Елена Бодрова

© Елена Бодрова, текст, 2020

© Елена Бодрова, ил., 2020

© ООО «Феникс»: оформление, 2023

Небо висело свежевыстиранной простыней. Серые блестящие ручьи вымывали асфальт, весело несясь с горки вниз, поближе к степенной реке Урал, но упирались в площадь, распадаясь там на множество струек, в конце концов впадающих в строгие неподвижные лужи.

«Будто небо постирали, а грязную воду выплеснули на наш город, — думал Ское, перешагивая мутный ручеек. — Ну и хорошо. Небосвод чистый и ровный теперь, как глаженая рубашка».

Розовые головки тюльпанов были обращены к лужам, смотрели на них во все лепестки — никогда не видели луж. Ское уже подходил к школе. Из-за простыни выглянул солнечный луч, подсветив путь к рыжей двери — сюда!

«Знаю, что сюда», — подумал с улыбкой мальчик и взялся за ручку тяжелой двери.

Внутри все как обычно, как в любой день. Ское, плотнее обхватив пальцами букет, поднимался по лестнице мимо снующих маленьких и не очень школьников. Кто-то оборачивался на мальчика с тюльпанами, кто-то, не замечая, проходил мимо, а он все шел, вверх и вверх, на третий этаж, в восемнадцатый кабинет.

В дверь кабинета входили и выходили ребята лет двенадцати-тринадцати, а за учительским столом сидела женщина, уперев взгляд в окно, по подоконнику которого снаружи стучали капли, прилетевшие с крыши. Перед ней на столе призывно раскинулся журнал, но сейчас он ее не волновал.

— Инна Викторовна! — обратился Ское к женщине, которая была классным руководителем его класса. — Поздравляю вас с Восьмым марта!

Женщина повернула к нему лицо, и оно еще долю секунды удерживало то выражение, с которым смотришь на падающие первые весенние капли, но вмиг сменилось официозно-радостным, подобающим случаю, выражением.

— Спасибо, Ское! — она приняла букет, поднесла его к лицу. — А какой аромат! — и поставила в вазу, где уже было несколько красных роз, смотрящих в разные стороны. Капли за окном отстукивали бойкий ритм. Инна Викторовна взглянула на мальчика. — Для учителя Восьмое марта — это седьмое марта, — с улыбкой сказала она. — Или девятое. Как повезет.

Ское улыбнулся. На коричневой доске было написано «С 8 Марта!», а на двери висел плакат на ту же тему, специально нарисованный учениками к празднику.

Ника поднесла ключ к замочной скважине и вдруг заметила его. Тюльпан, приклеенный скотчем к двери. Розовые лепестки прижимались к обивке. Девочка отлепила скотч.

На лестнице, ведущей с третьего этажа на второй, ее, этаж, лежали блеклые известковые следы, пропадающие у самой двери Никиной квартиры. «Известковый человек спустился с верхнего этажа, чтобы пришпилить тюльпан к двери и тут же исчезнуть. Так решил бы Ское, — подумала Ника с улыбкой. — А если серьезно, от кого это?» Девочка вставила ключ в замочную скважину.

На подоконнике в полулитровой банке она поместила цветок, а сама села на стул рядом. Ника посмотрела в окно. Белый свет заполнял комнату яркими квадратами, а капель падала будто прямо в бутон, а затем словно стекала по стеблю и заполняла собой банку. Так казалось Нике с ее угла обзора, но стоило сдвинуться на каких-нибудь несколько сантиметров, и волшебную картинку сменяла реалистичная, будничная: капля падает за окном, шлепаясь о внешний подоконник и разлетаясь мелкими брызгами, а через стекло от нее нетронутым стоит цветок. И они друг с другом даже не знакомы.

— Вадим, спасибо тебе большое! Они прекрасны. Белые тюльпаны, именно такие, как я люблю. Не думала, что ты помнишь об этом.

— С Восьмым марта, мама.

Прогуливаясь по журчащим улицам, Ское любовался отблесками, брошенными солнцем в лужи. Вместе с отблесками в лужах плавали окурки и бумажки, брошенные людьми.

«Каждый делится, чем может, — размышлял мальчик. — Солнце — светом, люди — мусором. Был бы у меня бумажный кораблик…» — думал он мечтательно, глядя, как ручеек весело несет вниз по дороге очередной окурок.

