Nabitbitcom / Shutterstock.com

Фафнир. Иллюстрация Артура Рэкхема к книге «Зигфрид и сумерки богов». 1911 г.

Wagner, Richard. Siegfried & The twilight of the gods. London: W. Heinemann; New York: Doublday, Page, 1911

Поступив в школу короля Эдуарда, юный Толкин получил возможность совершенствовать те языки, которыми он уже обладал благодаря урокам матери, и, кроме того, приступить к изучению новых языков, притягательно непонятных до поры до времени. По воспоминаниям самого Толкина, приведенным Карпентером, бо́льшую часть времени в школе он тратил на изучение латыни и греческого: «Греческий очаровал меня своей текучестью, подчеркиваемой твердостью и своим внешним блеском. Но немалую часть обаяния составляли его древность и чуждость (для меня). Он не казался родным».

В старших классах Толкин вслед за классическими языками, представленными в школьной программе, начал серьезно изучать то, чего в расписании не было: он стал «докапываться до костей, элементов, общих для всех языков; фактически он начал изучать филологию как таковую, науку о словах», — пишет его биограф. В своих изысканиях Толкин познакомился с англосаксонским языком, называемым также древнеанглийским, прочел в оригинале древнеанглийскую поэму «Беовульф» и, испытав настоящий восторг, пришел к выводу, что это одна из удивительнейших поэм всех времен и народов. «Кентерберийские рассказы» Чосера открыли для него среднеанглийский, на котором были написаны восхитившие будущего писателя поэмы «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» и «Перл» (аллегорическое произведение об умершей девочке, которое приписывают автору «Сэра Гавейна»). Кроме того, Толкин обнаружил, что среднеанглийский диалект близок к тому, на котором говорили жители Западного Мидленда, предки его матери. Следующим шагом было обращение к древнеисландскому и прочтение — теперь уже в оригинале, строка за строкой — той самой истории о Сигурде и драконе Фафнире, которая так завораживала его в детстве. Был еще случайно попавший в руки учебник готского языка, исчезнувшего с лица земли вместе с народом, который на нем говорил, — сохранилось лишь несколько письменных фрагментов; были книги на испанском в доме опекуна молодого Толкина, отца Фрэнсиса Моргана, наполовину испанца; были и немецкие книги по филологии, где обнаруживались ответы хотя бы на некоторые из вопросов, интересовавших начинающего языковеда.

Искренняя любовь к самому виду и звучанию слов (а также, несомненно, ценные знания, полученные из филологических трудов на немецком) подвигла юного Толкина к попытке создать собственный язык. Предполагалось, что это будет реконструкция некоего германского языка, чьих письменных источников якобы не сохранилось. Используя свои к тому времени весьма обширные познания в области лингвистики, Толкин приступил к построению даже не одного, а нескольких вымышленных диалектов, у которых была особая система грамматики и фонологии. Параллельно он работал и над их алфавитами.

Создание волшебной мельницы Сампо. Картина Аксели Галлен-Каллелы из цикла, посвященного «Калевале». 1893 г.

Photo: Finnish National Gallery / Hannu Aaltonen

Каким бы абсурдным ни казался писателю его ранний замысел, он все же осуществил его. Насколько полно результат соответствует задуманному изначально — судить трудно, но факт остается фактом: Толкин действительно посвятил всю свою жизнь тому, чтобы воплотить идею в реальность. Начав в 1917 году работать над «Книгой утраченных сказаний», Толкин на протяжении многих лет продолжал творить, строить по кирпичику-словечку башню своего мироздания: материалом ему послужили и космогонические легенды, и сказочно-романтические истории, и героико-эпические сказания. Венцом же всего цикла стала эпопея о Войне Кольца.

Несмотря на не покидавшее Толкина ощущение, что он лишь «фиксирует» некие события, происходившие (или происходящие) в действительности, а вовсе не «изобретает» их, он всегда настаивал на том, что «Властелин колец» (как, собственно, и другие сказания цикла) — «литературное произведение, а не историческая хроника, в которой описываются реальные события»10. При этом он признавал, что выбранная им манера изложения, придающая произведению «историческую достоверность», оказалась удачной, что «доказывают письма, судя по которым “Властелин колец” воспринимается как “отчет” о реальных событиях, как описание реальных мест, чьи названия я исказил по невежеству или небрежности»11.

Что же способствовало восприятию эпопеи как хроники событий, произошедших в действительности, что создавало иллюзию трехмерности? Дело в том, что, будучи ученым-систематиком, Толкин немало времени посвятил проработке номенклатуры и различным расчетам, стремясь к последовательности и выверенности. Прежде всего это касается различных культур, причем каждая из них определяется не только историей народа, но и его географией. Помимо изобретения наречий, имен, названий и знаков письменности для различных племен Средиземья, он много внимания уделил разработке других важных элементов, составляющих картину этого мира. Он подробнейше, по эпохам, годам и датам, расписал всю хронологию; проработал генеалогические древа родов, наиболее значимых для истории мира; продумал системы летосчисления и составил календари для разных народов. Все это добавляет достоверности в восприятии собственно истории той земли, где обитали герои «Властелина колец». Но истории не существует без географии, и здесь мы также видим, насколько тщательно Толкин проработал вопрос пространства.

