – так же, как большинство. Приходил на работу вовремя и шел курить. Потом немного чертил и вновь отправлялся в курилку. Слонялся по институту, играл с друзьями в морской бой и приступал к работе лишь в той мере, в какой было нужно для сдачи задания в срок [Данелия 2006: 13]. Единственный плюс подобной системы обнаружился в том, что талантливый человек ее не выдержал и страна приобрела замечательного кинематографиста вместо рядового инженера.

Народ на предприятиях как мог адаптировался к проблеме вынужденного безделья. Играл в настольные игры – карты, преферанс, шашки, «Чапая». Иногда даже в подвижные игры – «в отдельском коридорчике били друг другу пенальти спущенным резиновым мячом или теннисным мячиком». Один инженер, напротив, «навострился спать на рабочем месте сидя. Подставит руку под щеку. В другой держит карандаш или логарифмическую линейку. И спит. Однажды рука соскользнула, и он рухнул в проход» [Тульчинский 2007: 59, 96].

Когда я работал слесарем и одновременно учился экономике на вечернем отделении Ленинградского университета, сердобольные коллеги по цеху не мешали в рабочее время конспектировать «Капитал». Карл Маркс на том свете, наверное, подпрыгивал от счастья, видя, как семнадцатилетний «пролетарий» грязными трудовыми руками раскладывает на верстаке тетрадки для постижения премудростей теории прибавочной стоимости. По сей день у меня в домашней библиотеке хранится первый том «Капитала», который я таскал на работу и раскладывал в том месте, где только что слесарничал. Обложка книги впитала в себя металлическую пыль и стала с тех пор сероватой.

Писатель Владимир Войнович начинал свой трудовой путь столяром – делал тумбочки для общежитий. Хорошие, наверное, были тумбочки. Одна беда – никому не нужны. Готовую продукцию сваливали в углу цеха. Но несмотря на это, предприятие, имевшее план, продолжало сколачивать тумбочки – одну за другой. Войнович с напарником мигом приспособились к ситуации, требовавшей от них бессмысленного труда. Они состругивали рубанком печать мастера, принявшего готовые изделия, и через некоторое время сдавали их вновь. Высвободившееся время использовали, понятно, для отдыха. Когда жульничество наконец разоблачили, начальник цеха вяло прореагировал: «Ну что же вы, ибёныть, такое делаете?» Однако к взысканиям не прибегнул, поскольку махинаторы никакого ущерба ему не нанесли [Войнович 2010: 113–115].

Когда я прочел у Войновича эту историю, то посмеялся, погрустил, написал в свою книгу тот абзац, который вы только что прочли, и долго его не вспоминал. Однако совсем недавно вдруг обнаружил, что подобная история могла произойти в советской экономике не с отдельными работягами, а с целой фабрикой, которая производила дрянную обувь, отправляла в торговлю, где ее полностью браковали и отправляли обратно на переделку. Обувщики ничего не переделывали, а лишь переоформляли документы и вновь слали брак на базу (возможно, за вычетом 10–15%, которые все же сбывали народу со скидкой в 80–90%). И так все шло по кругу. Зарплату при этом труженики исправно получали. Я, может, и не поверил бы в эту удивительную историю, если бы ее не рассказал сам председатель Госплана СССР Владимир Щербаков [Кротов, Щербаков 2021: 50–52].

Обман государства шел на пользу и рядовым работникам, и руководителям предприятия. Иерархические торги осуществлялись вплоть до самой нижней ступеньки социальной лестницы. Так происходило всюду. Директор торговался с начальником цеха, тот – с бригадиром, а бригадир – с рабочим. Разница между торгами премьера с министром и бригадира с рабочим состояла лишь в том, что высшее московское начальство должно было закрывать глаза на невыполнение производственных планов, а заводское – на то, что рабочий пришел с бодуна и вместо демонстрации своего пламенного стремления к коммунистическому труду ползает по цеху, как «беременный таракан», прикладываясь каждые четверть часа к автомату с газированной водой. И это еще в лучшем случае. Поскольку в худшем приходилось мириться с откровенным воровством. Право трудящегося человека стащить с завода то, что плохо лежит, негласно рассматривалось как часть большой и разветвленной системы иерархических торгов, хотя рабочие, естественно, не размышляли в таких мудреных категориях. Среди них был популярен простой лозунг, навеянный революционными представлениями прошлого, о том, что трудящийся человек, а не капиталист, – хозяин своей страны. «Тащи с работы каждый гвоздь – ведь ты хозяин, а не гость». А известный анекдот оправдывал воровство уже не революционными, а социальными аргументами. Вопрос: «Почему люди в СССР протягивают руки на государственное добро?» Ответ: «Ведь если бы не протянули руки, то протянули бы ноги» [Мельниченко 2014: 683].

О том, как работали в некоторых секторах советской экономики, лучше всего свидетельствует ситуация, возникшая у одного российского бизнесмена уже в пореформенные годы. Завел он себе молочное хозяйство, в котором доярки, воспитанные еще при советской власти, естественно, воровали молоко. Бизнесмен даже не пытался отучить их воровать и готов был терпеть сравнительно малые убытки, возникавшие по сей причине. Просил только, чтобы доярки крали в открытую, а не разбавляли молоко водой, поскольку полученную вследствие данной операции жидкость не принимали на молокозавод, и это приводило уже к убыткам поистине колоссальным. Но перевоспитать тружениц советского сельского хозяйства так и не удалось [Кох 2003: 156].

Увольнять расслабившегося или вороватого работника оказывалось в СССР столь же бессмысленно, как репрессировать не справившегося с планом директора. Рано или поздно на его место придет тот, кто еще хуже, а уволенный запросто устроится на соседнее предприятие. Поэтому лучше уж договариваться по-хорошему. Хороший бригадир закроет глаза на сегодняшнее похмелье, зато, если в конце месяца потребуется поднажать, чтобы все же выполнить план (это называлось штурмовщиной), «мужики» его не подведут, соберутся с силами и сделают, что нужно.

Ленинградский социолог Андрей Алексеев как-то раз поставил на самом себе потрясающий эксперимент. Он покинул научный институт и отправился на несколько лет трудиться рабочим для того, чтобы изучить, как строятся реальные отношения в производственной системе. Выяснилось, что они вовсе не плановые, не командные и не научно обоснованные. Установленные правила рабочие делят на две категории: «это – х-ня!», а «это – не х-ня!» [Алексеев 2003: 143]. На первое плюют, а второе принимают во внимание. И начальство вынуждено с этим считаться, поскольку в противном случае ничего работать на заводе не будет. В перестроечное время социологи смогли провести исследование об отношении работников к приказам руководства предприятий и выяснили, что примерно половина опрошенных либо прямо говорит начальству об ошибочных распоряжениях, либо лишь делает вид, будто их выполняет [Советский простой 1993: 75].

Могли ли мы в советское время делать продукции больше и лучше? Никто в такой системе «научного планирования» этого не знал. Да к тому же в ряде случаев «больше» отнюдь не значило «лучше». Как ни парадоксально, больше продукции можно было изготовить не путем расширения производства, а посредством удорожания изделий. Допустим, план предприятия включает выпуск продукции на 1000 рублей. Выполнить его можно, изготовив тысячу изделий по рублю каждое. А можно поступить по-другому: использовать дорогие материалы и таким образом довести цену изделия до двух рублей. Тогда для выполнения плана потребуется выпустить не тысячу штук, а только пятьсот, что, несомненно, легче. Материалоемкость советской экономики росла непрерывно [Ханин 2008: 397].

Как возможна подобная чушь? В рыночном хозяйстве такие махинации действительно невозможны, поскольку если какой-то директор-умник вдруг сознательно удорожит свою продукцию без улучшения ее качества, то мигом проиграет в конкурентной борьбе. Ведь он ничего не сможет продать. Однако в советской экономике директор был заинтересован не в сбыте, а в выполнении плана. И коли он сумел в бюрократическом торге решить вопрос об установлении более высокой цены на свои изделия, коли сумел обосновать необходимость использования дорогих материалов (допустим, заявив начальству, что они качественнее дешевых, или просто констатировав, что иных нет в наличии), то все остальное его могло уже не волновать. Волноваться в такой ситуации начинало высшее руководство страны, постепенно осознававшее, что советская экономика одерживает одну пиррову победу за другой. Если мы будем долго расти, увеличивая объем производства не за счет повышения эффективности, а за счет безграничного растрачивания ресурсов, то, как знаменитый древнегреческий царь, просто останемся без войска (без ресурсов). И рухнем как раз в тот момент, когда, по статистике, оставим далеко позади США и Европу. В связи с этим Брежнев как-то раз даже бросил в народ странный лозунг «Экономика должна быть экономной», надеясь, наверное, что производители одумаются и перестанут разбазаривать ресурсы. Но вряд ли генсек ЦК КПСС понимал, что сама советская хозяйственная система так выстроена, что перестать разбазаривать невозможно.

Советские министерства, как говорилось выше, не имели информации для того, чтобы определять, каковы реальные возможности предприятий при выполнении плана. То же самое касается проверки обоснованности затрат сырья и материалов. Британский экономист-советолог Алек Ноув, анализируя данную проблему, справедливо отмечал:

…Важнейшая причина неэффективности кроется в том, что перегруженные работой плановые органы <…> не отвечают за минимизацию издержек. Для этого у них нет ни времени, ни мотивации. Требовать от плановых органов подобного все равно что требовать от военного интенданта поставлять амуницию на поле боя кратчайшим путем, в то время как он должен сосредоточиться на более важных задачах [Nove 1977: 51].

Впрочем, проблема состояла не только в этом. Все было гораздо хуже. Искусственное увеличение затрат возникало бы даже в том случае, если бы органы, руководившие экономикой, сопротивлялись росту цен. Ведь в рыночной экономике конкуренция стимулирует предприятия бороться за снижение издержек. А в экономике плановой такого стимула нет. Допустим, появляется вдруг наивный директор, который, руководствуясь заботой о покупателе, снижает цену изделия с рубля до 50 копеек. В этом случае он оказывается вынужден либо увеличивать объем производства, чтобы выполнить старый план на 1000 рублей, либо маяться в бюрократическом торге, согласовывая с начальством снижение размера планового задания. Но никакое начальство в этой инициативе не готово было поддерживать наивного директора. Ведь с министерства высшее начальство тоже спрашивает выполнение плана. Ему тоже надо отчитываться перед начальством. В итоге наивных не оказывалось. Выбирая между стремлением выполнить директивный план и прекраснодушным намерением обеспечить экономию, московские начальники, наряду с рядовыми производителями, стремились дать стране как можно больше продукции, причем любой ценой. Никто не стремился экономить металл, цемент, бензин или древесину.

Свидетельства этого можно получить и сегодня. Например, каждый, кому доводилось выносить на помойку старый, безумно тяжелый холодильник «Орск», а на его место затаскивать новый, импортный, на своем горбу узнал, чем отличается советская экономика от рыночной. Такая же история с велосипедами. Мало того что старый советский велик был не слишком удобен в использовании, поскольку тяжеловесностью своей затруднял быструю езду, так он еще «хоронил в себе» большой объем дефицитного металла, что существенно удорожало продукцию для покупателя.

Кстати, история с искусственным удорожанием продукции, которое оказывается выгодно предприятию, показывает, что некоторые успехи советской экономики были не реальными, а чисто статистическими. То есть они определялись хитростями расчета. Представим себе на минутку, что мы измеряем результаты прыгунов в длину с помощью резинового метра [Валовой 1988: 28]. Один спортсмен прыгнул дальше другого, но, растянув в нужный момент измеритель, пристрастный судья выравнял их достижения. А может, даже поднапрягшись в растяжении резинки, «показал», что у того, кто прыгнул дальше, результат хуже, чем у отстающего. Примерно так же мы сравнивали достижения СССР с достижениями тех стран, в которых существует рыночное хозяйство. Когда зарубежные фирмы боролись за снижение издержек, чтобы не проиграть в конкурентной борьбе, наши предприятия издержки умышленно накручивали. В результате больше становилась стоимость этих «накрученных» товаров, а соответственно, и стоимость произведенных в стране промышленных изделий.

Чтобы понятнее стала суть проблемы, приведу такое сравнение. В 1972 году «Литературная газета» опубликовала своеобразный отчет об успехах: «…за последние 15 лет советские женщины увеличили объем груди на 8 см, талии – на 10 см и бедер – на 7,5 см» [Геллер 1999: 128]. Лидерство, как видим, захватила талия. Но нужно ли было нашим женщинам лидерство такого рода?

Подобным образом обстояло дело и в экономике. По производству мы догоняли развитые страны. Но преимущественно за счет того, что холодильники и велосипеды весом своим напоминали танки и бронетранспортеры. «Заказы на сложные, но мелкие изделия никто выполнять не хочет, – вспоминал один советский хозяйственник, – а вот канализационные люки, болванки, громоздкие, но примитивные изделия – сколько угодно. У них план в тоннах» [Дионисиади 2016: 162]. Это неплохо было бы знать тем «экспертам», которые сегодня уверенно рассказывают об успехах советской экономики, но стыдливо мнутся, когда их спрашивают о том, насколько хорошо они разобрались в механизмах, благодаря которым получались красивые статистические данные.

Были и другие причины откровенного разбазаривания ресурсов. Иногда дефицитный металл «хоронили» в себе реки и озера. Как-то раз шел по Оби советский теплоход в районе Сургута, наткнулся на что-то странное и протаранил днище. Полезли водолазы смотреть. Обнаружилось, что все дно реки завалено стальными трубами. Выяснилось, что, когда строили нефтепровод, наши «умельцы» не стали огибать сложные места, где трубы на стыках могут деформироваться, а двинулись напрямик, дабы быстрее закончить работу, выполнить план, получить вознаграждение. Но, отклоняясь от планового маршрута, строители «сэкономили» большое число труб. При этом официально их, естественно, сэкономить нельзя было, поскольку лишние трубы показывали бы начальству, что при прокладке нефтепровода имели место халтура и манипуляции. В итоге трубы, которые не понадобились для строительства, просто скинули в реку, чтобы все было шито-крыто [Полторанин 2011: 13–14].

Похожая история случилась на другом краю Союза. Под Ленинградом, в живописном месте Карельского перешейка, автоцистерна раз в три дня сливала 15 тонн солярки прямо в реку Сестру. Дело в том, что водители отвозили на стройку кирпич с перегрузом в два рейса, а отчитывались о трех, чтобы получить бóльшую зарплату. Естественно, чтобы махинации не вскрылись, они должны были и солярки потреблять как за три рейса, а не за два. Поэтому лишнее горючее сливалось в реку, уничтожая там все живое [Филиппов 2016: 55]. А вот чуть более сложная история о бессмысленной растрате горючего. Подмосковному заводу срочно нужно было чугунное литье из Томска, чтобы выполнить план в положенные сроки. Пришлось доставлять литье самолетом. Намного дешевле было бы доставить поездом и сделать продукцию в следующем месяце, формально не выполнив план, но тогда начальство потеряло бы премию [Дионисиади 2016: 194]. Впрочем, любые «частные» истории такого рода меркнут перед государственным подходом к использованию только что добытого из-под земли газа, который прямо на месторождениях сжигался в больших объемах из‑за отсутствия трубопроводов. Газ ведь не сложишь в коробочку про запас, если нет специально построенных вместительных газохранилищ. О горящих «факелах» докладывалось высшему начальству, но развитие ситуации по большому счету зависело не от него, а от общего устройства административной хозяйственной системы, не считавшей потери [Секретариат… 2022: 161].

Наконец надо сказать и о том, что в объем производства включалась стоимость перевозок продукции, а она часто возрастала просто за счет нерационального размещения предприятий по дальним углам огромной страны. Грузы гоняли на сотни километров, увеличивая тем самым их стоимость (и одновременно потери: от ломки кирпича, боя стекла, порчи продуктов), а статистика за счет этого растягивала наш «резиновый метр» точно так же, как она растягивала его за счет излишнего потребления металла или горючего. Даже министр путей сообщения (1977–1982) Иван Павловский признавал существование значительного «излишка» перевозок грузов, добавляя к нему и «излишек» пассажироперевозок на знакомых нам колбасных электричках [Хусаинов 2015: 306–311].

Удивительно было при таком подходе не то, что советская экономика до некоторых пор показывала сравнительно высокие темпы роста, а то, что даже с «резиновым метром» мы в конце концов стали отставать от мира капитала. Курьезный случай имел место однажды в Институте мировой экономики и международных отношений, составившем прогноз развития стран Запада. Оказалось, что там рост будет больше нашего. Это возмутило председателя Госплана. «У нас плановая социалистическая экономика, – горячился он. – Темпы роста заложены в пятилетку, а вы тут говорите, что у них будет 3%, а у нас – 2,6%? Измените их показатели!» [Черкасов 2004: 480]

На закате СССР плановикам трудно было не только составлять «научный» план, но хотя бы просто обгонять капиталистические страны. Приходилось в итоге фальсифицировать как собственные «успехи», так и общую картину мировой экономики. Наверное, если бы ресурсы были неограниченными, советская экономика к 1980 году закачала бы по центнеру чугуна в сковородки, и это создало бы иллюзию сохранения сталинских темпов роста. Но ресурсов уже не имелось, а здравый смысл ставил все же некоторые преграды формированию иллюзий.

Как-то раз главе Союза кинематографистов Ивану Пырьеву потребовалось расширить двор своей конторы для того, чтобы построить там ресторан. Начальство не разрешило сделать это, поскольку оттяпать нужную киношникам территорию предполагалось у школы. Тогда Пырьев (народный артист СССР и лауреат шести Сталинских премий) ночью сам сдвинул забор с помощью сторожа, которого уговорил помочь за бутылку водки. Наутро же глава Союза явился в школу и вручил пропуска в Дом кино директору с завучем, чтобы все были довольны [Данелия 2006: 45]. По сути дела, при помощи пропуска и бутылки водки произошел бюрократический торг, который в советской экономике часто вели друг с другом директора предприятий. Случался такой горизонтальный торг не реже иерархических торгов с министром. Но чтобы понять, почему такое происходило, нам нужно небольшое теоретическое отступление.

Третьим наряду с госсобственностью и планомерностью основополагающим элементом советской хозяйственной системы являлось так называемое материально-техническое снабжение. Ведь если предприятия не имели права самостоятельно решать, что и как им производить, если экономический центр страны спускал директорам обязательные плановые задания, то, значит, именно он должен был отвечать за поставки. То есть за обеспеченность производства оборудованием, транспортом, сырьем, материалами и всем прочим, что необходимо для нормального функционирования системы.

Формально директор предприятия не должен был ничего покупать на рынке. Он формулировал заявки на металл, древесину, бензин и все прочее, а затем отправлял их в экономический центр, куда стекалась от производителей информация о том, что в данный момент имеется у страны. Советская наука полагала, будто именно из центра чиновники смогут оптимальным образом распределить ресурсы, минимизируя издержки [Якоби 1975: 414–415].

В Москве наряду с Госпланом был образован другой центральный орган – Госснаб (Госкомитет Совета Министров по материально-техническому снабжению). Именно он аккумулировал заявки предприятий. Именно он распределял ресурсы между потребителями. Производитель не выносил товар на рынок и не занимался маркетингом в надежде привлечь покупателей. Чиновник делал за него всю работу по реализации продукции: как хорошей, так и плохой.

Пожалуй, лишь два рекламных слогана действительно были широко распространены в нашей стране до начала горбачевской перестройки: «Храните деньги в сберегательной кассе!» и «Не позволяйте детям играть со спичками!». Иногда еще торговля информировала покупателей о наличии залежалых товаров. Во всем остальном директора предприятий полностью полагались на государственную систему снабжения и сбыта. Она тем или иным образом поглощала всякий товар без применения тяжких маркетинговых усилий, характерных для конкурентной экономики.

Почему такая система порождала дефицит, мы в общем уже знаем. Рыночные стимулы к удовлетворению потребителя не работали: власть сознательно устранила рынок ради директивных планов. А планирующие органы не имели информации ни о том, сколько страна может производить, ни о том, сколько и каких конкретно товаров она хочет потребить. Ничто не заставляло производителя думать о потребителе: ни свой интерес, ни грозный окрик начальства. В экономике согласований ко взаимному удовлетворению приходили все (министры, директора, бригадиры, рабочие), кроме потребителя. Точнее, как только эти рабочие, бригадиры, директора и министры становились потребителями, так сразу они сталкивались с оборотной стороной своих согласований и вынуждены были хитрить, ловчить, изворачиваться ради добычи нужного им товара. Высокопоставленным лицам это удавалось легче, простым гражданам – тяжелее. Но с дефицитом так или иначе сталкивались все.

Один госплановский чиновник как-то раз с цинизмом, свойственным такого рода людям, заметил, что хозяйственник всегда должен пребывать в страхе получить инфаркт из‑за гнева вышестоящего начальства. Если же с его стороны давления нет, должна быть угроза инфаркта с какой-то иной стороны [Найшуль 2005: 15]. В советской системе директора частенько получали инфаркты по разным причинам, но только не потому, что игнорировали предпочтения потребителя.

Конечно, советские идеологи должны были на проблему дефицита реагировать. Обычно реакция оказывалась простой: налицо временные трудности, то есть дефицит рассосется по мере того, как мы будем совершенствовать планирование с помощью ЭВМ – электронно-вычислительных машин, как было принято говорить в СССР, где не использовалось слово «компьютер» [Корнаи 2008: 266]. Скажем, однажды на заседании Президиума Совета Министров Косыгин поинтересовался, как составляется план распределения драгоценных металлов: «Наверное, вы собираете заявки со всех министерств, ведомств, Советов министров союзных республик, потом обнаруживаете, что они вдвое превышают имеющиеся ресурсы, и тогда каждую заявку урезаете наполовину?» Выяснилось, что примерно так все и делается. Тогда Косыгин возмутился и заявил о необходимости осуществления расчетов, проведения экспертизы. Планы стали представлять несколько иначе, однако по сути ничего не изменилось [Ершов 2004: 153].

Иногда аналитики советской эпохи набирались смелости и тайком поговаривали о такой важной причине устойчивости дефицита, как личная заинтересованность бюрократии в его сохранении. Ведь если из‑за нехватки того или иного вида ресурсов возникал бюрократический торг, ответственные работники, имевшие возможность дать кому-то больше, а кому-то меньше, внакладе не оставались. Люди, которым они оказали услугу, затем, в свою очередь, оказывали услугу им. Михаил Горбачев как-то раз дал импульсивную, но точную характеристику системы: «Все привыкли делить: генсек делит, премьер делит, замы делят, Госплан делит, и клерк, сидящий на строчке в Госплане, который делит металл какой-то там, тоже делит. И все живут» [Стародубровская, Мау 2001: 206]. Более грубо о том же сказал один советский хозяйственник:

Проблема состояла не только в коррупции клерков и некомпетентности теток. Советская экономика сама порождала дефицит. Нехватка продукции оказывалась неотделима от системы ее планового распределения. Иначе говоря, если в рыночном хозяйстве при многих минусах система работает на ликвидацию любого случайно возникшего дефицита, то в советской экономике даже случайно возникшая сбалансированность исчезает, уступая дорогу всепобеждающему дефициту. В социалистической Венгрии по этому поводу сложили анекдот. Попадает капиталист в ад. Ему предлагают выбрать между капиталистическим и социалистическим адом. Он выбирает последний. Святой Петр удивляется: с чего бы это капиталист захотел в социализм? Тогда старый грешник объясняет: «Если там отыщется котел, в котором меня должны варить, то не будет воды. Если появится вода, не будет дров. А если все-таки и они найдутся, куда-нибудь запропастится дежурный черт, который разжигает костер» [Корнаи 1990: 57].

Почему так все складывается? Да потому, что предприятия имеют слишком легкий доступ к деньгам, но слишком трудный доступ к материальным ресурсам. Допустим, некая мебельная фабрика составляет заявку в снабженческие органы на получение тех ресурсов, которые ей понадобятся для производства спального гарнитура. Понадобятся древесина, ткани, клей и т. д. Руководство фабрики знает, что ресурсы дефицитны и что для спокойной жизни лучше иметь достаточный запас всего необходимого. Поэтому и заявка составляется с запасом. Как говорится, запас карман не тянет. И «древесный», и «металлический», и «цементный». Например, в 1981 году предприятия Министерства нефтяной промышленности сберегли цемента в 43 (!) раза больше, чем требовалось по плану [Бунич 1986: 69]. Конечно, за такие запасы приходится дороже платить, однако деньги для советского предприятия – не проблема. Деньги государство в той или иной форме ему все равно даст, не пустит по миру с протянутой рукой. А вот ресурсы может и не дать. Деньги нетрудно напечатать, а вот дефицитную древесину, цемент или ткани так просто не произведешь.

Кстати, запасы, если вдруг самим не понадобятся, потом можно будет обменять у другого предприятия на что-нибудь остро необходимое. Именно в этом состояла суть бюрократического торга по горизонтали. Примерно 10–15% находящихся в распоряжении предприятий ресурсов уходило на такие торги [там же: 70]. Случай с Пырьевым представлял собой частное, курьезное проявление механизма подобного торга. Но ведь, по сути дела, он мало отличался от обмена, скажем, припасенной директором завода стали на припасенную другим директором древесину. Ресурс кинематографистов (пропуска на демонстрацию редких фильмов) обменивался на ресурс школы (выделенная ей территория) ко взаимному удовлетворению начальников.

В некоторых случаях такого рода торги осуществлялись не между государственными предприятиями, а между ними, с одной стороны, и так называемыми цеховиками – с другой [Кордонский 2006: 112]. Представители нелегальных «цехов» могли дать директорам то, что в принципе оказывалось недоступно при использовании одних лишь легальных контактов. В общем, от заявок, составленных с запасом, предприятия получали большую выгоду.

Но как реагировали на это в экономическом центре? Собрав заявки и сравнив их с имевшимися в наличии ресурсами, Госснаб обнаруживал, что у государства многого не хватает. Поэтому чиновникам приходилось урезать запросы директоров, о чем, как мы видели, догадывался Косыгин. Понятно, что здесь тоже существовал бюрократический торг: кому-то давали всё, а для кого-то не находилось даже самого необходимого. В целом же советскому директорскому корпусу приходилось постоянно мириться с дефицитом. Преодолевать эту проблему хозяйственники могли лишь одним способом – еще больше завышая свои заявки, то есть сразу ориентируясь на то, что чиновники, распределявшие ресурсы, всего требуемого не дадут. Добиваясь отдельных успехов в борьбе с плановой системой, предприятия забивали склады запасами, а затем вновь требовали все большего и большего объема ресурсов. Ситуация складывалась просто анекдотичная. И анекдоты на эту тему действительно были распространены. Вот один из знаменитых анекдотов от клоуна и киноартиста Юрия Никулина. В цирке умер одногорбый верблюд. Директор просит завхоза послать заявку на двугорбого.

– Почему же двугорбого? Ведь умер одногорбый.

– Все равно в центре срежут заявку наполовину [Никулин 1995: 8].

Венгерский экономист Янош Корнаи писал:

Более того, Корнаи обнаружил еще одну причину образования дефицита.

И вновь начинается безумная гонка за ресурсами: теперь уже не про запас, а для строительства новых зданий, приобретения новых станков, приема на службу новых работников. Если в бюрократическом торге удалось убедить начальство выделить деньги на капвложения, никто не думает уже о том, помогут ли эти средства действительно улучшить снабжение населения товарами.

С продуктами потребления, которые граждане покупали в розничной торговле, дело обстояло, естественно, не совсем так, как с производственными ресурсами. Объем денег в кошельках был ограничен, да и размер квартир, где складывали дефицит, тоже уступал размерам заводских складов. И все же… Вот, например, заметки Анатолия Рубинова, сделанные в 1984 году:

Не правда ли, странная экономика? Промышленность перенапрягается, пытаясь решить проблему дефицита, но шкафы переполнены «барахлом», которое потребитель может не использовать за всю свою жизнь.

Поэт Евгений Евтушенко однажды попал на прием к партийному боссу столицы (первому секретарю Московского горкома КПСС) Виктору Гришину. Поэт собирался решать проблемы своего поэтического цеха, но московский начальник вдруг стал рассказывать о трудностях перехода молочного производства со стеклянной тары на пакетную: «Мы и так, и так с этими пакетами, Евгений Александрович, а они все текут и текут… Углы их слабое место, углы… но мы эти углы, в конце концов, зажали» [Евтушенко 2006: 508–509]. Гришин, по всей видимости, не знал иного способа решения проблем, кроме как зажать. В итоге с пакетами советская экономика так и не справилась. Картонные пирамидки советского производства нещадно текли по углам, и к концу рабочего дня в магазинах образовывались огромные молочные реки (правда, без кисельных берегов). Проблема была решена лишь в пореформенный период с переходом на зарубежные технологии упаковки.

Впрочем, история, рассказанная Евтушенко, меркнет перед другой историей, связанной с проблемой качества товаров. Как-то раз актер Евгений Матвеев оказался в кабинете Брежнева. Дело в том, что ему предстояло играть в кино роль Леонида Ильича, и аппарат генсека помогал изучать героя как мог. В приемной Брежнева дежурный секретарь смотрел хоккей по маленькому черно-белому телевизору. При этом большой цветной стоял рядом выключенный. Матвеев поинтересовался: почему так? Секретарь безнадежно махнул рукой: «Да ну, барахлит». «Ничего себе, – отметил про себя актер. – И тут, значит, барахлит» [Матвеев 2000: 198]. Советские люди часто сталкивались с плохим качеством телевизоров, но вряд ли подозревали, что эту проблему не может решить даже аппарат генерального секретаря ЦК КПСС.

Качество одежды в СССР было столь же плохим, как и качество телевизоров и пакетов. Стремление достать дефицитный импорт из западных стран определялось не только тем, что он был более ярким, модным и функциональным. Продукт, приобретаемый в советских магазинах, создавал порой проблемы на голом месте. В самом прямом смысле этого слова. Анатолий Равикович на концерте известного певца вдруг обнаружил, что прямо на сцене он как-то странно отставляет в сторону то правую ногу, то левую и после этого чуть-чуть приседает. Артист вспомнил, что так делает половина мужского населения города: как раз тогда в магазинах появилось нижнее белье китайского производства с начесом.

В данном случае товар был китайским, но ведь социалистический Китай работал примерно так же, как наша страна. Поддержание качества товаров не стимулировалось конкуренцией между предприятиями. Соответственно, не было и последствий конкуренции: банкротств, массовых увольнений, безработицы.

Отсутствие конкуренции вытекало уже из того факта, что Госснаб каждому товару в обязательном порядке находил потребителя. Поскольку произведенную по плану продукцию государство оплачивало, вопрос о банкротстве возникнуть не мог. Если вдруг выпускалось что-то не очень нужное, то на очередной плановый период предприятию давались иные, скорректированные задания. И вновь продукция в обязательном порядке принималась государством и оплачивалась из бюджета. Существовавшие предприятия вообще не ликвидировались по причинам экономического свойства, и люди, работавшие на них, не теряли своих мест.

Вот характерная история, демонстрирующая отношение к делу работника, не заинтересованного ни в чем, кроме выполнения плана.

Истории с лежащим под открытым небом новым оборудованием на сотни миллионов рублей разбирались даже на Секретариате ЦК КПСС [Секретариат… 2020: 159]. Но ничего не менялось. Стимулов для его использования не хватало.

Но, может, если предприятие нельзя наказать за плохую работу, его стоит хотя бы поощрять за хорошую? Например, разрешить новую продукцию продавать дороже старой? Действительно, надбавки такого рода в советской экономике появились. Но тут же вызвали отторжение на самом верху. Вот что говорил об этом сам Леонид Брежнев:

В рыночной экономике цена повысится, лишь если покупатели сами готовы будут платить больше, оценивая новую модель как более качественную или модную. А в административной системе новшество может оказаться чисто формальным – сделанным лишь ради надбавки. И вопрос о поощрении «новаторов» становится неразрешимым: дефицита хороших товаров такими надбавками не ликвидируешь, но простимулируешь инфляцию с «вымыванием» дешевой продукции.

В итоге главным оставалось выполнение плана по количеству продукции. И точно так же количественный критерий доминировал при трудоустройстве. Советское государство гарантировало его каждому человеку. Советская идеология полагала, что планирование способно оптимально оценивать потребность экономики в тех или иных видах труда, то есть создавать рабочие места вне зависимости от конъюнктуры. Существование подобной системы не означало, что всякий желающий мог получить место и заработок по своему вкусу – кто-то отдавал себя родине на посту министра, а кто-то в качестве дворника. Но при этом в СССР не существовало такого статуса, как «безработный». Человек, уволившийся с одного предприятия, должен был обязательно выбирать себе место на другом. Тот, кто этого не делал, считался тунеядцем и мог быть подвергнут уголовному наказанию. Именно так поступили, в частности, с будущим лауреатом Нобелевской премии по литературе Иосифом Бродским. То, что он писал стихи, суд не счел полезным трудом [Гордин 2000а: 188–189]. Советские писатели, чтобы не считаться тунеядцами, должны были обязательно состоять в творческом союзе. Каждый, кто творил, не имея в нем официальной регистрации, за полноправного члена общества вообще не принимался.

Но возникает вопрос, каким же образом предприятия могли оплачивать труд такого большого числа работников вне зависимости от того, нужны они производству или нет. Отнюдь не директора решали, сколько и кому заплатить. Там, где выпускалась нужная потребителям продукция, работники не могли получить больше, чем на заводах, производивших такое барахло, на которое вряд ли способен положить глаз простой советский человек. Заработки определялись размером оклада служащих и тарифной ставки рабочих. И оклады, и ставки, и нормы выработки рассчитывались централизованно. Конечно, они не были одинаковыми по всей стране. Более того, централизованно осуществлявшаяся дифференциация заработков считалась важнейшим преимуществом социализма над рыночным хозяйством. Ведь советская власть, устанавливая на ряде предприятий сравнительно более высокую оплату труда, могла стимулировать приход лучших работников туда, куда требовалось. Так, например, неплохо зарабатывали люди, связавшие свою жизнь с военно-промышленным комплексом, поскольку для советских вождей не было ничего важнее обороноспособности. Специальные надбавки выплачивались тем, кто соглашался трудиться на Крайнем Севере. Ведь иным способом туда работников заманить не удавалось (по крайней мере, с момента окончания сталинских репрессий). Бывали случаи (например, с типографией «Красный пролетарий», печатавшей политическую литературу), когда размер зарплаты отдельных предприятий устанавливался непосредственно высшим руководством страны [Секретариат… 2021: 37, 152]. А вот в легкой («легонькой», как говорилось в одной комедии советской эпохи) промышленности государство обеспечивало гражданам сравнительно невысокий уровень жизни.

Однако в любом случае без зарплаты люди не сидели. Хорошо или плохо работало предприятие – фонд заработной оплаты у него имелся всегда [Никонов 1980: 310]. Директорам никогда не приходилось говорить работникам: давайте затянем потуже пояса на время кризиса, поскольку сейчас у нас нет денег. В то же время директорам не приходилось и поощрять своих подчиненных по-настоящему высокими выплатами в тех случаях, когда предприятие добивалось успехов. Покупатели могли гоняться за дефицитом, но выгоду получали не производители этого дефицита, а спекулянты.

Премии, правда, постоянно выплачивались. Но они тоже регулировались централизованно, а потому невелики оказывались возможности руководителей по поощрению самых лучших, самых нужных им работников. Я, к примеру, работая в свое время на ТЭЦ, ежемесячно получал премию за экономию электроэнергии, но до сих пор не знаю, каким образом мне удавалось ее экономить. Такого рода премии были фактически не формой поощрения, а частью должностного оклада.

При этом мошенники могли манипулировать системой оплаты труда в своих интересах, если, скажем, «приписывали» себе липовые работы, на самом деле не осуществленные. Петербургский профессор Григорий Тульчинский в мемуарах вспоминает, что как-то раз в молодости его направили на министерские курсы повышения квалификации. Начальник отдела труда и зарплаты министерства начал свой лекционный курс с такой фразы: «Запомните, что в нашей стране зарплата не зарабатывается, а выводится – такая, какую надо» [Тульчинский 2007: 141].

Борис Ельцин, когда в молодости был на стройке мастером, столкнулся с подобной ситуацией. Работали у него заключенные, и им выводили такую зарплату, которую они диктовали. Реально же следовало платить по результатам труда в два с лишним раза меньше. Ельцин попытался сломать традицию.

В конечном счете мастер сумел совладать с зэком, но, вообще-то, в подавляющем большинстве случаев бюрократический торг обеспечивал выведение такой зарплаты, которая нисколько не соответствовала реальности. Проверить, действительно ли работяги произвели столько продукции, сколько записано в документах, было довольно трудно. Особенно если вдруг «сгорел» склад готовых изделий, или «сгнила» картошка, хранящаяся до весны, или высокопоставленный контролер становился участником сговора и получал свой откат от приписок.

Государство пыталось время от времени бороться с выведением слишком большой зарплаты. Но в отсутствие рынка, при котором доходы зависят от прибыльности предприятия, борьба с высокими зарплатами оборачивалась обычно чисто бюрократическим ее урезанием. Страдал не мошенник, а честный труженик, показавший высокую производительность, надеясь подзаработать. Начальство уменьшало передовикам производства расценки, по которым платили деньги за фиксированный объем работы, и человек должен был больше трудиться, чтобы не потерять в заработке. Рабочие на это откликались собственными «инновациями». Вот как вспоминает журналист Г. Красухин свою трудовую молодость на заводе:

В ходе подобной борьбы начальство иногда вообще отказывалось от сдельщины, предпочитая повременную оплату. Но этот подход фактически разрушал всякую материальную заинтересованность работника.

Как-то на строительстве Братской ГЭС гигантский кран вдруг перестал разгружать машины. Очередь из грузовиков растянулась на километр. Когда стали разбираться в причинах, выяснилось, что у крановщика в кабине сидит девочка и ему с ней явно не до разгрузки – другими делами занимаются. Бригадир в итоге разъяснил ситуацию: в Москве решили, что крановщики зарабатывают слишком много, и стали платить стабильную помесячную зарплату, не зависящую от трудового вклада работника. Понятно, что при таких условиях вместо труда начались развлечения [Геллер 1999: 323–324]. Советская экономическая теория не считала подобное положение дел большим злом. Предполагалось, что, помимо материальных стимулов к труду, у советских граждан есть еще и моральные. В советской пропаганде много говорилось о социалистическом соревновании, в котором различные коллективы должны были стремиться обгонять друг друга по производственным показателям. Победитель соревнования получал почетную грамоту, а иногда – правительственную награду. Его портрет вывешивался на Доску почета предприятия, района или города. Считалось, что почет и уважение общества предпочтительнее высоких заработков. Однако работники так не считали и откликались на моральные стимулы по принципу: вы делаете вид, что нам платите, мы делаем вид, что работаем. В итоге, по оценкам социологов, от 5 до 15% работников на большинстве предприятий были лишними. Их держали «на всякий случай» [Кудров 2007: 389]. Точнее, на всякий случай создавались ставки для работников, которые заполнялись реальными людьми, если таковые имелись, или же вообще не заполнялись. На Секретариате ЦК КПСС в 1969 году говорилось о нехватке 2,5 млн рабочих по стране [Секретариат… 2022: 124], но многие из тех, кого «не хватало», на деле были лишними. Это напоминало «запасливость» директоров в борьбе за материальные ресурсы. На зарплату ведь все равно шли деньги не свои, а государственные. Зато в случае запоя работяги или его внезапного увольнения лишний человек в штате помогал сохранить способность выполнять план, не перенапрягаясь. Думается, что и я в тот год, когда работал на ТЭЦ, был таким «лишним человеком». Если бы меня не существовало, они не смогли бы заполнить имеющуюся штатную единицу в цеху, но с работой все равно легко справились бы. Как правило, я был на подхвате у опытных рабочих: подносил, поддерживал, прихватывал. Иногда выполнял несложные слесарные задания, которые они, чуть поднапрягшись, могли выполнить и сами. Ну а то, что мне позволяли в рабочее время конспектировать «Капитал», выполняя не производственное, а учебное задание, говорит само за себя.