Ское шел по улице Менделеева. Автомобили здесь проезжали редко, деревья стояли тихим рядком вдоль пешеходной дорожки, а с другой ее стороны громоздились дома, по большей части желтого цвета, построенные очень давно, поэтому невысокие. Ское нравилась эта улица, она позволяла размышлять и любоваться мимолетной красотой. Позволяла слышать птиц: здесь их не заглушали другие, более громкие и беспринципные, звуки.

На двери подъезда одного из домов Ское заметил табличку. Он подошел, чтобы прочитать. «Жизнь — это фантазия», — было написано на ней. Ское потянул ручку на себя, дверь резко скрипнула, открыв взору тьму. Освещение в подъезде не работало. Ское оставил дверь открытой, чтобы с улицы попадало хоть немного света, и стал взбираться по практически неразличимым ступеням. Их оказалось не так уж много, мальчик ступил на ровную площадку, за которой обнаружил ступени, ведущие на этот раз вниз. Вдалеке, за ступенями, поблескивал яркий прямоугольник приоткрытой двери. Сквозной подъезд.

«Странно, — подумал Ское, — в Магнитогорске ведь нет сквозных подъездов». Он направился вниз по ступеням, к свету. Открыв дверь, мальчик оказался в обычном дворе, каких много. Под ногами у него, на крыльце подъезда, лежал лист с текстом. Ское поднял его, и в эту же секунду рядом аккуратно приземлился еще один. Мальчик глянул вверх. Третий лист, мягко планируя в воздухе, медленно опускался.

«Что-то мне это напоминает», — подумал Ское. Он сложил листы вместе, внизу каждого была указана страница. Первая, вторая и третья. Ское снова поднял голову, не прилетит ли еще. Но нет, не прилетело. Мальчик сел на скамейку возле подъезда и углубился в чтение.

Жил на свете продавец счастья. Был у него лоток с предсказаниями и механической птицей-синицей. Бродил он с ним по миру, встречались ему люди, платили за счастье кто чем мог, а механическая птица-синица доставала клювом бумажку из лотка. Должен был так бродить продавец по свету, пока бумажки не закончатся, согласно заклинанию злой волшебницы. Все написанное в них сбывалось. И были в лотке среди прочих три черные бумажки со страшными-престрашными предсказаниями. Очень боялся продавец, что кому-то они попадутся, но поделать ничего не мог. Он был обязан, путешествуя по деревням, селам и городам, продавать счастье всем желающим.

— «Скоро вы получите в подарок мешок картошки», — прочитал вслух продавец. Он похлопал обрадовавшуюся такому счастью очередную старушку по плечу и отправился дальше.

— Купите счастье! Платите любой монетой! — кричал продавец, выставив свой лоток с сидящей на нем птицей-синицей впереди себя.

— Можно мне! Можно мне! — воскликнула девочка лет двенадцати, вся в лохмотьях. — Но мне нечем заплатить, — и она горестно опустила глаза. — А счастья очень хочется!

— Платить надо, таково условие, — ответил продавец. — Найди-ка мне какой-нибудь красивый камушек, вот и будет твоя плата.

Обрадовалась девочка и бросилась искать камушек. Нашла зеленый в синюю крапинку.

— Вот, — протянула она камушек продавцу.

— Какой красивый! — ответил он и завел ключиком механическую птицу-синицу. Та вынула бумажку из лотка. Черную.

— Первая черная бумажка, — прошептал продавец себе под нос, — и достается маленькой бедной девочке. Ай-ай-ай.

— «Потеряешь последние лапти!» — прочла вслух девочка и расплакалась. — Экое счастье! У меня всего одни лапти, а-а-а!

— Не плачь, девочка. Возьми мои лапти, тогда твои станут предпоследними. Потеряешь мои, то есть последние, а я на обратном пути найду их, — успокоил ее продавец, снимая свою немудреную обувку. — Возьми.

— Спасибо! — воскликнула девочка и побежала к себе в хилый, покосившийся домик.

Отправился продавец дальше босиком. Шел он, шел по деревням да селам, счастье продавал. Продал много, но черная бумажка больше пока никому не попадалась. «Мешок крупы получишь», «Женишься удачно», «Урожай богатый будет» — вот что вытаскивала из лотка птица-синица. Радовался народ такому счастью.