ОСЬ

Во «Властелине колец» есть один крошечный эпизод, сюжетно не значащий ровным счетом ничего. Тем не менее этот «лишний» эпизод вдохновил множество художников, тщательно воссоздающих его на своих картинах.

Речь идет о том, как Хранители проплывали через Аргонат.

Все действие эпизода сводится к тому, что Арагорн впервые внешне проявляет себя как Король, но видят это только Фродо и Сэм. «Фродо обернулся и увидел… Колоброда? Нет, пожалуй, не его. Усталого, вечно озабоченного Следопыта из Пустоземья больше не было. На корме лодки, гордо выпрямившись, стоял Арагорн, сын Араторна… Темные волосы развевались по ветру, в глазах сиял свет: король, возвращающийся на родину из долгого изгнания». Ни к каким последствиям эта сцена не приводит. Однако образ Аргоната один из ярчайших в книге, а это значит, что при нулевой роли в сюжете Аргонат играет очень важную роль в символическом пространстве романа.

Аргонат — это колоссальные статуи Исилдура и Анариона, сыновей Элендила. «Мастерство и мощь древности сквозь зной и холод лет пронесли обломки былого. Из быстрых вод вздымались каменные короли. Время, словно глубокими морщинами, избороздило трещинами их лица, обращенные на север. Левая рука каждого изваяния в предостерегающем жесте протянулась вперед, правая сжимала боевой топор». Возникает вопрос: за что Анарион был удостоен такого монумента? Исилдур — тот, кто поразил Врага, лишив его Кольца; отец Исилдура и Анариона Элендил — спаситель Верных из гибнущего Нуменора, инициатор создания Последнего Союза, и однако же Элендилу никто не ставит такого колоссального памятника! А Анарион не прославлен ничем, хроники сообщают лишь о его гибели в конце войны[29]. Род гондорских Королей, восходящий к Анариону, утратил духовную мощь и пресекся.

За что же Толкин «ставит памятник» Анариону?

Ответ кроется в том единственном эпизоде, где упомянут Аргонат: между этих колоссов проплывает Арагорн, о котором на протяжении всего романа говорится как о наследнике Элендила. Фактически Арагорн предстает как возрожденный Элендил. Это напрямую подчеркивается преемственностью меча (меч — символ королевской власти): сломанный Нарсил возрождается как Андрил.

Если рассматривать Арагорна как «инкарнацию» Элендила, то становится ясна композиция сцены с Аргонатом. Дело не в личных заслугах Исилдура и Анариона, дело в том, что они сыновья Элендила, родоначальники двух ветвей королевского дома; они встречают того, кто на символическом плане является их возрожденным отцом. Это именно композиция (недаром художники так любят иллюстрировать эту сцену!), и ее структуру регулярно воспроизводят в мировом искусстве на протяжении не менее шести тысяч лет52. Любопытно, что в буддийском искусстве существует специальный иконографический сюжет, называемый «отец с сыновьями»: главный персонаж в центре и два меньших равновеликих у его ног.

В описании прохода через Аргонат весьма важен еще один момент. Конечно, подразумевается, что эти колоссы стоят на Андуине почти две тысячи лет, и весь отряд Хранителей видит их. Однако если воспринимать текст Толкина буквально, то получается следующее: нигде более в романе об Аргонате нет ни слова! Более того, описание колоссов дается глазами даже не всех Хранителей: Арагорна, Фродо с Сэмом, сидящих с ним в одной лодке, и Боромира. Получается, что Аргонат — это знак, доступный гондорцам и Хранителю.

Теперь зададимся дерзким вопросом: зачем вообще в историю хоббитов и волшебного кольца введен Арагорн? Какую роль он играет в деле уничтожения Кольца Всевластья? При внимательном взгляде оказывается, что не такую уж большую: всецело его заслугой является только спасение от назгулов в Брыле[30]; на пути из Брыля в Ривенделл хоббитам помогает Глорфиндэль и — косвенно — Гэндальф. После Ривенделла участие Арагорна в миссии Фродо много меньше, чем участие Гэндальфа. Подчеркнем, что мы имеем в виду не Войну Кольца в целом, а именно путь Фродо к Роковой горе. Скорее уж Арагорн в долгу перед Фродо, чем наоборот!

Так зачем Толкину понадобилось вводить в роман линию Арагорна?

С одной стороны, образ Арагорна задает пространственный и временной масштаб повествования. История Последнего Союза, рассказанная на совете у Элронда, постоянно актуализируется через сравнение Арагорна с Элендилом. Через Арагорна в действие вводятся Гондор и Рохан. Арагорну принадлежит решающая роль в победе на Пеленнорских полях, причем здесь будущий Король буквально соединяет две Эпохи, поскольку победу обеспечивает воинство мертвых, проклятое Исилдуром и вернувшее долг Арагорну.

Все это превращает Арагорна в медиатора (посредника) — как в пространственном, так и во временном аспекте. Пространственный аспект медиации подчеркнут его именем — Странник (Бродяжник, Колоброд, Скиталец — в зависимости от перевода).