Особым вопросом для отечественной экономики всегда был вопрос аграрный. Осенью 1963 года крупный московский чиновник – начальник всех зерновых в Минсельхозе – сидел, погрузив седую голову в ладони: «Сегодня самый тяжкий день в моей жизни. Мы у Канады хлеб закупили» [Черниченко 1991: 146]. Тоску чиновного страдальца понять можно. Россия была крупным экспортером зерна, что при последних царях, что в сталинские годы. И вдруг – Канада. А затем и другие капиталистические страны. Популярный анекдот гласил, что при въезде в штат Айова американцы установили рекламный щит: «Добро пожаловать в житницу Советского Союза!» [Орлов, Попов 2016: 295].

Впрочем, не стоит думать, будто сельское хозяйство развалилось именно в начале 1960‑х. Напротив, освоение целины дало нам больше зерна, чем имелось при Сталине. Но одновременно возникло две проблемы. Во-первых, урбанизация резко увеличила численность городского населения, которое не жнет, не сеет, не пашет, а кушать просит. Во-вторых, к тем, кто кушать просит, государство стало относиться с большей заботой. При Сталине деревня любой ценой сдавала хлеб государству, а сама перебивалась картошечкой с приусадебных огородов, что ярко показали писатели-деревенщики: например, Федор Абрамов в романе «Две зимы и три лета» про послевоенную жизнь Русского Севера. «Два арбуза в одной руке удержать невозможно. Или ты развиваешь военно-промышленный комплекс, поскольку решил закопать капитализм, <…> или развиваешь свое сельское хозяйство» [Лисичкин 2000: 67]. По итогам сталинского хозяйствования колхозник в среднем зарабатывал в четыре с лишним раза меньше промышленного рабочего [Заславская 2007: 433]. Неудивительно, что этих рабочих, то есть горожан, становилось все больше по мере роста спроса промышленности и строительства на рабочие руки, а картошечки приусадебной они уже не имели: шли в магазин за картошкой и хлебушком.

Целина не решила проблемы, но, к счастью, со временем подвалили нефтедоллары. И тот почин, что сделан был в 1963 году, превратился в нормальную практику 1970–1980‑х. Хлеб импортировали вплоть до начала реформ. А деревня тем временем сталкивалась с такими же проблемами, как и город. «Научно обоснованное» планирование, например, не могло решить уравнение с двумя неизвестными – поголовьем скота и объемом кормов. Вот какую картину наблюдал священник Михаил Ардов к началу 1980‑х в селе Горенское Ярославской области:

Похожим образом дела обстояли и в соседней Костромской области, где, по свидетельству Игоря Дедкова, коровы буквально дрались из‑за корма, а в итоге происходил падеж скота [Дедков 2005: 233–234]. Нетрудно догадаться, почему при большом поголовье, о котором писали в учебниках, мяса в стране постоянно не хватало. Рогами и копытами сыт не будешь.

Как относилось к этой проблеме начальство? Пыталось ли оно что-то предпринять? На этот счет имеется дневниковая запись Юрия Нагибина, сделанная в 1982 году. В небольшой подмосковный городок Кашин приезжал Председатель Совета Министров России Михаил Соломенцев, чтобы проверить готовность скота к зимовке.

Но иногда использовали манипуляции иного рода. Вот история кинорежиссера Семена Арановича (пересказанная актером Олегом Басилашвили) о том, как сельское хозяйство изображали для народа:

Впрочем, иногда советские власти принимали меры для подъема сельского хозяйства. Тот же Нагибин летом 1978 года наблюдал в образцовом совхозе «Костромской» следующую картину. Для заготовки кормов приобрели импортную технику, а для потребления этих самых кормов импортировали коров, благо нефтедолларов для покупки товаров за границей у Страны Советов хватало. Что же из этого вышло? Французский агрегат сломался – сгорел мотор.

Советскую сельхозтехнику обычно ждала в деревне та же судьба, что и французский агрегат. Вот загадочные «цифры», которые приводил в свое время журналист Юрий Черниченко. Стране для уборки зерна в целом нужно было 470 тыс. комбайнов. Совхозы с колхозами в начале 1980‑х имели 741 тыс. А данные о выпуске за 1970‑е говорили, что наклепали комбайнов наши машиностроители аж в количестве 1,7 млн штук. Куда же лишний миллион делся? И почему уцелевших машин больше, чем нужно, примерно на треть? Да потому, что ломалось все это нещадно. Во-первых, из‑за отсутствия стимулов к сбережению в нашей экономике. Во-вторых, из‑за того, что заводы сплошь и рядом делали барахло. А в-третьих, из‑за отсутствия запчастей. Когда на полях Прибалтики и Белоруссии появились вдруг комбайны из ГДР (даже не из США!), колхозники готовы были менять три наши машины на одну импортную, поскольку она хорошо работала [Черниченко 1987: 56–62, 165–166].

Имелись, конечно, в СССР и успешные колхозы. Но их успехи, как правило, были связаны с тем, что государство ни в чем эти колхозы не ограничивало. Торг с начальством заканчивался в пользу деревни. Кинорежиссер Алла Сурикова, работавшая в молодости тележурналисткой на Украине, увидела как-то раз такую картину. Вот два соседних колхоза, поля которых разделены межой. По одну сторону богатство, множество новой техники, колосящаяся пшеница. По другую – нищета, чахлые колоски, обломки комбайнов. Почему же так вышло, потому ли, что первый колхоз лучше второго работал? Нет. У первого председатель – член Верховного Совета, то есть фигура влиятельная и способная торговаться на равных с властью. Ему государство давало что угодно: деньги, технику, лучших агрономов и даже путевки для отдыха за границей [Сурикова 2002: 21]. Если же председатель колхоза был обычным человеком, то не имел права даже на принятие разумных решений. Экономист Рэм Белоусов однажды посоветовал такому председателю продавать на рынке картошку, оставшуюся в колхозе после выполнения плана заготовок. Но тот сказал, что райком ему не позволит ничего продавать, пока сам не выполнит план (то есть не стрясет картошку со всех своих колхозов), а перевыполнять план заготовок колхозу невыгодно, поскольку закупочные цены ниже рыночных [Белоусов 2006: 108–109].

При такой организации работы сельского хозяйства выходить из положения можно было в основном за счет импорта зерна. Но и внешнеторговая система функционировала плохо. О том, как она работала, написал Александр Яковлев – крупный политик времен горбачевской перестройки, а с 1973 по 1983 год – посол в Канаде, стране, которая регулярно поставляла нам хлеб.

Помимо импорта, было еще два столпа советской аграрной экономики 1970‑х годов. Во-первых, развитие личных подсобных хозяйств, начиная с огородов сельских жителей и кончая дачами горожан в садоводствах. Хрущев личные хозяйства прижимал, но при Брежневе они стали множиться, поскольку советское руководство перестало мечтать о коммунизме и пыталось затыкать дыры в системе как могло. По имеющимся оценкам, приусадебные участки занимали 3% обрабатываемых площадей, но давали четверть всей сельхозпродукции страны, в том числе 64% картофеля и 33% овощей [Кудров 2007: 411]. Во-вторых, принудительный труд горожан в деревне и на овощебазах. Вот записи из дневника Игоря Дедкова. Середина лета 1979 года: редакция газеты, в которой он работает, каждую неделю ездит на прополку в колхоз. Осень 1982 года: жена Дедкова уже два раза ездила в совхоз убирать брюкву; в последнюю поездку она с двумя женщинами грузила брюкву в машину: набросали каждая по полторы тонны, потом было плохо с сердцем [Дедков 2005: 257, 382]. А вот сценка из мемуаров Евгения Матвеева. Он – один из самых известных артистов страны – вместе с двумя кинооператорами трамбует капусту на овощебазе. Вдруг появляются две пьяные рожи и начинают выяснять, кто там корячится: Михаил Ульянов или Иннокентий Смоктуновский. А потом начинают давать указания: «Ребята! Вы капусту не елозьте, а трамбуйте!» Одна из наглых рож, как выяснилось потом, принадлежала секретарю партбюро овощебазы [Матвеев 2000: 282]. В СССР ежегодно до 20 млн человек посылали на те или иные сроки в колхозы, на овощебазы и в строительные отряды [Кудров 2007: 393].

Сам я в течение двух лет отработал по месяцу на уборке картошки, когда учился в университете. А через несколько лет, уже преподавателем, повез отряд собственных студентов для сбора морковки. В стройотряде также отработал в течение двух лет, но этот труд был добровольным, и студенты часто ездили на стройки для того, чтобы хорошенько подзаработать или, напротив, чтобы сдружиться, провести лето за городом, отдохнуть в свободное от работы время. На картошку редко ездили добровольно, поскольку работали там очень много, причем за гроши. Уклониться от «барщины» студент мог лишь по здоровью. В противном случае рисковал нажить серьезные неприятности, вплоть до отчисления. Понятно, что подобный принудительный труд не мог быть эффективным. И колхозники-то не стремились особо трудиться! Что уж говорить о насильно мобилизованных студентах, инженерах или журналистах. Поэтому почти треть урожая в СССР ежегодно терялась [там же: 419]. Поля оставались неубранными. Овощи гнили в хранилищах [Секретариат… 2020: 75]. А по краям раздолбанных сельских дорог лежали горы просыпанной с грузовиков картошки.

Как работала деревня, так и снабжалась. Вновь обратимся к дневнику Дедкова. Отсутствие свежего молока наряду с яйцами он фиксирует в деревне Шабаново Вологодской области. Крестьяне там разводят водой сухое молоко. В магазинах продаются лишь рожки (макароны) да водка [Дедков 2005: 370, 374]. И это в регионе, исторически славившемся молоком и маслом! Подобная картина, согласно оценке Геннадия Лисичкина – ведущего специалиста советской эпохи по аграрной экономике, – складывалась в магазинах практически всех деревень страны. Там можно было купить хлеб, соль, сахар, кое-что из круп. Не более того. «Какие бы деньги вы здесь ни зарабатывали, кормиться из магазина будет просто невозможно» [Лисичкин 1984: 272–273]. Заметим попутно, что Лисичкин опубликовал эту заметку еще в доперестроечное время: настолько очевидна была правда о русском селе, что автора даже не подвергли цензурированию. Но самое грустное свидетельство я нашел в эпистолярном наследии писателя Виктора Астафьева. 22 июня 1981 года, в очередную годовщину начала войны, он отмечает: «В магазинах нет ни сахару, ни крупы – ничего нет, и воду развозят в бочках, ибо из реки ее пить нельзя. Утром, как в войну, люди стоят в очередь за хлебом, полусырым, разваливающимся. Если утром не купят – всё». Это – картина жизни Красноярского края [Астафьев 2009: 317]. Похожая история – на дальних лесозаготовках страны. Даже на Секретариате ЦК КПСС отмечалось, что там может не хватать хлеба, сахара, жиров [Секретариат… 2020: 178–179].

Впрочем, советская система снабжения работала порой парадоксально. Михаил Ардов однажды обнаружил, что в магазине деревни Злобаево все заставлено бочками с оливковым маслом. В Москве его тогда было днем с огнем не достать, а тут никто не покупал, так как цена сильно превышала цену подсолнечного [Ардов 2004: 233]. Поддержала советская власть деревню! Но что там масло! В СССР каким-то чудом сохранялась относительно независимая от государства организация под названием Центросоюз, формально считавшаяся органом сельской потребкооперации (сельпо). Она покупала за рубежом дефицитную одежду, но продавать ее могла лишь в деревенских магазинах, где местные «модники» смотрели на нее как баран на новые ворота. И вот получалась картина, описанная И. Андреевой:

Где-то во второй половине 1970‑х, когда меня как подростка беспокоили проблемы переходного возраста, родители озаботились странным состоянием сына и решили показать меня врачу. Депрессия, утомляемость, нервное состояние, перепады настроения – с этим явно надо было что-то делать. Но вот вопрос: что?

Советский человек знал: коли требуется отрезать какой-то орган – это к хирургу. Коли проблема с глазами – к глазнику. А коли с нервами – к невропатологу. И вот отец, задействовав свои деловые связи, договорился о том, что меня посмотрит крупный невропатолог – профессор Военно-медицинской академии. В назначенный час мы с папой явились на прием. Доктор отнесся ко мне внимательно и проделал все принятые у невропатологов пассы, из которых обычно запоминается постукивание молоточком по коленке. Врач стукал, коленка вела себя, как положено у нормального человека, и наконец профессор пришел к выводу, что «ребенок» абсолютно здоров. Наверное, это порадовало отца, но отнюдь не избавило меня от проблем переходного возраста. Я продолжал «нервничать», нагло противореча выводам медицинской науки. А впоследствии сам выходил из кризисной ситуации в соответствии со здравым смыслом и желанием взять себя в руки, но без всякой профессиональной помощи.

О существовании психотерапии советский человек практически ничего не знал. Если что-то про нее слышал, то путал обычно с психиатрией и сторонился как черт ладана. Никому не хотелось прослыть психом, никому не хотелось рисковать попаданием в сумасшедший дом, обращаясь к врачу, скажем, из‑за депрессии. Советский человек не знал, что психологические проблемы развитой личности – это нормально. Он не знал, что психотерапевтическая помощь в определенной ситуации столь же необходима, как помощь врача любой иной специальности.

Про Зигмунда Фрейда – основоположника психоанализа – я узнал лишь в университете, осваивая критику буржуазной философии. Фрейд, как известно, не был марксистом, но претендовал на философское осмысление реальности. Это его и сгубило. Во всяком случае, в советской системе образования. Всех подобных теоретиков наши идеологи автоматически записывали в антимарксисты и подвергали беспощадной критике.

У нас же в СССР революционные меры по «оздоровлению» уже произошли в 1917 году, а потому лечить, собственно, было уже нечего. Соответственно, психотерапия нормально развиваться в СССР не могла. И моя болезнь болезнью в нашем социально здоровом обществе не могла считаться. Если коленка нормально «прыгает», соприкасаясь с молоточком врача, значит, нечего придуриваться.

В ряде случаев опытные психологи, используя неортодоксальные подходы, оказывали, конечно, помощь людям, находящимся в кризисной ситуации. Но это была капля в море. Найти такого специалиста без помощи знающих людей рядовой страдалец не мог. А кроме того, в полной мере квалифицированным психотерапевтом ни врач, ни психолог, ни философ стать в СССР не могли, поскольку не имели никакой возможности учиться непосредственно у дипломированного наставника и проходить у него супервизию. Все возможные учителя и супервизоры жили за границей. Они относились к числу «буржуазных идеологов», враждебных нашему единственно верному учению.

Советский Союз гордился своей медициной, и по некоторым параметрам она, видимо, впрямь была передовой. Особенно в том, что касалось военной хирургии или борьбы с эпидемиями. В детстве мне довелось четыре раза подвергаться несложным хирургическим операциям в советской больнице, и каждый раз все проходило хорошо, то есть без каких-либо негативных последствий. При этом по многим другим признакам развития здравоохранения мы отставали от передовых стран Запада на десятилетия. Проблема неприятия психотерапии, пожалуй, являлась несколько специфической, поскольку находилась на стыке медицины и идеологии. Гонения на генетику в сталинские времена, естественно, тоже не могли пройти бесследно и сказывались, так или иначе, в брежневскую эпоху. Но большинство сфер советской медицины, к счастью, идеологического давления не испытывало и могло нормально развиваться. Увы, это не спасало нашу страну от отставания в науке. Подавляющее большинство принципиально новых лекарственных препаратов появлялось не у нас, а в капиталистическом мире, где развивалась наукоемкая фармацевтика [Redwood 1988: 47, 189].

С одной моей знакомой в 1970‑е годы произошла история, очень похожая на мою вышеописанную, но при этом никак не связанная с идеологией. У девочки была аллергия на кошачью шерсть, а мама держала дома кота и даже не подозревала, что ее любовь к животным является причиной постоянных болезней ребенка. Ринит и конъюнктивит принимали за простуду. Причем не только родители, но и врачи. Прописывали санорин, который тоже вызывал аллергическую реакцию и ухудшал состояние здоровья. Мама сетовала на то, что дочь принадлежит к хлипкому поколению, и пыталась ее закалять. Но от аллергии закалка, естественно, не помогала. Напротив, девочка испытывала чувство вины за свою слабость, начинала нервничать, и положение дел становилось совсем плохим. Лишь к концу 1970‑х нашелся наконец молодой доктор, знавший, что такое аллергия, и прописавший диазолин. При этом пожилая поликлиническая врачиха, лечившая семью много лет, продолжала с уверенностью заявлять о том, что, по ее мнению, проблема все же сводится к обыкновенным простудам.

Впрочем, вряд ли это была ее вина. Скорее – беда. Рядовой врач, трудившийся в поликлинике, был перегружен работой и не имел возможности серьезно повысить свою квалификацию. Причем большая доля нагрузки приходилась не столько на лечение, сколько на хождение по домам заболевших граждан и оформление бюллетеней, позволявших пациенту пропустить несколько рабочих дней, не нарушая дисциплину труда. Например, мои детские простуды имели стандартный механизм лечения и не требовали визита врача. Но мама вынуждена была его вызывать на дом для получения справки о том, что я могу не ходить в школу. Та же проблема сохранялась и при учебе в университете. Лишь выйдя на работу и став преподавателем, я начал экономить советской медицине время и силы, поскольку при недомогании просто звонил коллегам и просил подменить меня на занятиях со студентами (а они при необходимости звонили мне).

Советская медицина имела все признаки экономики советского типа и была ориентирована на щедрое использование ресурсов, порождавшее в конечном счете дефицит. В СССР гордились большим (и постоянно увеличивавшимся) количеством больничных коек. Однако потребность в строительстве все новых и новых медицинских корпусов была весьма спорной. Пациента всегда без особых проблем принимали в стационар, но не всегда ясно было, что ему там делать.

Наверное, система здравоохранения хорошо работала где-то на заре советской власти, когда изможденные тяжким трудом и отвратительным бытом пролетарии, ложась в больницу, получали чистую койку в хорошо отапливаемом помещении и регулярное питание. Проведя две-три недели в таком месте, они отъедались, отсыпались, расслаблялись за игрой в домино с соседями по палате и в целом становились здоровее вне зависимости от качества медицины как таковой. Тот, кто имел возможность после больничного лечения попасть в какой-нибудь загородный санаторий, гулял на природе и занимался подвижными играми на свежем воздухе. Чем дольше трудящиеся отдыхали в больнично-санаторных условиях, тем лучше обстояло дело с их здоровьем. Но в 1970‑х старая экстенсивная система пребывания в стационаре уже потеряла свой смысл. При всех описанных в этой книге минусах советской хозяйственной системы проблем с койкой, отоплением и калорийностью питания у граждан, как правило, не было. Дома они это всё имели. Вряд ли следовало переводить их на долгий срок из дома в больницу, где они подвергались неторопливому лечению, получая по паре таблеток и одному уколу в день. Но при плановом государственном финансировании системы здравоохранения врачи абсолютно не были заинтересованы поскорее вылечить и выписать пациента. Больницы нередко становились местом регулярного пребывания большого числа старичков, чья пенсия тем временем копилась на сберкнижке. При таком подходе «спрос на лечение» все время обгонял «предложение». Сколько ни строй больниц – все будет мало. А потому многоместные палаты переполнялись пациентами, и тех, кто туда не влезал, временно размещали в коридорах.

Как-то раз в середине 1980‑х я лежал подобным образом в коридоре одной из ленинградских больниц, дожидаясь, пока освободится койка в палате. Врачи так и не вылечили меня от болезни, и я научился с ней справляться лишь в 1990‑х, когда на российский рынок медикаментов поступили современные западные препараты. А тогда без толку провел в стационаре пару недель, скрашенных лишь тем, что в соседнем отделении обнаружился замечательный историк Николай Преображенский, с которым мы часами гуляли по длинным больничным коридорам, ведя интеллектуальные беседы о судьбах России.

Впрочем, неэффективное расходование средств на создание бесчисленного количества ненужных койко-мест в советских больницах было совсем не таким безобидным делом, как могло показаться пациентам. Деньги, потраченные в одном месте, уже не могли быть, естественно, потрачены в другом. Сотрудник международного коммунистического журнала «Проблемы мира и социализма» вспоминал, как, скажем, шведские левые (именно левые!) ругали советских авторов за то, что их «хвастливые ссылки на достигнутые в СССР успехи в охране материнства и детства выглядят по меньшей мере смешно в сравнении с тем, что достигнуто в этой области в Скандинавии» [Степанов 2000: 212].

А вот выдержка из печальных воспоминаний инвалида Тамары Черемновой, выросшей в психоневрологическом интернате, среди людей, которые часто не могли сами о себе позаботиться. Время от времени

Этот рассказ можно воспринимать в этическом плане, как повествование о бездушии людей. Но здесь есть и чисто экономическая составляющая. Отсутствие памперсов – следствие советской системы монополии внешней торговли, при которой ничто не будет закупаться за рубежом на дефицитную валюту до тех пор, пока об этом не распорядится высокопоставленный министерский чиновник. Невнимательность и низкая квалификация нянечек во многом являлись результатом их крайне низкой зарплаты и отсутствия должной системы стимулирования. Советская власть в первую очередь финансировала все то, что связано с «ракетами», и в последнюю – то, что связано с поддержанием в нормальном состоянии культуры и социальной сферы. Отсутствие необходимого надзора за работой медицинского персонала было связано с тем, что на такую грязную работу при такой низкой зарплате и при отсутствии безработицы в СССР все равно никого лучше ленивой нянечки найти не удавалось. Пьяного врача или черствую медсестру можно было обругать, но трудно было уволить. Получалось, что лучше иметь работника, который хотя бы для вида перестилает мокрые простыни, чем не иметь никакого работника вообще.

Как говорилось в анекдотах про нашу бесплатную медицину: «Чтобы лечиться даром, надо иметь железное здоровье». Или: «Тяжело в лечении – легко в раю». А вот совсем уже черный юмор. Вопрос: «Что такое кладбище?» Ответ: «Склад готовой продукции предприятий Министерства здравоохранения» [Мельниченко 2014: 709–710]. Советское здравоохранение воспроизводило все недостатки советской хозяйственной системы. И в связи с незавершенностью рыночных преобразований социальной сферы оно воспроизводит эти недостатки по сей день, наглядно демонстрируя нам, как выглядела бы вся российская экономика, если бы в начале 1990‑х она не подверглась реформированию.

Всю эту советскую экономическую систему попытались реформировать задолго до начала перестройки. Ни отказываться от государственной собственности, ни демонтировать административную иерархию никто не пытался, однако решено было, что предприятиям надо предоставить некоторые стимулы. Следует заинтересовать их в более эффективной работе. Необходимо сделать так, чтобы некоторая часть прибыли оставалась в их распоряжении и использовалась для поощрения работников и развития производства.

Реформу начали проводить в середине 1960‑х годов. Она получила неофициальное наименование «косыгинской» в честь Алексея Николаевича Косыгина, который в то время был главой Советского правительства. О косыгинской реформе с тех пор в народе сложили мифы. Впрочем, связано мифотворчество было не столько с ее содержанием, сколько с личностью реформатора и с тем, какое положение он занимал в советском руководстве. С Брежневым у Косыгина отношения не сложились. Генсек – жизнелюб и циник – не слишком жаловал хмурого, сосредоточенного, педантичного премьера. Членам политбюро Брежнев прямо советовал ориентироваться на него, а не на Косыгина [Гришин 1996: 40]. Но, захватив таким образом полную власть, генсек разрешил премьеру проводить экономическую реформу, чтобы самому не вникать в подобные «мелочи» [Колесников 2007: 117]. В итоге имя Брежнева ассоциировали с борьбой за мир, а имя Косыгина – с расширением хозяйственной самостоятельности предприятий.

Однако так вышло, что генсек стал со временем в СССР фигурой анекдотической. Болезнь и неспособность двух слов связать без бумажки определили массовое отрицательное отношение к генеральному секретарю. Именно с ним в народе связывали обычно все беды страны. Неудивительно, что Косыгин, который в человеческом плане был полной противоположностью Брежневу [Гвишиани 2004: 103–106], автоматически привлекал к себе внимание. А то, что премьер оказался автором некой не слишком понятной реформы, повышало к нему уважение. Те, кто не жаловал Брежнева, но при этом уважал советскую систему, нашли своего героя и сформировали миф, будто косыгинская реформа могла каким-то волшебным образом исправить недостатки советской экономики без применения рынка и объективно связанных с ним трудностей.

Увы, факты из жизни Косыгина не подтверждают представлений о его способности что-либо качественным образом изменить. Премьер однозначно придерживался принципов советской экономической системы. Со свойственным ему здравым смыслом он, с одной стороны, вроде бы понимал, что нельзя с милицией гоняться за каждой бабкой, которая связала носки на продажу. Но с другой – придерживался традиционных догм, уверяя, что «выходить из тяжелейших кризисов нам позволяло плановое хозяйство, и, видимо, в ближайшее время никто ничего лучшего не придумает» [Фетисов 1997: 118].

Во второй половине 1930‑х Косыгин за пять лет прошел путь от мастера текстильной фабрики до вице-премьера. И неудивительно. В годы массовых репрессий вакансии освобождались непрерывно. Сталин выкосил всех старых управленцев и нуждался в выдвиженцах новой волны. Косыгин стал ярким представителем сталинского поколения, сравнительно прагматичного и не сильно идеологизированного, но малообразованного (по крайней мере, в вопросах эффективного функционирования экономики). После войны его самого хотели репрессировать, но Косыгин лишь много лет спустя из материалов «ленинградского дела» узнал, что собирался, оказывается, коварно передать город на Неве в лапы Финляндии [Черняев 2008: 53]. Похоже, сам Сталин спас по какой-то причине своего выдвиженца [Андриянов 2003: 124–125]. И в итоге Косыгин, пройдя сравнительно благополучный карьерный путь, не разочаровался в социализме как таковом. Он остался чисто советским хозяйственником и в рамках возможностей советской системы активно изыскивал резервы для развития страны. Так, в частности, именно его идеям и его активности мы во многом обязаны развитием нефтегазового промысла в Сибири, с которого и по сей день в значительной мере кормимся [Млечин 2005: 378].

Косыгин держал в голове кучу цифр, лично следил за решением всяких мелких вопросов и не терпел подчиненных, которые строили свою работу по-другому. Сохранились уникальные записные книжки советского премьера. В них он фиксировал для памяти даже цены на мясо, импортируемое Советским Союзом. Сравнивал, например, сколько стоит австралийская и новозеландская баранина, почем на мировом рынке говядина из Уругвая. Видимо, без главы правительства в советской экономике не решался даже мясной вопрос [Андриянов 2003: 286]. Как-то раз он должен был выступить с высокой трибуны и вдруг обнаружил, что забыл где-то очки. Пришлось читать доклад наизусть. И ничего. В отличие от Брежнева, который к концу жизни и по бумажке-то толком выступать не мог, Косыгин целый час говорил по памяти практически без ошибок [там же: 204].

А вот воспоминания его дочери. Однажды Косыгин заехал в московский магазин, торгующий фарфором, и обнаружил, что посуду там продают слишком дорого. Ведь он все цены держал в голове и знал, почем государство приказало продавать данный вид продукции [Фетисов 1997: 182]. Так премьер-министр огромной страны лично навел порядок в маленьком магазине.

У административного центра, как мы знаем, не было возможности получать по-настоящему адекватную информацию о положении дел в экономике. И в той мере, в какой руководители пытались подменять собой рынок, они терпели катастрофические неудачи. Вот яркий пример из жизни Косыгина. Японцы должны были построить у нас в Сибири бумажный комбинат. Алексей Николаевич, любящий влезать в детали, заинтересовался железной сеткой, через которую прокатывается сырая древесная масса. Решил сэкономить государству деньги и потребовал, чтобы такую мелочь, как сетка, мы сделали сами, не платя японцам валюту. Естественно, возражать премьеру никто из подчиненных не осмелился. В итоге наша сетка оказалась дрянной. Бумага на выходе рвалась, получалась дырчатой. Комбинат остановили. Миллионы оказались потрачены впустую ради грошовой экономии, которую инициировал старательный премьер-трудоголик с довольно узким видением проблем [Красухин 2008: 330–331]. Справедливости ради надо отметить, что в другом целлюлозно-бумажном случае Косыгин пытался остановить волюнтаризм. Никита Хрущев требовал построить комбинат для производства бумаги из астраханского камыша (эдакого папируса!). Косыгин сопротивлялся как мог, но Хрущев настоял на своем. Когда комбинат построили, оказалось, что из камыша ничего не выходит и надо везти в Астрахань северный лес через всю страну. При этом камыш после порубки перестал расти, что огорчило местную рыбу и водоплавающих птиц [Гвишиани 2004: 99].

Пожалуй, лучшую характеристику косыгинской реформе дал экономист Гирш Ханин:

Впрочем, отрицая возможность интерпретировать косыгинскую реформу как начинание, способное радикально изменить советскую экономику, не стоит впадать в другую крайность. В науке иногда эту реформу интерпретируют всего лишь как реакцию на хрущевский волюнтаризм. Так, скажем, Николай Митрохин17, объясняя причины косыгинской реформы, очень жестко оценивает деятельность Хрущева, отмечая, что она носила

Хрущев и впрямь был далек от идеала. Но еще более авантюристичной и авторитарной была сталинская политика, которая заложила основы той административной системы, которую хотел реформировать Косыгин. И еще желательно вспомнить про авантюризм всей большевистской политики на проведение социалистической революции, после победы которой экономика уже не могла оставаться рыночной. Косыгинская реформа не была попыткой «подчистить» за Хрущевым. Это была попытка сотворить хоть что-то приличное из многолетнего ошибочного опыта советского хозяйственного администрирования. И то, что серьезные экономические реформы в это время осуществлялись в Венгрии и Чехословакии (где не было «страшного Хрущева», но были хозяйственные системы советского образца), показывает важность системных проблем, а не внутрипартийных разборок.

Что же вышло на деле из косыгинской реформы? По всей видимости, определенный стимул развитию хозяйства она дала, поскольку во второй половине 1960‑х советская экономика развивалась довольно быстрыми темпами [Ханин 2008: 396]. Правда, некоторые считают это лишь статистической иллюзией [Млечин 2005: 381], но производственники тех лет (например, Николай Рыжков) оценивали косыгинские начинания весьма высоко [Рыжков 1996: 45]. Впрочем, был тогда экономический рост или нет, не так уж и важно, поскольку важно качество этого роста. Ведь стимулы могли в отсутствие конкуренции приносить не только позитивные результаты. В частности, при фиксированных ценах предприятие, стремящееся выполнить план с наименьшими затратами сил, производило не то, что нужно потребителю, а то, что подороже. Дефицитные же товары так и оставались дефицитными. Более того, поскольку люди в условиях реформы стали несколько лучше зарабатывать, а дефициты не рассосались, отоваривать имевшиеся в карманах деньги становилось даже труднее. Заработки больше – товаров столько же, а значит, экономика дефицита лишь прогрессирует [Ясин 1989: 98–100]. По ориентировочным оценкам, в 1970 году примерно 20%, а в 1978 году – уже более 50% сбережений населения страны образовывалось в результате неудовлетворенного спроса населения [Лацис 2001: 162]. То есть люди не хотели сберегать деньги и готовы были их тратить на важные покупки, но хранили в сберкассах из‑за того, что в магазинах не имелось нужных им товаров.

Судя по всему, Косыгин намеревался решить проблему дефицита чисто административными мерами, строя новые заводы по производству предметов потребления [Андриянов 2003: 200]. Как показал Янош Корнаи, это все равно не решило бы проблемы, поскольку при легком доступе к деньгам дефицит активно работает на свое расширение. Но советский премьер об этом не догадывался и надеялся повысить благосостояние людей, не допуская никакого капитализма.

В принципе, с углубляющимся дефицитом можно было бороться, развивая реформу в сторону рынка, как это, скажем, в 1960–1970‑х годах было сделано в Венгрии. Однако такой динамики, скорее всего, боялся сам Косыгин. В том числе, возможно, потому, что подозревал: оставшиеся бесконтрольными директора предприятий все разворуют [Млечин 2005: 377]. А о том, чтобы бороться с воровством при помощи перехода к частной собственности, то есть посредством формирования хозяина, контролирующего работу своего завода, советскому руководителю середины 1960‑х и помыслить было страшно. У нас нет серьезных оснований для того, чтобы говорить о Косыгине как о реформаторе, способном совершить серьезный рывок вперед и качественно изменить советскую экономику. Хотя нельзя исключить и того, что торможение реформ зависело больше не от его собственного настроя, а от общей обстановки в советском политическом руководстве. Во всяком случае, Брежнев весьма скептически оценивал реформаторскую деятельность Косыгина и утверждал, что просто работать надо лучше, а не реформы проводить [Ханин 2008: 315]. Об этом же заявлял в беседе с иностранцами и секретарь ЦК КПСС Андрей Кириленко – один из наиболее близких Брежневу людей в политбюро [Брутенц 1998: 139]. Более того, косыгинский биограф отмечает, что его герой однажды приватно констатировал в беседе с чехословацким премьером Любомиром Штроугалом: «Ничего не осталось. Все рухнуло. Все работы остановлены, а реформы попали в руки людей, которые их вообще не хотят» [Андриянов 2003: 220]. Скорее всего, и впрямь дела обстояли подобным образом: реформатора окружали те, кто все останавливал. Но возможно, Косыгин, как часто бывает с людьми в подобной ситуации, лишь сохранял иллюзии о том, что, если бы ему, мол, не мешали, он мог бы совершить прорыв. В действительности же к прорыву он был не готов.

Косыгинская реформа притормозила не только по экономическим, но и по политическим мотивам. В Чехословакии в 1968 году похожие реформаторские процессы привели к Пражской весне. Такого поворота событий опасались все советские лидеры, включая Косыгина. Но, как показывает венгерский опыт 1970‑х, стремление общества к политической либерализации, сопутствующее экономическим реформам, не обязательно реализуется на практике. Если лидеры Пражской весны готовы были, сказав «А», сказать и «Б», то венгерский лидер Янош Кадар отделил экономику от политики и притормозил либерализацию политической сферы до второй половины 1980‑х, когда на фоне горбачевской перестройки уже затрещала вся политическая система Центральной и Восточной Европы. Наверняка Брежнев с Косыгиным и Андроповым были бы в политическом торможении не менее эффективны, чем Кадар, а потому могли себе позволить некоторое экономическое продвижение. Но они предпочли перестраховаться.

В итоге Косыгину приходилось руководить советской экономикой и распределять дефицитные ресурсы, используя все те инструменты бюрократического торга, от которых реформа, по идее, должна была нас увести. Вот весьма характерный пример того, как действовал Алексей Николаевич и как действовали сотни его подчиненных на нижних уровнях управления экономикой. Однажды, в начале 1968 года, Косыгин приехал в Западную Сибирь, чтобы лично посмотреть, как идет процесс нефтяных разработок, которому он уделял огромное внимание. Встречал его директор Усть-Балыкской конторы бурения Александр Филимонов:

Прямо как в известном торге Остапа Бендера с монтером Мечниковым: утром нефть – вечером стулья. Подобным образом делил Алексей Николаевич бульдозеры с мебелью, предоставляя несколько больше дефицитных благ тем, кто имел доступ к его «ручке», и несколько меньше тем, кто не имел.

Косыгин очень старался сделать как лучше. Пока Брежнев ездил на Запад «за разрядкой», Косыгин ездил в Сибирь за нефтью. Однажды даже уши отморозил [Байбаков 1981: 287]. Преобразованиями же после 1968 года он уже не занимался. Апатия его под занавес дошла до того, что на одном из заседаний политбюро конца 1970‑х он был подвергнут критике даже главой Госплана Николаем Байбаковым, прекрасно видевшим, куда катится экономика [Гришин 1996: 40]. Но такие конфликты, развивавшиеся по принципу «Милые бранятся – только тешатся», уже ни на что не могли повлиять. От реформаторских экспериментов отказались на двадцать лет. Вплоть до начала горбачевской перестройки.

Во «Втором кинозале» мы будем смотреть фильмы, которые уже в полной мере можно назвать фильмами моей эпохи. Это кино так или иначе формировало подрастающее поколение семидесятников. Те, кто постарше, смотрели его в момент первого появления на экранах. Те, кто помоложе (вроде меня), впоследствии догоняли старших, сталкиваясь с киношедеврами рубежа 1960–1970‑х годов уже на исходе «долгих семидесятых». Не столь важно, когда мы смотрели эти фильмы. Важно то, что они во многом определили характер нашей молодости.

Когда был впервые показан этот фильм Станислава Ростоцкого, мне исполнилось лишь семь лет, и я, конечно, его не смотрел. Но через многие годы понял, что именно с «Доживем до понедельника» начался в кино мой собственный мир. Или, точнее, мир моего поколения. Поколения семидесятников. Какие бы фильмы, выходившие до 1968 года, я ни смотрел, всегда было ощущение, что это – история. Это – про мир моих родителей или даже про мир дедушек и бабушек. Про то, что минуло давно или совсем недавно. А в «Понедельнике» все оказалось моим. Новостройки, в которых я вырос… Лица ровесников, которые меня окружали… Серенькая школьная форма, которую я впервые надел как раз в том самом шестьдесят восьмом году… Музыка, которая тревожит и утешает… Потрясающий Вячеслав Тихонов в роли Учителя, которого я всегда мечтал иметь, но, увы, никогда не имел… А самое главное – проблемы, которые стали моими, когда я наконец до них дорос.

Почти тогда же появился фильм «У озера» стареющего Сергея Герасимова. Вроде бы он почти о том же: старики и молодежь, школа и путь во взрослую жизнь. Но на деле в нем всё совсем иначе. Идеальный отец – идеальная дочь. Выдуманные монологи 17-летней девочки, обладающей почему-то мудростью 40-летней женщины. И скука высосанного из пальца мира, которую не скрашивают даже красоты Байкала. «Мудрость» ясна настолько, что трудно досмотреть до конца.