И вот продавец набрел на деревеньку в три дома. Постучал в дверь первого дома, наудачу. Бумажек в лотке оставалось всего ничего.

— Купите счастье! — предложил он через открывшееся в двери окошко.

— У нас своего счастья полный дом, — рявкнул на него голос из темноты. Продавец повернулся, чтобы уйти. — Постой! — вдруг остановил его голос. — Ты босой. Мне очень жалко тебя, — рычал он за дверью.

— Я тебе не верю. У тебя такой злой голос, — ответил продавец.

— Это меня заколдовала злая волшебница. Я теперь на всех рявкаю, люди сторонятся меня. Вот и живу одиноко, — орал голос. — Заходи хоть ты ко мне, чаем напою.

Дверь отворилась, и продавец счастья зашел. Перед ним стоял лохматый человек небольшого роста. Клоки волос, как у чучела, торчали в разные стороны. Лохмач поставил самовар.

— А за что она тебя так? — спросил продавец.

— Я не подсказал ей дорогу.

— Куда?

— В Синие Липы.

— I see, I see… — задумчиво проговорил продавец.

— А что, ты знаком со злой волшебницей? — заорал на него лохмач, разливая чай по чашкам.

— Да. Она меня тоже заколдовывала. Пару раз. Сейчас, например, суть моей заколдованности состоит в том, что я должен распродать все счастье из этого лотка. Не очень интересное колдовство с ее стороны. Эх, теряет хватку, теряет…

— Давай я куплю одно счастье. Облегчу твою участь хотя бы чуть-чуть, — злобно предложил лохмач, пододвигая тарелку с пряниками ближе к гостю.

— Но я должен предупредить: там две черные бумажки со страшными-престрашными предсказаниями.

— Это ничего. Хуже уже не будет, в любом случае, — разъяренно ответил лохмач. — Плачу новыми лаптями.

— Хорошо. — Продавец завел птицу-синицу, и та вытянула черную бумажку.

— Эх, — вздохнул он. — Мне очень жаль.

— Да ничего! — злобно заверил его лохмач. Он развернул бумажку.

— Ну? Что там? — нетерпеливо спросил его продавец. — Может, я помогу. В прошлый раз получилось, я лапти отдал девочке, чтобы она не лишилась своих. Чего молчишь?

Лицо лохмача погрустнело, он продолжал отмалчиваться. Продавец выхватил у него бумажку. «Не сможешь произнести ни звука», — прочел он.

— Ах она, такая-растакая, эта волшебница! — воскликнул продавец. — Не бойся. Я ее скоро встречу — осталось продать три бумажки: две белые, одну черную, и тогда — ух! — погрозил он, а затем сочувственно взглянул на лохмача: — Если раньше ты орал на людей, отпугивая их, то теперь ты вообще страсть какой необщительный. Но не унывай. Спасибо за чай, за лапти. Пойду я, — сказал продавец, вставая из-за стола. — Встречу волшебницу, обязательно переговорю с ней насчет тебя.

И, покинув домик лохмача, он снова двинулся в путь.

Шел продавец, долго ли, коротко ли, а вскоре набрел на одиноко стоящий домик. Во дворе прекрасная девушка развешивала белье на веревках. Развеваясь на ветру, оно напоминало белые паруса без корабля. Девушка, словно танцуя, мягко скользила среди них.

«Опять сказка. И явно не вся, а только первые страницы, — подумал Ское, закончив читать. — Что бы это значило на сей раз? И где искать оставшиеся страницы?»

Мальчик поднялся со скамейки и отправился домой.

— Спасибо за тюльпан.

— За какой тюльпан?

— За этот, — Ника указала на баночку на подоконнике. Розовый бутон прислонился к стеклу, ловя солнце.

— Я не дарил.

— Я так и думала.

— Тогда зачем это «спасибо»?! И кто дарит тебе цветы, я не понял?

— Не знаю.

— Как понять — не знаешь? Кто-то же вручил тебе этот тюльпан.

— Он был приклеен скотчем к двери.

— Это слишком своеобразно, слишком похоже на…

— Это не он! — вскричала Ника, но тут же опустила глаза. — Зачем ему… На лестнице были следы, ведущие к двери. Белые, будто известковые. Они обрывались у самого порога.