Однако нам известно, что в мифологии основным пространственно-временным медиатором является мировая ось. Может ли человек нести функцию мировой оси?

При определенных условиях — да.

К сожалению, антропоморфный образ мировой оси совершенно не изучен. Ученые не видят воплощения этой мифологемы нигде, кроме как в образах греческого Атланта и хеттского Убеллури. Между тем этот образ распространен достаточно широко, однако не в нарративной (повествовательной) мифологии, а в изобразительном искусстве. Поскольку этот вопрос не рассмотрен в науке, нам придется остановиться на нем несколько более детально.

ИНИЦИАТИЧЕСКИЕ МОТИВЫ

Во «Властелине колец» мотивы инициации определяют не только развитие действия: строго говоря, вся структура романа представляется в той или иной мере соответствующей схеме посвящения — в результате пройденных испытаний изменяются не только герои, но и суть того мира, в котором они живут (Зло оказывается поверженным, Эпоха завершается, но из Средиземья также уходят эльфы и маги, и с ними — нечто прекрасное). Можно говорить о своеобразной комплексной инициации, делящейся на несколько этапов и протекающей по-разному для разных героев.

Пропп пишет, что обряд посвящения производили всегда именно в лесу. Лесов в Средиземье много, и каждый из них может быть назван местом проведения инициации для того или иного героя: Вековечный лес для четверки хоббитов, Фангорн для Мерри и Пиппина, Лориэн для всего Отряда, рощи Итилиэна для Фродо и Сэма. Такое же значение имеют и горные пещеры, спуск в которые ассоциируется с нисхождением в царство смерти (обряд посвящения тесно связан с представлением о пребывании в мире мертвых): имеются в виду копи Мории для девяти Хранителей (особенно для Гэндальфа) и логово Шелоб для Фродо и Сэма.

Обряд инициации предполагает наличие патрона, олицетворяющего собой властителя смерти (ибо инициация мыслится как временная смерть). В Вековечном лесу им оказывается Том Бомбадил — Хозяин (патрон инициации регулярно предстает именно лесным владыкой): хоббитам он кажется настоящим великаном, примечательная черта его внешности — длинная борода (повышенная волосатость характерна для леших и иных существ того же рода); ему подвластны деревья в лесу — Старый Вяз отпускает хоббитов, которых до этого буквально «проглатывает» (при инициации предполагалось ритуальное проглатывание посвящаемых); его супруга несет в себе черты богини жизненных сил природы — она дочь реки, песней и танцем способная влиять на погоду; Том в какой-то мере тождествен своим владениям — не хочет покидать их, остается внутри границ, которые сам себе установил, сила его «не в нем самом, а в земле»; также он имеет черты владыки мертвых — на его землях лежат древние Холмы Мертвых, он спасает (буквально — воскрешает) хоббитов, попавших в лапы нежити из Холмов; Том почти постоянно поет либо разговаривает стихами — черта владыки поэзии и музыки[38]; он выступает в роли дарителя для хоббитов — вручает им кинжалы из тех сокровищ, которые были захоронены в Холмах (мотив загробного оружия, чрезвычайно распространенный в волшебной сказке). В картине мира Тома Бомбадила соединены признаки как благого, так и враждебного, смертоносного иного мира: радушие Тома и Златеники соседствует со злобой Старого Вяза и нежити, то есть можно говорить о наличии тождества противоположностей, чрезвычайно характерного для мифологического мировосприятия.

Отряд Хранителей — это своеобразная трансформация мотива лесного братства (в древних обществах группа юношей, которые проходили инициацию одновременно, а затем жили в лесу, обучаясь охотничьей магии).

В Лориэне Отряд подвергается испытанию со стороны Владычицы Галадриэли, имеющей черты хозяйки иного мира: она заглядывает глубоко в душу каждого, видит тайные помыслы, искушает выбором между исполнением самого заветного желания и следованием долгу. Здесь испытание носит скорее психологический характер, и, пройдя его, герои делают окончательный выбор — каждый свой, соответствующий собственной сути. Что касается чисто мифологических мотивов, то в этом отношении стоит упомянуть веревочный мост через Келебрант, который преодолевают герои (как пишет Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки», царство живых отделено от царства мертвых тонким, иногда волосяным, мостом, через который переходят умершие или души умерших), а также то, что Хранителям завязывают глаза перед тем, как провести их во внутренние земли Лориэна, — отголосок временной слепоты посвящаемых. Перед тем, как попрощаться с Отрядом, Галадриэль выступает в качестве дарителя — преподносит каждому из членов братства некий «волшебный предмет» как воплощение персонифицированной силы, обретенной прошедшими инициацию.