В «Доживем до понедельника» мир раскрывается по-другому. Сколько раз смотрел я это кино – каждый раз находил в нем новый пласт. Сначала казалось, что это фильм о советской школе, о том, как надо учиться и как преподавать. Затем – что это фильм о стране, которая именно в шестьдесят восьмом окончательно распростилась с оттепелью и вошла в унылый брежневский застой, вырастивший все наше семидесятническое поколение. Позже – о том, что «счастье – это когда тебя понимают». Достигнув возраста главного героя, я осознал наконец: фильм о том, что тебя никогда по-настоящему не понимают и что счастья вообще на земле нет. А когда я героя Тихонова перерос, то внезапно сообразил, что счастье, наверное, это когда ты понимаешь других, можешь поставить себя на их место и ощутить не только собственные, но и их проблемы.

Кстати, поняв это, понимаешь еще и то, как, в общем-то, нормальные люди формируют плохую социальную систему, поскольку вынуждены адаптироваться к реальным условиям жизни. Понимаешь, как старые учителя из «Доживем до понедельника» растили себе смену – тех самых сегодняшних учителей, которые вначале с энтузиазмом принимали перестройку, читали умные толстые журналы, ходили на митинги, произносили в классе правильные слова, а затем жили на ничтожную зарплату, нищали, старели, разочаровывались в демократии и, наконец, фальсифицировали результаты выборов… поскольку такова жизнь.

Когда-нибудь в будущем, перед смертью, я посмотрю этот фильм в очередной раз и тогда, возможно, пойму все, что в нем заложено… Даже то, что не понимали во второй половине шестидесятых его создатели.

Этот сериал Евгения Ташкова обычно не относят к числу знаковых фильмов советского кинематографа. Но я ведь пишу эти тексты не с позиций кинокритика, а с позиций автора, описывающего ушедшую эпоху. И «Адъютант» обязательно должен быть показан в нашем «Втором кинозале». Не столько как многосерийный фильм, отразивший начало эпохи, сколько как фильм, способствовавший ее формированию. И ставший для меня одним из детских потрясений.

Посмотрел «Адъютанта» я, конечно, не в первый показ, но где-то в начале 1970‑х, когда был еще школьником. Смотрел как подросток, которому нужны на экране интрига, динамика, приключения. Всего этого там и впрямь было много. Во всяком случае, по меркам советского времени, не слишком баловавшего зрителей такой кинопродукцией. Но неожиданно для себя я получил вместе с аполитичными впечатлениями важнейшую информацию историко-политического свойства.

В школе мне, как всем советским детям, рассказывая о Гражданской войне, говорили про хороших красных и плохих белых. Но фильм выстроен совершенно иначе, нежели советские учебники. Интеллигентные белые, интеллигентные красные… и между ними всякая мразь: бандиты, предатели, садисты – люди из простонародья. Того самого простонародья, которое, согласно учебникам, обладало сплошными достоинствами и должно было по мере осмысления ситуации переходить к красным.

В общем, народец так себе, а в штабе белых – отличные манеры, приятные люди, красивая форма, обращение по имени-отчеству. Не понимаю, как такое возможно было показать на советском экране в то время. Цензура недосмотрела? Или уже проявлялись новые веяния в узких кругах ответственных партийных работников? Замечу для сравнения, что «Бег» Александра Алова и Владимира Наумова, вышедший почти одновременно и в художественном отношении явно превосходящий «Адъютанта», политически выстроен по старому канону: Хлудов – палач, Корзухин – акула капитализма, Врангель – тряпка, Чарнота – милый, но жалкий. На этом фоне генерал Владимир Зенонович Ковалевский из «Адъютанта» выглядел белой вороной. Кажется, он был даже более интеллигентным, чем его прототип – генерал Владимир Зенонович Май-Маевский. С тех пор как я посмотрел этот фильм, белые у меня ассоциировались только с образом Ковалевского в исполнении Владислава Стржельчика, который не был моим любимым артистом, но в «Адъютанте» сотворил чудо, имевшее огромное значение лично для меня, для моего формирования.

Никакие учебники, никакая пропаганда, никакой советский официоз не могли после «Адъютанта» вернуть меня в мир хороших красных и плохих белых. История перевернулась. Все, что я читал впоследствии, ложилось уже на подготовленный фильмом Ташкова мир образов. И может быть, даже хорошо, что фильм этот не копал глубины человеческой психики (как тот же «Бег»), а был упрощенным, полудетским, делающим ставку преимущественно на приключенческий сюжет. Он стал массовым зрелищем, и образ вежливого интеллигента Ковалевского в представлениях масс затмил образ страдающего палача Хлудова.

В нашем старом кино можно выделить условный момент, когда советская культура рухнула и ей на смену стала приходить культура западная. Произошло это за пятнадцать лет до начала перестройки, когда появился этот фильм, известный сегодня в основном как культовый фильм советских космонавтов. Несмотря на сюжет, построенный на борьбе с басмачами, Владимир Мотыль снял абсолютно не идеологизированное кино. Фактически он сделал на нашем материале американский вестерн. Или истерн… с учетом того, что события происходят на Востоке. Конечно, попытки вестернизировать советскую культуру предпринимались и раньше, но никогда они еще не были столь успешны. И никогда еще не было столь очевидно, как после «Белого солнца», что наш зритель уже совершенно вестернизировался и ждет от кинематографа именно продуктов западной культуры, а не коммунистической пропаганды и даже (увы) не великой русской духовности.

В отличие от «Понедельника» и «Адъютанта», сильно повлиявших на мое мировоззрение, «Белое солнце» на меня никак не повлияло и душу мне не перепахало. Но знаю я этот фильм наизусть. И пересматривать могу бесконечно. Как, наверное, большинство людей моего поколения. Поскольку фильм отразил назревший к тому времени (и даже перезревший) запрос на качественный отдых, позволяющий расслабиться и сопереживать героям, а не проникаться после трудного рабочего дня высокой пролетарской духовностью с коммунистическим приветом.

После «Белого солнца» в нашем кино были разные фильмы. Были и дешевая коммунистическая пропаганда, и искусство, берущее за душу. Но с 1970 года всем стало ясно: чтобы фильм стал по-настоящему массовым и кассовым, он должен строиться по западным стандартам, по стандартам «фабрики грез». Примерно тогда же стало ясно, что советский человек хочет по западным стандартам одеваться и обставлять дом, что он хочет ездить отдыхать на Запад, да и вообще по-западному ездить (на иномарках). До перехода к рынку оставалось еще более двадцати лет, но внимательный наблюдатель обнаружил, что советский строй – уже не жилец, что рано или поздно он уйдет под давлением тех потребительских настроений, которые интенсивно формировались в новых поколениях.

Практически все современное российское коммерческое кино проистекает из «Белого солнца пустыни». Правда, есть одно но. Несмотря на массовость и кассовость, в тот фильм были заложены ирония и душевность, делающие его абсолютно неповторимым. Таким, как все… и совершенно не таким. И сценарий был чуть-чуть не такой, как в классических вестернах… И игра актеров чуть-чуть не такая… И главное – в нем была песня Булата Окуджавы, которая, как ни странно, делает «Белое солнце» фильмом абсолютно русским.

Ну и конечно, каждый человек моего поколения сразу прореагирует на слова и выражения, уже в 1970‑е ставшие крылатыми: «Давно обосновался?»… «Стреляли»… «Разлюбезная Екатерина Матвеевна»… «Гюльчатай, открой личико»… «Да гранаты у него не той системы»… «Опять ты мне эту икру поставила! Не могу я её каждый день проклятую есть! Хоть бы хлеба достала»… «Лучше конечно, помучиться»… «За державу обидно»… и многие другие.

Маленький кинотеатр в курзале эстонского поселка Нарва-Йыэсуу. Тринадцатый ряд. Я и сейчас помню, что мы именно там сидели, хотя с тех пор прошло более полувека. Этот ряд был за проходом, и мальчишки прибегали к кассе задолго до сеанса купить билеты именно в тринадцатый, чтобы высокие дяди не заслоняли нам экран своими головами. Много чего пересмотрел я с друзьями в том зале, но этот фильм, как сейчас понимаю, был совершенно особенным. Именно с него начиналось знакомство десятилетнего мальчишки с современным кино. «Достояние республики» – детский вестерн, появившийся сразу после того выдающегося взрослого вестерна, которым стал фильм «Белое солнце пустыни». «Достояние» точно так же разошлось на цитаты, как «Солнце». И если бы в космос тогда посылали детей, именно «Достояние» стало бы культовым фильмом советских космонавтов.

Помимо всего прочего, именно «Достояние республики» объясняет, зачем нам нужен Крым. Помните стайку чумазых беспризорников, бежавших из правильной советской коммуны на юг, на чарующий северян полуостров: «Там тепло, там яблоки»? По сей день больше ничего толкового про значение Крыма сказать не можем.

И «Понедельник», и «Адъютанта», и «Солнце» я посмотрел в силу возраста с запозданием. А «Достояние» посмотрел сразу. В десять лет. И потом уже от него отматывал всю остальную советскую кинематографическую культуру своей эпохи. Какие-то детские фильмы я смотрел и в совсем раннем возрасте (ничего из них, кажется, не помню), но истинно первым фильмом стало для меня «Достояние».

Конечно, в нем содержалась попытка промывать мозги детишек коммунистической пропагандой. И в этом смысле он может считаться еще фильмом старым. Но, пересматривая его много лет спустя, я обнаружил, что практически ничего из этой пропагандистской лабуды не запомнил. Даже – страшно сказать – я плохо помнил, что главную роль там сыграл выдающийся актер Олег Табаков: настолько он был в роли чекиста вялым, размытым и, как бы точнее сказать… типовым. Именно таким, каким положено быть чекисту. Наверняка сейчас среди читателей есть поклонники Олега Павловича, и они возмутятся моей незрелостью и невнимательностью. Вы уж, друзья, меня простите. Табакова очень ценю, но я ведь пишу сейчас о реальных впечатлениях десятилетнего мальчишки, которому великие артисты «по барабану». Кто там кто – совершенно не важно: было бы интересно смотреть.

А вот что отложилось в сознании, несмотря на полстолетия с лишним, прошедших с тех пор, это игра Андрея Миронова, создавшего такой образ, который никто, кроме него, не мог бы создать. Неправильный «маркиз» оказался на голову сильнее правильного Макара. И вся пропаганда полетела к чертям. Мы, мальчишки, ничего не поняли тогда ни про величие революционных идей, ни про сохранение культурных ценностей, но навсегда запомнили, что «подлецов насквозь я вижу, зарубите на носу». Ну и конечно, запомнили волшебный Петроград – «простор меж небом и Невой», город, провиниться перед которым «не дай мне Бог вовеки».

А вот про этот фильм я не могу сказать, что посмотрел его рано. И даже не могу сказать, что рано его понял. Наверное, и про то, что он мне понравился сравнительно рано, сказать нельзя. «Монолог» я долго не понимал и не стремился пересматривать. Но в какой-то момент вдруг осознал, что это один из лучших фильмов мирового кинематографа. Такой момент, наверное, наступает тогда, когда достигаешь возраста главного героя. Зрелости? Старости? Мудрости?

Есть много фильмов о превратностях любви. Настолько много, что можно вполне составить уже каталог типовых сюжетов. А кто рассказал о превратностях нелюбви? Да, конечно, Андрей Звягинцев, однако он взял не самую сложную коллизию: жизнь нормальных постсоветских монстров. Но как быть, если неплохой человек, склонный любить мир, вдруг в молодости убеждается, что его-то никто, увы, не любит. И проживает с этим чувством всю жизнь, постоянно получая подтверждения, что его используют всякие другие люди для того, чтобы выстроить жизнь собственную?

Как же в такой ситуации прожить жизнь этому несчастному и нелюбимому человеку? Какую придумать защиту от нелюбви? Мне кажется, то, что сделал Илья Авербах, сняв «Монолог» с невероятно органично вошедшим в него Михаилом Глузским (ничего равного герою «Монолога» этот актер создать уже не смог!), было настоящим прорывом в искусстве. Через два года подобную тему поднял великий Лукино Висконти в фильме «Семейный портрет в интерьере». Хотел бы я знать, смотрел ли Висконти «Монолог»? Но, впрочем, это не так уж важно, поскольку два настоящих шедевра, скорее, дополняют друг друга, чем соперничают.

Если предыдущие размышления этого «Второго кинозала» были в той или иной степени о поколенческом кино, то «Монолог» – шедевр для индивидуального восприятия. Не уверен даже, что многие мои ровесники помнят этот фильм. Главный герой – профессор Сретенский – не покончил с собой от отсутствия любви, но и не смог преодолеть стену, возникшую между ним и внешним миром. Он стал выстраивать собственный комфортный мир без любви. Мир – монолог, в которым ты говоришь только сам с собой и не реагируешь на реплики окружающих. Мир, бюрократически расписанный и максимально закрытый от всех внешних раздражителей – как от близких людей, так и от серьезных научных прорывов.

Выяснилось, кстати, что именно так становятся академиками. Одновременно выяснилось, впрочем, что внешний мир с раздражителями не оставит тебя в покое и будет постоянно вторгаться в бюрократически выстроенную жизнь, как вторгается раздражителем в спокойную размеренность фильма нервная музыка Олега Каравайчука. И еще выяснилось, что любовь все-таки есть, и появляется она неожиданно, когда, казалось бы, уже ниоткуда ее не ждешь.

Думается, многие люди живут именно так. Но искусство обычно боится копнуть эту глубину, предпочитая поверхностность любви. Авербах копнул и оставил нам фильм, над которым можно долго размышлять, предлагая разные интерпретации – в том числе непохожие на ту, что я здесь дал. Мне кажется, «Монолог» столь велик и представлял собой столь уникальное прозрение, что больше ничего сопоставимого с этим Авербах не снял. И очень рано умер… Хотя и здесь возможны интерпретации.

Этот фильм можно интерпретировать по-разному. Наверное, он и о взаимной любви двух людей, и о любви человека к родному дому, и о способности совести будоражить нашу душу, и об опасности прорыва в новое, неизвестное, несущее с собой совершенно неожиданные проблемы (как говорят сегодня, «черного лебедя»). В фильмах Андрея Тарковского все неоднозначно. В них обязательно содержится множество пластов. Но, думается, по мере нашего продвижения вперед, в XXI век, на первый план стал выходить иной аспект «Соляриса». Проблема понимания. Проблема нашей способности обнаружить человеческое в том, что поначалу кажется нечеловеческим. Обнаружить, осмыслить, понять и принять.

Ведь героиня фильма биологически и химически вовсе не человек. Принять ее как человека невозможно, если строго следовать «букве» науки. Но вместе с героем мы постепенно учимся принимать ее, поскольку в каком-то высшем, сверхнаучном смысле она, бесспорно, проявляет себя человеком. Даже более человеком, чем человек с правильной формулой крови и строением клеток. И мы начинаем ощущать ее как настоящего человека. Мы преодолеваем формальный наукообразный барьер, отделяющий человеческое от нечеловеческого.

Можно было бы, наверное, снять еще один фильм о том, что этнические или расовые различия не должны разделять людей, поскольку с любым цветом кожи и любой формой скул мы являемся людьми. Можно было бы снять новаторский для той эпохи фильм о способности видеть человека в человеке вне зависимости, скажем, от его сексуальной ориентации. Но Тарковский возвел проблему на высший уровень, не случайно заложив в основу фильма именно фантастический роман. Режиссер максимизировал нечеловеческое до предела. До того уровня, когда любой здравомыслящий наблюдатель (типа хладнокровного ученого Сарториуса) скажет, что здесь, мол, и искать нечего. Но одновременно режиссер максимизировал до предела человеческое. До того уровня, когда, сопереживая героям фильма, мы приходим к выводу, что человеческое здесь есть: двух мнений быть не может. Есть женская красота, есть глубина чувств, есть способность любви, есть трагическое восприятие человеческого существования. Есть все то, что мы ценим в жизни. Так при чем же здесь биологическое и химическое устройство? При чем здесь формула крови или строение клеток, из которых соткано тело?

Несколько раз посмотрев «Солярис» и продвигаясь от поверхностных трактовок к сущностным, я все чаще думал о том, как много разного в людях, которые меня окружают, и как много сближающего нас есть в разных людях. Жизнь наша – это продвижение от детских впечатлений о том, что все мы одинаковы и близки друг другу, ко взрослым, научным представлениям о том, что мы не близки и даже разделены непреодолимой стеной. А от этого представления мы можем, наверное, взойти до сверхнаучного ощущения всеобщей близости, до ощущения проникаемости всех барьеров.

Можем взойти… Но можем и не взойти. Это будет зависеть от нашей способности проделать ту душевную работу, которую проделал герой Тарковского.

Тот, кто регулярно читает мои книги и статьи, полагает, наверное, будто я не подвержен воздействию пропаганды. Увы, подвержен. Но пропаганда пропаганде рознь. Серая брежневская эпоха неизбежно должна была породить яркий миф об альтернативе. Многим хотелось мифа героического. Причем в ситуации, когда мифологизаторская шестидесятническая героика Великого Октября для поколения семидесятников уже не срабатывала. И вот к 150-летию восстания декабристов Владимир Мотыль этот миф создал.

Не скажу, что я часто смотрел «Звезду пленительного счастья». Фильм скучноват и в значительной степени построен на рубленых фразах, словно взятых из какого-то манифеста о свободе. Но как он был красив! Наверное, Мотыль, руководствуясь известной чеховской фразой, решил, что в декабристе все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. А может, он просто экранизировал Окуджаву: «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты». Благородные лица Алексея Баталова и Олега Стриженова, обаяние Игоря Костолевского, мундиры, эполеты, пейзажи, интерьеры. Потрясающие жены декабристов… А еще музыка Исаака Шварца – совершенно чарующая…

Любопытно, что даже государь (Василий Ливанов), которого разок в фильме назвали свиньей, выглядел тем не менее благородно. «Звезда…», формируя миф о «золотом веке», противопоставляла чарующее прошлое унылому настоящему, яркость старой России – безликости брежневской эпохи, силу страстей настоящих героев – старческой немощи советских партийно-государственных деятелей. Кто же в молодости не поддастся героическому мифу? И я поддался ему в полной мере.

Через пять лет Эльдар Рязанов в «О бедном гусаре замолвите слово» полностью пересмотрел концепцию героического прошлого, наделил «карбонариев» человеческими чертами, сделал их в чем-то слабыми, а в чем-то смешными. Даже глуповатыми и необразованными. Не столь красивыми, но более обаятельными. А затем подал нам это Рязанов под музыку Андрея Петрова, не уступающую музыке Шварца. И вот я с тех пор ловлю себя на удивительной мысли. «Гусара» тянет пересматривать вновь и вновь, а «Звезду» – нет. Однако при этом сознание непроизвольно выводит «Гусара» куда-то за рамки российской истории, а представление о России, которую мы потеряли, хочется формировать из «Звезды». Такова сила умело поданной идеи!

Впрочем, есть в «Звезде» эпизоды, которые следует смотреть вновь и вновь: Иннокентий Смоктуновский, играющий губернатора. Любой актер, которого можно назвать великим, должен перевоплощаться от роли к роли. Но Смоктуновскому здесь удалось перевоплощаться внутри одного персонажа, переходя от эмоции к эмоции, от настроения к настроению. И вот парадокс: на фоне этой роли второго плана вдруг меркнут Баталов со Стриженовым. Сами превращаются в фон наряду с природой и интерьерами.

В одном из фильмов Сергея Соловьева Михаил Ульянов (один из лучших наших актеров) отказывался играть главную роль, если на эпизодическую пригласят Смоктуновского. Понимал мудрый Ульянов, что тот его просто «съест». А Баталов со Стриженовым (тоже, кстати, отличные артисты) недосмотрели.

Повседневная жизнь моего поколения в «долгие семидесятые» формировалась не только миром товаров. Дефицит материального советская система пыталась компенсировать обилием духовного. Или, точнее, того, что принято было считать духовным – своеобразного микса из культуры, идеологии и образования, которые по большому счету трудно было отличить друг от друга.

Начиналось «становление духа», естественно, со школы. Чем больше всего она мне запомнилась? Пожалуй, тем, как военрук отправил нас однажды воровать доски с соседней стройки. Не то чтобы он прямо сказал: идите и крадите. Все было гораздо деликатнее. Учитель предложил во время урока военной подготовки пойти поискать, что плохо лежит. В подвале школы тогда сооружался тир, и материалы эти были крайне необходимы.

Плохо лежали доски, естественно, на стройках. Охраны тогда не было никакой, поскольку на государственное имущество строители плевать хотели со своих высоких лесов и даже с башенных кранов. Нас, десятиклассников, подобное задание вполне устраивало. Гулять и искать, конечно же, интереснее, чем сидеть на скучном уроке, изучая, скажем, устройство противогаза. Мы побродили, поискали, проветрились и, наконец, стянули отличную, хорошо обструганную доску длиной в несколько метров. Одна незадача: мигом образовалась бдительная старушка и ну нас корить! Доску, понятно, мы все же стащили, а бабкины крики придали операции характер забавного приключения. Но я – мальчишка, привыкший во всем полагаться на взрослых, – внезапно задумался: как так, ведь мы и впрямь воровали, причем с наущения учителя. Сегодня, спустя много лет, мне кажется, что это был чуть ли не единственный случай, когда школа всерьез заставила поразмышлять о жизни и нормах поведения в ней.

Конечно, в обычном учебном смысле мне думать приходилось часто: буквально на каждом уроке. Но алгоритм таких размышлений всегда был стандартен: сперва изучить – потом применить. Действовать по правилам, по стандартам, которые за тебя определили другие. Школа не будила мысль, не заставляла спорить, искать нестандартные решения. И уж тем более не ставила вопросов о том мире, в котором реально нам предстояло жить. Прямо как в популярной песенке Юлия Кима, написанной как раз тогда, когда я учился в школе:

Про то, какими должны мы быть, учителя сообщали регулярно. Делали это без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни и, естественно, без всякой любви. Исключительно по должностной обязанности. Им было скучно с нами, нам – с ними. «Школа была скучнее больницы», – написала однажды семидесятница Мария Арбатова о своей учебе [Арбатова 1999: 15].

На самом деле школа существовала совсем не для того, чтобы пробуждать мысль. Известна фраза, что битву при Садове (в войне 1866 года) выиграл у австрийцев прусский школьный учитель. Мол, вот как важно образование. Но дело отнюдь не в том, что прусский солдат был сильно умный. Он отличался благодаря школе совсем другими достоинствами. Прусский школьный учитель XIX века превращал человека традиционного общества в винтик большой государственной машины эпохи модерна. Иными словами, школа учила крестьянина, привыкшего жить и трудиться согласно природному циклу, в солдата, сражающегося по команде начальства, в какой бы момент она ни последовала. Солдат должен был обладать минимальными знаниями, чтобы разобрать смысл офицерского приказа и совладать с современными средствами вооружения. Более того, продукт прусской системы образования должен был не задумываться над тем, нравится ли ему отданный свыше приказ. Школа учила его не рассуждать, а выполнять. Солдат противника, не прошедший дисциплинирующего образования и не способный реагировать на команды столь же быстро, в итоге терпел поражение.

По прусскому образцу фактически со временем начала строиться вся европейская система образования эпохи модерна, поскольку всем странам нужны были победоносные армии. Соответственно, и оценки школы у многих ярких интеллектуалов, не вписывавшихся в общий стандарт, были похожими. Герман Гессе писал, что в дурацкой, противной школе «все казалось безотрадным, мертвым и удручающим». Иван Бунин отмечал, что в училище «гибло наше детство, полное мечтами о путешествиях, о героизме, о самоотверженной дружбе, о птицах, растениях и животных, о заветных книгах!». Николай Гарин-Михайловский, размышляя о судьбе учащегося ребенка, заметил, что гимназия «напоминает суд, в котором есть и председатель, и прокурор, и постоянный подсудимый, и только нет защитника этого маленького <…> подсудимого». Ну а Илья Эренбург, обобщив, заметил, что «куда лучшей школой были книги, да и те люди, с которыми я сталкивался вне стен гимназии» [Эренбург 1990: 66]. В общем, советская школа не была чем-то исключительным, но, возможно, именно она оказалась ближе всего к немецкому оригиналу. Среди наших педагогов особенно отличился Антон Макаренко, показывавший, как надо готовить упорядоченного, грамотного, гигиеничного, послушного и готового к службе в армии молодого человека [Хархордин 2002: 249–265].

В какой-то мере можно сказать, что битву при Сталинграде выиграл советский школьный учитель. В университете на военной кафедре один из натаскивавших нас офицеров сказал: курсант не должен думать, он должен изучить. Мы тогда смеялись над сей мудростью, но надо признать, что офицер отразил одним афоризмом всю суть советской школы и даже советской системы воспитания.

Возможно, на подступах к Сталинграду она и впрямь была оптимальна. Однако время шло, менялись поколения, давно исчезли крестьянские дети, нуждавшиеся в приучении к дисциплине городской жизни, а школа по-прежнему оставалась старой. Она учила вставать рано под «Пионерскую зорьку», передававшуюся каждое утро по радио (кроме четверга, когда эта передача заменялась спортивной программой «Внимание, на старт!»). Она учила тащиться на занятия с тяжеленным портфелем в любую погоду и непогоду (кроме морозов ниже 25 градусов). Она учила тупо отсиживать все уроки вне зависимости от того, к каким предметам ты испытываешь склонность. И она заставляла вечером выполнять домашние задания, чтобы испытать ребенка на способность брать себя в руки без погонялы, каким является школьный учитель. Именно эти вещи были возведены в систему, единую для любой школы страны. Все остальное – то есть содержание занятий – отдавалось на откуп педагогам. И благодаря этому на общем довольно сером фоне появлялась в целом ряде случаев некая яркая искра, способная порой возжечь в учениках настоящее пламя.

Ту книгу, которую вы сейчас держите в руках, я брался писать в свое время, проникшись представлением об общей убогости советской школы, но после серии интервью, взятых у разных ярких людей моего поколения, должен был существенным образом пересмотреть свои первоначальные взгляды.

Обычная школа и впрямь была серой, что подтвердили мне все собеседники, кроме журналиста Дмитрия Муратова18, которому литературу преподавали прекрасные учителя [Муратов, интервью], и профессора Владимира Гельмана, считающего, что ему дали хорошую математическую подготовку [Гельман, интервью]. А вот Анатолий Чубайс признался, что испытывал такие неприязненные чувства к своей «отвратительной школе с военно-патриотическим уклоном», что вскоре после окончания пришел как-то раз туда с друзьями и попытался разломать крыльцо. Лишь двоих учителей (литературы и английского) он выделил в позитивном плане [Чубайс, интервью]. Профессор Борис Колоницкий столь радикальных чувств не испытывал, но говорил мне, что вместо школьных знаний старался получать информацию из домашней библиотеки и особенно из первого издания Большой советской энциклопедии, обращая внимание попутно (будущий историк!), как менялся характер подачи материала от 1920‑х годов к 1940‑м. В итоге историю он, еще будучи школьником, часто знал лучше своих учителей [Колоницкий, интервью].

При этом почти все мои собеседники, заканчивавшие специализированные физико-математические и языковые школы, отзывались о них очень хорошо. Таких школ в СССР насчитывалось крайне мало, причем сосредоточены они были преимущественно в Москве и Ленинграде. Там концентрировались лучшие учителя, формировавшие относительно свободный по советским меркам дух. Более того, благодаря системе жесткого отбора в эти школы попадали лучшие ученики. Общий уровень школьников оказывался значительно выше среднего, и взаимовлияние одноклассников способствовало развитию каждого. Конечно, даже в таких школах многое не позволялось. Нельзя было излагать детям настоящую историю СССР сталинских времен. Нельзя было учить «буржуазной демократии». Нельзя было подвергнуть сомнению «исторические преимущества социализма». Будущий учитель истории Александр Скобов19 в детстве пытался разговорить своего учителя истории на предмет борьбы разных партий в годы революции и борьбы разных течений ВКП(б) в постреволюционные годы, но ответа не получил [Скобов, интервью]. Тем не менее учителя-новаторы могли увлечь детей своим предметом и научить мыслить самостоятельно. Так обстояло дело, скажем, в знаменитой ленинградской физико-математической «тридцатке», где существовал, как отмечают выпускники, культ ума [Берг 2005: 397–426]. Там на уроках внеклассного чтения могли изучать замалчиваемый официозом роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», а на обществоведении разбирать, скажем, проблему презумпции невиновности – совершенно чуждую советскому правосудию. Там учитель мог петь для своих учеников бардовские песни [Васильев 2015: 24]. В подобных школах могли порой работать даже учителя с учеными степенями, не нашедшие себя в вузах [Панкин, интервью]. При изучении иностранного языка могли рассказывать малоизвестные советским людям подробности западной жизни [Дмитриев, интервью]. Экономисты Сергей Васильев (в 1991–1994 годах глава Рабочего центра экономических реформ при Правительстве России), Дмитрий Панкин (в 2011–2013 годах глава Федеральной службы по финансовым рынкам) и Михаил Дмитриев (в 2000–2004 годах первый заместитель министра экономического развития) высоко оценивали свои школы.

В хорошей школе учитель литературы под видом изучения древнерусского искусства мог вдруг прочитать старшеклассникам ходивший в самиздате рассказ Солженицына о старинном монастыре с фресками, где в сталинское время устроили тюрьму [Сунгуров 2018: 38]. По мнению экономиста Бориса Львина, государство вынуждено было закрывать глаза на обстановку, сложившуюся в физико-математических школах, чтобы растить людей, способных создавать оружие. Оружие Львин создавать не стал, но два года, проведенные в «тридцатке», он считает лучшими годами своей жизни [Львин, интервью].

В английских спецшколах, как рассказывал мне профессор Андрей Заостровцев, углубленное изучение сути британского парламента наводило детей на неортодоксальные мысли о демократии даже вопреки официозу [Заостровцев, интервью]. Иногда учителя английского рассказывали в подробностях о настоящей жизни на Западе [Дмитриев, интервью].

Советские дети, учившиеся в спецшколах, составляют сегодня значительную часть российской интеллектуальной элиты. Возможно, поэтому сложившееся в обществе представление о школе 1970‑х порой излишне идеализировано. В моей простой советской школе ни учителей-новаторов, ни культа ума не наблюдалось. Лучшие школы играли примерно такую же роль, как передовик труда на производстве. Там, где трудились на совесть без рыночных стимулов, даже советская экономика функционировала неплохо. Беда лишь в том, что труд без стимулов всегда является исключением, не способным дать образец для всей системы. Так и хорошая школа была лишь своеобразным подарком ученикам, которым повезло там учиться. Но она никак не могла стать стандартом, к которому подтягивалась бы вся «прусско-советская» система образования.

Сами по себе мои учителя были, наверное, неплохими людьми. Литераторшу Нелли Юрьевну я вспоминаю с искренней симпатией. Однако… «Англичанки» никогда не ездили в Англию и не общались с носителями языка. Для рядового учителя такая форма повышения квалификации была невозможна. В результате язык оказывался не совсем тем, какой нужен. И от этого страдали миллионы советских учеников. Даже академик Жорес Алферов вспоминал, что, оказавшись в Америке, мог участвовать в обсуждениях научных вопросов, но в бытовом разговоре ничего не понимал. Его вынесенный из СССР словарный запас не включал массы слов живого языка [Политика имени 2020: 73].

Исторички в моей школе рассказывали порой неплохо. Но я, как любитель истории, все знал по книгам. А то, чего не знал, не знали и они. Учебники твердили, к примеру, что СССР по выплавке стали лидирует в мире, и из этого делался вывод о развитости нашей экономики. Однако в 1972 году на Пленуме ЦК Брежнев сказал: «…из каждой тонны металла только 40% выходит в продукцию по сравнению с американским стандартом, остальное – в шлак и стружку» [Черняев 2008: 30]. Увы, материалы пленумов для учителей были так же недоступны, как для учеников.

Один ученый-экономист в 1970 году слушал доклад высокопоставленного сотрудника Госплана, предназначенный лишь для узкого круга лиц. Из выступления становилось ясно, что в экономике страны положение дел плохое. «Закрытые» данные резко противоречили материалам официальной советской пропаганды. Почему? Да потому, заметил госплановец, что мы не можем публиковать реальные цифры: у нас ведь прекрасная молодежь, верящая в наше дело. Мы должны оберегать ее от видения недостатков и недоработок [Певзнер 1995: 336]. Выходит, что меня, как и миллионы других семидесятников, система образования специально «оберегала» от знаний. В итоге к тому времени, когда «недостатки и недоработки» стали уже очевидны каждому мыслящему советскому человеку, большинство людей имели совершенно примитивные представления об истории, экономике и устройстве общества. Даже доктора наук узнавали то, что им следовало бы затвердить еще со школьной скамьи, из случайных источников.

В естественных науках таких проблем не имелось. Но имелись другие. Наш школьный физик был, судя по всему, парнем с головой. При господстве рыночной экономики он ушел бы заниматься бизнесом, оставив место в школе кому-то с педагогическим талантом. В классе у физика были диковинки, редкие по тем временам: кинопроектор, шторы с дистанционным управлением, автоматически опускающийся экран. В других классах ничего подобного не имелось. Физик обожал технические усовершенствования, но не умел преподавать. А потому из сорока пяти минут урока опрос занимал минут тридцать пять. Учитель считал, что дети всё вызубрят по учебнику, а для нас физика становилась самым страшным испытанием.

Учитель биологии, напротив, опрашивала за урок лишь двоих. Но на ее интеллигентном лице читалась такая тоска, что возбудить интерес к зайцам и антилопам она не смогла бы даже у волков и гепардов.

На уроках труда старый работяга Банан Ильич (пардон, Иван Ильич) с лицом профессионального выпивохи давал нам обтачивать ржавчину с каких-то старых штырей, справедливо полагая, что в работяги из этих яйцеголовых никто не пойдет. А коли пойдет, так в ПТУ (профтехучилище) потом все равно научат.

Писатель Владимир Тендряков прекрасно передал ключевые проблемы советской школы 1970‑х в своей повести «Ночь после выпуска». Одна из выпускниц неожиданно для учителей вдруг сказала: «Школа заставляла меня знать все, кроме одного – что мне нравится, что я люблю». А ее приятель добавил: «Мы задумывались над смыслом жизни, а нас неволили – думай над равнобедренными треугольниками». Впрочем, порой смысл жизни пытался проникнуть сквозь стены советской школы. Классный руководитель – милая шестидесятница Роза Аркадьевна – привела к нам как-то раз Евгения Клячкина, одного из ярких бардов 1970‑х. Он спел. Мы вяло выслушали. Ничего не сказали. Ничего не спросили. Ничего не поняли. С культурой шестидесятничества мы существовали в совершенно разных пространствах. Семидесятники… Что с нас взять? Так и учились мы прекрасному, доброму, вечному. А государство тем временем раскручивало миф об СССР как самой читающей стране в мире.

Забавную историю, случившуюся в 1960‑е, описывает один из сотрудников московского музея Льва Толстого. Как-то раз директор пришел на работу, послушав с утра радио. Он весь светился иронией:

Как могло получиться, что директор музея Толстого не только не читал самого Толстого, но даже не знал названий его основных произведений? Очень просто. Он был высокопоставленным номенклатурщиком во времена недолгого расцвета Георгия Маленкова, но, когда патрон слетел с премьерского поста, наш герой тоже потерял свои позиции и был перемещен властями на сравнительно скромный (хотя тоже, бесспорно, номенклатурный) пост директора музея. Мог стать, по-видимому, директором склада или проректором консерватории, но свободным оказалось именно место при Толстом. Истории с подобным переводом номенклатурщиков даже отразились в анекдоте про директора макаронной фабрики, ставшего редактором газеты, поскольку он хорошо умел навешивать лапшу [Мельниченко 2014: 618].

Случай с директором музея вполне мог бы достойно войти в какой-нибудь анекдот о новом русском, сочиненный в 1990‑е, если бы не имел место на тридцать лет раньше. Советская номенклатура, прошедшая через несколько сталинских чисток и потерявшая таким образом значительную часть образованных людей, состояла в 1960–1970‑х в основном из большого числа малообразованных выскочек. Она являлась достойной предшественницей того новорусского бизнеса, который имел истоки среди бандитов и торговцев водкой. Зарубежные советологи отмечали, что Брежнев пытался повысить квалификацию малообразованных аппаратчиков [Hill 1988: 14], однако проблема была совсем не в недостатке номенклатурной профессиональной подготовки. Диплом Высшей партшколы не мог сделать аппаратчика человеком, способным управлять культурой. Ведь наш директор изучал когда-то Толстого в школе и формально мог считаться человеком, подготовленным к «Хаджи-Мурату». Увы, образование не пошло ему впрок, как и миллионам других советских граждан. О том, как с первых лет советской власти формировалась недоученная партийно-хозяйственная номенклатура на основе массового пролетарского образования, хорошо написал Борис Фирсов [Фирсов 2016б: 3–34].

Яркие, умные люди, которых было немало среди советской интеллигенции, составляли узкую прослойку в массе тех, кто имя Толстого, конечно же, знал, однако книг его не читал и читать не стремился. То же самое можно сказать, наверное, и о советском театре. Очень хорошо описала ситуацию Галина Вишневская.

В Большой театр, где она пела до 1974 года, попасть было чрезвычайно трудно. Однако не потому только, что москвичи рвались к культуре. Командированные, со всей страны съезжавшиеся в столицу, стремились, прежде всего,

При этом в провинциальных оперных театрах «почти всегда на сцене гораздо больше народу, чем в зрительном зале, если только не поет какой-нибудь известный гастролер» [Вишневская 1994: 183]. В СССР сотни музыкальных училищ и школ, сотни институтов и техникумов готовили специалистов, однако это, по оценке хорошо знавшей данный вопрос Вишневской, нисколько не говорило о культурном уровне народа. Советским властям важна была только статистика – сколько театров имелось до 1917 года и сколько их возникло после.

Впрочем, в 1970‑е культурный уровень народа был явно выше, чем в сталинское время. Тогда случались явные курьезы. Как-то раз Сталин вручил в Кремле ордена знатным колхозницам, а затем этих женщин повели в Большой театр и посадили в первые ряды, чтобы послушать оперу. Самая знаменитая труженица оказалась прямо за спиной дирижера.

В 1970‑х, понятно, подобного простодушия ни в одном советском театре было уже не встретить.

Но вернемся к вопросу о книгах, которые считались более важным показателем высокой культуры СССР, нежели театры. В принципе, ситуация с чтивом была похожа на описанную в очерке о школе ситуацию со сталью. Книг издавалось великое множество, а потому, если считать, что все они и впрямь прочитывались, то получалось, будто российская земля не просто по завету Ломоносова нарожала некоторое число Платонов и быстрых разумом Невтонов, а прямо-таки поставила это дело на поток. Апологеты социализма хвалились:

Библиотекари и впрямь были обаятельными, но насколько эффективно они могли в советской системе нести разумное, доброе, вечное?