— Это тоже похоже на него.

— Не похоже. И вообще, ты меня даже не поздравил с Восьмым марта. Я получаю цветы от какого-то парня-невидимки.

— Я написал тебе СМС. А с парнем-невидимкой сейчас поговорю.

— О чем?

— Спрошу, зачем он дарит цветы чужой девушке.

— Я чужая девушка, — задумчиво проговорила Ника, но Вадим уже вышел из ее комнаты, а затем и из квартиры.

Ское расположился на подоконнике в своей комнате, приоткрыв створку окна. В щель влетал легкий ветерок, какой бывает только в первые дни весны. Он нес с собой аромат талого снега и отзвуки птичьих, робких пока и редких, трелей.

Мальчик размышлял о фильме, который хотел снять. Тогда, в декабре, он решил, что станет режиссером, и сейчас находился в поисках идеи. У него были уже некоторые мысли на этот счет, но пока обрывочные, незаконченные. Все, что он знал, — это то, что снимет триптих — три небольшие зарисовки, навеянные тремя ликами весны. Ранняя весна, вот такая, как сейчас. Будто девочка, забежавшая в дом с мороза, она стряхивает с себя снег, похлопывая по плечам и коленям, чтобы согреться. Она все еще холодная после зимней прогулки.

Второй лик — оттаявшая, сбросившая с себя белые одежды весна. В ней что-то зарождается, тихо ликует, но пока это незаметно, скрыто от глаз.

И третий лик — весна распускает ярко-зеленые рукава, укрывает землю цветистым одеялом, щедро разбрасывая желтые, красные, синие, розовые пятна вокруг.

Правда, все это касается только настроения фильмов, их атмосферы, цветовой и звуковой палитры. Сюжеты будут, конечно же, не об этом. Пока что Ское, словно художник, подбирал нужные краски, которые он нанесет легкими мазками на кинохолст.

— Ское! — позвали с улицы. Мальчик посмотрел вниз в щель окна. Вадим стоял у подъезда, задрав голову. Лицо его было серьезным и решительным.

— Заходи, — крикнул Ское. Вадим кивнул, и Ское пошел открывать дверь.

— Это ты прилепил скотчем тюльпан к Никиной двери? — с ходу спросил Вадим, переступая через порог.

— И тебе привет, — ответил Ское. — Как поживаешь?

— Ты или нет? — настаивал Вадим, глядя на него из-под насупленных бровей.

— Нет. А что? — Ское улыбнулся. Его забавлял сердитый вид друга.

— Я тебе не верю, — хмуро заявил Вадим.

— Почему?

— Потому что кто еще мог додуматься до такого?

— Кто-то додумался. И это был не я, — спокойно ответил Ское. — Расскажи.

— Нике кто-то подарил тюльпан, прилепив его к двери скотчем и оставив в подъезде белые следы, которые обрывались у самой двери, будто бы он сразу после этого исчез. Ника назвала его человеком-невидимкой.

— Интересно, — задумчиво протянул Ское. — Да, действительно, интересно. Человек-невидимка.

— Тебе интересно, как у меня девушку уводят?

— Успокойся, это всего лишь цветок.

— А это что такое? — Вадим взял со стола три листка с текстом — сказку, упавшую с неба.

— Тебе сказать правду или правдоподобную версию? — поинтересовался Ское, усмехнувшись.

— Давай правдоподобную.

— Это я написал.

— Ясно. А правда тогда какая?

— Я шел по улице, любуясь небом и ручейками, и вдруг вижу дверь с надписью «Жизнь — это фантазия». Зашел в нее. Блуждая в потемках, наткнулся на другую дверь. Отворив ее, оказался с другой стороны дома, во дворе, и тут же на меня с неба посыпались эти листки. А в них очередная сказка.

— Первая версия мне нравилась больше. Скажи, почему сюжеты всегда падают на тебя с неба то в прямом, то в переносном смысле?

— Это не сюжет, а просто сказка.

— Но ты же сделаешь из нее сюжет для фильма, как обычно?

— Она незаконченная.

— Тогда тебе стоит побродить по подъездам в ожидании, когда упадет оставшаяся часть. Я уже понял эту систему. Почему на меня ничего не падает с неба?.. — Вадим взглянул пристально в глаза Ское: — Это точно не ты прилепил тюльпан?