Узкий мост, висящий над бездной, встречается героям и в Мории. Проход Отряда через Морию представляет собой отражение понятия «катабасис»[39] (нисхождение в царство мертвых). Чтобы попасть под своды пещер Казад-Дума, Хранителям нужно отомкнуть Врата, сделать это можно при помощи слова как пароля: «…герой или произносит магическое слово, открывающее ему вход в иное царство, или приносит жертвоприношение», пишет Пропп. У Врат Мории, в темном озере, живет водяной монстр, который представляет собой стража, охраняющего, подобно древнегреческому Керберу, врата из царства мертвых: чудовище захлопывает створы дверей и заваливает их обломками скалы и стволами деревьев, отрезая путь назад, то есть пропускает героев в царство мертвых, но не позволяет выйти из него. Членам Отряда приходится сражаться с чудовищами (ночью с варгами — перед тем как войти во Врата Мории, с орками и троллями — в полумраке пещер); во время схватки огромный орк ударяет Фродо копьем, однако не причиняет почти никакого вреда: Фродо защищен кольчугой из мифрила, подаренной ему Бильбо, — здесь присутствует трансформированный мотив неуязвимости героя, восходящий к его каменнотелости. Невыносимо тяжкой жертвой и по-настоящему трудным испытанием для Отряда в Мории становится гибель — как они тогда думали — Гэндальфа. Так что выходят члены братства на солнечный свет изменившимися, сраженными горем — за возможность выйти они заплатили слишком дорого.

АРХЕТИП БОГИНИ-МАТЕРИ

«Властелин колец» небогат женскими персонажами, но из всех героинь наиболее яркой и востребованной у поклонников является Галадриэль. Хотя если мы сравним эпизоды с ней с ролью в книге Эовин и даже с романтической линией Арвен, то станет очевидно, что популярность Галадриэли определяется отнюдь не сюжетикой. Во всяком случае, эта любовь поклонников никак не соразмерна объему текста, посвященного Владычице Лориэна.

КОЛЬЦО СЕНИЦИАНА

В 1928 году супруги-археологи Уилеры занимались раскопками кельтского святилища в Лидни (Глостершир). Это было святилище весьма могущественного божества, которому подносили сотни браслетов, тысячи монет и множество других ценных и ритуальных предметов, в числе которых были и таблички с латинскими надписями. Из них археологи узнали имя бога — Ноденс. Но что это был за бог? Чтобы выяснить это, супруги обратились к Толкину, как к кельтологу. Имя бога оказалось родственно ирландскому Нуаду Среброрукому (миф о том, как он потерял в бою руку и ему сделали новую из серебра, изложен в сказании «Битва при Маг Туиред»77) и валлийскому Нудду, владыке преисподней.

ВАРГИ

Об Арагорне Первом нам известно только то, что его загрызли волки. И вряд ли это характеризует его как неумелого воина или плохого вождя — скорее, это свидетельствует о том, что волки, которые нападали на дунаданов в то время, были не просто многочисленны, но и обладали какими-то исключительными качествами.

Но сначала нам надо разобраться с терминологией.

Толкин использует три слова: «варг» (warg), «волколак» (werewolf) и «волк». О волколаках однозначно сказано в «Сильмариллионе» (глава 19): это были свирепые звери, в чьих телах Саурон заключил злых духов. Откуда берутся тела волколаков, Толкин не дает четкого ответа, но все же раз они звери, то способны размножаться — так, самый страшный из них, Кархарот, был выбран Морготом из потомства волколака Драуглуина.

Проблема заключается в том, что Кархарота Толкин именует «волком», хотя он, несомненно, волколак. Как мы увидим дальше, Профессор постоянно использует слово «волк» применительно и к варгам, и к волколакам, поэтому при анализе текста на него вообще нельзя ориентироваться.

При этом, как бы мало нам ни было известно о происхождении и сущности волколаков, про варгов мы знаем и того меньше. Почти все, что есть в распоряжении читателя, — это сцена из «Хоббита», где Бильбо, Гэндальф и гномы спасаются от варгов на деревьях, и сцена из «Властелина колец», где варги нападают на Братство Кольца.

И все-таки «почти» означает, что есть еще кое-что. И это — фраза Гэндальфа, сказанная им Фродо в Ривенделле: «Врагу служат орки и тролли, варги и волколаки». Фраза, драгоценная для нас. Во-первых, эти существа здесь четко противопоставлены друг другу, причем напрашивается сравнение: как тролль сильнее орка, так волколак сильнее варга. Во-вторых, это единственное (!) употребление слова «волколак» (werewolf) за всю эпопею.

Обычно, говоря о варгах, упоминают, что у них был некий особый язык, который знал Гэндальф (сцена в «Хоббите»), и совершенно упускают из виду другие важнейшие детали. В «Хоббите» сказано, что на поляне собирались сотни варгов, чтобы вместе с гоблинами напасть на селения лесорубов. Способность взаимодействовать с орками прописана и в «Сильмариллионе»: орки едут на битву Нирнаэт Арноэдиад верхом на «волках», а в истории Турина орки, пленив его, выставляют вокруг лагеря стражу из «волков». Как мы вскорости убедимся, речь идет о варгах.

Необходимость разобраться в том, кто же такие варги, встала передо мной, когда я собирала материал для повести «Волчьи тропы» об Арагорне Первом. Я читала про волков и слушала лекции, но это ни на волосок не приближало меня к пониманию, вот только разве что слова биологов о том, что по волчьему вою они могут определить численность стаи, возраст и пол зверей, их готовность оборонять территорию, порадовали: вопрос о «языке» варгов для меня закрылся. Интересующихся отсылаю почитать о жизни нашего выдающегося биолога Ясона Бадридзе среди волков — перед его приключениями померкнет две трети сюжетов фэнтези. Итак, варги не обладают каким-то особым разумом, бо́льшим, чем у животных, просто Гэндальф образован как доктор биологических наук… но с варгами по-прежнему ничего не ясно.