Увы, значительная часть литературы откровенно превращалась «в шлак и в стружку». Советские магазины были буквально завалены теми книгами, которые власть по различным причинам считала нужным издавать: от сочинений Маркса, Энгельса, Ленина и Брежнева до тоненьких агитационных брошюрок и книг авторов, занимавших высокие посты в Союзе писателей. Тиражи печатной продукции не имели никакой связи со спросом на нее. Поэтому регулярно магазины вынуждены были уничтожать тонны книг, альбомов, плакатов, продать которые не было никакой возможности. Вот, например, история, относящаяся к 1974 году:

Сегодня трудно даже представить себе, зачем вообще потребовалось издавать такой плакат и кто его должен был рассматривать. Для того чтобы не уничтожать книги сразу после издания, использовались библиотечные коллекторы, которые стали, как отмечалось на Секретариате ЦК КПСС в 1969 году, каналом, через который можно сбывать неходовую литературу. Впрочем, печальный конец этих книг тем самым лишь оттягивался. Из библиотек многое списывалось в макулатуру. В течение года сельские библиотеки получили 100 млн экземпляров книг и списали 40 млн. Много есть примеров того, как именно на село засылали ненужное. Самый яркий случай – рассылка по деревням почти всего пятисоттысячного тиража книги о фрейдизме [Секретариат… 2022: 54]. Можно представить себе, как рвались к изучению фрейдизма труженики села! Кажется, будто «Аквариум», иронично певший в начале 1980‑х о двух трактористах («Один Жан-Поль Сартра лелеет в кармане / И этим сознанием горд! / Другой же играет порой на баяне / Сантану и Weather Report»), что-то знал о библиотечных рассылках. Еще пример: журнал «Вопросы философии» выписывали чуть ли не во всех воинских частях, поскольку главный редактор имел связи в Минобороны [Сенокосов 2000: 172].

Секретариат ЦК вынужден был признать (естественно, «при закрытых дверях»), что даже от книги «Как читать Ленина» библиотеки отказываются. Но ее им шлют через коллекторы, тогда как, скажем, воспоминаний Фотиевой о Ленине не хватает [Секретариат… 2022: 55]. Издание огромными тиражами пропагандистской литературы порождало специфическую реакцию читателей. Однажды я перелистывал у прилавка новый томик по зарубежной экономике. Потрепанный мужичонка, стоявший рядом, поинтересовался его тиражом. А узнав, что тот весьма мал, автоматически сделал вывод: правдивая книга. Этот покупатель заранее был убежден в том, что для массового читателя печатается лишь идеологизированное вранье. С годами я стал обращать внимание на то, что и впрямь «Политиздат», печатавший книги огромными тиражами, в основном занимался пропагандой, тогда как в издательстве «Наука» выпускались неплохие монографии сотрудников московских академических институтов, написанные сложным языком и предназначенные для узкого круга. Там наряду с ритуальными цитатами из классиков марксизма и ссылками на «труды» Брежнева содержалось, например, качественное описание того, как работает капиталистическая экономика.

Каково же было мое удивление, когда в 2015 году я вдруг обнаружил в американской монографии данные исследования, проведенного в 1965–1969 годах. Ученые взяли советские книги, посвященные США, и сопоставили их концепции с тиражами. 62% пропагандистских книг, в которых говорилось, что американское правительство находится на службе у финансового капитала, издавалось тиражом, превышающим 10 тысяч экземпляров. А среди книг, предлагавших более тонкий анализ механизма государственного управления в США, 67% имело тираж меньше 5 тысяч [Hough, Fainsod 1979: 295–296]. В общем, данное исследование подтвердило именно то, что наш мужичонка определил собственным чутьем.

Полки государственных библиотек заполнялись массой книг, которые никто никогда не брал. По оценке, прозвучавшей на Секретариате ЦК, их было порядка 75% [Секретариат… 2022: 55]. Массой ненужных томиков заполнялись, как ни парадоксально, и полки библиотек домашних, поскольку в СССР 1970‑х сложилась своеобразная мода на дефицитные книги. Их покупали, возможно, для того, чтобы продемонстрировать гостям свою образованность, но скорее для демонстрации своего доступа к дефициту. Люди таким образом подчеркивали высокий социальный статус: ни у кого нет, а у меня есть. Иногда хозяева библиотек после покупки даже не касались этих книг.

Дефицит книг, которые реально пользовались спросом, был не менее острым, чем дефицит хорошей одежды. Всякая дрянь лежала на полках магазинов – за дефицитом же выстраивались огромные очереди. Номенклатура, естественно, в такой ситуации использовала свои возможности для того, чтобы отовариваться книгами, и это наряду со всем прочим тоже создавало иллюзию широкой востребованности литературы. Скажем, среди членов Союза писателей дефицит распределяла специальная «лавочная комиссия». В итоге начальники от Союза получали наиболее престижные тома, а простым писателям, которые часто были реальными читателями книг, оставалось что придется [Герман 2000: 635].

Порой многочисленные тома привозились из‑за границы. У главы Гостелерадио Лапина дома стоял весь Мандельштам, изданный в Нью-Йорке [Гладилин 2000: 232]. Простые же люди привозили литературу из социалистических стран. Там тоннами лежали советские книги, изданные в Москве и Ленинграде, но отправленные в Польшу, Болгарию или Венгрию для просвещения зарубежных читателей, которые по причине малого интереса к нашей культуре и плохого знания русского языка их почти не покупали. В результате наши туристы тащили в чемоданах назад то, что было недавно отправлено в контейнерах за тридевять земель по решению властей. Сам я два раза проделал эту операцию, привезя себе десятки советских книг из Чехословакии и ГДР. Пользуюсь ими, кстати, по сей день.

В массовых библиотеках ситуация была похожей: дефицитные книги недоступны простому читателю. Социологи отмечали:

Доступ к библиотечной книге «обменивался» на доступ к колготкам или чаю «со слоном».

Что и впрямь широко читалось, так это развлекательная литература. Юрий Нагибин, побывавший в одной провинциальной библиотеке, отметил: число посетителей снизилось за последние годы вдвое, из них 90% берут только детективы.

Читались, правда, исторические романы: от Дюма до Пикуля. Не будем обсуждать их достоинства, но нельзя не признать, что к реальной истории этот action имеет спорное отношение. Когда СССР рухнул и плановое книгоиздание сменилось рынком, ориентированным на спрос, значительная часть издателей перешла на книги, более адаптированные к потребностям XXI века. Начиная с Джоан Роулинг и заканчивая Марией Семеновой. Это стало трагедией для д’Артаньяна, павшего под ударом волшебной палочки Гарри Поттера. И, погибая, доблестный мушкетер родил миф о блестящей советской школе, о миллионах читающих людей и о том, как рьяно тянулись к знаниям граждане СССР.

Страшные строки. Возможно, с известным перехлестом. Но основанные на размышлениях умного человека, прожившего к тому времени в СССР 62 года.

Попробуем теперь от школы и внеклассного чтения перейти к высшему образованию. В советские годы популярна была шутка, родившаяся, наверное, в рядах ученых-естественников: науки в нашей стране делятся на естественные, неестественные и противоестественные. В общих чертах так оно и было. О естественных науках я мало что знаю и потому писать не буду, но об остальных скажу. Комплекс социальных наук относили к числу противоестественных. Но мне бы хотелось с помощью той же шутки осуществить более тонкую классификацию внутри этого комплекса. Противоестественными я бы, пожалуй, назвал лишь научный коммунизм и политическую экономию социализма, поскольку они представляли собой чистую идеологию, практически «не запятнанную» никакими признаками науки. Но политэкономию капитализма, диалектический и исторический материализмы (разделы марксистской философии), а также историю КПСС можно снисходительно назвать науками неестественными. Ученые, специализировавшиеся в этих направлениях, серьезно изучали рыночное хозяйство на Западе, немецкую классическую философию, некоторые важные политологические вопросы и даже историю России в годы существования КПСС. Впрочем, со всех сторон эти ученые были обставлены неестественными идеологическими ограничителями. Писать свои научные труды им приходилось порой эзоповым языком, а реальную науку разбавлять всякими идеологическими штампами так, что только по-настоящему вдумчивый читатель мог извлечь пользу из книг и статей этих ученых. Но зато историки и востоковеды даже в советское время могли заниматься вполне естественной научной работой. Причем внутри этих наук тоже существовало деление, связанное в основном с тем, насколько сильно удалялись исследователи в своих изысканиях от современности. Античники и медиевисты были более свободны, чем, скажем, историки, писавшие о капитализме, который, согласно марксистской идеологической доктрине, обязательно должен был быть уничтожен посредством экспроприации экспроприаторов, как гласил «Манифест коммунистической партии». Конечно, не всякий медиевист готов был стать настоящим ученым, но тот, кто готов был им стать, имел такую возможность. Он тоже был скован рядом неестественных ограничителей, главным из которых был железный занавес, препятствовавший работе за рубежом и ограничивавший творческие контакты с иностранными коллегами на конференциях. Однако советская власть в постсталинский период не могла помешать адекватно писать о средневековой культуре, чем занимались, скажем, такой выдающийся медиевист, как Арон Гуревич, и такой яркий филолог, как Михаил Бахтин. Труд о восстаниях во Франции XVII века написал в сталинское время Борис Поршнев. Не менее важные исследования той эпохи осуществила жестко оппонировавшая Поршневу Александра Люблинская. Со ссылками на их труды я часто сталкиваюсь при чтении книг зарубежных историков.

В экономической науке, которой я занимался, не было ничего подобного. Есть, пожалуй, лишь двое ученых, чьи труды вошли в историю науки, но это как раз те исключения, которые лишь подтверждают правило. Николай Кондратьев успел создать теорию больших экономических циклов, но был расстрелян в 1938 году. Леонид Канторович успешно работал и даже получил Нобелевскую премию, но его экономико-математическое направление исследований (обязательное для конкретной организации производства) было далеко от той социальной проблематики, которая важна для понимания общественного устройства.

Обучение в университете дало мне чрезвычайно мало. У нас были, конечно, преподаватели, которые искренне хотели принести пользу своим студентам. Им я благодарен, и с некоторыми из своих учителей продолжал общаться после того, как окончательно расстался с alma mater. Но в тех условиях, в которые они были поставлены, польза эта не могла быть заметной. Политэкономия социализма представляла собой абсолютно схоластическую науку, не имевшую отношения к реальной советской экономике. Фактически нам втюхивали ряд идеологических догм, сформулированных в сталинскую эпоху и развернутых в длинный, нудный учебный курс. Весьма характерны замечания двух моих собеседников-экономистов. Александр Яковлев писал кандидатскую о социалистической интеграции, но в ходе работы понял, что ее фактически нет. Тем не менее диссертацию пришлось дописать [Яковлев, интервью]. Ирина Карелина изучала влияние интернационализации на производственную специализацию региона, но обнаружила, что его фактически не имеется. Это привело к разочарованию в экономике [Карелина, интервью].

Целый ряд конкретно-экономических дисциплин (от ряда отраслевых экономик до планирования и управления народным хозяйством) могли быть полезны студентам, если преподавались хорошими профессорами, но с переходом нашей страны к рынку эти знания полностью обесценились, поскольку система хозяйствования стала совершенно иной. Лучше обстояло дело с политэкономией капитализма. Чтение «Капитала» было для нас небесполезно. Скажем, будущего министра финансов России (2000–2011) Алексея Кудрина этот труд Карла Маркса подкупал своей логической стройностью [Кудрин, интервью]. Высокого мнения о трудах Маркса и Энгельса был в студенческие годы экономист Евгений Гонтмахер [Гонтмахер, интервью]. Но гораздо важнее изучения «классиков» было изучение современного капитализма. Конечно, любой курс был обставлен жесткими идеологическими ограничителями, которые преподаватели вынуждены были соблюдать, но все же конкретная информация о том, как функционирует экономика на Западе, в их лекции порой проникала. В отличие от «знатоков политэкономии социализма» исследователи капитализма читали книги на иностранных языках и могли нам представить хотя бы «дайджест» из прочитанного материала. В пореформенный период они, как правило, отбрасывали навязанную «старым режимом» идеологию и становились настоящими рыночниками, тогда как их коллеги из «социалистического цеха» зачастую ругали реформаторов и принимались искать национальные модели хозяйственного развития, не основанные на реальном зарубежном опыте и взятые исключительно из головы так же, как былые политэкономические догмы.

Некоторым моим собеседникам повезло в жизни встретить умных учителей старшего поколения. Так, например, Дмитрий Муратов20 рассказывал мне, что в Куйбышевском (Самарском) университете, где он учился журналистике, можно было послушать «контрпропагандистский» курс, который читал литературовед Лев Финк. Он говорил, что врагов надо знать в лицо, и подробно излагал воззрения Александра Солженицына и других диссидентов, а заканчивал словами: «Вот так говорят наши враги». Лектор мог подвергнуть их формальной критике, но студенты получали реальную информацию, которая была им необходима [Муратов, интервью]. Борис Колоницкий и Владимир Костюшев, учившиеся в Ленинградском педагогическом институте на историческом факультете, отмечали большую роль Валентина Алексеева, особенно в изучении стран Центральной и Восточной Европы, находившихся в социалистическом лагере [Колоницкий, интервью; Костюшев, интервью]. Сотни слушателей приходили со всех концов города в середине 1960‑х на лекции Игоря Кона о социологии личности в Ленинградском государственном университете [Кон 2000: 141]. А некоторые молодые выпускники университетов случайно оказывались в хорошей интеллектуальной академической среде: скажем, Алексей Кудрин во многом почерпнул свои знания из общения с ленинградскими социологами старшего поколения Владимиром Ядовым, Борисом Фирсовым, Виктором Воронковым [Кудрин, интервью].

Но у большинства молодых семидесятников подобных наставников не было. Студент или аспирант, который хотел действительно получить знания о капитализме, мог в 1970–1980‑х годах это сделать скорее не с помощью своих учителей, а с помощью книг. На русском языке при желании можно было прочитать зарубежных классиков, изданных еще до революции, а также Джона Мейнарда Кейнса и Пола Самуэльсона – классиков ХX века, опубликованных в советское время. Схоластические марксистские схемы в умах толковых студентов разрушались уже от чтения такой литературы [Панкин, интервью; Дмитриев, интервью]. Аспиранты, хорошо знавшие иностранные языки, могли взяться за чтение западных книг в библиотеках и даже получить при желании допуск в отделы специального хранения для изучения полузапрещенной литературы. Скажем, Финк в Куйбышеве свободно давал студентам разрешение на работу в спецхране [Муратов, интервью]. У меня тоже в Ленинграде с этим никогда не было проблем. Даже на Алтае Владимир Рыжков в спецхране изучал немарксистские теории [Рыжков, интервью]. Доступ к хорошей иностранной литературе позволял, например, будущему министру по антимонопольной политике (1999–2004) Илье Южанову сравнивать статистические данные о жизни в Советском Союзе и за рубежом [Южанов, интервью]. Еще легче было сравнить СССР и США по положению дел в науке. Скажем, физик Сергей Цыпляев слышал, что четверть ученых мира работает в нашей стране, но, зная реальные научные достижения разных стран, он понимал, насколько официальная информация искажает действительность [Цыпляев, интервью]. Интересно, что практически то же самое сказал мне Борис Немцов, который, как и Цыпляев, до ухода в политику был физиком [Немцов, интервью]. В общем, можно сказать, что у толковых людей имелось много способов понять масштабы наших проблем. Но конкретная информация об устройстве рыночной экономики шла в основном с иной стороны.

В Москве тогда процветало несколько академических научно-исследовательских институтов, собиравших лучшие кадры специалистов, знающих рыночную экономику и хозяйственные системы развивающихся стран. Это были Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), Институт США и Канады, а также Институт востоковедения. Во главе этих институтов стояли люди, непосредственно работавшие консультантами высшего советского руководства или иным образом входившие в правящие круги (Николай Иноземцев, Георгий Арбатов, Евгений Примаков), что позволяло им обеспечивать лучшие условия для работы своих сотрудников. В отличие от университетских «ученых-капиталистов», сильно загруженных лекциями, семинарами, а также проверкой студенческих курсовых и дипломных работ, многочисленные научные сотрудники московских институтов специализировались на исследованиях и написании разных текстов – от тайных аналитических записок, предназначенных для ЦК КПСС, до всем доступных монографий. Многие московские ученые были умными, знающими и весьма прагматичными людьми, стряхнувшими пропагандистскую лапшу со своих ушей. Мне, например, очень много дало в юности общение с Юрием Витальевичем Шишковым – ведущим специалистом по европейской интеграции. Уже в пореформенные годы я познакомился с Виктором Леонидовичем Шейнисом, исследовавшим развивающиеся страны. Оба в 1970–1980‑х годах работали в ИМЭМО. Даже директор института Николай Иноземцев был человеком свободомыслящим. Однажды он вернулся из США и делал отчет на заседании ученого совета. Кто-то спросил его о том, завершился ли в Америке очередной экономический кризис. «Какой кризис? – удивился Иноземцев. – Нет никакого кризиса. В магазинах полно продуктов» [Меньшиков 2007: 153]. Конечно, для широкой аудитории или по телевизору он ничего подобного не сказал бы, но среди коллег вполне мог пошутить подобным образом, тем более что высокий статус оберегал его от возможных доносов. А Лев Любимов, возглавлявший отдел США и Канады ИМЭМО, практически не скрывал, что предпочитает западную экономику. В Ленинграде об этом до перестройки говорили лишь немногие, причем шепотом [Хархордин, интервью].

Наши ленинградские «ученые-капиталисты» очень ценили московских коллег и добились возможности ежегодно отправлять своих студентов-пятикурсников на преддипломную практику в ИМЭМО. Зимой 1982/1983 года я тоже попал на такую практику и был откровенно впечатлен масштабностью института. Начиная со столовой, из которой не хотелось уходить, не отведав всех блюд, до библиотеки, прошерстить которую целиком не удалось бы до конца жизни. В этой библиотеке был даже своеобразный доинтернетный «квазигугл» – «отдел досье», где хранились многочисленные папки с подобранными по соответствующей теме вырезками из зарубежных газет и журналов. Высотное здание у метро «Профсоюзная» целиком было нашпиговано истинными знатоками капитализма. Во всяком случае, такими, каких вообще можно было найти в СССР с учетом существования железного занавеса и того печального факта, что даже специалисты по зарубежным странам запросто могли быть лишены возможности хоть раз в этих странах побывать. На каждом этаже «высотки» были расположены кабинеты, рассчитанные на двух научных сотрудников или даже на одного, если он являлся руководителем. В тиши своих кабинетов и библиотек, содержавших большой объем зарубежной литературы (в двух шагах от ИМЭМО располагалась лучшая библиотека социального профиля ИНИОН – Институт научной информации по общественным наукам), москвичи творили свои книги. Побывав разок в этом «логове», я осознал, откуда следует добывать знания, и затем регулярно покупал их продукцию. Конечно, не стоит переоценивать эти труды. Книги, выходившие в 1960‑х, как правило, никакой ценности не представляли. Даже хрущевская оттепель не сказалась на качестве научных работ. Но в 1970‑е число приличных изданий стало медленно нарастать. Скорее всего, не только благодаря влиятельной «крыше», но и потому, что в самый плодотворный научный возраст вошло поколение шестидесятников, стремившихся быть учеными, а не пропагандистами марксизма. Наконец, в первой половине 1980‑х книги стали содержать максимум возможной конкретики и минимум идеологии. Конечно, они, по сути дела, представляли собой лишь качественные рефераты, посвященные разным темам капиталистической экономики и политики. Но для получения нормального образования студенту, находившемуся за железным занавесом, именно это и было нужно. Книги различались в зависимости от добросовестности и идеологизированности авторов, от желания дать хороший продукт читателю или выслужиться перед начальством. Но в целом можно сказать, что от трети до двух третей таких исследований содержали полезную информацию, а не пустую марксистскую болтовню.

Из книг московских академических ученых можно было узнать, например, как происходит ценообразование в условиях современного рынка. И это был весьма подробный рассказ, выходящий за пределы простеньких учебных схем [Никитин 1973; Монополистическое 1980]. Поэтому к началу эпохи реформ мы хорошо представляли, что может сделать рынок, а что не может, каково влияние монополизации рынков, каково значение неценовой конкуренции и почему важна международная торговля. Мы хорошо представляли себе инфляционный и валютный механизмы [Современная инфляция 1980; Королев 1986]. Мы знали в общих чертах, как устроен «Общий рынок» – Европейское экономическое сообщество [Шишков 1979]. Доступны были неплохие книги об управлении промышленной корпорацией [Многолет 1976], о том, что на Западе давно уже используют меры не только материального, но и морального стимулирования трудящихся – намного более эффективные, кстати, чем советские грамоты, благодарности и доски почета. Ведущие отрасли зарубежной экономики тоже находили своих бытописателей среди советских ученых (я вошел в их число, соорудив к 1990 году кандидатскую диссертацию о фармацевтической промышленности США). И наконец, существовали даже приличные исследования о социальной политике в капиталистических странах. С одной стороны, от советских авторов требовали писать о тяготах жизни простых людей при капитализме, но с другой – «между строк» в научных книгах можно было прочесть о том, как на Западе реально обстоит дело. Я не буду сейчас цитировать самые важные для студентов былых времен книги 1970–1980‑х годов, поскольку сегодняшний читатель заскучает от того, что тогда было важно для обретения реальных знаний, но один интересный пример приведу. Это книга Светланы Загладиной «Капиталистическая торговля сегодня».

Прежде чем привести несколько цитат, надо заметить, что автор была первой женой чиновника высочайшего ранга Вадима Загладина, первого заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС. Для таких людей железный занавес становился бумажным, и неудивительно, что Светлана Михайловна перемежала в книге научные размышления с описаниями прелестей нью-йоркской торговли, благо она, скорее всего, получила их непосредственно в ходе шопинга. Некоторые страницы «Капиталистической торговли» – это почти путеводитель для советских статусных лиц и их жен, которым доведется прорваться в Нью-Йорк с небезграничными запасами валюты в карманах.

Никакая цензура к автору книги придраться не могла, поскольку Загладина рисовала на своих страницах печальную картину современного капитализма. Но вообще-то 2 доллара за пиджак – это по официальному дореформенному курсу 1 рубль 20 копеек. На такие деньги можно было разок-другой пообедать в советской столовой. А плохо пошитый советский пиджак стоил у нас значительно дороже. Фактически Светлана Михайловна объясняла читателю монографии, где надо отовариваться в Нью-Йорке. При этом толковый человек сам мог додумать, что согревающая бедняков в непогоду одежда – это не рвань какая-нибудь, а просто вышедшая из моды (или чуть поношенная), но вполне качественная вещь, от которой избавились хорошо зарабатывавшие средние американцы.

А вот зарисовка для тех статусных советских визитеров, которые не стремились экономить и хотели быть не хуже тех самых средних американцев. Загладина описала «потребительский рай», совершенно немыслимый тогда в СССР.

У нас торгово-развлекательных центров еще не существовало, а в больших универмагах типа ГУМа, ЦУМа, Гостиного двора или ДЛТ покупатель вполне мог провести те же самые 4 часа, но не развлекаясь и не закусывая, а выстаивая длинную очередь за дефицитным товаром, который перед его носом мог кончиться. Тот, кто читал книгу Загладиной и другие похожие монографии, вполне способен был, даже не побывав в Нью-Йорке, понять реальные преимущества капитализма перед социализмом. И не важно, что прямым текстом советские авторы уверяли его в обратном.

Читаем дальше.

Немало мог получить «страдающий от ужасов капитализма американец» за свои большие деньги. К тому же, как выяснялось под конец, они могли быть и небольшими.

Это, впрочем, еще не вся картина «ужасов капиталистической торговли». Чтобы поразить зажатого строгими милицейскими правилами советского человека в самое сердце, Светлана Михайловна рисовала картину ярмарок и гаражных распродаж, на которых вольный дух рынка и демократии проявлялся в полной мере.

Советскому человеку даже сложно было представить, что улицы его города могут превращаться в своеобразный «праздник, который всегда с тобой». Но для того чтобы жизнь в недоступном для нас Нью-Йорке не казалась медом, советский автор давал в какой-то момент ритуальную идеологическую оценку, словно списанную со скучных страниц «Капитала» Карла Маркса: «…данный вид розничного оборота представляет звено реализации произведенной капиталистической прибавочной стоимости» [Загладина 1981: 47].

И в завершение разговора вспомним советский анекдот. Наш человек, знающий, что в советской торговле свежие овощи и фрукты можно купить только в соответствующий сезон, спрашивает иностранца: «Когда у вас появляется первая клубника?» – «В восемь утра», – следует ответ. И, будто бы специально желая проиллюстрировать анекдот, Загладина пишет:

Но опять в завершение рассказа о прелестях рыночного хозяйства следует ритуальная фраза, выдержанная в духе советской идеологии:

Конечно, таких «живописных книг», как у Загладиной, было немного даже в 1970–1980‑х годах, но она четко демонстрирует общую логику советских экономистов, пишущих о капитализме: описание реальной жизни в сочетании с ритуальной критикой, выдержанной в духе ортодоксального марксизма. Читая такие книги, мы могли собирать информацию с некоторых страниц, быстро пролистывая при этом другие – те, от которых веяло идеологической скукой. И надо сказать, что в целом, несмотря на такое странное по нынешним меркам чтение, мы за железным занавесом имели вполне адекватное представление о том, как реально функционирует рыночное хозяйство. Тот, кто готов был воспринимать полезную информацию в целом, а не только белые или черные стороны капиталистического мира, мог понять, как работает система и что мы получим, если когда-нибудь осуществим рыночные преобразования.

Как-то раз советский идеолог Михаил Суслов пригласил итальянского режиссера Бернардо Бертолуччи. Речь шла о его только что прогремевшем фильме «ХX век» и о возможности закупки киношедевра для показа в СССР. Суслову и другим членам политбюро не все, мягко говоря, понравилось у Бертолуччи, однако в интересах пропаганды левых идей, исповедовавшихся режиссером-коммунистом, они готовы были пойти на компромисс, выглядевший следующим образом.

Откуда взялась в СССР эта ханжеская, пуританская мораль, характерная не для левого коммунистического радикализма, а скорее для правого консерватизма? Все фильмы с постельными сценами подвергались жесткой цензуре. Проще говоря, работе ножницами, кромсавшими кинопленку, как захочется цензору, не соблюдавшему права режиссера. Порой из оставшегося материала трудно было понять даже общую логику событий, не говоря уже о смысле, заложенном автором.

Операции обрезания производились не только над зарубежными фильмами, но и над переводными книгами. Порой это делалось по тем же самым пуританским причинам (как с романом американского писателя Джона Апдайка «Кролик, беги!»). Но порой из литературы изымались главы, имеющие не возбуждающее эротическое, а «неправильное» идейное содержание. Такая судьба постигла, в частности, «Космическую одиссею» Артура Кларка [Горяева 2009: 363–364].

Верность идейного содержания жестко контролировалась во всем. Фильм, спектакль, роман или научная книга могли попасть к зрителю (читателю) лишь в том случае, если цензура не обнаруживала в них недозволенных мыслей. Снятые, но не пропущенные цензурой фильмы лежали на полках киностудий. Написанные, но не пропущенные цензурой романы – в ящиках стола их авторов. Сложнее обстояло дело с театральными спектаклями. Если цензурируемый режиссер мог надеяться снять свой фильм с полки, а писатель мог сознательно «писать в ящик», надеясь на публикацию в будущем, то неугодный властям актер мог лишь «сыграть в ящик», как грустно шутила над своим положением театральная публика.

Еще более жесткой цензуре советская власть подвергала информацию. Издательство «Прогресс», созданное для переводов зарубежной обществоведческой литературы, выпускало лишь книги «прогрессивных» авторов. А часть иностранных изданий, хранящихся в библиотеках, попадала в спецхраны – отделы специального хранения, куда читателей пускали лишь по ходатайству с места работы. Я, например, как преподаватель мог сравнительно легко получить нужную бумагу от декана, чем, естественно, неоднократно пользовался. Но если человек не занимался научной работой, дороги в спецхран ему не было.

Вообще же секретность являлась важнейшей стороной цензуры. При этом на охрану по-настоящему важной информации всем было плевать. Как говорится, в России всё секрет, но ничего не тайна. Георгий Данелия вспоминал, что об испытании атомной бомбы на Новой Земле узнал за две недели до взрыва. Он жил тогда в Мурманске. К нему пришел знакомый офицер и шепотом спросил, на каком расстоянии от ядерного взрыва мужчина становится импотентом. И уточнил: «…они там бомбу взрывают, а мы обеспечиваем безопасность. Только я тебе ничего не говорил. Хотя этот секрет весь Мурманск знает» [Данелия 2006: 168].

Цензура касалась, естественно, и газет. За час до выхода газеты в печать мог раздаться звонок из цензурного органа, называвшегося Главлит, и запрещенную статью снимали из номера [Борин 2000: 188]. Шутники говорили: в «Известиях» нет правды, а в «Правде» нет известий [Мельниченко 2014: 614]. Публикация официоза была важнее пробуждения интереса у читателя. Например, во всех газетах по требованию начальства публиковали одинаковые отчеты о важнейших партийных мероприятиях – съездах и пленумах. Передовые статьи «Правды» были жутко скучными. Сами журналисты передовицы недолюбливали. Но читатель их порой просматривал, поскольку считалось, что в таких текстах может отразиться перемена каких-то кремлевских воззрений [Шляпентох 2000: 113].

Печатные издания в СССР даже по виду сильно отличались от любых зарубежных. Наши газеты были тоненькими и чрезвычайно дешевыми, то есть доступными для любого читателя. Вопрос о том, чтобы сделать «Комсомолку» чуть толще за счет специальной вкладки, мог обсуждаться аж на Секретариате ЦК КПСС, где констатировали нехватку бумаги для реализации столь сложного проекта [Секретариат… 2020: 79]. При этом газеты отличались славословиями, а не информацией, что отразилось в анекдоте. Сидит лиса под деревом, а на ветке ворона с сыром. Лиса листает газету и говорит: «Надо же, ни разу имя Брежнева не упомянули». – «Ка-а-ак!» – закричала ворона. Сыр выпал. С ним была плутовка такова [Мельниченко 2014: 283–284].

Впрочем, несмотря на отсутствие правды и известий, тиражи были огромными. В какой-то мере это обеспечивалось принудительной подпиской. Каждый член КПСС обязан был получать «Правду», журнал «Коммунист» или местную партийную газету; каждый комсомолец – «Комсомолку» или местное молодежное издание (в Ленинграде – «Смену»). Но в известной мере интерес к «тощей прессе» порождался тем, что для большей части общества никакой альтернативы не имелось. Действовал советский экономический принцип «Бери, что дают». Газету могли выписывать не для того, чтобы читать от корки до корки, а для того, чтобы раз-другой прочесть оригинальную статью известного комментатора. Например, бывшего брежневского спичрайтера Александра Бовина, которому дозволялась некоторая самостоятельность мышления. Свои тексты Бовин характеризовал так: я не говорю всю правду, но я не вру [Бовин 2003: 323]. И для того, чтобы получить хоть часть правды, читатель ждал своей газеты.

В «молодежках» порой встречались дискуссии на моральные (ни в коем случае не на политические!) темы. Наталья Чаплина (Черкесова) – главный редактор очень популярного в Петербурге 1990‑х годов еженедельника «Час пик» – рассказывала мне, что, скажем, «Смена» обсуждала в 1983 году острый фильм Ролана Быкова «Чучело» [Черкесова, интервью]. «Литературная газета» могла публиковать тексты читателей под рубрикой «Если бы директором был я» (директором, но не секретарем обкома и тем более не генеральным секретарем ЦК!). На телевидении же не было даже того, что порой позволялось некоторым печатным СМИ. Если руководитель допускал относительную свободу информации и мнений, его быстро снимали с работы, как случилось, например, в Ленинграде с Борисом Фирсовым. Он был директором местного телевидения и не вырубил из прямого эфира программу (неполитическую и, в общем-то, сравнительно безобидную), вызвавшую возражения начальства. Вскоре вместо Фирсова появился другой директор [Фирсов 2008: 439; Выжутович 2021: 108–141].

Какая-то часть общества, стремясь понять происходящее, ловила по приемникам зарубежные радиостанции, вещавшие на русском языке. «Есть обычай на Руси ночью слушать Би-би-си». В анекдоте того времени милиционер обещает потерявшемуся ребенку, что про него объявят по радио, и родители явятся. На что малыш просит объявить по Би-би-си, так как иных радиостанций папа с мамой не слушают [Мельниченко 2014: 624]. Помимо Би-би-си вещали «Свобода», «Голос Америки», «Немецкая волна». Профессор Кирилл Борисов вспоминает, как в 1976 году на набережной в Судаке люди прохаживались с радиоприемниками «Спидола», совмещая приятное (моцион) с полезным (информацией) [Борисов, интервью]. Можно было сочетать неприятное с полезным: например, смотреть заседания партийного съезда по телевизору, а затем слушать «Зияющие высоты» Александра Зиновьева по зарубежному радио [Панкин, интервью]. Впрочем, советская власть глушила «голоса» с помощью специальных устройств [Секретариат… 2020: 182] так, что хорошая слышимость была обычно лишь вдали от крупных городов, где этим пользовались дачники [Заостровцев, интервью], либо, как во Львове, в котловинах под холмами, куда сила «глушилок» не проникала [Гонтмахер, интервью].

В анекдотах советского времени отражались представления общества о прессе. Маршал жалуется Наполеону: «Были бы у нас пушки, как в Советской армии, мы бы победили при Ватерлоо». Император отвечает: «Были бы у нас газеты, как в СССР, никто бы вообще не узнал, что под Ватерлоо нас разбили». А вот диалог простых советских людей: «Ты читаешь газеты?» – «А как же: иначе откуда бы я узнал, что хорошо живу?» [Мельниченко 2014: 617].

Вместо информации на обывателя обрушивалась лавина пропаганды, порой чрезвычайно примитивной, поскольку в ее действенность не верили даже сами официальные пропагандисты. Начиналось промывание мозгов советского человека с момента приема первоклашки в октябрята. Ребенка, конечно, официозом особо не донимали, но байки про доброго дедушку Ленина октябренок обязан был знать. Обязан был также носить значок с портретом вождя. И самое главное: обязан был посещать школу в стандартной форме, чтобы не выделяться на общем сером фоне какой-нибудь модной дефицитной одеждой.

Девятилетний малыш надевал вместо значка красный галстук и становился пионером, что влекло за собой построение на регулярных линейках, а также марши с революционными и патриотическими песнями. На день рождения Ленина (22 апреля) предписывалось стоять в почетном карауле у какого-нибудь памятника Ильичу. Сам я так стоял дважды: на Московской площади Ленинграда (когда жил в южной части города) и на Большом проспекте (когда жил на Васильевском). Время от времени на собраниях и линейках разного рода произносились славословия не только в адрес Ленина, Компартии и СССР, но также лично в адрес Брежнева. Выглядело это примерно так: «Я от всех детей хочу / Пожелать с любовью / Леониду Ильичу / Крепкого здоровья, / Подарить букет цветов / Цвета огневого / И обнять от всей души / Как отца родного». Этот стих на одном из партийных съездов произнесла юная пионерка Ольга Кабо, впоследствии ставшая известной актрисой [Сурикова 2002: 214].

Кроме излияния чувств, пионер должен был регулярно собирать металлолом (этого в моей жизни не было) или макулатуру (это, естественно, было, поскольку старые газеты имелись во всех семьях). Однажды на Секретариате ЦК разбирали вопрос о пышных банкетах, устраивавшихся комсомольскими бонзами, и секретарь ЦК Борис Пономарев с грустью констатировал: «Если бы на местах знали, что все деньги, которые получают от сбора металлолома и макулатуры, идут на организацию таких приемов, то они бы очень огорчились» [Секретариат… 2021: 44]. Мы «на местах» об этом, естественно, не знали, поэтому какое-то время я таскал в свою школу макулатуру с большим энтузиазмом и даже просил папу захватить старые ненужные бумаги со своего завода.

В четырнадцать лет пионер превращался в комсомольца. Комсомольские собрания несли в себе уже информационно-пропагандистскую нагрузку: доклады, отчеты, планы. Каждого комсомольца нагружали какой-то общественной работой. К примеру, ходить в дружину для поддержания правопорядка. «Поддержание» это сводилось к тому, что группы мальчиков и девочек прохаживались вечером по улицам отведенного им участка города, не вступая, естественно, ни в какие схватки с бандитами и тщательно избегая темных закоулков. Другой обязанностью комсомольца было повышение политической грамотности. Требовалось знать об основных преимуществах социализма перед капитализмом и о том, как СССР строит коммунизм. Но по мере прироста знаний у комсомольцев возникали вопросы о разных нестыковках. Скажем, если перед нашей страной, согласно принятой в 1961 году Программе КПСС, стоит задача к 1970‑м годам догнать и перегнать США в экономике, а к 1980‑м построить материально-техническую базу (МТБ) коммунизма, значит Америка уже в десяти годах от МТБ коммунизма? [Цыпляев, интервью]. Подобные «расчеты», впрочем, делали лишь наиболее толковые молодые люди, тогда как большинство комсомольцев ограничивались анекдотами о строительстве коммунизма. Вопрос: «Будет ли воровство при коммунизме?» Ответ: «Нет. Всё при социализме разворуют». Или еще: «Алкоголизм – это переходная стадия от социализма к коммунизму» [Мельниченко 2014: 685, 721].

Для летнего детского отдыха существовала система пионерских лагерей. Я сам в них не отдыхал, но внимательно наблюдал за жизнью отдыхавших там моих ровесников, когда проводил лето в Усть-Нарве, где размещалось пять лагерей (им. Юрия Гагарина, им. Валентины Терешковой, им. Олега Кошевого, «Нева» и «Прогресс»). «Лагерные пионеры», так же, как и мы – вольные отдыхающие, – много времени проводили на пляже, купались в море, играли в подвижные игры, но при этом имели предписанный начальством распорядок дня и исполняли обязательный ритуал (утренние построения, торжественные марши, рапорты начальству и т. д.). Существовали в СССР и специальные лагеря для актива – будущей советской элиты, как отметил в беседе со мной бывший вице-губернатор Петербурга Александр Потехин, занимавший в юности высокие посты в пионерской иерархии, а затем и в комсомольской (секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ): «Артек» в Крыму, «Орленок» на черноморском побережье Краснодарского края и «Зеркальный» на Карельском перешейке под Ленинградом. Воспитание, осуществлявшееся в коллективе (пионерлагеря, студенческие стройотряды), имело, по его мнению, большое значение для развития молодежи, в отличие от обычной утомительной пропаганды, которую можно охарактеризовать известным выражением «Генералы готовятся к прошедшей войне». Жизнь в «Зеркальном» Потехин оценивал очень высоко по собственному опыту (об этом же мне говорил и бывший директор департамента культуры Минобороны Антон Губанков, который в «Зеркальном» был даже председателем совета лагеря), «Артек» скорее напоминал санаторий, а в «Орленке» была сильная идеологизация. В целом, по мнению Потехина, социальные лифты для детей в советское время работали хорошо. Активист фактически уже в детстве становился частью советской номенклатуры, чем-то вроде члена «ордена меченосцев» (так Сталин охарактеризовал партию большевиков). В частности, он получал доступ к закрытой информации, распространявшейся властями среди доверенных лиц [Потехин, интервью; Губанков, интервью].

При этом временами советская система пыталась «репрессировать» инакомыслящих детей. Пятеро моих собеседников рассказали про такие случаи.