«РАЗРУШИТЕЛИ ПЛОТИН»

Продолжим наш разговор о Сарумане. История взятия Изенгарда энтами, как уже было сказано, — это прежде всего спор Толкина с Шекспиром: лес, пошедший на холм. Но, помимо отзвуков «Макбета» и кельтских мифов, в этом эпизоде отражены события не просто реальные, а происходившие непосредственно во время работы над романом. Речь идет о разрушении Рурских плотин.

Технологическая цивилизация Сарумана — это не просто воплощение негативного отношения Толкина к машине. Все, что мы ранее говорили о создании урук-хаев, можно и нужно рассматривать в проекции нацистской идеи высшей расы. Евгенические эксперименты Сарумана в известной степени являются отражением деятельности немецкой «Лебенсборн» — организации, задачей которой было получать «арийское потомство» от «расово чистых женщин» и офицеров СС. И если сопоставление Мордора с Третьим рейхом не вызывает сомнений, то сопоставление с ним Изенгарда — менее очевидно, хотя совершенно обоснованно.

Итак, если технократия Сарумана — это военная машина Германии, то ее сокрушение надо рассматривать в проекции одного из самых прославленных в Британии эпизодов Второй мировой войны.

Необходимо было вывести из строя военные заводы Рурской области, а для этого — разрушить плотины водохранилищ, откуда насосы поставляли воду на заводы; на них работала электростанция, по их каналам доставлялись грузы. Плотины были огромными: одна из них достигала тридцати метров в ширину у основания и семи метров наверху; они были защищены противоторпедными сетями, а также зенитками. Разрушить их удалось благодаря особым «прыгающим бомбам» и отваге летчиков: их было всего девятнадцать, не все долетели до цели, но им удалось значительно повредить две плотины.

Библиотека Джона Райландса в Манчестере.

Alastair Wallace / Shutterstock.com

И ровно то же мы встречаем на страницах «Властелина колец». «Глазам Пиппина открылся огромный зал. Через высокие окна, пробитые в стенах нефов, проникал свет. Черные цельномраморные колонны заканчивались огромными капителями-кронами, из листьев которых выглядывали причудливые каменные звери; высокие своды тускло поблескивали золотом и пестрели узорами. Но в этом длинном торжественном зале не было ни драпировок, ни ковров, да и вообще ничего тканого или деревянного; только между колонн молчаливыми рядами высились изваяния из холодного камня.

Пиппину вспомнились искусно обтесанные скалы Аргоната, и, разглядывая каменные лики давно умерших королей, он исполнился благоговения. В глубине зала, на ступенчатом возвышении… стоял высокий трон, а за ним мерцало драгоценными камнями резное изображение цветущего дерева. Но трон был пуст. У подножия, на нижней, самой широкой ступени, в черном, ничем не украшенном кресле из полированного камня восседал, опустив глаза, древний старец»[54].

Итак, в одном не-храме на месте алтаря стоит Джон Райландс, в другом — сидит Денетор. В одном над колоннами стоят ученые и писатели, в другом между колоннами стоят короли. Вряд ли манчестерская библиотека так повлияла на творчество Профессора, скорее это проявление того, как в одних и тех же культурных условиях сходно мыслят люди с одинаковым духовным опытом.

В начале этой книги мы уже цитировали Гарта, который утверждает, что образ королевского дворца списан Толкином с оратория в Бирмингеме (свет, падающий на королевский трон и древо позади него, — это свет из окон купола перед алтарем в бирмингемском храме). И независимо от того, вдохновлялся ли Толкин манчестерской библиотекой или структура интерьеров просто совпала, — перед нами два равновеликих по художественной значимости образца того, как глубоко верующие люди творят светскую культуру на основе религиозной.

Иногда странно выглядящее имя все-таки может получить рациональное объяснение: например, эпизодическую героиню «Властелина колец» зовут Иорет, то есть Старуха, и с учетом того, что она из простых гондорцев, то есть подверженных болезням людей, чей век недолог, мы можем легко ответить на вопрос, как же девочку назвали Старухой: это пожелание долгой жизни.

А иногда такие имена объяснить совсем сложно: так, дочь короля Ондогера (мать Аранарта) звали Фириэль, что переводится как «смертная», то есть либо это «человеческая женщина» как противоположность эльфийкам, либо имя матери Феанора Мириэли, после того, как та вышла из Мандоса (чертогов мертвых эльфов). Назвать так дочь было, мягко говоря, странно, но такие имена не даются случайно — ни изнутри мира (отцом), ни извне (писателем), и к Фириэли мы еще вернемся.

Лучше всего логика имен у Толкина видна на примере Нуменора: Профессор составил список «Род Элроса», который исключительно тщательно проанализирован Науртинниэль (Еленой Бережковской)90, так что с ее комментариями этот довольно сухой текст разворачивается в захватывающую историю идеологической борьбы, где оружием оказываются… имена.