Леонида Гозмана21 обвинили в троцкистском заговоре, когда ему было одиннадцать лет. Пионервожатая-восьмиклассница учила младших девочек «стучать» на мальчиков. Леонид, узнав про это, возмутился и потребовал убрать такую вожатую. Его спросили, кто еще с ним заодно. Когда смутьян назвал пару фамилий своих друзей, образовался «заговор». Мальчика поставили перед классом, и директор школы (отставной офицер) публично снял с него красный галстук. Потом, к счастью, районное начальство отругало излишне инициативного директора и вернуло Леонида в пионеры [Гозман, интервью].

Ольгу Романову22 исключали даже не из пионеров, а из октябрят за создание группы «Долой Брежнева», про которого она случайно услышала что-то нехорошее по Би-би-си. Но эта история тоже закончилась нормально [Романова, интервью].

Андрей Илларионов23, будучи старшеклассником, написал аналитическую работу о фашизме, в которой бдительный глаз отставного директора школы (ярого сталиниста) обнаружил понятные аллюзии. Он пошел доносить в КГБ. Гэбисты его мягко «послали» за то, что занимается ерундой. Директор не успокоился и позвонил в парткомы предприятий, где работали папа и мама. Там был тот же результат. Тогда бдительный страж советской идеологии стал лично «допрашивать» Андрея, пытаясь выведать истоки диссидентства [Илларионов, интервью].

Кирилл Борисов работал летом в комсомольско-молодежном лагере (КМЛ) и попытался вместе с друзьями организовать там самоуправление. Приставленная к КМЛ учительница написала на них донос [Борисов, интервью].

Ну а Борис Немцов, собственно, и «репрессирован» не был. Его не исключали. На него не доносили. Просто в характеристике, полученной им по окончании школы, было написано, что он хороший ученик, победитель олимпиад и т. д., и т. п., однако… политически неустойчив [Немцов, интервью].

Наконец, еще одна подобная история описана в мемуарах писателя Дениса Драгунского и относится ко времени, когда он был октябренком. Учительница

Вскоре учительница отошла от своей минутной агрессии и стала общаться с учениками так, будто и не было никакого «разоблачения антипартийной группы». Основной массе школьных учителей, партийных идеологов и сотрудников КГБ в 1960–1970‑х годах было, в общем, на все подобные истории плевать. Система промывания мозгов работала вхолостую, но никто не пытался ее отменить или усовершенствовать. На это всем тоже было плевать.

Промывать мозги система пыталась, помимо всего прочего, трудами классиков марксизма. Несчастным студентам на занятиях предписывалось изучать в общей сложности 138 работ Маркса, Энгельса и Ленина [Пихоя 1998: 289]. Естественно, все это был сплошной формализм. При обязательности изучения никто ничего толком не знал. Могу точно сказать, отучившись пять лет политэкономии, что даже лучшие студенты на идеологических специальностях такого количества работ не читали, а те, что «читали», на самом деле часто лишь просматривали. Характерно в этой связи дневниковое признание Анатолия Черняева:

Взрослый человек в СССР тоже оставался в плену пропаганды, которая обрушивалась на него как со страниц книг, так и из телевизора, радиоприемника… Да, буквально из каждого «утюга». Стандартные лозунги, однотипные здравицы Брежневу, одинаковые фальшивые данные об успехах советской экономики. И результат был точно таким же, как при работе с молодежью. Промывание мозгов на советских предприятиях проводилось не для того, чтобы убедить в чем-то трудящихся, а для того, чтобы отчитаться о проведенном мероприятии перед начальством. Например, на химическом заводе во Владимире иногда в конце рабочего дня неожиданно закрывали проходную (чтобы никто не сбежал) и проводили митинг. Не ожидавшие такой подлянки люди, завершая смену, привычно принимали спирта «на ход ноги», рассчитывая быстро выйти на улицу. В итоге, когда митинг заканчивался, во дворе оставались лежать бесчувственные тела, не воспринявшие информацию о последних «исторических» решениях партии и правительства [Сирота 2015: 99].

Другой пример: к юбилею Ленина в апреле 1970 года в большинстве театров страны по приказу свыше были поставлены спектакли про Ильича. «И 365 актеров, картавя, бегали по сценам, закрутив руки себе под мышки», – писал с иронией известный исполнитель роли Ленина Михаил Ульянов [Ульянов 2007: 151–152]. А Владимир Этуш рассказывал, как в Париже группа артистов пошла смотреть стриптиз, разрываясь между тягой к необычному для советского человека зрелищу и обязательными для коммунистов партийными нормами. И когда стриптизерша предложила председателю театрального месткома снять с нее трусы, он в страхе отшатнулся: нельзя, завтра ведь день рождения Ленина [Этуш 2002: 194]. То есть, по-видимому, в обычный день можно лезть даме в трусы, а в тот день, когда об Ильиче следует думать, нельзя?

Вождь революции, наверное, в Мавзолее переворачивался от того, что делала с ним идиотская пропаганда. Посреди огромного поля, например, в центре глубокой лужи мог стоять портрет Ильича с простертой рукой и надписью «Правильной дорогой идете, товарищи!» [Данелия 2006: 79]. В лагерях заключенные с восторгом обнаруживали крупно намалеванный лозунг «Ленин с нами!» [Ронкин 2003: 248]. Шутники отзывались на это анекдотом: мол, промышленность изготовила трехспальную кровать под названием «Ленин с нами!», парфюмеры выпустили духи «Запах Ильича», а банщики внедрили мочалку «По ленинским местам», использовав название экскурсионного маршрута, навязываемого советским туристическим сервисом во всех возможных видах.

Так и формировались семидесятники. В почетных караулах у статуй Ленина, который всем был откровенно безразличен. В вечерних прогулках, имитирующих помощь милиции. В чтении Маркса, которого не знали даже учителя. В просмотре фильмов с изъятиями именно того, что сильно интересовало молодых людей.

Даже несовершенные соцопросы 1960‑х показывали, что на юных граждан вся эта идеологическая трескотня почти не действовала. Когда респондентов спросили, какую роль в осуществлении их жизненных планов играет комсомол, 53,8% ответили, что никакую, а еще 17,8% затруднились с ответом. По сути, лишь чуть больше четверти полагали, что комсомол и впрямь значим [Грушин 2003а: 75].

При этом социалистическая система со всеми ее идеологическими атрибутами не вызывала у подавляющего большинства советских людей активного отторжения. Шутки, анекдоты… порой скрытое презрение. Но не более того. Как справедливо заметила либеральный писатель и журналист Татьяна Москвина, «советская литургия никакого ответного восторга в массах не вызывала, но считалась чем-то обязательным, непременным. „Так надо“» [Москвина 2015: 129]. Интересно, что примерно об этом же мне рассказал человек из совершенно иного лагеря – генерал-полковник ФСБ Виктор Черкесов. Характеризуя советскую идеологию, он очень точно сравнил ее с сигнальной лампочкой, которая день и ночь горит в помещении. Мы не знаем, зачем она горит и, по сути, не обращаем на нее внимания. Раз горит – так надо. Тот, кто ее установил, знает, зачем лампа нужна [Черкесов, интервью]. Хотя, казалось бы, сотрудники советских спецслужб должны были быть наиболее фанатично верующими в коммунизм людьми, поскольку защищали первое в мире социалистическое государство, у многих чекистов на самом деле не было идейной убежденности. Диссиденты, с которыми они работали, отмечали, что 80% сотрудников КГБ – циники [Морев 2017: 36, 337]. Некоторые журналисты утверждали, что вся правящая камарилья во главе с Брежневым уже ни во что не верила, а убежденными реакционерами были лишь писатели типа Всеволода Кочетова, возглавлявшего журнал «Октябрь», главный орган постсталинской идеологии [Виноградов 2000: 136].

Все знали, что коммунистический ритуал надо соблюдать ради работы и ради зарплаты. Все знали, что ритуал исполняется для галочки, а на самом деле не нужен даже начальству. Все знали, что чем более высокопоставленным является начальник, тем больше ему на все наплевать. В анекдоте того времени больной обращается к психиатру: «Доктор, у меня растроение личности. Думаю одно, говорю другое, делаю третье». – «Это доказывает лишь то, что вы совершенно нормальны», – отвечает доктор [Мельниченко 2014: 609].

Яркий образный портрет советского человека – «гомо советикус» («гомососа») – оставил нам философ Александр Зиновьев:

Советская система всюду оказывала влияние на жизнь человека, но не было, наверное, сферы, более уничтожающей индивидуальность, чем армия. Согласно опросам, проведенным, правда, не в 1970‑е, а уже в перестроечное время, 43% респондентов поддержали мнение, согласно которому советская армия калечила юношей морально, а порой и физически. При этом 60% опрошенных считали, что в характерной для армии дедовщине виноваты в первую очередь командиры, допускающие насилие [Советский простой 1993: 107–109]. Подобное положение дел, естественно, не могло сложиться в контрактной армии, куда люди идут служить ради профессиональной карьеры и хорошего заработка, но в Советском Союзе ставка делалась именно на армию массовую, призывную.

А вот как описал армию известный командир, генерал-лейтенант Александр Лебедь: «Здесь могут обозвать собакой, / Отнять достоинство и честь, / Но мы, в душе послав всех на …, / Всегда спокойно скажем: „Есть!“» [Лебедь 1995: 39].

Для меня армейская жизнь ограничилась трехмесячными военными сборами. Поэтому сначала я вообще не планировал писать очерк о солдатской службе. Но во время работы над книгой внезапно обнаружился уникальный источник – письма из армии, которые посылал родителям в 1983–1985 годах петербургский историк и журналист Даниил Коцюбинский. Мне представляется, что по своему значению этот до сих пор не изданный источник [Коцюбинский, рукопись] о службе восьмидесятых сопоставим с дневниками Анатолия Черняева и Игоря Дедкова, а потому я (с любезного позволения автора) прибегну к обильному цитированию, лишь изредка прерываемому моими комментариями.

Вот самое первое знакомство с армией восемнадцатилетнего ленинградца: «Пишу из поезда, в котором странно воняет сортиром <…>. Нас, естественно, никто не кормит, но, как ни странно, еда у всех не кончается». Во время дальнейшей службы с едой дела обстояли уже не столь благополучно. «С 6 утра до 11 ночи я был в кухонном наряде <…>. Обглодал тайком косточку, которая, вообще-то, предназначалась в свинарник…» В дальнейшем письма подобных экстраординарных случаев не фиксируют, однако «жрать хочется, как в лагере», отмечает все же молодой солдат. И вот общий вывод о питании: «Солдатский общепит – это параша. Все вареное, водянистое, несоленое. Жареная – только рыба, которую противно даже видеть». А вот вывод частный: «Хочу вам пожаловаться на наш хлеб (черный). Это хуже отрубей. Жуешь – как будто воздух с дурным привкусом. Как это я не ценил наш хлебушек за 14 коп.?» Замечу попутно, что у меня на военных сборах хлеб был обычный, вкусный, с псковского хлебозавода (сам его однажды привозил), и голода я никогда не испытывал, но в целом питание было «кашеобразное»: набить желудок, и только.

Не менее яркие впечатления производит воровство. В одном из первых же писем отмечается: «У меня стибрили: 1) бритву и К°, 2) конверты и К°, 3) голубой свитер (его просто сняли с меня в туалете). Правда, выдали нам форму, но мне сдается, что в ней еще в 907 г. ходили на Царьград». Чуть позже процесс получил развитие: «На каждом углу стоят пачки „дедов“, которые допрашивают тебя на предмет денег и курева. Особенно не повезло джинсатым: они в один миг оказались в каких-то портках защитного цвета, и их же укорял майор за то, что они отдали штаны». «Затем какой-то „южный“ отдубасил моего соседа, требуя денег, но тот не дал. Затем сквозь сон я видел, как он рылся в моей сумке, но, видно, ничего не нашел. Хотя у меня пропали катушка и ручка». Понятно, что в контрактной армии с хорошими заработками подобного мелкого воровства быть не может, но призывная армия фактически вынуждала солдат поживиться всем, что плохо лежит.

Поначалу воровство шокирует новичка. Но со временем армейский образ жизни затягивает, по всей видимости, каждого, кто хочет, так или иначе, выжить. В одном письме читаем:

Вскоре после этого грустного признания следует философский вывод:

А позже следует совсем печальное: «Я с отвращением обнаруживаю в себе необоримую любовь к любому начальству или „деду“, которую стараюсь подавить».

Дедовщина – особый вопрос. В контрактной армии ее широкое распространение маловероятно, но в призывной она доминирует. Впечатляют методы «воспитания» молодых солдат, к которым прибегают старослужащие. Вот один из способов: «Слишком много здесь южных народностей; они любят шутить и воспитывать. Шутят они щелбанами, воспитывают поджопниками». А вот другой: «Вчера ночью пьяные сержанты (а может, и трезвые) устроили в 3 ч. подъем для 16 человек и погнали чистить сортир». Есть и третий: «Только что я прошел по коридору, и какой-то сержант-сука стал затягивать мне ремень (это делается из расчета, чтобы ремень плотно охватывал голову: диаметр получается довольно узкий). Т. о. очень любят долбить молодых». Четвертый: «Вошел сержант и за то, что мы не приветствовали его вставанием, командовал „встать-сесть“, пока у него голос не охрип». Наконец, пятый – самый «остроумный»:

Семидесятники стали первым поколением, которому довелось в полной мере вкусить прелести дедовщины. Существуют различные мнения о том, когда дедовщина сформировалась. «Произошло это, скорее всего, в середине – конце 1960‑х – начале 1970‑х годов, в благословенные брежневские времена» [Гордин 2011: 441]. Анализируя это явление, историк Яков Гордин, сам отслуживший в армии, обращает внимание на падение роли сержантов, которые, по его солдатскому опыту 1950‑х, играли ведущую роль в обучении молодых бойцов [там же: 443]. По другим оценкам, дедовщина возникла несколько раньше: тогда, когда моральный статус офицера пошатнулся в связи с хрущевской массовой демобилизацией и снижением уровня зарплаты. А статус солдат стал, напротив, выше, поскольку армия уже не могла основываться на безграмотных крестьянских призывниках. Горожане часто не признавали авторитет офицеров. В итоге те стали прибегать к использованию неформальных механизмов поддержания дисциплины. Сложился негласный контракт между офицерами и «дедами», которым разрешили не выполнять многие уставные требования в награду за то, что они держат в повиновении молодых [Хархордин 2002: 410]. По сути дела, этот механизм является разновидностью того бюрократического торга, о котором шла речь во второй, «экономической», главе данной книги. Для того чтобы «выдуманная» большевиками советская система хоть как-то функционировала, различные иерархические уровни стали договариваться между собой о тех правилах, которые действительно будут существовать взамен неработоспособных.

Все признавали, по сути дела, ужасы дедовщины, но никто не собирался с ней бороться, поскольку в рамках советской системы нельзя было предложить ничего взамен. Офицеры прекрасно понимали, чем порой заканчивается дедовщина, однако относились к этой проблеме с цинизмом, характерным в целом для эпохи. Продолжаю цитировать письма:

Столь же цинично относились к проблеме и сами семидесятники. Коцюбинский пишет:

Вот самый, наверное, впечатляющий «кирпич» из приведенных в письмах:

Кстати, характер работы, выполнявшейся солдатами, породил известный анекдот советских времен насчет командира, который велел копать траншею от забора… до обеда. Примерно такую же ситуацию видим в одном из писем Коцюбинского, который

А вот еще один пример армейской работы:

В контрактной армии с большими заработками «пригнать два десятка» ради какой-то ерунды обходится слишком дорого, но в призывной – картофелечистка дороже людей.

Особый вопрос – армейский язык. Вот запись первых дней: «Я не видел ни одного, кто бы не матюгался». А вот – более поздняя: «Сегодня весь день наблюдаю классические армейские картинки: комполка матюгает комбата, комбат – комроты, замполит – его же, комроты – сержанта, ну а сержант кого? Сами догадайтесь! Ну? Правильно, угадали. И меня, конечно, тоже».

О том, как складывалась в армии офицерская служба, рассказал мне Александр Яковлев, окончивший военное училище и прослуживший некоторое время в провинциальной глуши. Главное его впечатление – страшное пьянство среди офицеров. Из десяти служивших с ним человек за пять лет двое умерли (один захлебнулся собственной рвотной массой). Пять городских ресторанов заполнены были практически одними офицерами, поскольку у них имелось много денег, но тратить их в маленьком областном городке было практически больше не на что. При этом выяснилось, что техническая база армии находится в ужасном состоянии. В училище проходили одно, но в реальной жизни сталкивались совсем с другим [Яковлев, интервью].

Другая картина – военная служба полковника Бориса Подопригоры. Ему она была интересна и в карьерном, и в творческом отношении. Борис служил военным переводчиком, специализировавшимся на китайском языке. Интерес к Китаю был предопределен не только древней китайской культурой, но также тем, что в годы нашей молодости эта страна рассматривалась в качестве возможного противника на Востоке. Войны с Китаем, однако, не случилось. В какой-то момент возникла опасность «зависнуть» на капитанской должности с китайским языком. Тогда Подопригора выучил фарси и сменил направление своих «геополитических интересов». Он сделал успешную карьеру в афганскую войну и даже оказался последним советским солдатом, покинувшим территорию Афганистана (обеспечивал беспрепятственный вывод войск). Борис активно участвовал в первой чеченской войне и дослужился до поста заместителя командующего российской группировкой на Северном Кавказе [Подопригора, интервью].

Но вернемся к размышлениям Коцюбинского:

Чрезвычайно верное наблюдение. В тот момент мы еще плохо знали, как развиваются события в Афганистане, но 18-летний автор писем точно уловил суть стоявших перед армией проблем.

Через десять лет после этой записи актер Сергей Бодров в фильме «Кавказский пленник» прекрасно сыграл такого солдатика, оказавшегося в плену и совершенно не готового соперничать с энергичными и хорошо мотивированными врагами.

Стремление «закосить» от армии во многом определило мировоззрение семидесятников. Сталинский милитаризм постепенно трансформировался на территории СССР в так называемый милитаризм спортивных зрителей [Манн 2014: 45], когда обыватель радуется вооруженным столкновениям и в мыслях стремится наподдать противнику, но при этом сам не готов сражаться за родину и даже не стремится жертвовать собственным благосостоянием ради победы. Именно поэтому наша армия должна была в конечном счете пройти через радикальные реформы, важнейшей из которых является перевод ее на контрактную систему. Переход армии на контракт столь же нужен для развития, как переход экономики к рынку. Хорошо зарабатывающий профессиональный военнослужащий принципиально отличается от призывника. Примерно так же, как предприятие, работающее в условиях рыночной экономики, отличается от предприятия, функционирующего в условиях экономики административной.

К середине 1970‑х я повзрослел и стал смотреть взрослые фильмы. Конечно, в четырнадцать или даже семнадцать лет я не способен был понимать их так, как понял впоследствии при повторном просмотре. Но все же можно сказать, что кино этого периода входило в жизнь сразу и во многом определяло формирование мировоззрения. Более того, это, собственно, и была истинная жизнь: вечерняя жизнь перед экраном, а не дневная – перед школьной доской. Кино было серьезно, а школа – нет. Кино было о внутреннем, а школа – о внешнем. Кино оставалось в душе, а школа пролетала мимо.

Вообще-то, ничего хорошего нам в жизни не светит. Она уныла и однообразна, как советские новостройки, как бесконечная 3‑я улица Строителей, ведущая в никуда. Но может быть, есть еще шанс? Когда по иронии судьбы, без всяких наших заслуг, счастье вдруг улыбнется, и ты найдешь… То ли близкого человека. То ли интересное дело. То ли что-то совсем новое и неожиданное, открывшееся за поворотом.

Фильм Эльдара Рязанова «Ирония судьбы» повторяли в советское время по телевизору чаще, чем, возможно, любой другой фильм. Мы выучили его наизусть, и в какой-то момент я стал вдруг осознавать, что он мне не просто интересен, а очень близок. Самый забавный фильм не станешь пересматривать бесконечно, но если идентифицируешь себя с героем, то ты, по сути дела, проживаешь в этом фильме свою жизнь. Проживаешь иначе. Не так, как в действительности. Реальность год за годом остается такой же тусклой, а оказавшись в шкуре Жени Лукашина, ты каждый год проходишь через светлый поворот. Просмотр «Иронии судьбы» стал для советского человека чем-то вроде духовного ритуала, уводящего в трансцендентное. Не покидая улицы Строителей (или, скажем, улицы Кораблестроителей, возле которой жил в Ленинграде я), ты воспаряешь духом и регулярно, на Новый год отправляешься в мир случая, где все еще возможно.

Хотя фильм этот сделан шестидесятниками, мне кажется, что он очень четко отразил положение моего поколения, которое к середине 1970‑х уже понимало, что бесконечные брежневки в новостройках и бесконечный Брежнев по телевизору – это наша судьба, наша жизнь на долгие годы… Но вдруг?

Герой Андрея Мягкова, угодивший по пьяни в чужой город, совершенно не заслуживал это «вдруг», как не заслуживал его и я – депрессивный, инфантильный молодой человек. «Но нежданно по портьере пробежит вторженья дрожь…» Может, Бог, как у протестантов, избирает нас не за заслуги, а просто так… в силу мотивов, совершенно недоступных человеческому разуму? Когда Рязанов в «Вокзале для двоих» вновь провел идею внезапного светлого поворота, он добавил к случаю еще и заслуги главных героев. Вышло, на мой взгляд, не так убедительно. Хотя Олег Басилашвили в том фильме был великолепен.

Но пока не про Басилашвили, а про Андрея Мягкова. Я обожал его, поскольку Мягков сыграл меня, но не депрессивного и инфантильного, а находчивого, адаптивного и обаятельного, несмотря на залысины и совершенно негероическую внешность. Позднее я понял, что обожаю его еще и за то, что он великий артист. Думаю, один из пяти по-настоящему великих артистов своего поколения. Почему пьянка Жени Лукашина вызывает симпатию, а пьянка Карандышева из «Жестокого романса» – отвращение? У меня нет ответа. Кроме одного – талант. Как получилось, что один и тот же актер, сыграв двух почти идентичных малахольных советских интеллигентов (Лукашина из «Иронии» и Новосельцева из «Служебного романа»), сыграл их так по-разному? Опять нет ответа. Просто талант. Я обожал Мягкова даже в фильме «Надежда» (про Крупскую), где он сыграл молодого Ленина, и это был единственный случай, когда я Ленину симпатизировал.

В этом фильме режиссер Владимир Басов впервые сумел перевернуть официальную советскую идеологию. «Дни Турбиных» – не просто кино о белогвардейцах, которые, согласно учебникам, являлись нашими злобными и жестокими врагами. Это было кино, в котором зритель идентифицировал себя именно с белогвардейцами. С теплым, уютным домом Турбиных. С их дружной интеллигентной семьей. С обаятельными героями Андрея Мягкова и Андрея Ростоцкого.

Понятно, что булгаковская пьеса была и до фильма многим знакома. Но в 1976 году мы получили уже не спектакль для избранных зрителей, а телепостановку для миллионов. Причем надо принять во внимание, что при дефиците ярких зрелищ в советское время подобные постановки смотрела практически вся страна. То есть вся страна вдруг получила возможность поразмышлять о том, что белогвардейцы были милыми, хорошими людьми, которые, возможно, могли бы создать в нашей стране значительно лучшую систему, чем та коммунистическая, в которой к середине 1970‑х уже многие (особенно из молодого поколения) разочаровались.

Удивительно, как легко удалось обойти безраздельно, казалось бы, господствовавшую советскую идеологию. Фильм был выстроен на трех «китах». Во-первых, белых в нем противопоставляли не «хорошим» красным, а плохим петлюровцам. Во-вторых, про красных говорилось много хороших слов, но сами они не появлялись в кадре и не конкурировали с семьей Турбиных за симпатии зрителей. И в-третьих, хорошие, отважные белые (Турбины и их друзья) противостояли плохим, трусливым белым (гетману Скоропадскому и полковнику Тальбергу).

Никогда еще советская идеологическая машина, включающая телевидение, не работала так против самой же себя, как в случае с фильмом «Дни Турбиных». Почему это оказалось возможно? Скорее всего потому, что в советской цензуре и в советском идеологическом руководстве той эпохи перевелись жесткие убежденные пропагандисты. Остались вялые бюрократы, которые могли «положить на полку» фильм из‑за какой-нибудь ерунды, а могли пропустить на экраны такой шедевр, который совершенно подрывал их идейные основы.

Мое поколение формировалось на впечатлениях, полученных от этого фильма, от мягкой, душевной песни про акацию, и на ощущении теплоты дома Турбиных, столь непохожего на огромные советские коммуналки или малогабаритные хрущобы. Если в «Адъютанте его превосходительства» мы идентифицировали себя с разведчиком красных (причем, что немаловажно, прекрасно сыгранным обаятельным Юрием Соломиным), а не с генералом Ковалевским, то в «Днях Турбиных» нашим героем были или полковник Турбин, или юнкер Турбин, или капитан Мышлаевский, или поручик Шервинский… Но в любом случае им был белогвардеец.

Предыдущая экранизация Михаила Булгакова – «Бег» Алова и Наумова (1970) – подавала нам еще белых как врагов – пусть страдающих (Хлудов) или мечущихся (Чарнота). Но теперь врагов уже не было. Мы учились любить друзей и ненавидеть мерзавцев, как белогвардейцы. И безликие школьные учебники не могли уже ничего поделать с обаянием любимых артистов в белогвардейских погонах.

«Ларису Ивановну хочу!» За одну уже эту фразу мои ровесники, тинейджеры, должны были полюбить фильм Георгия Данелии. Самое время хотеть Ларису Ивановну, когда тебе шестнадцать. Но много лет спустя (хоть эта фраза и сидит в голове по-прежнему) понимаешь, что великий фильм с Вахтангом Кикабидзе и Фрунзиком Мкртчяном дорог нам по иной причине.

В последние советские десятилетия русские писатели-деревенщики формировали миф о высокодуховном человеке, живущем на природе вдали от больших городов – «гнезд разврата». Среди деревенщиков были яркие авторы, но все они почти изгладились из памяти. Слишком уж их миф расходился с реалиями. Спивающаяся деревня выглядела убого даже на фоне советского города, где хоть какая-то интеллектуальная жизнь всегда теплилась. За последние полвека те, кто хотел себя спасти от полной деградации, мигрировали в города. Лишь сокол-мимино, повидав европы, вернулся в родные грузинские горы. И нам почему-то верится, что именно там он был счастлив, именно там он пел свою «Чито-грито» и подпевали ему, как в сказках, высокие кавказские ели и горные ручьи.

Что, собственно говоря, создал тогда Георгий Данелия на экране? Он создал миф о счастливом дикаре, который несколько веков пытались сочинить разные европейские авторы, замученные стрессами цивилизации. Как правило, мифы эти были неудачны, поскольку на самом-то деле никакого счастья не существует в диком состоянии с постоянными войнами, разбоем, снятием скальпов, захватом рабов, голодом, болезнями, эпидемиями и ранней смертностью. Но столь хороши Кавказские горы с высоты птичьего полета, и столь хорош молодой Буба Кикабидзе, что нам все-таки кажется, будто именно так и дóлжно было жить всегда.

Вспомним, что такое великая русская литература 1970‑х. Это городские повести Юрия Трифонова об обмене человеческой души на квадратные метры жилья и тому подобные вещи. В 1980 году совсем не старый еще Трифонов скончался, как будто не вынеся удушливой атмосферы крупного города с его бесконечной ложью. Вот в это-то время Данелия как раз и предлагает свой подход – упрощенный, наивный и совершенно неприемлемый, если пробуешь осуществить его на практике. Но идеально подходящий для мифологизации. Назад… В горы… В природную благодать… В мир примитивных людей, не знающих городских умствований, но именно потому добрых, легких и счастливых.

Наверное, талант режиссера проявился в том, что он не пытался говорить всерьез, не пытался быть назидательным, не пытался втюхать нам великую идею о том, как правильно жить. Его Мимино выглядит смешным и непутевым, временами нервным и раздражительным, а то даже чванливым и заносчивым. Куда ему, деревенщине, до прекрасной Ларисы Ивановны, проплывающей мимо нас почти столь же величественно, как серебристый лайнер гражданской авиации, летящий в загадочную Европу! Но именно эта ирония (по сути, самоирония) делает миф соблазнительным и проникающим в душу. В прошлое не возвращаются. Но всегда хочется сохранить надежду. И потому мы по сей день пересматриваем «Мимино».

Легко ли стать из Медведя Человеком? Я не о членах «Единой России», конечно. Я о фильме Марка Захарова, который, на первый взгляд, выглядит сказкой. А на второй – ироничным рассказом про самодурство власти. Не знаю, хотел ли такого восприятия Захаров, но Евгений Леонов всех переиграл и вывел своего Короля-самодура в лидеры актерского коллектива. Хотя, вообще-то, это кажется немыслимым, поскольку в фильме играли Олег Янковский, Александр Абдулов, Андрей Миронов.

Для меня в советское время этот «второй взгляд» был доминирующим. Но сегодня про самодурство власти проще сказать в статье. А вот как сказать в статье про то, что Человеческая жизнь нас убивает? Но если живешь как медведь, то будешь жить долго и счастливо. И внешне казаться человеком. С возрастом понимаешь, что «третий взгляд» главный. Поскольку в жизни нам часто хочется совершать именно то, что нас убивает. А если не совершать… то это получается как бы и не совсем жизнь. Существуешь в своей медвежьей шкуре – лохматый, неуклюжий, толстокожий. Малинники обтрясаешь, животинку можешь задрать, если повезет. И полжизни спишь в берлоге, чтобы не растрачивать жизненную энергию. Жизнь тратишь, а энергию бережешь!

Честно говоря, всей сложности подобной диалектики я не понял по сей день. Скорее чувствую ее своей медвежьей шкурой, которую приходится сбрасывать каждый раз, когда вдруг принимаешь решение не энергию сберегать, а делать что-то настоящее. Такое, за что ни денег не бывает, ни благодарности, ни почета.

«Обыкновенное чудо» необыкновенно своей философской сложностью. Поэтому и понималось в свое время упрощенно. А тогда, сорок лет назад, Захаров прорвался ко мне по-настоящему своим следующим фильмом, снятым уже через год после «Чуда». «Тот самый Мюнхгаузен». При всей важности множества фильмов, о которых я написал, не было, наверное, для меня в юности более яркого героя кино, чем Мюнхгаузен, сыгранный Олегом Янковским: он учил быть самим собой на рубеже 1970–1980‑х, когда собой быть не полагалось.

Самим собой с завиральными мыслями. Самим собой с теми желаниями, которые не могли осуществиться в тесном советском мире. Самим собой назло всем, кто учил соблюдать устоявшиеся нормы. Помните завещание барона? «Умное лицо – это еще не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа!» Как помогало мне это при изучении марксизма, который в силу советских норм был некоторое время моей специальностью!

С этого фильма я стал считать Янковского наиболее близким мне актером. И уж, по крайней мере, одним из той великой пятерки, о которой писал раньше (Мягков, Смоктуновский) и о которой еще буду говорить в дальнейшем. Как удалось ему всего за год превратиться из вдумчивого, чуть отрешенного и ироничного Волшебника в яркого, харизматичного, непреклонного Барона? А потом было еще много великих ролей. Иногда мне кажется, будто все, за что брался Янковский, он превращал в философию, которая и не снилась нашим мудрецам.

С героем «Осеннего марафона» меня сближает то, что мы жили тогда в одном дворе. И могли бы видеть друг друга, если бы он не был героем киношным. Георгий Данелия «поселил» Олега Басилашвили в Ленинграде на улице Кораблестроителей – прямо напротив окон моей квартиры. Впрочем, уже тогда я почувствовал, что «Осенний марафон» близок мне не только этим.

На первый взгляд, проблема героя в том, что он «с бабами» разобраться не может. Но ведь на самом деле он не может разобраться и с друзьями, и с коллегами… Наверное, он просто безвольный? Пожалуй, так. Но может быть, появлению воли мешают важные обстоятельства? Я очень любил всегда героя Басилашвили, поскольку он представлялся мне, как ни покажется это странным, практически идеальным человеком. Эдаким князем Мышкиным, но живущим в наше время.

Должна у человека быть крепкая семья – «ячейка общества»? Конечно, учит нас советская этика. И наш герой не рвет с супругой, хотя их уже ничто не соединяет. Должна ли у человека быть любовь? Конечно, учит нас великая литература. И наш герой не рвет с любовницей, хотя считает необходимым сохранять семью. Должен ли человек помогать друзьям? Конечно, учат нас все, кого ни возьми. И наш герой ведет себя по принципу «Сам погибай, но товарища выручай». Должен ли ученый поддерживать контакты с коллегами? Конечно, особенно если они зарубежные. И наш герой разбирает с датским профессором, чем отличается обезьяна от облизьяны. Герой Басилашвили стремится быть правильным по всем этическим позициям. Он делает то, что общество считает верным, хотя никогда не выполняет. И ведь именно это стремление к соблюдению всех моральных норм приводит его к катастрофе, к утрате близких людей и провалам в творчестве.

Несмотря на комедийный сюжет, Данелия поставил тогда перед нами серьезный вопрос о том, что человек не может существовать в рамках тех моральных норм, которые считаются общепризнанными и опровергать которые вроде бы неприлично. Решить эту проблему Данелия попытался, отправив предыдущего героя – Мимино – назад в горы, в простой мир с сельской этикой. Мимино уехал, но проблема осталась.

Конечно, всю ее сложность я понял не сразу. Понимание приходило с годами. По мере того как я сам крутился в своем «марафоне», пытаясь сочетать несочетаемое, теряя лучшие годы на ерунду и часто приходя в отчаяние из‑за того, что мир вокруг такой правильный, а я почему-то в него никак не вписываюсь. А тогда, в 1979 году, сразу пришло лишь интуитивное понимание, что перед нами – трагедия хорошего человека, а не череда поступков мерзавца, мучающего жену, любовницу и т. д. Понимание это – на 100% заслуга великого артиста Олега Басилашвили, поскольку почувствовать симпатию к грешному герою можно лишь тогда, когда актер вкладывает в него что-то такое, что не прочтешь в тексте пьесы. Между Тальбергом, Мерзляевым и Самохваловым Басилашвили совершил вдруг невероятный поворот и дал нам страдающего героя, с которым хотелось сесть во дворике на Кораблестроителей, пригубить «коктейля» и поговорить о смысле жизни, которая должна начаться по окончании «марафона».

Через пять лет после появления на экранах рязановской «Иронии судьбы» зрителю был предложен иной вариант обретения счастья по-советски. Без всякой иронии и без вмешательства судьбы. Без смеха и без слез. Без бани, алкоголя и Аэрофлота. Счастье обреталось исключительно благодаря долгому упорному труду… Ну, может, с некоторой долей везения, которое рассматривалось как вознаграждение за те тяготы и мытарства, что пришлось претерпеть героине на пути к цели.

«Москва – это большая лотерея. Здесь можно сразу все выиграть», – говорит Людмила, одна из героинь фильма. И остается в проигрыше. А Катя, работающая, как пчелка, с утра до ночи, побеждает в своей личной «битве за Москву».

«Ирония судьбы» была очень советским и даже, можно сказать, очень русским фильмом. А вот «Москва слезам не верит» Владимира Меньшова скорее напоминала Голливуд. Недаром этот фильм получил «Оскара» как лучшая иностранная кинолента. Меньшов показал нам что-то вроде реализации американской мечты с советской спецификой. Он показал, как нищая провинциалка может стать директором. В американском варианте она стала бы и миллионершей. В нашем – пришлось ограничиться малогабаритной квартирой, «Жигулями» и зарплатой, обеспечивавшей «достойное существование». Но по советским меркам продвижение от общаги к своему жилью и престижной работе значило, пожалуй, не меньше, чем обретение миллионов в Америке.

Конечно, в СССР и раньше снимались фильмы, где упорный труд приводил героя к успеху. Но в том старом кинематографе успех выражался скорее в наградах и должностях (как в фильме «Член правительства»: «Вот стою я перед вами – простая русская баба!») или в творческой самореализации (как в фильме Глеба Панфилова «Начало» с прекрасной Инной Чуриковой). Теперь же успех оборачивался настоящим человеческим счастьем. Да что там человеческим… Скажем прямо – мещанским, то есть тем самым, которое советская этика вроде бы полностью отвергала. «Москва» легитимировала мещанство на советском экране, и оказалось, что оно прекрасно. Фильму сопутствовал огромный успех: «…Старожилы говорили, что такие очереди в кассы не выстраивались со времен „Чапаева“ и „Тарзана“» [Алентова 2022: 422].

В тот момент никакие серьезные реформы в СССР даже не намечались. Брежневу оставалось жить пару лет, а его пожилые соратники еще только готовились принять бразды… Но то, с каким интересом советские люди восприняли эту историю успеха, показывало, что времена коммунистических фантазий и классовых битв уходят в прошлое. Наша страна готова входить в общество потребления. Семья становится важнее идеологии. Любовь к близкому человеку вытесняет любовь к партии.

Никто тогда не догадывался, конечно, сколь тернистым окажется путь перемен, на который мы встали через пять лет после премьеры фильма. Многие разочаровались в реформах. Но основной принцип остался неизменным. Ты сам – кузнец своего счастья. Не ирония судьбы и не экспроприация экспроприаторов, а лишь долгий, упорный и по заслугам вознаграждаемый труд может изменить нашу жизнь.

«Ясень с видом деревенским приобщился к вальсам венским. Он пробьется, Александра, он надышится Москвой».

С позиций тех знаний, что мы сейчас имеем о советской экономике, этот фильм должен показаться несколько наивным и романтически-шестидесятническим. То есть лелеющим мечту, будто социализм можно сохранить, если строить его станут честные люди, думающие о настоящем деле, а не о своих личных интересах. Но мне в 1981 году, когда я был еще студентом-экономистом, фильм Татьяны Лиозновой по пьесе Александра Гельмана «Мы, нижеподписавшиеся» дал значительно больше, чем все мои университетские лекции, вместе взятые.

Этот фильм об экономике не был смешным, как появившийся почти годом раньше «Гараж» Эльдара Рязанова, а потому оказался страшным. Он разрушал все идеалы, если, конечно, они у человека еще оставались. Он показывал, что в государственной плановой системе, про которую в университете мне рассказывали сказки, действуют кланы, работающие на себя. Он показывал механизмы, с помощью которых эти кланы доминируют и закапывают тех, кто пытается делать что-то позитивное. И он показывал настоящий советский конформизм во всей его красе. Фильм выполнял разрушительную роль, поскольку мне – малообразованному студенту, чью голову наполняли на университетских лекциях всякой чушью, – после его просмотра было неясно, что же теперь делать. Но лет через пять, когда появились люди, объясняющие, что делать, моя голова уже была готова к восприятию новых идей.

Если быть точным, то я сначала увидел пьесу Гельмана на сцене ленинградского БДТ, а затем уже фильм Лиозновой, и потому не могу много лет спустя определить, что конкретно – театр или кино – переломили мое сознание. Могу лишь точно указать на две вещи. Первое – именно тогда сформировалось впечатление, которое через десять лет Станислав Говорухин сформулировал в одной фразе, давшей название его фильму: «Так жить нельзя». Второе – в памяти постепенно растворились все детали актерской игры на сцене и на экране, кроме одной. Кроме образа, созданного Олегом Янковским и, по сути, ставшего главным, хотя формально его герой таковым не являлся. «Мы, нижеподписавшиеся» представлял собой абсолютно реалистичный взгляд на то, что происходит в хозяйственной системе страны, но для того, чтобы дело не казалось абсолютно безнадежным и фильм мог выйти на экраны, в него ввели таких положительных героев, каких в жизни почти не встречалось. А вот Янковский сыграл… я бы даже не сказал отрицательного героя, поскольку у меня он вызывал скорее интерес, чем ненависть. Он сыграл настоящего героя. Героя переходной эпохи, когда уже нет былых идеалов и еще нет возможности делать деньги. Остаются лишь пьянство и запредельный цинизм. Полагаю, что в конце 1980‑х герой Янковского трансформировал все же свой цинизм в большие деньги, поучаствовав в номенклатурной прихватизации, благо к тому времени он стал, наверное, достаточно крупным административным деятелем. И этого ушлого конформиста Янковский создал всего через два года после образа абсолютно бескомпромиссного Мюнхгаузена. Фантастическое перевоплощение, доступное только по-настоящему великим артистам!

Гомосос, как следует уже из определения, данного этому явлению Зиновьевым, не был пассивным обитателем просторов большой Советской страны. Он адаптировался к своей среде обитания, то стремясь слиться с природой и затеряться на этих просторах, то совершая вдруг яркие нестандартные поступки, которых требовала его не погубленная системой индивидуальность. Гомосос мог порой низко пасть, проявляя крайний конформизм, а в иной ситуации мог вознестись над суетой советского мира, демонстрируя, что он, несмотря на всякий «советикус», все-таки остается Гомо.

Как-то раз известный сатирик Аркадий Райкин попытался осовременить постановку «Принцессы Турандот» в московском Театре имени Вахтангова. По задумке Райкина, принцу Калафу на сцене задавался провокационный вопрос: «Что будет с сельским хозяйством?», после чего маски должны были в страхе разбегаться. Естественно, столь крамольную фразу в текст пьесы-сказки Карло Гоцци вставить не разрешили [Райкин 2006: 348]. В ней увидели намек на проблемы аграрной экономики, которые даже рядовому театральному зрителю представлялись все менее разрешимыми.

Советский человек 1970‑х во многом жил намеками. За сказанное в узком кругу слово уже не сажали, как при Сталине, однако истинной свободы не появилось. Поэтому слово становилось объектом большой игры, втягивавшей в себя миллионы. Главным способом такой игры становился политический анекдот. А главными объектами высмеивания – маразматические вожди (Брежнев), печальное революционное прошлое (Петька и Василий Иванович), а также липовая дружба советских народов (чукчи). Ничего святого в 1970‑х не оставалось, и семидесятники впитывали цинизм чуть ли не с молоком матери.

Типичные анекдоты про Брежнева уже приводились выше. А вот весьма характерный анекдот про Чапаева:

– Когда война закончится, мы здесь консерваторию построим, и здесь, и здесь…

– Зачем нам столько консерваторий, Василий Иванович?

– Изголодался народ сильно, так хоть консервами его накормим.

В серии про чукчу лидировал, пожалуй, следующий анекдот. Старого чукчу решили избрать почетным академиком. Он согласился: «Если по четным, то можно. А по нечетным я рыбу ловлю».

Задавленный пропагандой, советский интеллигент искал способ сохранить уважение к самому себе, искал форму сохранения себя как личности. Человек был бесправен, но находил возможность с иронией взглянуть на систему, которая делала его таковым. А потому в анекдотах разнообразные черты системы пронизывала гипертрофированная тупость. В мире политического анекдота рассказчик выглядел взрослым, умным, ироничным человеком, снисходительно смотрящим на копошащихся перед ним убогих представителей системы: выжившего из ума правителя, необразованного выдвиженца Гражданской войны и диковатого обитателя советских окраин. Семидесятник не был творцом этого взгляда на мир, но политический анекдот стал для него своеобразным «народным университетом». «Аспирантурой» же становилась театральная аллюзия. Те режиссеры, которые опасались ее использовать, не имели в 1970‑е по-настоящему шумного успеха. Понятно, что кто-то из зрителей шел на великих артистов, а кто-то хотел приобщиться к вечным ценностям, но валом валили советские люди лишь туда, где появлялась публицистичность. В этом, например, состоял успех БДТ при главном режиссере Георгии Товстоногове. Прекрасно сказал об этом Сергей Юрский, сыгравший в Большом драматическом несколько звездных ролей. По мнению Юрского, театр был хорош и до прихода нового главрежа, однако часто пустовал из‑за невнимания массового зрителя. Товстоногов же не побоялся использовать аллюзии. Он с либеральных позиций заговорил о сегодняшних проблемах даже в классических пьесах [Юрский 2002: 215]. И в итоге получались аншлаги. Зрители специально ехали в Ленинград из Москвы и других городов страны, чтобы посмотреть спектакли Товстоногова.

БДТ напоминал зрителям

Примерно так же поступала московская «Таганка». Актриса Алла Демидова отмечала, что языком этого театра был публицистически открытый разговор со зрителем.

В итоге опять-таки выходили аншлаги. Смотреть спектакли, поставленные на «Таганке», ехали из Ленинграда.

Популярность театра 1970‑х во многом основывалась не на высокой культуре советской публики, а на том, что он брал на себя функции, театру обычно несвойственные. В условиях жесткого цензурирования прессы, в условиях, когда смелые фильмы лежали «на полках», а вольные романы «в столе», слово свободы могло прийти только со сцены. Зритель, желавший услышать хотя бы намек на критику режима, искал его даже в интонациях артистов.

Помимо БДТ и «Таганки», в сфере аллюзий лидировали московские театры «Современник» и «Ленком». Судя по реакции зала, бóльшую часть зрителей волновал, скорее, политический подтекст, нежели духовный месседж драматургов. Смелый режиссер 1970‑х был дополнением к политическому анекдоту и кухонному диспуту. Например, после Пражской весны, когда власти усилили театральную цензуру из страха культурной революции, которая может случиться по чехословацкому образцу [Золотухин 2007: 98], ленинградский зритель ломился в БДТ на предварительные просмотры спектакля «Цена» по пьесе Артура Миллера. Связано это было не столько с самой пьесой, сколько с тем, что драматург, как стало известно многим, осудил ввод войск в Чехословакию и был по этой причине фактически запрещен в СССР [Юрский 2002: 120–121].

Некоторые политически перевозбужденные «интерпретаторы» умудрились увидеть намек на чехословацкие события даже в детском фильме Ролана Быкова «Внимание, черепаха!» (1971). Там несчастное животное чуть было не попадает под танковую колонну. И вот результат: маленькая на «Ч» – значит, Чехословакия. Танки – значит, намек на подавление Пражской весны [Сурикова 2002: 28].

Успех у зрителя мог определяться двумя-тремя острыми местами. Замечательную историю в этой связи вспоминал поэт Андрей Вознесенский. 3 февраля 1965 года он выступал в Театре на Таганке. При словах «Сегодня у нас особо счастливый день» в зале интенсивно захлопали. Удивленный таким энтузиазмом поэт пояснил, что причина особого счастья – день рождения завлита. Однако, как выяснил он позднее, в этот день на Красной площади хоронили нелюбимого интеллигенцией партократа Фрола Козлова [Вознесенский 2006: 132].

На рубеже 1970–1980‑х годов я был заядлым театралом и мне часто приходилось слышать, как зал разражался аплодисментами именно в том месте, где имелись некие аллюзии. Зритель не столько сопереживал героям, сколько ждал сенсации с тем, чтобы можно было на кухне пересказать друзьям услышанное. Театр 1970‑х – это в значительной мере не о смысле жизни, не о поисках себя, не о добре и зле, а о вождях, цензуре и проблемах сельского хозяйства. В такой культурной среде формировались семидесятники. Это нашло потом отражение в семидесятнической художественной литературе. То, что для театральных режиссеров-шестидесятников было вынужденным поворотом к зрителю, живущему в условиях советской цензуры, для деятелей культуры из поколения семидесятников стало доминирующей формой творчества. Публицистичность усилилась, поскольку иной формы самовыражения многие семидесятники просто не понимают. Вечные темы, которые интересовали бы читателя спустя многие годы, семидесятникам плохо понятны. Похоже, наиболее популярные авторы считают такие темы не слишком плодотворными.

Нынешняя беллетризированная публицистика часто прямолинейна, поскольку не нуждается в эзоповом языке, в аллюзиях. Публицистичность искусства 1970‑х не так бросалась в глаза, поскольку зритель должен был сам отыскать подтекст в тексте, который, вообще-то, являлся не публицистическим, а художественным. Аллюзии бывали самыми невероятными. Когда Георгий Данелия собирался снимать гоголевские «Мертвые души», начальство поинтересовалось: «У вас, небось, помещики на секретарей обкомов похожи будут?» [Данелия 2006: 322]. Любопытно, что точно таким же, независимо от истории с «Мертвыми душами», оказалось восприятие режиссером Андреем Смирновым фильма Сергея Соловьева «Егор Булычов» (по пьесе Максима Горького): «Это же грандиозная история смерти какого-нибудь секретаря обкома» [Соловьев 2008б: 26].

Впрочем, цензура стояла на страже режима. «Егора Булычова» отпечатали минимальным числом копий, так что широкий зритель его даже не увидел. В «Обыкновенном чуде» Марка Захарова вырезали реплику «Стареет наш королек». Нашли в этом намек на Брежнева [Захаров 2000: 127]. А Георгий Товстоногов сам отказался ставить в БДТ шекспировского «Юлия Цезаря», поскольку «любой дурак из обкома найдет в ней (пьесе. – Д. Т.) современные аллюзии» [Рецептер 2006: 59]. Обжигаясь на молоке, советская цензура дула порой на воду. В одном из фильмов Георгия Данелии не пропустили музыку (!) Андрея Петрова, сочтя ее слишком западной, хотя вряд ли кто-то из цензоров понимал, что это значит. Спастись удалось отговоркой, что, так как события фильма происходят в Арктике, Петров использовал мелодии народных песен чукчей. Идеологических диверсий со стороны чукчей цензура, по-видимому, не опасалась и согласилась считать западный крен любовью к народному творчеству [Данелия 2006: 154]. А вот Шекспиру замаскироваться не удалось. В «Ромео и Джульетте» синьор Капулетти вместо слов «И будете свидетели веселья, подобного разливу вод в апреле» вынужден был произносить «разливу вод весенних». Почему? Да потому, что цензура в словах трагедии Шекспира увидела намек на Ленина – апрель (день рождения вождя), Разлив (место, где он скрывался) и т. д. [Дуров 2008: 133].

Однако во многих случаях цензура была бессильна. Вот какая история произошла с танцовщиком Владимиром Шубариным. Казалось бы, в танцах ничего оппозиционного найти нельзя. Но, приехав как-то раз в Ижевск, артист, еще не начав танцевать, столкнулся с громом аплодисментов. После концерта выяснилось, что город переименован в Устинов (в честь недавно усопшего министра обороны) и горожане восторгались тому, что жена Шубарина, ведущая концерт, обратилась к ним как к жителям Ижевска, а не как к «устинянам». Естественно, артисты получили выговор от начальства, и на следующем концерте ведущая, смирившись формально с реалиями, сказала: «Здравствуйте! Мы впервые в городе Устинове… – В зале возникла пауза… шумок, потом смех, переходящий в хохот и аплодисменты. – Но, – продолжила она, – для жителей древнего города Ижевска мы привезли новую программу» [Шубарин 2007: 12].

Чем меньше оставалось у советских людей коммунистических иллюзий, чем дальше в прошлое отступала героика революции, тем менее эффективны оказывались цензурные ограничители. В какой-то момент у советских властей, пытавшихся контролировать сознание общества, возникла проблема так называемого неконтролируемого подтекста. Например, цензура опасалась даже использования термина «свобода» в названиях художественных произведений. Владимир Войнович, у которого принудительно изменили заголовок книги, содержащий это слово, объясняет ситуацию следующим образом. Контролируемый подтекст

Анекдот анекдотом, но Шубарин рассказывает историю, чрезвычайно точно иллюстрирующую проблему неконтролируемого подтекста. Как-то раз он поставил еврейский танец под названием «Семь сорок». Вообще-то, народные танцы в СССР практиковались весьма широко, и никто бы, наверное, ничего криминального в шубаринском номере не увидел, если бы не одно но. Различные сцены страны заполняли пляски русские, украинские, лезгинские, таджикские, цыганские. Даже танцы народов Прибалтики… Но только не еврейские. Поэтому «Семь сорок» сразу воспринят был зрителями как нечто оппозиционное. В Одессе его исполнение сопровождалось взрывом аплодисментов и выкриков, которые не утихали на протяжении всего танца. Почему? «Ты показал отъезд еврея в Израиль», – разъяснил Шубарину реакцию публики местный знаток. Сам танцовщик понятия не имел о том, что столь глубоко копнул. Сей политический аспект ему и в голову не приходил при постановке танца [Шубарин 2007: 221].

Как ни вторгалось государство в жизнь простого человека, подавляя его пропагандой и цензурными ограничениями, советский интеллигент находил способ держать фигу в кармане и даже при случае демонстрировать ее публично. Но бывали страшные случаи, когда система давила нас совершенно безжалостно. И увернуться от нее не было никакой возможности.

Женщина, о которой я хочу рассказать, работала на соседней кафедре, преподавала философию. Преподавателем была весьма средним, но человеком – милым и обаятельным. Слегка непутевым. Суетливым. Трудно сосредоточивающимся на своей работе. Таких людей, как она, в Советском Союзе было множество. Сотни тысяч, если не миллионы. И героиня этого очерка, наверное, спокойно прожила бы свою жизнь, коли не дочь. Та вдруг решила выйти замуж за иностранца. Финна. Финского коммуниста.

В 1970‑х у нас подобное формально не запрещалось. Поступок расценивался как допустимый, но непатриотичный. Того, кто уезжал, впрочем, патриотизмом было уже не достать, а вот родственникам и сослуживцам порой доставалось. У моей знакомой после выезда дочери за границу на постоянное место жительства возникли проблемы. Не спасло даже то, что дочь выходила замуж за человека, близкого нашим коммунистам по мировоззрению. Подобные истории в СССР были не единичны. К примеру, в Институте США и Канады АН СССР одна сотрудница вышла замуж за итальянского коммуниста, но коммунистическая ориентация не сняла вопроса о ее увольнении [Черняев 2008: 91].

В общем, в повестку дня партийного собрания нашего института поставили вопрос о персональном деле преподавателя философии. Обычно партсобрание было рутиной. Его требовалось просто «отсидеть», не обращая внимания на содержание [Юрчак 2014: 198]. Раз в месяц коммунисты в любой «конторе» обязательно должны были собираться вместе и делать вид, будто обсуждают некий важный вопрос. Зачитывались доклады, принимались резолюции, составлялись протоколы [Воронина, Соколова 2021: 372–415]. Два-три часа проходили в тоске при полной апатии аудитории. Но в этот раз вопрос был весьма конкретен – требовалось затравить человека. Никто в руководстве не желал ей зла. Но если бы вопрос не поставили на партсобрании, институтскому начальству досталось бы от райкома КПСС. Так требовала система, бороться с которой никто не хотел. «Час позора – век блаженства», – говорили порой о подобных случаях [Молева 2004: 322]. Никто не хотел, чтобы такие случаи возникали, но коли уж случилось… Короче, дело тщательно обсудили. Обвинили человека в плохом воспитании дочери. И дали партийное взыскание. Кажется, выговор с занесением в учетную карточку члена КПСС. Никто из коммунистов не протестовал, поскольку никто не хотел получить неприятностей на свою голову. Я тоже не протестовал. Меня и так несколько лет не пускали в аспирантуру. Если бы начал выпендриваться, не пустили бы вообще. Впрочем, если честно, я и не думал тогда выпендриваться. В СССР подобные дела были рутиной (хотя не часто встречавшейся). Мы все делали гадость, понимали это, но не ждали трагедии. Не мучились сильно из‑за того, что «бьем по живому». Мы полагали, что выговор потом снимут и все устаканится. Если бы моя знакомая претендовала на карьерный рост, партийное взыскание его остановило бы. А так… Наше советское сознание отличалось своеобразной раздвоенностью [Хархордин 2002: 357–358]. Вне пределов зала, где шло партсобрание, естественно было считать, что нет никаких проблем в интернациональном браке. Но в рамках административно-идеологической системы столь же естественным считалось смиряться с обстоятельствами и не плевать против ветра.

Увы, проблема не рассосалась. Обида перевесила здравый смысл. Моя знакомая стала халтурить. Студентам на лекциях все меньше говорила о философии, все больше – о том, как ее обижают. Конечно, кто-то тут же донес об этом начальству. В подобной ситуации выговор становился приговором. Получалось, что коммунист не исправился, а усугубил свою вину. И вот виновную выгнали с кафедры, переведя на другую работу. Явно второсортную. Возможно, она ждала в тот момент поддержки от своего друга – известного и довольно влиятельного ленинградского профессора. Не знаю, мог ли в такой ситуации он хоть чем-то помочь, но на деле, как видно, и не пытался. Даже дистанцировался от опасного человека. Профессор делал карьеру и справедливо боялся, что проявление излишнего гуманизма может ему помешать. Словом, она осталась одна. Мужа нет, друг предал, дочь укатила, начальство наказало, коллеги обдали безразличием… Кончилось дело суицидом. Никто не хотел такого исхода. Каждый думал, что его личный вклад в трагедию предельно мал. Но человека не стало.

Советская система тех лет не была столь людоедской, как сталинская. Если Бог миловал, ты мог прожить всю жизнь, даже не столкнувшись с моральными проблемами вроде тех, что я описал выше. Но Бог не всегда миловал. Александр Галич в стихотворении «Памяти Пастернака» описал атмосферу травли, которую, наверное, ощущал на себе всякий, по ком проходилась голосованием масса безразличных обывателей: «А зал зевал, а зал скучал – / Мели Емеля! / Ведь не в тюрьму и не в Сучан, / Не к высшей мере! / И не к терновому венцу / Колесованьем, / А как поленом по лицу – / Голосованьем!»

Вот другая история, произошедшая из проблемы «общения с иностранцами», которое формально, конечно, не запрещалось. Отец моего собеседника юриста Аркадия Гутникова работал начальником конструкторского бюро на крупном предприятии, связанном с военным производством (ЛОМО). В начале 1980‑х из США в Ленинград приехал родственник его жены и пожелал встретиться. Гутников пошел советоваться в Первый отдел (такие отделы, непосредственно связанные с госбезопасностью, существовали на всех предприятиях, где имелась секретная информация), а там его уже ждали, поскольку в КГБ, естественно, имели информацию о визите иностранца. Встречаться с родственником запретили, но говорить американцу о запрете тоже было запрещено: формально ведь в СССР не признавали существование контроля за гражданами. Пришлось Гутникову срочно сделать вид, будто он уехал в командировку [Гутников, интервью]. Если бы сотрудник такого ранга, как он, нарушил инструкцию Первого отдела, то лишился бы должности и уже не смог найти сопоставимую по зарплате и статусу работу.

Пройтись по невинному человеку могли не только за «связи с иностранцами», но, скажем, и за связи с инакомыслящими и инаковерующими. Алексей Юрчак в своей замечательной книге об СССР и семидесятниках описывает случай коллективной проработки комсомольца, согласившегося стать преподавателем латыни в духовной академии [Юрчак 2014: 230–231]. Но, пожалуй, наиболее показательной историей эпохи стал процесс «зачистки» ИМЭМО, где в ту пору работало множество грамотных специалистов из сферы социальных наук. ИМЭМО был не рядовой, а в определенном смысле элитной научной структурой. Он делал аналитические записки о состоянии мировой экономики для ЦК КПСС, а его директор, академик Иноземцев, входил в узкий круг экспертов, работавших временами лично на Брежнева. В кругу друзей Иноземцева звали Кока-Колой, что было, во-первых, созвучно его имени-отчеству (Николай Николаевич), а во-вторых, отражало его симпатии к западному экономическому опыту. Возможно, это и погубило академика, а заодно поставило под удар весь институт. В начале 1980‑х, когда партийное руководство страны достигло весьма преклонного возраста и начало постепенно уходить из жизни, прошел слух, что Иноземцева могут сделать секретарем ЦК КПСС. Это назначение явно было неприемлемо для консерваторов в партийной верхушке, а кроме того, для тех, кто сам метил на данное место. Возможно, лично Иноземцеву никто зла не желал, но тут подвернулась возможность его дискредитировать, и закрутилось «полено», бьющее по лицу всех вокруг – виновных и невиновных.

В апреле 1982 года, то есть вскоре после смерти Михаила Суслова – секретаря ЦК и главного партийного идеолога, – двух сотрудников ИМЭМО, Андрея Фадина и Павла Кудюкина, арестовали по обвинению в антисоветской деятельности. Эти ребята по своим взглядам были скорее левыми, чем правыми, и никакой кока-колонизации СССР не могли себе даже помыслить. Они любили Эрнесто Че Гевару и революционное движение в Латинской Америке [Черкасов 2004: 490–491], но тем не менее их сочли антисоветчиками. Возможно, лишь для того, чтобы поставить под удар Кока-Колу: змею, мол, на груди пригрел. Уберечь Фадина с Кудюкиным от репрессий было невозможно в любом случае, однако Иноземцев решил покарать не только непосредственно виновных, но еще и все их окружение. То ли таким образом надеялся спасти собственную карьеру, то ли считал, что без показательной порки немногих пострадает весь институт. Недосмотрели, скажут про руководство ИМЭМО партийные бонзы, потакали. А может быть, тайно даже разделяли антисоветские взгляды?

Весьма характерно, что Иноземцев, по мнению многих, был человеком весьма порядочным. Он поддерживал и продвигал сильных ученых. А кроме того, бесспорно, как фронтовик обладал личной смелостью. Но в данной истории его будто подменили. Директор ИМЭМО осознанно пошел на минимально необходимые репрессии. Георгий Мирский – один из тех, кто должен был пострадать, – поинтересовался происходящим у самого Иноземцева. Тот посмотрел на подчиненного бесконечно усталым взглядом и произнес: «Ну что ты от меня хочешь?» [Мирский 2001: 229]. И впрямь, все ведь понимали, что без жертв не обойтись.

Тактика Иноземцева заключалась в том, чтобы минимизировать потери, сдать все, что он не может сохранить, но ограничиться партийными выговорами тем своим сотрудникам, которых он ценил, но кто, так или иначе, оказался связанным с «делом Фадина – Кудюкина» [Черкасов 2004: 510].

В реальности получились не только партийные взыскания, но и серьезные понижения в должности. Некоторым сотрудникам пришлось перейти в другой институт. Тех, кто был менее известным, увольняли даже без конкретного варианта трудоустройства. Смелые люди, правда, пытались сопротивляться. Одна из сотрудниц, например, уходить из ИМЭМО решительно отказалась. Тогда с ней поступили хитро – лишили права читать литературу, предназначенную для служебного пользования, а затем сказали, что теперь она по объективным причинам не сможет справляться с работой и, значит, должна быть уволена [там же: 515]. В обычной ситуации получение допуска в спецхран для академического исследователя являлось формальностью. Однако система ограничений доступа к научной литературе позволяла нелояльного к власти человека серьезно наказывать. Сотрудник ИМЭМО, в частности, без допуска лишался права пользоваться значительной долей зарубежных материалов и, соответственно, сильно терял в компетентности. В заграничные библиотеки он тем более не мог попасть, поскольку становился невыездным. И в итоге такой сотрудник лишался возможности делать именно ту работу, которая входила в его обязанности.

Для того чтобы сохранить ИМЭМО, Иноземцев не ограничился проработкой своих кадров. Он постарался также остановить приход в институт тех талантливых молодых сотрудников, чья биография по какой-то причине смущала партийное руководство [Певзнер 1995: 424–428]. Эти люди могли даже не знать про Фадина и Кудюкина, но косвенным образом страдали из‑за их дела. Иноземцев никому не желал зла, как не желали зла его заместители, члены партбюро и некоторые из вышестоящих начальников. Однако система рубила лес и не обращала внимания на летящие при этом щепки. Спасти ИМЭМО от этой рубки удалось, лишь дойдя до самого верха системы. Георгий Арбатов и Александр Бовин – два друга Иноземцева и соратника по работе на Брежнева – смогли попасть в связи с этим делом на прием лично к генеральному секретарю. Тот из‑за болезни уже почти ничего не соображал, но решился помочь:

– Что я должен делать?

– Позвоните Гришину и скажите, чтобы оставили институт в покое.

– Как его зовут?

– Виктор Васильевич [Бовин 2003: 392].

Брежнев сделал звонок первому секретарю Московского горкома КПСС (чье имя-отчество он уже не помнил) и решил проблему института. Научные кадры удалось спасти. Но спасти самого Иноземцева оказалось невозможно. Летом того же года он вдруг скоропостижно скончался от инфаркта. По всей видимости, сказались не только переживания, связанные с карьерой. Совестливому человеку трудно было давить собственных товарищей ради высшей необходимости.

В начале 1953 года молодой офицер Борис Васильев – будущий писатель – получил неприятное предложение от начальства: «Сделаешь обстоятельный доклад на партсобрании о евреях – убийцах в белых халатах». В то время раскручивалось так называемое дело врачей. Ведущих медиков страны обвинили в убийствах крупных руководителей и в намерении покуситься на самого Сталина.

Делать подлый доклад Васильев отказался, понимая прекрасно при этом, что вскоре последуют репрессии лично против него. И впрямь, его сразу обвинили в… семитизме. По-крупному, правда, начальство развернуться не успело, поскольку Сталин умер и ситуация в стране сильно изменилась. Однако в одном Борис Львович пострадал. Ему велено было поменяться жилплощадью с соседом по коммуналке. При этом отдавал Васильев две комнаты, а получал лишь одну.

Интересно здесь то, что главным свидетелем на офицерском собрании по проблеме «семитизма» оказался тот самый сосед, благо скопилось у него много «полезной» информации.

Советская система коммунального проживания объективно стимулировала соседей к совершению подлостей. Ведь это был один из немногих способов увеличить свою жилплощадь. Многим гражданам донос на соседа, в том числе ни в чем не повинного, давал возможность выбиться из унизительной нищеты. Переселить теснящихся на нескольких квадратных метрах страдальцев было некуда, и лишь в том случае, если сосед оказывался виновным, появлялась жилплощадь для решения собственных проблем.

Понятно, что в 1960–1970‑х годах массовых репрессий уже не было и организовать эффективный донос на соседа было гораздо труднее, чем в жестокое сталинское время. Однако стимул к совершению подлости по-прежнему сохранялся. Если человек исчезал, сложность квартирного вопроса уменьшалась. Так сказать, нет человека – нет жилищной проблемы. Специфику квартирного вопроса брежневской эпохи лучше всего, наверное, выразил замечательный писатель Юрий Трифонов в цикле городских повестей – и прежде всего, в «Обмене». Его герои – супруги среднего возраста – живут в тесноте с подрастающей дочкой и вдруг узнают о том, что мать мужа смертельно больна. После смерти ее комната не будет унаследована, а отойдет государству. Поэтому необходимо срочно осуществить обмен – съехаться из разных мест в одну двухкомнатную квартиру. Лишь в этом случае жилплощадь для семьи не будет утрачена. Беда лишь в одном: умирающая женщина при столь скоропалительных квартирных пертурбациях поймет, что обречена и что ее близкую кончину цинично используют в своих квартирных интересах сын с невесткой.

В советской культуре было принято много говорить о бездушии людей, порождаемом при капитализме погоней за прибылью. Многие с ужасом обнаружили эти проблемы в нашем обществе, как только страна перешла к рынку. Но забылось при этом, что у социализма имелись иные механизмы формирования подлости, жестокости и цинизма. Механизмы, которые создавала именно система как таковая. И отдельные люди, неплохие порой по своей сути, вынуждены были «обменивать» свою душу на материальные блага, заработать которые честным трудом в социалистическом хозяйстве не представлялось возможным. Не только дефицит жилья, но и бесконечный дефицит продуктов уродовал сознание советского человека, порождал особую бесчеловечную психологию. Вот дневниковая запись И. Дедкова. В Костроме на улице Чайковского стояла длинная очередь за майонезом. Прямо на нее с крыши свалился оползень – снег вперемешку с глыбой льда. Две женщины тут же погибли, три оказались в больнице в тяжелом состоянии. Впрочем, тела еще лежали на земле в ожидании «скорой помощи», как очередь, вначале отхлынувшая в страхе с места трагедии, вновь выстроилась и стояла, прижимаясь к стенке, где безопаснее. Очень хотелось добыть дефицитный продукт. «Как они ели потом этот майонез?» – задается риторическим вопросом автор дневника [Дедков 2005: 323–324]. А вот пример из сферы обслуживания. Актриса Лариса Малеванная описывает длинную очередь, которую ей пришлось выстоять на прием к врачу. В какой-то момент доктор узнала ее в лицо и сделала замечание медсестре, заставившей ждать уважаемого человека. «Это там в кино она уважаемый человек, а здесь она – никто, и пусть знает это», – ответила медсестра, которой хотелось самоутвердиться, воспользовавшись безвыходным положением того, кто выше ее по статусу [Малеванная 2010: 209–210].

Цинизм медсестры понятен, как понятен и «майонез с кровью». Труднее понять цинизм начальства. Антону Губанкову рассказывал отец, лектор общества «Знание», как вез его в аэропорт инструктор обкома КПСС и с грустью говорил, что мы всё прос…ли [Губанков, интервью]. Но народу партийные чиновники об этом, естественно, не говорили. Говорили противоположное. В 1979 году секретарь ЦК КПСС Борис Пономарев собрался ехать к своим избирателям. Выборы, понятно, были формальными, партийный иерарх в любом случае без проблем обретал мандат депутата Верховного Совета. И все же церемониал требовал, чтобы «кандидат» выступил перед народом. А поскольку люди жили в условиях дефицита, к ним требовалось найти подход. Нужно было их как-то утешить и по возможности примирить с печальными реалиями. Сотрудник Пономарева Черняев записал откровения шефа, сделанные в узком кругу: «…у них там в Твери, небось, ни мяса, ни молока теперь нет… Надо же им сказать что-то в успокоение: что там (при капитализме) кризис, безработица, инфляция (?!)… сам невесело смеется» [Черняев 2008: 353]. Секретарь ЦК вряд ли надеялся ссылкой на кризис капитализма и впрямь облегчить восприятие дефицита как нормального явления, но он должен был по церемониалу что-то произносить, и относился к этому весьма спокойно. С известной долей презрения к тем, кто безропотно терпит подобную жизнь. Да еще и аплодирует на собраниях начальству.

Впрямую «вожди» нечасто говорили людям, что те обречены на скотскую жизнь и должны помалкивать, не выходя ни на какие протесты. Однако встречалось порой и такое. Наверное, самым вопиющим случаем начальственного цинизма является трагическая история в Новочеркасске, закончившаяся расстрелом рабочих. В самом начале 1962 года на Новочеркасском электровозостроительном заводе было проведено значительное снижение расценок. Для получения той же самой зарплаты, что и раньше, рабочим требовалось теперь вкалывать намного больше. При этом часть своего дохода многие из них вынуждены были отдавать за жилье, поскольку государственных квартир не хватало. К несчастью, одновременно со снижением расценок произошло резкое повышение цен на мясо, молоко, яйца и другие продукты. Рабочие стали возмущаться. И тут директор завода подлил масла в огонь. Выслушивая недовольных в одном из цехов, он вдруг обратил внимание на женщину с пирожками в руках. Директору захотелось то ли сострить, то ли умышленно «опустить» собеседников. «Не хватает денег на мясо и колбасу, – сказал он, – ешьте пирожки с ливером» [Новочеркасск 1992: 7]. На первый взгляд, фраза была сходна с той, которая, по легенде, породила Великую французскую революцию. Мария-Антуанетта якобы сказала про парижан: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные». Однако королева ляпнула это по глупости, не представляя реального положения дел в стране. Она не стремилась специально поиздеваться над народом. В Новочеркасске же директор, прекрасно знавший истинное положение дел, вел себя издевательски, спровоцировав тем самым забастовку, а вместе с ней и кровавую развязку событий.

Цинизм был одной стороной сознания советской элиты. Другой же стороной являлось двоемыслие. Тупое, жестокое охранительство сочеталось в «мыслящих головах» со стремлением к переменам. Первое проявлялось открыто и обеспечивало карьеру. Второе таилось в глубинах сознания и ждало изменения политических условий. Лучший пример такого двоемыслия – Михаил Горбачев, человек, обеспечивший после 1985 года именно такие изменения. Михаил Сергеевич задумывался о совершенствовании социализма задолго до прихода к власти. Однако прямо своих взглядов не декларировал, поскольку тогда попал бы в оппозиционеры и карьеры не сделал. Более того, ради карьеры Горбачеву приходилось давить других людей за те самые взгляды, которых втайне сам придерживался. Работая в Ставропольском крайкоме КПСС, он однажды устроил разнос местному философу за книгу, где высказывались положения, на которых позднее Михаил Сергеевич основал свою перестройку. В другой раз он обвинил ставропольского журналиста в том, что тот, мол, занимает идейно вредную позицию. Как в первом, так и во втором случае виновных сняли с работы. Горбачев в мемуарах признал потом, что его мучила совесть за учиненную над людьми расправу. Однако он сознательно шел на подобные действия, и это ему помогло укрепиться в карьерном плане, а затем подняться до самых высот и провести реформы [Горбачев 1995: 119–120; Кучмаев 1992: 72–85].

Такого рода моральный выбор, как у Горбачева, имел отношение только к руководящим работникам. Однако и тем, кто находился на более низкой ступени иерархии, часто приходилось адаптировать свою мораль к реальным условиям функционирования общества. Например, деятелям культуры приходилось участвовать в официальных славословиях в адрес вождей. «Вылизывание» разменивалось на возможность снять хороший фильм, опубликовать яркую книгу или получить роль, о которой мечтал много лет. Например, в 1976 году по случаю юбилея Брежнева актриса Софико Чиаурели от имени женщин Грузии просила разрешения «влить наши чувства в тот огромный океан благоговения, благодарности и любви, которые питают все честные люди планеты к вам, дорогой Леонид Ильич» [Геллер 1999: 357]. Из подобных цветистых выражений любви со стороны деятелей культуры можно было бы, наверное, составить целую книгу. Но если бы не наговорили писатели и артисты такой пухлый том славословий, то, может быть, не было бы сегодня целого ряда книг, фильмов и спектаклей, которыми гордится отечественная культура.

Проще всего обвинить в подлости или бесчувствии Горбачева, Чиаурели, трифоновских героев или костромичей из очереди за майонезом. В известном смысле такие обвинения будут справедливы. Но стоит задуматься и о том, что порождались проблемы не только внутренним миром советского человека, а еще и социальной средой – теми условиями, в которые он оказался поставлен. Наш человек был явлением сложным. Научный анализ процесса формирования ряда его черт дан социологом Олегом Хархординым, который показал, как формировалось советское лицемерие со сталинских времен [Хархордин 2002: 347–362].

Вот характерный эпизод из жизни «гомо советикус», о котором поведала в своих воспоминаниях Елена Боннэр. Она ехала в поезде. В купе оказались, помимо нее, еще две женщины средних лет и один мужчина.

– Вы жена Сахарова? – поинтересовалась одна из попутчиц.

– Да, я жена академика Андрея Дмитриевича Сахарова.

– Какой он академик! Его давно гнать надо было, – вмешался мужчина.

Потом одна женщина заявила, что она советская преподавательница и ехать с женой Сахарова в одном купе не может. Другая женщина и мужчина стали говорить что-то похожее… Крик усилился, стали подходить и включаться люди из других купе, они плотно забили коридор вагона, требовали остановки поезда, чтобы вышвырнуть Елену Боннэр. Кричали что-то про войну и про евреев. «Я прямо ощущала физические флюиды ненависти», – писала об этой отвратительной дорожной истории мемуаристка [Боннэр 1990: 47–48].

Странно устроены были мозги людей, набросившихся на Боннэр. Они знали, что академик – враг, поскольку таковым его представляла советская пропаганда. Но они не знали, что именно Андрей Дмитриевич Сахаров внес определяющий вклад в создание мощного советского оружия, а значит, сделал для обороны страны от врагов больше, чем все генералы, вместе взятые.

Семидесятники с детства видели, как их родители добывают квартиры, как их бабушки выстаивают за майонезом, как их учителя «вылизывают» дорогого Леонида Ильича, как их соседи устраивают грязные склоки, третируя слабых и беззащитных. Полученные из жизни знания накладывались на красивые слова о коммунистической партии как об уме, чести и совести нашего времени. Но в выстроенной этой партией системе не обнаруживалось ни ума, ни чести, ни совести. А следовательно, пропагандируемые в школе, дома и по телевизору моральные нормы в новом поколении не прививались. В общем-то, по большому счету в моем поколении вообще плохо прививались любые моральные нормы.

Казалось бы, советская система со всех сторон охватывала человека, вынуждая жить под давлением цензуры, свыкаться с цинизмом и двоемыслием, делать подлости в том случае, когда от них было не увернуться. Но в СССР имелась одна важная особенность, благодаря которой разрушался хваленый централизм.

Про политическую систему нашей страны говорили, что она однопартийная, но многоподъездная. Иными словами, формально вроде бы декларировалось единство власти. Организационно оно подкреплялось устранением всех партий, кроме КПСС, и даже всех фракций внутри самой партии коммунистов. Однако в действительности «подъехать» к начальству для решения того или иного вопроса можно было с разных сторон. Буквально с разных подъездов.

Выражение это появилось, судя по всему, благодаря огромному комплексу зданий на Старой площади в Москве, где ныне расположена кремлевская администрация, а раньше находился ЦК КПСС. С какой стороны ни подойдешь к нему – всюду подъезды, подъезды, подъезды… А в них – партийные аппаратчики из разных отделов. У каждого свои ведомственные интересы, свои личные пристрастия, свои намерения по подрыву позиций коллег из конкурирующих отделов.

В советское время я никогда на Старой площади не был и тем более не заходил в подъезды ЦК для решения важных вопросов. Но с многоподъездностью системы столкнулся как-то раз у себя в Ленинграде. Дело это имело предысторию. Я был пятикурсником, когда однажды осенью отправился с друзьями на денек в совхоз, где студенты младших курсов собирали картошку. Захотелось навестить одну знакомую. Приехали днем, сели в борозду, стали помогать. Перевыполнили план, спущенный ей на день. В конце концов решили, что можно уйти и поболтать за чашкой чая. Но только мы его пригубили, как появился доцент – командир отряда – и устроил нам нагоняй. Формально ведь и впрямь мы «спровоцировали» человека нарушить трудовую дисциплину. К весне я историю эту почти забыл. Однако курс у меня был выпускной, и по окончании его требовалось брать характеристику для представления по месту будущей работы. Мне, как члену КПСС, надо был визировать свою у партийного руководства. Подпись секретаря партбюро считалась формальностью. Ведь с учебой у меня дела обстояли нормально, взысканий никаких не имелось, и все обязанности всегда выполнялись вовремя.