История Нуменора — земли, дарованной людям Валарами, — начинается с благодарности и любви к Валарам, Вардамир («Алмаз Варды»), Тар-Амандил («Король, Любящий Аман»), Тар-Элендил (многозначное имя, поскольку «элен» — это и звезды, но это и народ звезд, то есть эльфы, а еще это Эленна, одно из названий Нуменора, поэтому имя означает одновременно «Король, Любящий Звезды/Эльфов/Нуменор»). В «Алдарионе и Эрендис» мы видим много имен в честь Валар: Аулендил, Оромендил, Кемендур (последний назван в честь Яванны Кементари, Владычицы Земли), одного из сыновей Элроса зовут Манвендил («Любящий Манвэ») — его имя созвучно имени сэра Мандевиля, которого Джон Гарт упоминает в связи с засохшим Белым Древом91 и легендой, ставшей источником этого образа; возможно, такое созвучие имен возникло не случайно.

Затем имена в честь Валар уходят в прошлое, появляются имена, подчеркивающие личные качества, имена-прозвища: так, Тар-Алдарион получил имя за то, что сажал корабельные леса в Нуменоре, Тар-Минастир — за построенную им высокую башню, Тар-Кириатан — за строительство огромного флота, Тар-Калмакил («Король Светлый Меч») — за военные победы, в том числе над Сауроном.

Гордыня королей растет, Тень в душах нуменорцев тоже начинает расти, а имена королей становятся все пышнее. Тар-Атанамир именуется Великим, а его имя переводится как «Человек-Алмаз» (нечто вроде «Живое Сокровище»). Неудивительно, что в это время уже начинается неприятие Валар, пока еще в форме страха, — это время взимания дани с захваченных земель на материке, когда сам король не отдает скипетр сыну, как было заведено, а держится на троне до своего смертного часа. Это усугубляется при его сыне Тар-Анкалимоне («Ярчайший Король»). Тень растет, а сияющие имена продолжаются: Хэрукалмо («Господин Света»), Тар-Алкарин («Блистательный Король» или «Славный Король»). В этом контексте уже упомянутое имя Тар-Калмакил выглядит, несмотря на сияющий корень, очень мрачно — и действительно, это первый король, который берет себе имя на языке Нуменора, адунаике, и именуется Ар-Белзагаром (с тем же значением).

Дальше становится только хуже: король берет себе имя на адунаике: Ар-Адунакор (в летописи заносят перевод на квэнья: Тар-Хэрунумен; значение в обоих случаях «Владыка Запада») — знак разрыва с Валарами, поскольку это титул Манвэ. Он запрещает изучать и использовать эльфийские языки; эльфы теперь приплывают в Нуменор редко и тайно.

О правлении Ар-Гимилзора мы уже говорили (его имя «Король Серебряное Пламя» органично-мрачно смотрится в ряду прочих «сияющих» имен), а дальше нас ждет внезапный поворот. Супруга короля из Верных, и, видимо, именно она дает своему старшему сыну имя — разумеется, на адунаике, но не «сияющее»: Инзиладун, «Цветок Запада», и это более чем отчетливо говорит о том, что сын не будет похож ни на отца, ни на предшествующих правителей. Младшего сына зовут Гимилхад, второй корень неясен, а первый традиционно «сияющий»: «Звезда». При таком имени сходство младшего с отцом не нуждается в пояснениях. У каждого из братьев было по единственному ребенку, оба назвали детей вполне в королевских традициях: старший назвал дочь «Драгоценной», младший дал сыну имя «Золотой»; на адунаике их имена — Зимрафель и Фаразон, по-эльфийски — Мириэль и Калион. Прежде чем разбирать тот клубок смыслов, который в них вложен и извне, и изнутри мира, важно сказать, что Инзиладун принимает скипетр под эльфийским именем, но не переводом своего имени. Он называет себя «Тар-Палантир» («Король-Провидец»). Из его пророчеств, которых, согласно «Роду Элроса», было немало, нам известно одно: если погибнет Белое Древо, то род королей прервется.

Итак, провидец называет свою дочь именем матери Феанора, первой, кто умер в Валиноре (поскольку нуменорская принцесса родилась во время правления Ар-Гимилзора, то ее имя, вероятно, сначала произносилось на адунаике, а в правление отца сменилось на эльфийское). О чем же это прозрение? Сравним: сын Мириэли Феанор был тем, кто поднял бунт против Валар, повел эльфов прочь из Валинора, на восток, и пролил кровь в Валиноре, учинив Резню в Альквалондэ. Муж Тар-Мириэли Ар-Фаразон был тем, кто поднял бунт против Валар, повел людей войной на Валинор, на запад, но кровь в Валиноре пролить не смог, поскольку Единый обрушил горы, под которыми армия Ар-Фаразона ждет Последней Битвы (о Феаноре сообщается, что он до той же поры заточен в Мандосе). Муж Тар-Мириэли зеркально отражает наиболее негативные поступки сына Мириэли.