В помещение партбюро я забежал между делом. Там сидел заместитель секретаря по оргработе – тот самый доцент, с которым была стычка осенью.

– Андрей Феликсович, у меня характеристика. Подпишите, пожалуйста.

Он посмотрел внимательно, а затем сказал:

– В среду у нас заседание партбюро. Приходите. Рассмотрим вопрос.

Вышел я ошарашенный. Никто никогда не рассматривал подобную ерунду на заседаниях. Каждую характеристику обсуждать – заседать придется с утра до вечера. Ясно было, что Феликсович решил меня угробить. Расскажет осеннюю историю. Преподаст ее так, что я буду кругом виноват. И поверят, понятно, ему. Тем более что в партбюро нет преподавателей, которые знали бы меня хорошо и готовы были бы заступиться. В общем, как говорится, ты начальник – я дурак. Чувствовалось, что зам по оргработе меня закопает. Ну, не совсем, конечно. Однако в характеристику какую-нибудь гадость добавят. А поскольку и так у меня с распределением проблемы (о чем говорилось в первой главе), перспективы устроиться на нормальную работу становятся совсем призрачными.

В тоске я шел по факультетскому коридору и вдруг увидел, что навстречу идет другой заместитель секретаря партбюро – по идеологической работе. Он всяко не мог еще повидаться с «коллегой» и узнать, что с характеристикой у меня должны возникнуть проблемы. Это давало шанс:

– Станислав Тихонович, подпишите характеристику.

Другой бы, может, предложил зайти в приемные часы в партбюро, и тогда я рисковал, что просьбу придется повторять в присутствии «железного Феликсовича». Это лишь усугубляло бы мое и без того нелегкое положение. Однако Тихонович был человек тихий. На любые формальности ему было плевать. Характеристику он подмахнул тут же, и я мигом бросился в деканат ставить печать, благо для деканатской секретарши при оформлении подобных ерундовых документов не было никакой разницы, кто из партийных бонз чиркнул закорючку.

Понятно, что в моей истории не столь уж трудно было проверить систему на многоподъездность. Я допер до этого интуитивно. Однако во многих случаях, значительно более важных, нежели получение формальной характеристики, многоподъездность системы создавала возможность для маневра. Этим, в частности, пользовались деятели культуры при продвижении фильмов и книг, которые в скрытой форме критиковали советскую действительность. Например, когда в 1980 году в Москве выпустили в прокат фильм Эльдара Рязанова «Гараж», весьма жестко критикующий советские нравы, автор долго не мог понять специфики прокатной политики. Наконец директриса одного из кинотеатров пояснила Рязанову ситуацию:

Честно говоря, какое-то время у меня эта история вызывала некоторые сомнения: неужто решения партийного ареопага могли быть настолько субъективными и зависеть от того, увидел ли что-то случайно его член или не увидел? Но вот история, зафиксированная в рабочих записях Секретариата ЦК КПСС. Михаил Суслов однажды вечером смотрел по телевизору фигурное катание и возмущался обилием подарков советской суперпаре Ирина Роднина – Алексей Уланов. За чей счет преподнесли им рижскую радиолу? И вот на очередном заседании этот секретарь ЦК потребовал провести расследование дела о радиоле [Секретариат… 2022: 176]. А если бы Суслов смотрел в тот вечер другую программу или вообще отправился бы в театр, на подарки никто бы внимания не обратил24.

Так что многоподъездность и впрямь определяла порой решение ряда вопросов. «Гараж» появился на экранах, собственно говоря, вообще только благодаря манипулированию, осуществлявшемуся в пространстве между различными властными «подъездами». Наверное, если бы советская система способна была четко контролировать всю культурно-политическую сферу, никакого «Гаража» у нас не имелось бы. Однако подобный контроль оказался в принципе неосуществим, как неосуществим был контроль правительства, министерств, Госплана и Госснаба за всей административной хозяйственной системой. В данном случае сыграло роль то, что буквально перед самым завершением фильма Брежнев на очередном Пленуме ЦК призвал к острой критике недостатков и потребовал бросить свежий взгляд на общественные процессы. Для партийного лидера это были лишь общие слова. Он сильно состарился, туго соображал и вряд ли понимал, что подобный подход означает. Ведь с формальной точки зрения конструктивная критика никогда в СССР не возбранялась. Острый тезис Брежнев вставил в текст речи не сам. Поработали спичрайтеры, которые были людьми прогрессивными и действительно хотели критику усилить. Как истинные шестидесятники, они придавали значение яркому слову, звонкой фразе, четкому выражению мысли. Они не могли сделать конкретное дело (скажем, разрешить фильм к показу), поскольку не обладали властью, но хорошо понимали, что слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. При административной системе слово начальника (пусть даже пребывающего в маразме) представляет собой сильное оружие в умелых руках аппаратчиков. Речь прозвучала, и Госкино тут же этим воспользовалось. Как отмечает сам Рязанов, «не успел Леонид Ильич чихнуть, а кинематографисты уже отозвались непримиримым, сатирическим фильмом. На этой волне мне, видно, и удалось проскочить и сдать фильм без значительных потерь» [Рязанов 1991: 359]. Точно так же проходили острые статьи в прессе: с опорой на какую-нибудь подходящую брежневскую цитату [Борин 2000: 190]. Порой за неимением нужной цитаты из речи Брежнева использовали даже статью секретаря Тамбовского обкома. С цитатой из опубликованного в «Правде» текста тамбовского товарища проходили потом острые статьи [Волков 2000: 95].

А вот история, приключившаяся с диском жестко критиковавшейся комсомольской прессой группы «Машины времени»:

Вернемся, однако, к кино. Казалось бы, коли уж «Гараж» вышел, то должен демонстрироваться по всей стране в директивном порядке. Но не тут-то было. Украинский «подъезд» однопартийной системы оказался более консервативным, чем другие. Местное начальство прокат запретило, поскольку режиссер фильма успел засветиться в Киеве со своим излишним свободомыслием во время встречи со зрителями [Рязанов 1991: 365]. Понятно, что если бы собралось еще какое-то число крупных начальников, желающих «положить фильм на полку», то и цитата из Брежнева не помогла бы. Однако у престарелых болезненных членов политбюро хватало забот, помимо кино. И поскольку фильм нигде не попадался им на глаза при проезде по Москве на черных членовозах, спрятать высочайше одобренную критику в архивы Госкино недоброжелатели «Гаража» не смогли.

Впрочем, в некоторых случаях консерватизм проявляло само Госкино. Решать эту проблему помогало существование другого «подъезда», через который можно было выпускать тот или иной фильм. Скажем, Сергей Соловьев одну из своих острых картин стал снимать в Казахстане на казахском языке и лишь с началом перестройки перевел ее на русский [Соловьев 2008б: 256–286]. А Рязанов, получая отказ от кинематографического начальства, предлагал идеи фильмов начальству телевизионному. И получал согласие, благо Госкино с Гостелерадио исторически находились во враждебных отношениях. Телевизионщики рады были нагадить киношникам, да к тому же переманить от них лучшие кадры. Так было с фильмом «Ирония судьбы» в середине 1970‑х и с картиной «О бедном гусаре замолвите слово…» на рубеже 1970–1980‑х. Особенно сложной и любопытной оказалась последняя история. Началась она благодаря конфликту двух «творческих» ведомств. Фильм, который не подошел для кино, был в итоге снят для телевидения. Но потом вдруг возникли проблемы, поскольку в дело вмешался еще один «подъезд» – совсем неожиданный. «Гусар» не понравился руководству КГБ и лично товарищу Андропову, поскольку там в плохом свете демонстрировалась роль царских жандармов. Казалось бы, это нелепость. Согласно партийной идеологии, царизм с его жандармами жестко осуждался. Во всех школьных учебниках истории оценки были совершенно однозначные. Но товарищи из КГБ считали, видимо, по-другому. То ли потому, что усматривали здесь нежелательные аллюзии. То ли потому, что, намучавшись с диссидентами, искренне симпатизировали охранительному делу господина Бенкендорфа и считали в этой связи официальную коммунистическую идеологию порядком устаревшей. В итоге фильм пришлось изрядным образом скорректировать, спасая честь «голубых мундиров» [Рязанов 1991: 251, 397, 419]. Словом, «Гусар» доставил Рязанову много хлопот. Зато проблемы с украинским начальством, которое было недовольно «Гаражом», рассосались быстро. И опять через многоподъездность. Напрямую наказать неугодного москвича не мог даже сам «хозяин» республики Владимир Щербицкий. Украинцам пришлось ябедничать на режиссера в Союз кинематографистов. Но там Рязанова поддерживали. Поэтому Союз ограничился формальным внушением, а в Киев отправил пустую отписку [Рязанов 1991: 368].

Конечно, многоподъездность давала результат не так уж часто. Например, писатель Владимир Тендряков пытался в личном письме секретарю ЦК КПСС Петру Демичеву спасти собратьев по перу от репрессий [Розенблюм 2021: 423]. Но безуспешно. Авторитета, видимо, не хватило. Другой случай: «Литературная газета» пыталась опубликовать острую статью о взрыве на заводе в Минске, где погибли более ста человек. Заручились поддержкой «хозяина» Белоруссии Петра Машерова. Но секретарь ЦК КПСС Дмитрий Устинов наложил запрет [Борин 2000: 189]. И таких случаев было очень много. Тем не менее прагматичная часть шестидесятников стремилась использовать многоподъездность для решения практических вопросов и проведения в жизнь своих идей.

Семидесятники же, еще сильнее наделенные прагматизмом, усваивали механизм манипулирования подъездами уже в раннем возрасте. Например, Алексею Ковалеву удалось в Ленинграде в перестроечное время создать градозащитное движение, предотвратив снос исторического дома на Загородном проспекте под тем предлогом, что это был, мол, дом Антона Дельвига – пушкинского лицейского друга. И хотя Дельвиг там жил лишь около года [Павлова 2021: 497], значение пушкинского круга поэтов для идеологической системы оказалось важнее интересов градостроителей. А затем градозащитники спасали от сноса гостиницу «Англетер», впрямую положив блеф в основу деятельности. Считалось, что у Горбачева конфликт с региональными элитами, и противники сноса надеялись заручиться в своем деле прямой поддержкой союзного руководства [там же: 500]. Тем не менее гостиницу все же снесли и спустя несколько лет отстроили заново.

Впрочем, особенно интенсивно использовали советскую идею многоподъездного маневрирования те семидесятники, что формировались в комсомольской номенклатуре. Занявшись в годы реформ бизнесом, они адаптировали старые схемы манипулирования к новым условиям. И вот появились налоговые льготы, обход таможен, распил госфинансирования. В то время как одни «подъезды» проводили реформы и боролись за финансовую стабилизацию, другие – энергично зарабатывали деньги на коррупции. Ушлые бизнесмены из числа семидесятников легко находили подъезд, в котором властная вертикаль заканчивалась. А дальше все было лишь делом техники.

Хотя до сих пор у нас распространены мифы о всепроникающем воздействии КГБ, в позднем СССР репрессивная система была уже не такой, как при людоедском режиме Сталина. «„Контора“ состояла из банальных людей, – отмечал диссидент Глеб Павловский, – она просто следила за всем, что движется» [Морев 2017: 224]. И это наряду со сказанным выше также создавало пространство для маневра. Политзаключенный Валерий Ронкин описывает такую трагикомическую историю, случившуюся с ним в конце 1960‑х:

Мог ли допустить подобную вольность с начальством человек в сталинском лагере? Конечно нет. Там заключенного сживали со света и не за такое. Как отмечали отсидевшие диссиденты, сталинский лагерь был ориентирован на уничтожение, тогда как в лагере брежневских времен главным испытанием был тяжелый труд, воздействие которого на человека зависело в основном от состояния его здоровья [Морев 2017: 341]. Советская репрессивная система начинала помаленьку меняться. Причем не только в лагерях, но – самое главное – на воле. Если в сталинское время людей, неугодных режиму, сажали и расстреливали вообще без всякой провинности, то в брежневское даже наличие провинности следовало уже доказывать. Конечно, понятие «провинность» оставалось еще чисто советским. Простое выражение нелояльности режиму рассматривалось как преступление. Но в то же время инакомыслящий получал пространство для маневра, для защиты своих прав и сопротивления органам госбезопасности. Об этом, например, говорит история, случившаяся в начале 1980‑х с ленинградской писательницей Ниной Катерли.

Как-то раз она передала знакомым для чтения свою неопубликованную рукопись. Писатели, не имевшие возможности печататься из‑за цензурных соображений, поступали порой подобным образом, поскольку каждому хотелось, чтобы его труд изучался, а не просто лежал в ящике стола, ожидая лучших времен. Конечно, при нелегальном распространении текстов был риск утечки информации. Именно так и произошло с Катерли. Случись такое при Сталине, арест был бы неминуем. Но КГБ брежневских времен поступил по-иному. Сотрудник Комитета попросил предоставить ему рукопись для ознакомления. Катерли пообещала сделать это… через неделю. Тот, как ни странно, согласился и оставил при этом «антисоветчицу» на свободе. Видно, ему лень было раскручивать без особой нужды серьезное дело. А может, он ей даже тайно сочувствовал. Естественно, за неделю Катерли смогла убрать все опасные места и перепечатать рукопись так, что изъятия стали незаметны. Инцидент был исчерпан [Катерли 2007: 585–591].

Смена характера действий КГБ произошла в первый раз сразу после смерти Сталина. Однако не следует думать, будто весь постсталинский период представлял собой в данном смысле единое целое. Новый качественный перелом имел место с приходом в 1967 году на пост председателя КГБ Юрия Андропова. Даже такой известный диссидент, как Юлий Рыбаков, немало пострадавший от сотрудников госбезопасности, отмечает, что «в 50–60‑х годах в лагеря и тюрьмы ушло больше людей по политическим обвинениям, чем во времена Брежнева – Андропова» [Рыбаков 2010: 148]. Это говорит, в частности, о том, что соотношение хрущевской оттепели с брежневским застоем не было однозначным. Надежды на построение социализма с человеческим лицом исчезли именно при Брежневе. Но в то же время его эпоха никак не была откатом к сталинизму в смысле репрессий. Скорее наоборот. Андропов не являлся, естественно, либералом и не собирался разрешать советской интеллигенции мыслить, как ей того захочется, а уж тем более свободно излагать в обществе результаты своих раздумий. Но в то же время он не хотел работать с мыслящими людьми как с потенциальными шпионами. Он не стремился засадить в тюрьму как можно больше народу. В итоге Андропов сделал ставку на так называемую профилактику [Млечин 2008: 155]. Человек получал право на свободу мысли и творчества до той границы, за которой, как полагал Андропов, возникали угрозы политическому режиму. При пересечении этой границы (например, при вступлении в непосредственный контакт с диссидентами) виновного вызывали в КГБ и предупреждали о провинности. В этой ситуации он мог принять решение: либо умерить свой пыл и остаться на свободе, либо перейти в разряд откровенных диссидентов и с большой вероятностью в обозримой перспективе оказаться за решеткой. В 1967–1970 годах профилактировано подобным образом было 58 298 человек, а в 1971–1974 годах – 63 108. Гораздо меньше было лиц, которые за то же время оказались привлечены к уголовной ответственности по политическим мотивам [Пихоя 1998: 365]. По всей видимости, запугивание со стороны КГБ работало сравнительно эффективно, и многие люди, испугавшись репрессий, отступали от опасной черты. Иными словами, Андропов не столько стремился к наполнению лагерей рабочей силой, как в сталинские времена, сколько к сохранению политического режима.

Где конкретно проходила черта, за которой неизбежным оказывалось заключение под стражу, в каждом конкретном случае определялось обстоятельствами. Например, в случае с Рыбаковым ситуация выглядела следующим образом. Когда он вместе с другими ленинградскими художниками в 1976 году попытался сделать нелегальную выставку у Петропавловской крепости, сотрудники КГБ решили, что скандал не нужен, можно обойтись одним предупреждением. По всей видимости, диссидентство в художественной форме не рассматривалось ими в качестве деятельности, несущей угрозу режиму. Однако как только Рыбаков изобразил на стене Петропавловки хорошо видную издалека надпись «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков!» – так сразу получил шесть лет [Рыбаков 2010: 219, 232, 273]. Подобное «художество» уже воспринималось как массовая агитация, чреватая соблазнением «малых сих».

Примерно так же, как в отношении диссидентов, КГБ действовал в отношении евреев, которые в 1970‑е стали активно «отпрашиваться» у властей для выезда на постоянное место жительства (ПМЖ) в Израиль. Раньше железный занавес вообще делал невозможным для кого бы то ни было отъезд из СССР на ПМЖ. Страна была огромной тюрьмой, правда, для некоторой части населения сравнительно комфортабельной. При режиме Брежнева – Андропова ограниченная возможность «выхода на свободу» у советских граждан появилась. В лагеря и ссылки в 1970‑х – начале 1980‑х отправилось всего порядка 70 еврейских политических активистов, тогда как израильские визы получили примерно 250 тысяч евреев и членов их семей [там же: 184]. Правда, здесь надо принять во внимание то, что масштабы отъезда на ПМЖ были сильно ограничены страхом по какой-либо формальной причине получить отказ в праве на эмиграцию. Никто ведь не гарантировал, что человека в любом случае отпустят. А вдруг власти сочтут, что он является носителем важных секретов? Правила игры определяли в КГБ, и подача заявления на ПМЖ рассматривалась многими евреями как ловушка. Могло так выйти, что за границу не уедешь, но престижную и выгодную работу в СССР потеряешь [Тульчинский 2007: 80]. Подобная опасность удерживала сотни тысяч квалифицированных специалистов от эмиграции.

Правда, в некоторых случаях людей фактически вынуждали уезжать навсегда за границу. Лауреата Нобелевской премии по литературе Александра Солженицына насильно выслали из СССР, чтобы он не смущал здесь умы. Владимира Войновича долгое время не публиковали и тем самым лишали куска хлеба. Единственным способом выживания в такой ситуации оставалась эмиграция. В 1969–1982 годах из СССР уехали не менее 40 крупных деятелей культуры, преимущественно писателей [Горяева 2009: 362]. А «бузотера» Владимира Буковского, чтобы не держать вечно в тюрьме, выслали на Запад, потребовав взамен отдать советским властям чилийского коммуниста Луиса Корвалана, оказавшегося в застенках у генерала Пиночета [Буковский 2008: 20–40]. Народ откликнулся на эту странную историю таким стишком: «Обменяли хулигана / На Луиса Корвалана. / Где б найти такую …, / Чтоб на Брежнева сменять?»

Иная история получилась с академиком Сахаровым. Он был слишком крупной фигурой в военной области, чтобы отправить его на Запад. При этом, несмотря на диссидентский настрой ученого, отправить его в лагерь власти не решились. В итоге они пошли на компромиссный вариант. Андрея Дмитриевича отправили на постоянное место жительства в Горький (Нижний Новгород). Поскольку город этот был закрыт для иностранцев, Сахаров терял возможность давать интервью зарубежным корреспондентам и собирать сенсационные пресс-конференции.

Словом, формы борьбы с инакомыслием стали при Андропове значительно более сложными и приспособленными к конкретной ситуации, чем при Сталине, который ради достижения своих целей готов был уничтожить любое число людей. Именно в адаптации механизма репрессий к новым условиям, а вовсе не в мифическом реформаторстве состояло истинное значение Андропова. Советская власть в эту эпоху дошла даже до того, что решилась бороться с инакомыслием в рядах творческой интеллигенции не только кнутом, но и пряником. Причем речь здесь идет не о пряниках материальных. Номенклатурным творцам щедро платил в свое время еще Сталин. В эпоху же Брежнева – Андропова появились «пряники» творческие. Власть стала дозволять критиковать отдельные стороны советской жизни, полагая, что создание писателями и режиссерами правдоподобной картины действительности в большей мере сработает на укрепление строя, нежели тупая односторонняя пропаганда. Скажем, в популярном еженедельнике «Литературная газета» было две «тетрадки»: первая – о литературе, вторая – о жизни в широком смысле. Во второй постоянно печаталась «крамола», тогда как первая давала махровую пропаганду, уравновешивая ситуацию [Борин 2000: 189]. Читатель часто первую «тетрадку» сразу отправлял в макулатуру, вторую же изучал внимательно. А вот, например, что сказал один редактор поэту Евгению Евтушенко: «…наши отношения мы можем строить на следующей основе: я вам буду позволять 30% против советской власти, но с условием, что остальные 70 будут – за» [Евтушенко 2006: 138–139]. Возможно, подобная схема казалась номенклатурному редактору вполне эффективной, но беда советской системы 1970‑х состояла в том, что читатель и зритель ждали именно «30% против», тогда как «70% за» воспринимали в качестве малоинтересного «фона» литературного произведения. Тем более что авторы на 70% часто халтурили, тогда как в антисоветские 30% вкладывали всю свою душу и весь свой талант.

Возможно, по этой причине советская власть так и не воспользовалась идеей «либерального» главы МВД Николая Щелокова, который в представленной для рассмотрения на политбюро аналитической записке предлагал не «публично казнить врагов, а душить их в своих объятиях» [Брежнев 2009: 256]. Применительно к случаю Солженицына он, в частности, предлагал, во-первых, выпустить его в Швецию для получения Нобелевской премии, а во-вторых, срочно предоставить этому лауреату квартиру в Москве. Щелоков полагал, что при таком подходе люди типа Солженицына будут сотрудничать с властью в той или иной форме. Однако ни Брежнев, ни Андропов не были готовы уйти в своем «всепрощении» столь далеко от Сталина.

Пространство для некоторого маневра давала советскому человеку наряду с многоподъездностью системы и вялостью репрессий еще и относительная свобода, обретаемая во время отдыха. Школьник во время каникул уходил от идейного давления учителя. Взрослый в период отпуска не посещал партсобрания. Вне официальной работы коллектив распадался, и каждый его член получал возможность проявить индивидуальность: на пляже, на рыбалке, в садоводстве – всюду, где человек не зависел от спускаемых сверху партийно-политических установок. Мой папа, например, во время отпуска бросал читать ортодоксальную «Правду» и переключался на умеренно либеральную «Литературную газету».

Железный занавес закрывал от советского человека турецкие курорты, итальянские музеи и французские магазины, а потому отдых приходилось – за редким исключением – проводить внутри своей страны. К 1970‑м годам жители крупных городов усеяли своими телами пляжи Балтики и Черного моря со всех сторон. Пенсионеры порой выбирались туда на все лето, сибариты-преподаватели – на пару месяцев, а трудовая интеллигенция – на месяц или даже меньше.

Для моих родителей местом «летней высадки» была Усть-Нарва. Многокилометровый пляж был густо усеян ленинградцами, благо наш город отделяет от этого эстонского местечка лишь около полутораста километров. Отелей в современном курортном смысле там не было. Имелись лишь четыре государственных «точки высадки» – межколхозный санаторий, государственный дом отдыха, молодежная турбаза и старенький пансионат, размещавшийся в деревянном здании эпохи модерна. В пансионат папа как-то взял для нашей семьи путевки, и мы провели там месяц с дореволюционной системой удобств, расположенных на улице. Но обычно ленинградцы (и мы в том числе) снимали дачи в частном секторе: небольшая комнатка (иногда с верандой), туалет без канализации и кран с холодной водой в дальнем углу двора. На весь поселок имелись один кинотеатр (два сеанса в день), один ресторан (вечерний) и одна баня с мужскими и женскими днями. Но вообще-то, курортники приезжали на Балтику не в баню ходить, а купаться. Чем и занимались почти каждый день. Подобный способ отдыха можно с некоторой долей условности назвать типовым для интеллигенции Москвы и Ленинграда того времени.

Впрочем, став взрослым и пройдя неизбежный переходный период (стройотряды и военные сборы), я избрал иной вариант летнего отдыха. Его тоже можно было считать типовым, но скорее для жителей провинции и для пролетарских масс. Этот вариант был заложен шестидесятнической культурой, затем встал в 1970‑х на широкую государственную основу, утратил большую часть былого романтизма, но зато охватил тем или иным образом широкие массы населения. Речь идет о многодневных походах с ночлегом в палатке и приготовлением пищи на костре.

Я прошел семь таких походов: один лыжный и шесть горных. Последний завершился 18 августа 1991 года. За день до того, как завершился советский период нашей жизни. Символично, пожалуй, получилось. Я ехал поездом с Кавказа в Ленинград, чтобы приступить к работе в газете «Час пик», а делегация ГКЧП летела над моей головой из Москвы в Крым, чтобы склонить Горбачева на участие в путче.

Вернемся, впрочем, к походам. Шестидесятники в них самовыражались. Сбивались в тесные группы друзей, садились кружком у костра, пели душевные песни и формировали свой маленький, приватный социализм с человеческим лицом. Не в мире и даже не в отдельно взятой стране, а всего лишь в отдельно взятой компании. На весь Союз таких компаний было, наверное, раз-два и обчелся, однако они породили целую культуру, сформировали стержень поколения и создали основу для красочного шестидесятнического мифа. Визбор, Высоцкий, Кукин… «Милая моя, солнышко лесное», «Нам надо песню допеть, нам надо меньше грустить», «Если друг оказался вдруг и не друг и не враг, а так», «А я еду, а я еду за мечтами, за туманом и за запахом тайги»…

Семидесятники шли по туристской тропе огромным стадом. Как бизоны к водопою. Количественные оценки советского туризма, если бы они существовали, показали бы, наверное, что поход был в большей мере элементом семидесятнической, нежели шестидесятнической культуры. Однако подобная статистика скорее искажает картину, нежели объясняет. Я многих своих друзей пытался заинтересовать горами. Миша Румянцев сходил со мной дважды, Андрей Илларионов25 – один раз. Алексей Кудрин почти было согласился, но передумал в последний момент. Собрать свой маленький социализм с человеческими лицами, на которые бросает отблески пламя лесного костра, мне так и не удалось. Пришлось идти стандартным путем.

В ленинградском «Бюро путешествий» на улице Желябова (ныне Большая Конюшенная) предлагался широкий выбор недорогих стандартных путевок. В любой регион: от Карпат на Западе до Камчатки на Востоке. Платишь деньги, выбираешь место и время… Так подбиралась группа. Сдружиться следовало уже на месте. Коллектив формировался по принципу «Я его слепила из того, что было, а потом что было, то и полюбила». В походах меньшей сложности группы процентов на девяносто были девичьими. В походах большей сложности число парней возрастало примерно до четверти. Объяснялась подобная половая структура двумя основными причинами. Первая состояла в том, что девчонки шли в поход не за мечтами, не за туманом и не за запахом тайги, а за потенциальным мужем. Кое-что посмотреть… а главное – себя показать. Редко кто из ищущих своего счастья дам проходил более двух-трех походов. За пару лет они либо как-то выскакивали замуж и приступали к рождению детей (что полностью отвращало от всякой романтики), либо убеждались в бесперспективности поиска суженого на горной (лыжной) тропе и переходили к более консервативным формам отдыха. Вторая причина, относящаяся, правда, лишь к походам, проходящим через Кавказ и Крым, состояла в том, что заканчивался каждый маршрут недельным отдыхом на море. Конечная цель, обретаемая без всяких хлопот за небольшие деньги, оправдывала, как казалось любителям пляжного отдыха, затраченные средства. Но по мере прохождения перевалов частенько выяснялось, что «здесь вам не равнина, здесь климат иной». Путь к пляжу оборачивался большим напряжением, страхом, усталостью, мозолями на ногах, а иногда и реальными травмами. В итоге на следующий год туристы-походники превращались в туристов-матрасников и искали возможность приобрести путевку, обеспечивающую отдых на море без отягчающих его обстоятельств. Ветераны, за плечами у которых был десяток походов, попадались мне, естественно, на горной тропе. Но это были либо шестидесятники – осколки прошлой эпохи, либо инструкторы – руководители групп. Для них поход был профессией. Инструктор Фатима, встретившая нас с Илларионовым26 в Цейском ущелье, сказала: «Я люблю три вещи – горы, музыку и драку. Если пристанет к вам кто, обращайтесь».

Хороший инструктор играл на гитаре, пел хриплым голосом, отечески опекал тех, для кого тяготы перевалов оказывались слишком большим шоком, и на какое-то время искусственным образом воссоздавал дух шестидесятнической культуры в инородной среде семидесятников. Но как только сбрасывался рюкзак с плеч и грубые башмаки с рифленой подошвой менялись на пляжные вьетнамки, так сразу симулякр шестидесятничества рассыпался. Для интеллектуалов моего поколения поход, рюкзак и костер были чем-то вроде экскурсии в шестидесятнический мир, чем-то вроде марш-броска на машине времени в ту эпоху, что вставала перед нами со страниц книг, на которых мы росли, и в куплетах песен, которые мы слушали. Там, на тропе, можно было испытать себя. Там, на тропе, можно было влезть в шкуру иного поколения. Но там трудно было остаться, поскольку образ жизни прошлого не соответствовал условиям, нас сформировавшим.

Именно такую краткую экскурсию в мир шестидесятничества совершил, на мой взгляд, Андрей Илларионов27, когда летом 1985 года мы с ним прошли через Мамисон из Северной Осетии в Грузию. За несколько дней он прожил эпоху и, в отличие от меня, больше к ней не возвращался.

В последний вечер до выхода на тропу я мирно спал на турбазе в Зарамаге, стремясь набраться сил перед завтрашним испытанием. Андрей где-то пропадал. Внезапно он появился – взволнованный, с пустой бутылкой в руке: «Из этого будем делать „розочку“. Пришли местные, собираются лезть к нашим девчонкам. Надо отбиваться». На мой взгляд, такой подход был слишком радикален. Во-первых, «наших девчонок» мы знали от силы три дня. Во-вторых, они сюда и приехали ради знакомства с темпераментными южными мужчинами. В-третьих, воспитанный на представлениях о дружбе советских народов, я как-то не сильно стремился включаться в межнациональную разборку с использованием битой бутылки, ощетинившейся «шипами» своих острых углов.

К счастью, конфликт рассосался без кровопролития, что сохранило Андрея для будущих экономических реформ. Однако на следующий день он меня вновь удивил. Перед выходом на тропу к нашей группе подрулил грузовичок: сдаем по рублю и идем налегке, а рюкзаки нам подкинут прямо к перевалу, благо Мамисон, расположенный на Военно-осетинской дороге, вполне доступен для транспорта. Польстились все, кроме Илларионова28. Никто ведь не шел в горы за лишними трудностями. Только Андрей решил испытать себя по полной программе.

Спускались мы в Грузию, впрочем, уже с полной выкладкой. Скользили по тропкам, срезая углы длинной трассы и притормаживая рифлеными подошвами. За очередным поворотом нас ждал подарок. Навстречу из Шови поднимались местные девчонки. Не в туристических целях и не в поисках заблудившихся коз. А исключительно ради нас. Ради того, чтобы встретить русских и украинских парней, идущих с перевала. Моя вера в дружбу народов была полностью восстановлена. Скорее всего, юные грузинки ждали от нас еще и любви, но за отсутствием таковой вполне удовлетворились дружбой. В Шови мы провели два прекрасных дня. Мало где видел я с тех пор столь красивый, естественный мир. Огромные ели цеплялись за склон, окружая со всех сторон крохотный городок. А дальше шли чудные, заросшие цветами луга. Туда мы на следующий после спуска день выбрались для пикника. Овощи, фрукты, свежий хлеб. И местная, пахнущая виноградом чача, которую я тогда впервые попробовал и с тех пор не переставал любить. Господь, по всей видимости, проникся моими чувствами к чаче и сделал так, что я увез в Ленинград не менее полулитра сего божественного напитка. И это летом 1985 года, то есть как раз в те дни, когда Егор Лигачев вынашивал замыслы своей страшной антиалкогольной кампании.

Дело было так. Еще в 1983 году я увел с военных сборов солдатскую фляжку, очень пригодившуюся в горах. Ведь в магазинах тогда было не купить даже столь простой, казалось бы, товар. И в каждом из многочисленных походов я оказывался единственным обладателем сей ценной вещи, позволявшей иметь глоток воды там, где до ближайшего ручья предстояло еще топать и топать. В Шови на пикнике мою фляжку наполнили не водой, а чачей. На будущий день предполагалось вновь собраться и осушить сосуд. Но за ночь местные чачевладельцы – друзья наших грузинских подруг – поссорились с ментами и быстро ретировались. Продолжение банкета не состоялось. А я затем всю зиму пил чачу маленькими глотками, вспоминая тепло грузинского лета. То был первый год перестройки, похоронившей, как известно, Советский Союз.

Тепло грузинского лета 1985 года – это одна сторона проблемы отношений, складывавшихся между народами, жившими в СССР. Имелась, однако, и иная сторона – конфликтная. Мне лично не часто доводилось сталкиваться с напряженностью, но делать вид, будто ее не существовало, было бы неверно. Распад Союза медленно вызревал на протяжении многих лет, и то, что мы увидели после 1985 года, являлось лишь верхушкой айсберга, уходящего своей основной массой в глубины отечественной истории.

В апреле 1978 года, когда Верховный Совет Грузии должен был голосовать за новую Конституцию республики, народ вдруг вышел на улицы Тбилиси. Тысячи молодых людей резко возражали против изъятия из текста положения о грузинском языке как государственном. Москва требовала унифицировать республиканские законодательства в соответствии с только что появившимся брежневским Основным законом СССР. Попытки здравомыслящих политиков смягчить позицию Центра долгое время не приводили к успеху, поскольку Михаил Суслов – главный идеолог страны – верил в советский народ как новую историческую общность и всякие «национальные заморочки» считал пережитком прошлого. Ситуация складывалась крайне серьезная. Если уж в СССР, где помнили массовые репрессии 1930–1950‑х годов и новочеркасский расстрел рабочих 1962 года, люди не побоялись выйти на улицу, значит, для них вопрос о языке (и шире – о национальной культуре) был принципиальным. В конечном счете Эдуард Шеварднадзе, возглавлявший тогда Грузию, сумел убедить Брежнева в необходимости сохранения статус-кво. А затем грузинский лидер вышел на площадь к студентам, собравшимся у Дома правительства, и торжественно сказал: «Братья, все будет, как вы хотите!» [Млечин 2005: 222–223].

Грузины смогли отстоять свои права, но в том же 1978 году это не удалось сделать абхазам, пытавшимся вывести свою республику из состава Грузии и предпочитавшим интегрироваться в Российскую Федерацию. О том, что Москва этого не допустит, заявил секретарь ЦК КПСС Иван Капитонов, и грузинская газета «Заря Востока» опубликовала его выступление [Геллер 1999: 462]. Правда, никто в СССР, кроме читателей этой газеты, не знал толком о том, какие страсти кипят в Закавказье. Рядовой житель Москвы или Ленинграда наивно полагал тогда, будто дружба советских народов нерушима.

Точек напряженности, таких как та, что обозначилась в Тбилиси, по всему Союзу имелось чрезвычайно много. Поводы для обострения конфликта в каждом конкретном случае могли быть различны. Где-то на первый план выходил вопрос о сохранении культурной самобытности, а где-то не давала покоя память о жестоких несправедливостях недавнего прошлого. И все это в целом ложилось на «подготовленную» экономическую почву. В многонациональной стране, где всех донимали дефицит и низкий уровень жизни, люди склонны были обвинять в проблемах не себя, а соседа. Такое простое до примитивности объяснение легче приходит в голову, чем мысль об экономических и политических реформах.

Вдова генерала Джохара Дудаева, возглавившего в первой половине 1990‑х борьбу за отделение Чечни от России, вспоминала, как в середине 1970‑х, вскоре после того, как они поженились, муж спросил: «Хочешь увидеть мое детство?» А затем повел молодую жену в гарнизонный Дом офицеров смотреть американский фильм «Генералы песчаных карьеров» – трогательную, пронзительную историю о беспризорных детях в Бразилии [Дудаева 2003: 45]. Детство Джохара прошло в Казахстане, поскольку более 600 тыс. кавказцев (чеченцев, ингушей, кабардинцев, балкарцев) были выселены с Кавказа в 1944 году по решению Сталина [Каррер д’Анкосс 1982: 39]. Целые народы лишились вмиг своей родины. Дети были обречены на нищету, на убогое существование в местах, плохо приспособленных для жилья. Естественно, в 1970‑х, когда Дудаев вырос и стал офицером, он помнил о том, что сделала с его народом советская власть. Хотя до поры до времени таил, видимо, свои истинные чувства, свое истинное отношение к вопросу о пребывании Чечни в составе многонациональной страны. В 1990‑е чеченские «генералы песчаных карьеров» стали генералами, борющимися с Россией. Многих русских это серьезно удивило. Они-то полагали, будто такие мальчишки 1950‑х, как Джохар Дудаев, ничем не отличались от обычных мальчишек из российской глубинки. Но оказалось, что у них своя боль, своя история. Редкий семидесятник узнавал об этом в том случае, если, скажем, ему довелось пообщаться с чеченскими или ингушскими парнями, не желавшими ничего забывать из своего трагического прошлого [Васильев 2015: 32–33].

Но гораздо чаще семидесятник знакомился с проблемой дружбы народов во время туристических поездок, походов, отдыха на курортах или в случае совместной учебы со студентами, приехавшими в Москву или Ленинград из других союзных республик. Молодые прагматики-карьеристы с Кавказа, из Прибалтики или из Средней Азии, естественно, были настроены скорее на дальнейшую интеграцию в советскую систему, нежели на сепаратизм. А если они даже были в глубине души сторонниками национальной независимости, то предпочитали помалкивать об этом в присутствии своих русских друзей. Какой смысл ворошить прошлое в неподходящем месте и в не подходящее для этого время? Мой однокурсник Бахтиер Эркаев из Самарканда рассказывал, что в его семье в 1970‑х разговоры о политике вообще не были приняты. Культивировалось уважение к старшим и, соответственно, к начальству. Отец занимал высокий административный пост и говорил, что без советской власти вообще карьеры не сделал бы. Про своего раскулаченного отца предпочитал с сыном не беседовать. Сур Корана не знал. Критический взгляд на советскую действительность Бахтиер мог найти скорее в Ленинграде у нашего диссидентски настроенного сокурсника Юры Борисова, чем у себя в Узбекистане [Эркаев, интервью]. Соответственно, и мы, ленинградцы, немного могли получить информации из бесед с друзьями о бушующих «на национальных окраинах» страстях. На первый план выходили молодежные темы, а острые проблемы для семидесятников были закрыты.

История противостояния России с народами Средней Азии и Северного Кавказа уходила в XIX век. В принципе, об этом советский школьник знал и в 1970‑х хотя бы по «Хаджи-Мурату» Льва Толстого, но ему представлялось, будто все это – дела давно минувших дней. Семидесятников по-настоящему учили в школе не столько реальной истории, сколько дружбе народов. Знания подменялись пропагандой. Серьезная же история кавказской войны была написана лишь после того, как кровавое противостояние возобновилось [см., напр., Гордин 2000б].