То же отражение судьбы эльфа в судьбе человека (и тоже с эффектом зеркала) происходит и с Ар-Фаразоном, чье эльфийское имя — Калион, «Сын Света». Как пишет Науртинниэль в упомянутой статье: «Был в истории Арды еще один герой, на чьем жизненном пути наблюдались схожие вехи: жажда власти, желание наследовать родному дяде, вожделение к двоюродной сестре, разногласия с отцом, выдающиеся способности в своей сфере… союз с Врагом, гибель под скалами, тяга к запретному языку… Мы говорим о Маэглине, чье материнское имя было Ломион, “сын сумерек”. Это, пожалуй, та параллель, которая могла быть вложена самим Толкином, но изнутри мира существовала едва ли». Добавим, что и параллель Мириэль — Тар-Мириэль тоже идет извне мира: вряд ли Тар-Палантир провидел судьбу дочери именно такой (можем предположить, что в ином браке у нее бы родился сын, воспринявший другие черты Феанора).

Итак, мы видим, что имена нуменорских королей более чем ясно рисуют историю страны. Имена лордов Андуниэ оказываются еще интереснее с учетом датировок.

У правнука Элроса, короля Тар-Элендила, была старшая дочь Сильмариэнь и сын Менельдур. Скипетр перешел к сыну, Сильмариэнь вышла замуж за лорда Андуниэ Элатана. Имена у обоих «звездные» (Сильмариэнь с явной отсылкой к Сильмарилю на челе Эарендила, Элатан означает «Звездный Муж»), и это знак верности Валарам, недаром их сын зовется Валандил («Любящий Валар»). Имена четырнадцати лордов Андуниэ пропущены, а семнадцатого лорда зовут Нумендил («Любящий Запад»), что само по себе сравнительно нейтрально, но это имя дано во время правления Тар-Хэрунумена («Владыки Запада») и в таком политическом контексте уже звучит оппозиционно. Причем «Западом» может быть и Аман (то есть имя оказывается близко по смыслу Валандилу), а может быть и Нуменор, и тогда оно получается едва ли не более контрастным королевскому. Но это только начало…

Нумендил называет своего сына Амандилом. На первый взгляд, имена отца и сына синонимичны, с той лишь разницей, что утрачивается многозначность отцовского. Но если мы посмотрим на список королей, то увидим там Тар-Амандила, внука Элроса, причем важно, что сын Элроса, Вардамир, не правил, сразу передав скипетр своему сыну, то есть Тар-Амандил — это наследник Элроса. В таком случае имя андунийского наследника уже граничит с изменой — но эту границу лорды Андуниэ никогда не перейдут, оставаясь верными королю даже тогда, когда Ар-Фаразон возведет храм Мелькора (это важнейшее отличие толкинского Нуменора от любых других королевств с их династическими интригами). Имя Амандила оказывается пророческим, он поплывет на Запад молить Валар о милости для людей.

Сельский пейзаж. Рисунок английского художника Томаса Гейнсборо. 1784–1786 гг.

The Metropolitan Museum of Art

Сравнивая карту «Властелина колец» с географической и исторической картой Британии, мы можем заметить довольно странное обстоятельство: на землях, более-менее соответствующих Англии, нет людей, которые были бы аналогом англичан. Причем никаких англичан: ни древних, ни современных. Да, место, где живут хоббиты, — это образ английской деревни, но сами хоббиты не люди. Да, Ривенделл — образ мира прерафаэлитов и ар-нуво, но это эльфы. Англосаксы, воители Мерсии, находятся в Рохане, который соответствует Центральной Европе. В образе Денетора просматриваются черты английского аристократа — но это Гондор, аналог Италии-Византии. «Правь, Британия, морями!» — но это Нуменор, Вторая эпоха. А что же на землях Арнора-Англии? Трактир в Брыле и при нем парочка поселений. И дунаданы, разумеется.

А еще там есть руины. Руины арнорского прошлого, которое тем не менее не очень-то похоже на прошлое англичан. В распаде Арнора на Артедайн, Кардолан и Рудаур усматривают аллюзию на попытку Генриха II разделить владения между тремя сыновьями (одним из которых был Ричард Львиное Сердце), но средиземская история — это розни трех братьев после смерти отца, и она ничего общего не имеет с войнами, которые вели против вполне живого Генриха его сыновья (включая и принца Джона, не входившего в ту тройку). Войны Арнора с Королем-Чародеем не имеют никаких исторических аналогов. Единственное, что можно с натяжкой счесть соответствием, — деталь биографии Ричарда Львиное Сердце и Исилдура: Ричард, будучи десять лет королем Англии, реально провел в ней полгода, и это время был занят сборами в Крестовый поход. Исилдур, наследующий арнорский престол от своего отца Элендила, провел в Арноре примерно столько же времени, занимаясь сборами на войну Последнего Союза. Королем Арнора он был два года после гибели отца, но до Арнора не добрался, погибнув по пути домой. В этом опять-таки можно усмотреть отзвуки биографии Ричарда — его гибель во Франции, но… это лишь слабо соотносимые отдельные элементы.

Одним словом — бессмысленно искать в Арноре Англию.

Давайте рассмотрим дунаданов.

Лесное братство, борющееся со злом и защищающее простых сельчан от короля-злодея и его приспешников, — в такой обобщенной формулировке дунаданы оказываются преемниками веселой ватаги Робина Гуда. Ноттингем расположен к северо-западу от Хоббитании-Оксфордшира, так что география тут идет рука об руку с историей. А дальше возникает вопрос: о соответствии какому Робину Гуду мы говорим? Ведь их как минимум четыре.

Прежде всего есть реальные прототипы. Их несколько, они жили в XIII–XIV веках: йомены, пострадавшие от судебного произвола, и рыцарь, скрывавшийся после разгрома мятежа и давший герою имя.

Автор книги в роли Гэндальфа, Вячеслав Рожков в роли Бильбо.

Фотография Алексея Светомирова

В 1990-е годы был чрезвычайно развит жанр апокрифа — то есть текста, подвергающего пересмотру идеологическую и/или фактографическую сторону книг Толкина. Как уже было сказано, наиболее масштабным и популярным апокрифом является «Черная книга Арды» Ниеннах и Иллет (издание 1995 года; позднейшие переработки не имели ничего похожего на первоначальный успех). Однако накопление знаний по миру Толкина, выход и перевод томов HOME, а также уже упомянутое снижение эмоциональности субкультуры привели к тому, что апокрифы уже практически не пишут. С отмиранием апокрифа начал зарождаться другой жанр — альтернативная история, то есть сюжетные тексты, в которых отменяется некое общеизвестное событие и автор смотрит, как бы разворачивалась история в этом случае. Если автор апокрифа искренне убежден, что события происходили именно так, как считает он, то автор альтернативной истории может предупреждать: «Этого не было!» Для него построение такого заведомо невозможного сюжета — игра ума, не более.

«Альтернативки» чрезвычайно распространены в среде поттероманов, среди толкинистов их сравнительно мало. Это неудивительно — из-за описанной выше установки на достоверность. Появление альтернативных историй есть знак ослабления эмоциональности в восприятии мира Толкина и усиления игрового начала.

Игровое начало в отношении к Средиземью не связано с ролевыми играми, это способ видения мира, а не воспроизведения его. Со снижением эмоциональности в фэндоме стала развиваться толерантность, умение встать на место другого. Применительно к творчеству это означает способность высоко оценить текст, даже если не согласен с его концепцией. В отзывах на интересные произведения стали появляться фразы типа: «Я вижу это совершенно по-другому, но рассказ мне понравился». С социальной точки зрения эта толерантность не может не радовать, но прежнее мироощущение субкультуры она разрушает полностью.

Если сначала толкинистское и ролевое движение было единым и собирало в своих рядах людей самого разного уровня, статуса и устремлений, то произошедшая в конце 1990-х дифференциация сузила ряды толкинистов до… собственно тех, для кого на первом месте стоит мир Толкина, а ролевые игры, разнообразное рукоделие и пение под гитару являются возможными (но не обязательными) формами установления сопричастия этому миру.

То, что эмоциональность мировосприятия (характерная, разумеется, отнюдь не только для толкинистов) снизилась, привело к изменениям во всех проявлениях субкультуры. На внешнем плане это более нейтральная одежда, исчезновение «плащей из занавесок»; это и чрезвычайно возросшее мастерство в изготовлении ролевых костюмов, в том числе и серьезные реконструкции эльфийской одежды. На социальном плане — в прошлое ушло деление фэндома на «своих» и «врагов» (не по внутрифэндомским отношениям, а по принадлежности к миру Толкина), перенесение средиземских взаимоотношений на реальную жизнь. На внутреннем плане — это гораздо более глубокое знание мира Толкина, активная переводческая и исследовательская деятельность; значительное ослабление визионерства.

Возвращаясь к основной цели предпринятого исследования — выяснить причины, по которым оказалось возможным зарождение целой субкультуры на основе литературного произведения, — можно сделать вывод, что эти причины кроются в той достоверности, ощущении реальности происходящих событий, которые возникают у читателя, берущего в руки «Властелин колец». Такая убедительность является плодом гармоничного сосуществования в личности автора двух составляющих: Ученого, который позаботился о выверенности формы и четкости деталей созданного им литературного универсума, и Художника, который доверился своему воображению, эмоциям и интуиции, таким образом обратился к подсознанию, подсказавшему верные ходы в развитии сюжета и формировании характеров. Уникальность «Властелина колец» как феномена культуры и состоит в том ощущении правдивости, которое возникает при знакомстве с ним, так как, с одной стороны, автор романа напрямую обращается к глубинным структурам мифологического мышления читателя, с другой — помещает читателя в трехмерное, почти осязаемое пространство. Так художественный вымысел становится некой особой реальностью, параллельным миром, обладающим притягательностью волшебной страны и почти земной материальностью, вызывающим желание приобщиться, узнать его лучше, может быть, принять участие в со-творении этого мира, овеществлении его. Таким образом, специфические особенности формы и содержания эпопеи Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец» сделали возможным превращение ее из просто литературного произведения в источник формирования субкультуры.

3. Толкин Дж. Р. Р. Избранные письма // Толкин Дж. Р. Р. Сильмариллион. СПб. : АСТ, 2001.

[3] Перевод М. Каменкович и В. Каррика.