Чеченцев и ингушей, впрочем, после кончины Сталина вернули на родину. Гораздо хуже было положение 200 тыс. крымских татар, которых в Великую Отечественную постигла та же печальная судьба, что и кавказские народы [Каррер д’Анкосс 1982: 39]. Их даже не попытались реабилитировать в хрущевскую эпоху. Вот, например, что пишет о положении этого народа в 1960‑х такой информированный человек, как генерал КГБ Филипп Бобков:

Неудивительно, что в 1967 году в Москву прибыли несколько сот крымских татар с требованием к руководству страны разрешить им вернуться в родные места. Визитеров отказывались селить в гостиницах, подвергали аресту. Лишь в 1970‑х некоторые проблемы крымских татар стали потихоньку разрешаться, однако качественного улучшения дел так и не произошло [Бобков 2003: 324–325; Каррер д’Анкосс 1982: 240–245]. При этом советские граждане, читавшие официальные газеты и получавшие информацию из теленовостей, о данной проблеме (как и о проблемах кавказцев) ничего не знали. Им казалось, что с дружбой народов у нас все в полном порядке, а потому трагические события, произошедшие в 1980–1990‑х, стали для малоосведомленных людей полной неожиданностью. Неожиданностью стала и резкая исламизация целого ряда регионов распадавшегося Советского Союза. В СССР писать об этой проблеме было фактически невозможно. Зарубежные исследователи на нее указывали еще в конце 1970‑х – начале 1980‑х [Каррер д’Анкосс 1982: 283–330], однако их книги не были доступны даже многим нашим ученым, не говоря уже о рядовых гражданах, которые, впрочем, вряд ли захотели бы их читать.

Еще один репрессированный народ – 380 тыс. советских немцев [там же: 39]. Им тоже долгое время пришлось существовать в Казахстане. Кто-то затем вернулся в европейскую часть страны и смог вписаться в советскую жизнь. Но кто-то остался. В 1976 году возник вопрос о создании немецкой автономии в Казахстане. И тут уже дело обернулось серьезным конфликтом немцев с коренным населением этой республики. Студенты из Целинограда выразили протест. Он был поддержан ЦК компартии и правительством Казахстана. В итоге вопрос об автономии был заморожен [Бобков 2003: 329].

Мой собеседник вице-премьер Альфред Кох рассказывал, что его семью выслали в Казахстан с Кубани. Братья отца были репрессированы. Сам Альфред родился в Казахстане, но в детстве переехал с родителями в Тольятти, где строили автозавод. Отец Коха, хорошо понимавший проблемы, с которыми сталкиваются в СССР немцы, подумывал было сменить свою фамилию на русскую фамилию жены, но все же не сделал этого [Кох, интервью]. Другой мой собеседник Михаил Дмитриев отмечал, что его отец-немец (Эгон Гессе) после Казахстана, где провел пять лет, вернулся в Ленинград, но из‑за болезней уже не мог трудиться по специальности (гидрометеорология) и работал лифтером [Дмитриев, интервью]. Мама вице-премьера Алексея Кудрина столкнулась с аналогичной проблемой, поскольку была латышкой. Ее семью выслали из родных мест (примерно как в знаменитом советском фильме о судьбе латышей «Долгая дорога в дюнах»), и вернуться в Латвию она смогла лишь в 1956 году [Кудрин, интервью].

Конфликты между народами, проживавшими по соседству и часто претендовавшими на одну и ту же территорию, тлели на протяжении 1970‑х буквально по всей стране. Например, в 1973 году ингуши, вернувшиеся на Кавказ из ссылки, организовали в Грозном демонстрацию с требованием вернуть отнятые у них земли [Геллер 1999: 463]. Демонстрация, естественно, ни к чему не привела. Но если бы рядовые советские граждане знали о том, что она имела место, то, возможно, меньше было бы недоумений по поводу и ныне не разрешенного конфликта ингушей с осетинами относительно Пригородного района.

Другой пример: на этот раз о «дружбе народов» в Средней Азии. В 1978 году в ташкентском цирке гастролировала труппа из Казахстана.

Там же, в Средней Азии, в плодородной Ферганской долине, на протяжении долгих лет медленно тлел, по свидетельству генерала Бобкова, конфликт узбеков с переселенными туда при Сталине турками-месхетинцами. Происходило это, в частности, потому, что узбеки полагали, будто месхетинцы жили гораздо богаче, так как заняли самые лучшие земли [Бобков 2003: 335].

Впрочем, в Средней Азии существовали не только «малые» конфликты между соседями, но и большой конфликт с Москвой. С одной стороны, трагическое ташкентское землетрясение 1966 года вызвало у многих людей в СССР стремление поддержать Узбекистан (как в годы Великой Отечественной узбеки поддерживали эвакуированных к ним жителей западных земель СССР). С другой же стороны, Средняя Азия не чувствовала никакой культурной или политической близости с Россией. В 1965 году в Ташкенте на узбекском языке распространялась листовка:

Очевидно, что авторы листовки рассматривали СССР в качестве стандартной колониальной империи, с которой надо бороться, вдохновившись антиколониальной борьбой, происходящей в разных частях света. Похожая листовка была обнаружена в Луцке на Западной Украине. «Люди, возьмите в руки оружие и начинайте сокрушать голову красного дракона, который вот уже полвека душит чуть ли не всю Европу» [там же: 293]. А украинец Иван Дзюба написал книгу (естественно, не опубликованную в советское время), где отрицал такое видение будущего, в котором советские нации должны слиться воедино под эгидой русских [Simmonds 1977: 64–65]. Но при этом евреи, проживавшие на западе Украины, помнили, как мой собеседник экономист Евгений Гонтмахер, что дед его погиб при петлюровском погроме, а бабка – в концентрационном лагере. Другой его дед (коммунист) пострадал при правлении Юзефа Пилсудского (Львов тогда входил в состав Польши). Дед сидел в тюрьме три года, его пытали, загоняли иглы под ногти [Гонтмахер, интервью].

Можно долго спорить, кто прав, кто виноват во всех этих межнациональных конфликтах, но, во всяком случае, многочисленные факты свидетельствуют о том, что проблема кровавых столкновений и распада СССР возникла значительно раньше, чем это обнаружило большинство граждан Советского Союза. При взгляде из Москвы или Ленинграда проблема национальной независимости, к которой стремились жители разных республик, могла показаться незначительной. Мол, чем вам в СССР плохо живется? Но для некоторых прибалтов или кавказцев вопрос независимости был вопросом жизни и смерти. Пассионарии даже жертвовали своей жизнью за независимость, хотя бóльшая часть советских людей об этом так ничего и не узнавала. В ноябре 1968 года учитель Василий Макуха облил себя бензином и поджег. В столбе огня он бежал по киевскому Крещатику и кричал: «Да здравствует свободная Украина!» В феврале 1969 года попытку самосожжения предпринял другой украинец – Николай Бреславский. Через два месяца пытался сжечь себя Илья Рипс в Риге. В 1972 году вспыхнул факелом на центральной улице Каунаса литовец Ромас Каланта. В 1978‑м сгорел крымский татарин Муса Мамут. В Литве похороны Ромаса Каланты привлекли множество народа. В знак поддержки некоторые люди выходили на забастовки [Геллер 1999: 143]. В 1970‑х подобный протест, естественно, ни к чему привести не мог. Но пепел людей, решившихся на самосожжение, долго стучал в сердца тех, кто не принимал жизни в Советском Союзе.

Но когда все растаяло под солнцем оттепели, конфликты ожили и стали очевидны всем, кто не догадывался о том, что творится подо льдом.

Я долго писал для вас эту картину советского мира, долго подбирал примеры, обобщал факты и формулировал выводы. Но по большому счету, есть книга, автор которой давно уже все подобрал, обобщил и сформулировал. И книга эта, как ни странно, не научная монография, а сборник стихов.

Моя семья не была ни диссидентской, ни музыкальной. Но магнитофонные пленки с Владимиром Высоцким, прокручиваемые на старенькой катушечной «Астре-2», я помню почти с того момента, как вообще себя помню. И это притом что Высоцкий был рядовым актером московского Театра на Таганке, не получившим от государства почетных званий. Да и в популярных фильмах снимался он не так уж часто. Однако сам Владимир Семенович был в то время невероятно популярен. Человек мог запросто не читать Пушкина, который вроде бы «наше всё», но песни Высоцкого слышал, так или иначе, практически каждый.

Я-то уж точно услышал Высоцкого раньше, чем прочел Пушкина. Особенно запомнилась «Пародия на плохой детектив», или, проще говоря, песенка про шпиона Джона Ланкастера и завербованного им гражданина Епифана, который вроде бы не знал меры в женщинах и пиве, но на самом-то деле являлся чекистом, майором разведки и прекрасным семьянином:

Ирония была столь сильной и доходчивой, что уже лет, наверное, с шести-семи, когда я впервые услышал эту песню, меня было не пронять всякими официозными байками про засланных к нам коварных агентов и про враждебное окружение, в котором, мол, находится Страна Советов. Даже про ГУМ и МХАТ я – житель Ленинграда – наверняка впервые услышал в связи с происками Джона Ланкастера: «…искаженный микропленкой, ГУМ стал маленькой избенкой, и уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ».

В чем же была истинная сила Высоцкого? В характере его яркой противоречивой личности, удивительным образом сочетавшей пристрастие к творчеству и к алкоголю, любовь к женщинам и к автомобилям, умение дружить и умение ставить друзей в трудное положение из‑за своей вопиющей распущенности? Нет, пожалуй, не в этом, поскольку о необыкновенной жизни загадочного поэта мы в те годы не знали практически ничего. Лишь в последние десятилетия о ней можно было прочесть в целом ряде книг как мемуарного, так и биографического жанра [Золотухин 2004; Новиков 2006; Раззаков 2004]. Так, может, в манере исполнения? В хриплом, ковыряющем нутро голосе? В четком гитарном ритме? Не исключено. Однако рискну предположить, что главное все же было не в этом.

Отвлечемся на минутку от нашего героя и задумаемся вот о чем. Удивительная выходит вещь: 1960–1970‑е не столь далеки от нас, как 1920–1930‑е, но мы не имеем яркой художественной картины этого времени. Писатели из поколения шестидесятников не описали свою эпоху так, как это сделали, скажем, в свое время Михаил Булгаков или Ильф с Петровым. Почему? Возможно, произошло это из‑за свойственного шестидесятникам идеализма. Вечные «лейтенанты» вспоминали героику войны, энергичные «деревенщики» искали просветления в народе, а вялые горожане копались в измученной «обменом» душе. Бытописательство оказалось для этого поколения делом слишком мелким. И вот, как ни парадоксально это выглядит, Высоцкий стал поэтическим исключением в прозаическом шестидесятническом ряду. Вряд ли он задавался когда-либо целью оставить потомкам картину уходящей эпохи, но, думается, по его строкам мы сможем воссоздать мир старого «совка» лучше, чем по самым продвинутым книгам социологов. Слушатели песен вряд ли понимали в 1970‑е, что перед ними не просто бард, а лучший исследователь советского социума. Однако наверняка в душе тех, кто крутил бобины на магнитофонах, оставалось чувство, что им говорят правду, которую нигде больше не услышишь.

Первые стихи Высоцкого были исключительно романтическими. Хотя и очень разными. Трагизм минувшей войны каким-то образом увязывался с блатняком, а тот, в свою очередь, с песнями о красоте гор и красоте дружбы людей, оказавшихся в одной связке. Но с 1964 года в блатняке вдруг начинает проклевываться политическая тематика. Поначалу всё с тем же романтическим оттенком. «Отберите орден у Насéру – / Не подходит к ордену Насéр». И правда, за что же награждать египетского президента Гамаля Абдель Насера, который, как гласила известная частушка того времени: «Лежит на солнце, греет пузо / Полуфашист, полуэсер / Герой Советского Союза / Гамаль Абдель на всех насер»? В такого рода наградах – явное неуважение к людям, павшим на войне. А война – это героика, это романтика. В тот же год Высоцкий ведь написал: «А в Вечном огне – видишь вспыхнувший танк, / Горящие русские хаты, / Горящий Смоленск и горящий рейхстаг, / Горящее сердце солдата». Это по-настоящему серьезно. К Вечному огню Насéр действительно не подходит.

На ошибках наградной политики Высоцкий не останавливается. В следующем году он возмущается тем, что в составе зарубежных делегаций «с вами ездит личность в штатском», то есть, как все понимали, соглядатай из КГБ. Это уже не в бровь, а в глаз. От романтики поэт движется в сторону реализма. Чем дальше – тем больше. Вот, например, реальная иерархия советского общества, не зафиксированная даже в знаменитой «Номенклатуре» Михаила Восленского: «У нее старший брат – футболист „Спартака“, / А отец – референт в Министерстве финансов». Не существует, как выясняется, никакого социалистического равенства. И при таком раскладе нашему бездомному (ангажирующему угол у тети) герою ничего на амурном фронте не светит. А вот развитие романтической темы, наполненной уже реалистическим содержанием: «Куда мне до нее – она была в Париже, / И я вчера узнал – не только в ём одном!» Как объяснишь сегодняшнему тинейджеру, что для «совка» 1970‑х человек, побывавший по ту сторону железного занавеса, сразу выходил на иной уровень неформальной культурной иерархии? И совсем необычное – картина очереди в советском общепите. Чистый быт, без всякой любви: «Мы в очереди первыми стояли, / А те, кто сзади нас, уже едят!» В чем же дело? «Те, кто едят, – ведь это иностранцы, / А вы, прошу прощенья, кто такие?» Помню, как меня в Мариинском театре выгнал с законного места «сотрудник» буквально теми же самыми словами, поскольку иностранцы, имевшие билеты в разных концах зала, решили сесть вместе.

Как же несчастному «совку» изменить свое место в иерархии? На этот счет имеется «Песенка о переселении душ»: «Пускай живешь ты дворником – родишься вновь прорабом, / А после из прораба до министра дорастешь…» В общем, есть еще шанс, поскольку «мы, отдав концы, не умираем насовсем». Но это – к вопросу о загробном мире. А что же остается рядовому человеку в реальной жизни, где он обречен с завистью смотреть на тех, кто торопится в Париж, и тех, кто, нагруженный шмотками, из Парижа возвращается? Есть на этот вопрос ответ. Помните «Песню-сказку о нечисти», которая сама друг друга извела? До сих пор интеллигенция смотрит на силовиков с олигархами, как на Соловья-разбойника и Змея трехглавого: авось перегрызут друг другу глотки. «Убирайся без бою, уматывай / И Вампира с собою прихватывай!»

Оставим на сем опасном месте размышления об иерархии и перейдем к «героике» советского труда. По сути дела, вся знаменитая спортивная серия Высоцкого именно об этом. Один за другим проходят бедолаги, занятые не своим делом, как, собственно, и весь «героический» советский народ. Вот «Песенка про метателя молота»: «Приказано метать, и я мечу». А вот конькобежец на короткие дистанции, которого заставили бежать на длинную, где он и спекся. Вот сентиментальный боксер страдает: «Бить человека по лицу я с детства не могу». Вот марафонец, способный обогнать гвинейского «друга» только при температуре «минус 30». Все они – винтики нелепого механизма, прокручивающегося вхолостую. Все они – «бегуны на месте» из «Утренней гимнастики». И лишь прыгун в высоту, вечно заходящий не с той ноги, которая нравится тренеру, решается возроптать: «Но свою неправую правую я не сменю на правую левую».

Бессмысленность «героического труда» должна обернуться трансформацией внутреннего мира: ведь чем-то же человек должен жить, нельзя существовать пустотой. И действительно, герой Высоцкого живет: в нем прорастает агрессивное хамство, позволяющее каждой кухарке считать себя способной к управлению государством в духе известной ленинской фразы. В ранних песнях «совок» робко стремится податься в антисемиты, предварительно пытаясь узнать, кто же такие семиты: «А вдруг это очень приличные люди, / А вдруг из‑за них мне чего-нибудь будет?» Но по мере усиления деградации личности амбиции нарастают: «Сижу на нарах я, в Наро-Фоминске я. / Когда б ты знала, жизнь мою губя, / Что я бы мог бы выйти в папы римские, / А в мамы взять, естественно, тебя!» Знаменитый матч с Фишером – из той же области: «Спать ложусь я – вроде пешки, / Просыпаюся – ферзем!» И действительно, чем же не ферзь наш советский герой-работяга, когда играет с американским чемпионом мира по шахматам, пользуясь собственными правилами? «Если он меня прикончит матом, / Я его – через бедро с захватом, / Или – ход конем – по голове!»

Ну а венец картины, естественно, «Канатчикова дача». Здесь все мировоззрение «совка» собрано воедино. Здесь – страх перед сложностью мира, открывающегося за воротами родной, уютной психушки. Здесь – ужас, испытываемый рабом на пороге освобождения. Не вкатили наркотик, чтобы своевременно забыться, – и вот результат: сами просим телевизионного успокоительного, чтобы не думать, не анализировать, не принимать решения. «Уважаемый редактор! / Может, лучше – про реактор? / Про любимый лунный трактор…»

Общий вывод не потерял своей актуальности и по сей день, хотя со времени, когда была написана «Канатчикова дача», прошло очень много лет: «Мы не сделали скандала – / Нам вождя недоставало: / Настоящих буйных мало – / Вот и нету вожаков. / Но на происки и бредни / Сети есть у нас и бредни – / И не испортят нам обедни / Злые происки врагов!» Высоцкий как «социолог» останется в российской культуре даже тогда, когда умрет последний зритель, видевший в Театре на Таганке его Гамлета. Несмотря на пьянки, наркоту и раннюю смерть в сорок два года, поэт успел сделать невероятно много.

И вот наконец последний кинозал. Мы вновь оставляем за дверьми кинотеатра страну с товарным дефицитом и тоталитарной идеологией. Мы вновь переходим от бессмысленности дневного существования к поиску тех глубоких смыслов, которые дает вечер. Мы вновь сталкиваемся с советской культурой и вновь обнаруживаем парадоксальное различие между убогостью социальной системы и глубиной постановки экзистенциальных проблем. И вновь обнаруживаем, что проблемы эти поставлены не бесталанным социализмом, а лишь талантом одного из советских поколений – поколения шестидесятников.

Когда на экраны вышел фильм Михаила Козакова «Покровские ворота», это был в первую очередь блестящий дебют Олега Меньшикова. Легкость, остроумие, молодость. Не припомню в те годы более жизнеутверждающей кинокартины. На фоне Костика Ромина молодел даже сильно потасканный Аркадий Велюров в ярком исполнении Леонида Броневого. И «Покровские ворота» в целом воспринимались как гимн жизни, которая на самом деле значительно проще и лучше, чем кажется нам – задавленным суетой и заботами унылым горожанам.

Но вот «отшумели восьмидесятые, девяностые пролетели, нулевые проросли…» Страна неоднократно переменилась. И в какой-то момент философская притча о прелести жизни вдруг стала превращаться в притчу социально-политическую. А вместо тандема Меньшиков – Броневой на первый план стал выходить не менее сильный тандем супругов Хоботовых: Анатолий Равикович – Инна Ульянова.

Если нам нужно в кино обнаружить персонаж, более всего напоминающий авторитарного руководителя, то вот он – Маргарита Павловна с ее стремлением осчастливить насильно бывшего супруга, который умен, образован, может хорошо работать и зарабатывать, но, по ее мнению, неспособен как жить самостоятельно, так и избирать себе подходящую жену.

В сегодняшней политический риторике удивительным образом сочетаются два представления о нашем народе. С одной стороны, он талантливый, сильный, справедливый. Но с другой… как он может без покровительства? Изберет фашистов на выборах, сопьется, пропадет, ввяжется в драки. В общем, народ нужно все время держать при себе. И обещать ему демократию в далеком будущем, когда всеведущие патерналисты сочтут его созревшим для самостоятельной жизни.

А народ – точь-в-точь как герой Равиковича – то вдруг загорается соблазнительной идеей жить наконец самостоятельно, решать без указки сверху, куда ходить и кого любить, то вдруг впадает в апатию, рвет на себе волосы и причитает, что, мол, без покровительства мудрой Маргариты Павловны мы либо в лихие 90‑е вновь окунемся, либо окажемся под пятой коварных американцев.

Казалось бы, гражданка Хоботова все, что хотела, уже получила. Солидный муж, которого Орловичам показать не стыдно, новая квартира, от которой бывший супруг отказался… Но все ей мало. А почему? Да потому, что она так самоутверждается. Не для счастья живет, а для совести (как заметил про смысл человеческой жизни Савва Игнатьевич). Маргарита Павловна не хочет думать, что она по-мещански нахапала. Хоботовой кажется, будто ее предназначением является великая миссия спасения неприспособленного к жизни человека от ужасов самостоятельного существования.

Конечно, эта проблема была заложена в фильм Козаковым и драматургом Леонидом Зориным. Но в брежневскую эпоху она так остро еще не стояла. Народ тогда еще не метался в поисках своей «Людочки», а тихо существовал под крылом старой власти. И лишь теперь стало ясно, что вместо великой миссии патернализма нам предлагают просто нелепый фарс.

«Я в канаву не хочу, но приходится – лечу». Был у Сергея Михалкова такой стишок, запомнившийся мне с детства. Я не хотел, конечно, в свои двадцать с небольшим лет идентифицироваться с героем фильма Романа Балаяна, поскольку это выглядело как падение в канаву, из которой не поднимешься уже и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят лет. Но приходилось. Я чувствовал, что именно этот герой Олега Янковского мне наиболее близок из всех героев советского кинематографа. Герой, который не знает, как ему жить. Герой, которого жизнь тащит туда, куда ему совершенно не хочется. Герой, который является своеобразным «лишним человеком», если использовать привычный со школьных времен литературоведческий штамп. Кстати, сам Янковский и многие зрители, славшие ему письма, считали, что в них есть что-то от этого неустроенного и неприкаянного героя [Янковский 2010: 54].

На рубеже 1970–1980‑х советское кино породило несколько героев такого типа, отражая, по-видимому, те экзистенциальные проблемы, над которыми размышляли шестидесятники. Но именно образ Олега Янковского оказался стопроцентно точным. Суровый Олег Даль в фильме «Отпуск в сентябре» (поставленном Виталием Мельниковым по пьесе Александра Вампилова «Утиная охота») был, пожалуй, жестковат. Как, кстати, и в фильме Анатолия Эфроса «В четверг и больше никогда», где феноменально игравший Иннокентий Смоктуновский к тому же еще и «съел» остальных актеров. Герой Даля страшил масштабом человеческого распада и не вызывал желания идентифицироваться с ним. У Олега Басилашвили в «Осеннем марафоне» вышло наоборот: комедийный сюжет чересчур смягчал трагизм прекрасно раскрытого образа. Александр Калягин в «Неоконченной пьесе для механического пианино» был совершенно великолепен. Возможно, лучше него никто не сыграл тогда «лишнего человека». Калягина, свободно перевоплощающегося из бразильской тетушки в русского интеллигента, я включаю в свою пятерку великих артистов эпохи. Но режиссер Никита Михалков перенаселил «Неоконченную пьесу» суетящимися героями, а потому Калягину не хватило времени и пространства. Похожая проблема возникла также в «Фантазиях Фарятьева» Ильи Авербаха, где прекрасные женские персонажи (особенно Шурочка Марины Нееловой) несколько оттеснили Андрея Миронова, совершавшего чудеса перевоплощения из комедийного актера в трагического. Наконец, Андрей Тарковский сделал настолько философско-режиссерский фильм («Ностальгия»), что, мне кажется, просто не дал Янковскому в нем развернуться. Об Андрее Мягкове скажу дальше… А в «Полетах» сошлось все, что должно было здесь быть.

Сюжет, конечно, вторичен. Сценарист Виктор Мережко, по сути, переписал «Утиную охоту». Но Янковский сыграл героя так, что хотелось плакать, ощущая себя в его шкуре, а Балаян создал пространство, где актер смог по-настоящему развернуться: ни Олег Табаков, ни Людмила Гурченко, ни Олег Меньшиков его не заслоняли. И в каждом эпизоде (вплоть до потрясающей концовки со стогом сена) у меня было ощущение полного попадания: иначе сыграть это вообще невозможно.

Сколько раз пересматривал я «Полеты» – все время не мог понять: завидую я легкости героя или сочувствую его трагедии? Одновременно возникало желание идентифицироваться с ним и избежать его судьбы. Мне представляется, это главное, что должно быть в трагедии. Только так ее можно прочувствовать в полной мере.

Однажды я получил по email анкету экспертного опроса. Первый вопрос гласил: «Чувствуете ли вы себя счастливым?» И варианты ответов: «определенно да», «скорее да», «скорее нет», «определенно нет». Интересно, что бы ответил герой фильма Марлена Хуциева «Послесловие»? Как серьезный ученый он, наверное, сказал бы «определенно да». Ведь у него есть все необходимое для жизни. Квартира в Москве, уютно обставленная хорошей мебелью. Машина (да не «Жигуль» какой-нибудь, а целая «Волга» – по советским меркам это было, как нынче «Мерседес»). Престижная научная работа. Диссертация. Зарубежные поездки. Хорошая жена с не менее престижной по советским меркам работой – гид-переводчик для иностранных групп. Однако глаза Андрея Мягкова говорят, что истинный ответ на вопрос находится где-то между «скорее да» и «скорее нет». Взгляд грустный, немного тревожный… Совсем не похожий на озорной взгляд другого его героя – Жени Лукашина из «Иронии судьбы», у которого жизнь била ключом, хоть иногда, правда, по голове.

Впрочем, наверное, и этот ответ не совсем верен. Поскольку, когда из провинции приезжает тесть, обладающий невероятной способностью наслаждаться жизнью, выясняется, что на фоне жизнерадостного старика наш герой должен отвечать «определенно нет». И никакие формальные признаки сопутствующего его жизни успеха не могут скрыть то, что живет он лишь для галочки. Сегодня коллеги из научной среды сказали бы, наверное, – для «Хирша». Ушла шестидесятническая молодость со всеми ее революционными иллюзиями, показанными Хуциевым в «Заставе Ильича». Настала зрелость со всеми ее материальными благами. И что нам с нею теперь делать? Не жизнь получилась, а послесловие к жизни.

Я в этих «кинозалах» много уже писал об актерах, которые меня поразили, но в «Послесловии» Хуциев сформировал идеальный тандем, равного которому я вообще не припомню. Мягков с момента приезда тестя как бы отходит на второй план, предлагая солировать Ростиславу Плятту, и тот играет великолепно. Даже лучше, пожалуй, чем в роли пастора Шлага. При этом играет не столько на себя, сколько на Мягкова, поскольку своей способностью ценить жизнь он постоянно напоминает нам, идентифицирующим себя с главным героем, о нашей странной неспособности. О том, что есть как бы два пласта человеческого существования: в одном мы кропотливо выстраиваем свою жизнь, а в другом – по-настоящему живем.

Среди героев целого ряда замечательных фильмов, снятых на рубеже 1970–1980‑х о русской интеллигенции, герой «Послесловия», наверное, наиболее близок нам. Всегда можно сказать, что мы не такие пустые, как герои «Полетов во сне и наяву» или «Отпуска в сентябре». Не такие слабые, как герой «Осеннего марафона». Не такие безумные, как герой «Фантазий Фарятьева». И при этом современные, в отличие от героя «Неоконченной пьесы для механического пианино». Мы умны и интеллигентны, в меру успешны, в меру любимы и уважаемы. Мы творим смыслы, как любят выражаться нынче в науке. И тем не менее… В общем, я не стал отвечать на присланные мне социологами вопросы…

Когда появился фильм Ролана Быкова «Чучело» с двенадцатилетней Кристиной Орбакайте в главной роли, народ наш еще вел мирное травоядное существование в рамках советского режима. Травить или не травить «врагов народа», народ сам не решал. Власть все делала за него. В том числе определяла, кто враг, а кто друг. Но Быков на примере школьного класса фактически предсказал то, что случилось позднее, когда толпа даже без руководящих указаний сверху стала с радостью гонять «либерастов» и прочих не похожих на среднего обывателя людей.

Первой и самой естественной реакцией на фильм становится возмущение той грязью, которая скопилась в душах детишек. «Мы – детки из клетки. Нас в зверинце показывать надо», – говорит одна из героинь. И если бы «Чучело» было простым публицистическим высказыванием, то на этом, наверное, мы бы и остановились. Но вот ведь что не укладывается в теорию «зверинца». Быков показал характеры своих героев, которые вовсе не похожи на природных монстров. В классе всего лишь два урода. Один – дурак и живодер, другая – умная, но помешанная на власти. А остальные три десятка – обычные люди со своими радостями и огорчениями, со своими проблемами и психологическими комплексами. Это те самые 85%, которые сегодня разделяют любую официальную позицию, какой бы она ни была. Вспомним всемирную историю. Одни и те же люди способны при некоторых обстоятельствах устраивать геноцид или сжигать ведьм на кострах. А при других – строить современное общество потребления. Ведь это общество на 85% состоит всегда из конформистов, меняющих поведение в зависимости от обстоятельств.

Советская мораль проводила четкое разделение между добром и злом. И многие сформировавшиеся в рамках той морали люди до сих пор видят мир полярным, лишь знаки меняют. Для них народ изначально порочен, если ведет себя в какой-то момент неправильно. Но Быков показал, что изначальной порочности не существует, что зло родится из ничего: из мелкой обиды, из случайного сочетания обстоятельств, из узости мышления, из провинциальной скуки. Быков показал банальность зла. История ведь и впрямь банальна. Классическое ее отображение было дано еще Уильямом Голдингом в «Повелителе мух». Причем не на российском материале.

Люди могут вести себя как стадо. Но что такое стадный инстинкт? Это не природная порочность, а самовыражение людей, у которых нет индивидуальности. Или (если о детях) людей, у которых она пока не сформировалась. В какой из советских школ не было историй, подобных «Чучелу»? В какой из школ толпа не травила ребенка, который чем-то не похож на нее? Другое дело, что крайне редко такие истории достигают накала, показанного в фильме. Крайне редко бывает столь взрывоопасное сочетание обстоятельств. Примерно столь же редко, как банальное бытовое зло производит, скажем, лагеря смерти.

Что с этим делать? Можно обидеться на весь мир и сказать, что он плох. А можно сделать вид, будто не существует такого мира и лишь Россия – моральный урод среди царства добра. Но можно принять реальность и медленно, понемногу пытаться менять обстоятельства, которые порождают озверение.

В свое время (после школы) русская классическая литература разделилась у меня в голове на две группы. В одну входили книги, герои которых решали близкие мне духовные проблемы (Андрей Болконский, Константин Левин, Иван Карамазов), в другую – произведения, что за душу совершенно не брали, хотя я честно стремился их изучить. На первом месте во второй группе стоял Александр Островский, у которого ни в одной пьесе не было созвучного моим чувствам героя. Наверное, поэтому фильм Эльдара Рязанова «Жестокий романс» стал для меня потрясением. Я не мог понять, почему слегка переделанная «Бесприданница» так вдруг схватила за душу. И более того – почему вдруг скучная классика, к которой школьников за уши тянуть надо, имела на советских экранах кассовый успех. Понимание пришло позже, когда на наши телеэкраны обрушились одна за другой зарубежные мылодрамы, столь востребованные зрителем. Это был массовый запрос, принципиально расходившийся со стилистикой советского кино. Рязанов массовый запрос народа почувствовал несколько раньше, чем сам народ, и сделал яркий сентиментальный фильм, руководствуясь принципами, характерными для зарубежного кинорынка. «Жестокий романс», как четырьмя годами ранее «Москва слезам не верит», стал наглядным примером того, что народ наш, несмотря на формальное сохранение всех идеологических советских норм, постепенно превращается в общество западного типа. Ну хотя бы в плане потребления.

Для кого-то фильм стал пошлым покушением на классику. Для кого-то ярким примером мастерской режиссуры. Но как бы мы к нему ни относились, он явно свидетельствовал о том, что страна меняется и созревает для чего-то нового. Социальная тематика «классики», столь важная для советской идеологии, у Рязанова вдруг мягко растворилась. Текст Островского ужался. Вместо него появилось много музыки и песен. Красивые мелодии, красивые люди, красивые пейзажи. Нищая, убогая Россия, представленная в школьных учебниках, совершенно исчезла, и на ее место явилась богатая страна хорошо одетых купцов. Даже дом Огудаловой наводил обитателя хрущоб и коммуналок на мысль, что, имея такие хоромы на берегу Волги, можно не сильно страдать из‑за отсутствия приданого.

В общем, трудно было сочувствовать бесприданнице из‑за ее социальных проблем. А вот обычные человеческие проблемы вдруг вышли на первый план. Те самые проблемы, которые запросто возникали и в прошлом при наличии большого приданого, и в современной ситуации, когда о приданом вообще мало думают.

За десять лет до появления «Жестокого романса» Татьяна Доронина на своем пятом десятке лет играла юную бесприданницу и вызывала сочувствие зрителя лишь как жертва буржуазных товарно-денежных отношений. А вот Ларису Гузееву было действительно жаль, хотя, как выяснилось впоследствии, по-настоящему сильной актрисой она так и не стала. А еще было очень жаль Карандышева, блестяще сыгранного Андреем Мягковым. Пробудить сочувствие к человеку, которого ты представил в отвратительном виде. Возможно ли такое? Мягкову, как ни странно, это удалось. И вообще, кажется, ему в кино абсолютно все удавалось.

Если была у нас когда-то актриса, сыгравшая Россию, то это подзабытая ныне Елена Сафонова. В 1985 году на экраны вышел фильм Игоря Масленникова «Зимняя вишня», который на первый взгляд представлял собой очередной плач по нелегкой судьбе одинокой тридцатилетней женщины с ребенком. Но именно в этот момент началась перестройка, и история героини фильма стала восприниматься не столько как история персональная, сколько как символ того, что ожидает нас всех на переломе эпох. Не знаю, хотел ли Масленников так «попасть в историю», но, честно говоря, более удачное попадание трудно себе представить.

Героиня Сафоновой мечется между тремя мужчинами. Первого (актер Виталий Соломин) она любит, но он женат и не собирается резко менять свою судьбу. Второго (актер Ивар Калныньш) – не любит, но он обладает всеми возможными достоинствами советской эпохи: прибалт с очаровательным акцентом, работает в Женеве, ездит на «мерседесе», красив, высок, вежлив, умел, аккуратен и даже в нее влюблен. Третьего (актер Александр Леньков)… ну это на тот случай, когда совсем уже все хреново и одинокие вечера невозможно переносить.

Этот третий выглядит… как социализм советского образца. С ним можно жить. Можно даже в него влюбиться, если сосуществовать под одной крышей долгие годы. Он много болтает, но не обеспечивает семью. Он пишет диссертацию, но никогда ее не закончит. Он решителен раз в десять лет и робок во все остальное время. В принципе, по логике фильма, героиня Сафоновой должна была бы именно с ним сойтись, но он даже ни на чем не настаивал. Примерно как советская власть в исполнении Константина Устиновича Черненко, правившего в тот момент, когда Масленников начинал работать над своим фильмом.

Второй – типичный капитализм. Чтобы жить с ним в Женеве, надо поменять все. Весь образ жизни. Расстаться с подругами. Выучить новый язык. Отправить своего малыша в женевскую школу, где совершенно не готовому к испытаниям ребенку предстоит сложная адаптация. Сейчас нам кажется, что ничего страшного в такой перемене жизни нет, и миллионы россиян уже через нее за последние тридцать лет прошли. Но в ту эпоху уехать в Женеву было почти как улететь на Марс.

Первый… Ну, этот как социализм с человеческим лицом. Виталий Соломин с его обаянием доктора Ватсона удивительно точно вошел в образ. Он симпатичен и по советским меркам успешен. Если бы он решился вдруг поменять семью, то героиня Сафоновой чувствовала бы себя абсолютно счастливой. Все остается как прежде, но все вдруг становится хорошо. Без сложной адаптации к новым условиям, а просто потому, что тебя начинают любить. Не этого ли страна хотела в 1985 году? Не этого ли требовала от Горбачева? И не на стремлении ли потакать подобным несбыточным желаниям Михаил Сергеевич сломался, провалив свою перестройку?

Сломалась и героиня фильма. Выбрала, в конце концов, социализм с человеческим лицом обаятельного Виталия Соломина. Но, как справедливо заметил в свое время выдающийся польский мыслитель Лешек Колаковский, может ли быть крокодил с человеческим лицом?

«Долгие семидесятые», о которых я пишу, завершились в 1985 году, но закончить просмотр в «Четвертом кинозале» надо, конечно, фильмом Марка Захарова «Убить дракона», снятым чуть позже (по старой, классической пьесе Евгения Шварца).

В горбачевскую перестройку это кино смотрелось как прямолинейный призыв к борьбе с противостоящей простому народу советской административной системой. Но было на самом деле в фильме двойное дно. И за прошедшее с эпохи перестройки время его актуальность лишь возросла. Хоть фильм и называется «Убить дракона», в нем на самом деле рассматривается два способа решения проблемы. Первый (пропагандистом которого является герой Александра Абдулова) – это убить. Второй же (идеологом которого является герой Вячеслава Тихонова) состоит в том, что «единственный способ избавиться от дракона – это иметь своего собственного». Данная дилемма фактически определила основные конфликты всей нашей жизни. Люди, находящиеся вне старой драконовской системы (подрастающая молодежь, иностранные советники, отечественные диссиденты), говорят, что драконов, конечно же, надо убивать. Но постдраконовский социальный строй нельзя, увы, построить без тех людей, которые долгое время адаптировались к драконовским законам. Можно переизбрать правителя, но нельзя переизбрать народ. А народ этот предпочитает дракона не убивать, а оптимизировать. Кто-то в силу привычки, кто-то в погоне за личной выгодой, а кто-то (таких подавляющее большинство) потому, что трудно вписаться в тот мир, в котором нет дракона, нет драконовских норм поведения и нет тех рабочих мест, которые были созданы на основе драконовской идеологии.

Дракон Олега Янковского прост и человечен. В том смысле, что не носится где-то в небе над миром, тряся тремя головами и полыхая огнем из пасти, а входит спокойно в каждый дом. Беседует… шутит… вызывает симпатии, ставя перед простыми обывателями закономерный вопрос: «Если не этот дракон, то кто?»

Дракон – хотя бы сильная личность. А если его вдруг не станет, то править будет какой-нибудь бургомистр – вчерашняя марионетка, способная лишь говорить: «Денег нет, но вы держитесь». И сможет ли правитель защитить нас в том случае, если из‑за океана прилетит новый дракон, желающий всех сожрать?

На первый взгляд кажется, будто общество, оказавшееся в плену у дракона, обречено бесконечно вращаться в заколдованном круге. Именно так и воспринимают нашу историю пессимисты, считающие Россию безнадежной. Но фильм Захарова глубже. Круга не существует, поскольку в подрастающих поколениях соотношение тех, кто стремится убить дракона, с теми, кто хочет его оптимизировать, совершенно иное, чем в старых. Ведь молодежь меньше зависима от прошлого. И не случайно последняя сцена фильма – это сцена с детьми. «Гуманный» дракон предлагает Ланцелоту отложить схватку, чтобы не травмировать окружающих детей. Но Ланцелот, слегка подумав, отказывается. Биться надо при детях, максимально вовлекая их в схватку. Поскольку в конечном счете лишь они могут создать то общество, которое не нуждается в драконе.