— Точно, Отелло. Лучше подарил бы сам цветы, чем выяснять, кто сделал это за тебя.

— Ладно, пошли, — буркнул в ответ Вадим.

— Куда?

— Искать дверь с надписью «Жизнь — это фантазия». Хочу это видеть.

Ребята прошли по улице Менделеева, по одной и по другой стороне. Никаких табличек на дверях подъездов не наблюдалось.

— Ты помнишь дом? — спросил Вадим.

— Да, вон тот, — указал Ское на небольшое трехэтажное здание. — Но подъезды в нем на этот раз только со стороны двора.

— Тогда пойдем во двор.

Друзья осмотрели двор, зашли в каждый из подъездов, но ничего странного не заметили. Подъезды были обычные, с неба ничего не падало.

Ника глянула в окно. Надпись, сделанная Вадимом в декабре («Ника, я люблю тебя»), давным-давно была занесена снегом, закручена метелью, а сейчас следы ее окончательно растаяли и утекли журчать по улицам. Вадим сказал тогда, что все это шутка, эта надпись на снегу. А потом стал провожать Нику до дома.

Девочка вспомнила, как они молча доходили до ее подъезда, прощались, и Вадим покидал ее двор, не оборачиваясь. Ника не понимала, зачем все это нужно.

— Хватит ходить за мной, — не выдержала она однажды, на что Вадим пробурчал:

— Ноги мои, асфальт общий. Хожу куда хочу, — и взял ее за руку.

— А рука моя! — Ника вывернулась, отняла руку, положила ее в карман и не вынимала, пока не оказалась в подъезде. Вадим, немного помедлив, зашел следом, догнал ее у двери. Ника уже вставляла ключ в замок.

— Что еще? — спросила девочка, повернувшись к нему.

— Почему? — спросил он, глядя на нее в упор.

— Что — почему? — не поняла Ника.

— Почему ты так сказала?

— Как сказала? Ты о чем?

— Ты сказала: «Хватит ходить за мной».

— Потому что это глупо.

— Глупо? — Вадим рассердился. — Глупо?! — повторил он громко, и звук его голоса разошелся гулом по подъезду. — Сам знаю, что глупо, — признал он уже спокойнее. — С удовольствием провожал бы кого-нибудь другого, а не тебя. Ту же Митрофанову, например.

— Вот и провожай Митрофанову! — заявила Ника и дернула за ручку дверь. Но Вадим толкнул дверь обратно, и та снова захлопнулась.

— Да не нужна мне твоя Митрофанова, — выпалил он. — Мне ты нравишься.

— Что-что? Ты не заболел? — съязвила девочка и поднесла руку к его лицу, чтобы в шутку пощупать лоб. Она думала, что он дернется, отстранит ее руку, но Вадим даже не двинулся. Ника приложила ладонь к его лбу, а он смотрел ей в глаза неотрывно. Ника смутилась и убрала руку. — Ты серьезно?

— Будешь моей девушкой?

Девочка смутилась еще больше. Никто раньше не предлагал ей такого. Ей захотелось юркнуть в квартиру, спрятаться. Она нащупала у себя за спиной спасительную ручку двери.

— Я подумаю, — ответила наконец Ника, бросила быстрый взгляд на Вадима и скрылась в квартире.

Всю следующую неделю после того разговора Ника убегала из школы раньше всех. Шла домой другой дорогой, не как обычно, и, оглядываясь по сторонам, забегала в подъезд.

— Трусиха, — Вадим простоял возле ее двери полчаса в ожидании, пока Ника петляла по улочкам, запутывая следы. И вот она появилась, остановилась посреди лестницы и смотрит на него растерянно. — Да или нет?

— Я еще не решила, — Ника опустила глаза. Вадим подошел к девочке, встал на ступеньку выше, напротив нее.

— А если бы это Ское предложил? Долго бы думала? — жестко спросил он.

— Ское тут ни при чем…

— Тогда в чем дело? Я тебе настолько противен? — с неожиданной грустью в голосе спросил Вадим. Ника подняла на него глаза. Он печально смотрел на свою руку, сжимающую перила. — Ладно. Я все понял, — Вадим в последний раз пожал перила и отпустил их. Он уже собрался уходить, как вдруг Ника рывком поднялась на ступеньку, на которой стоял он, быстро поцеловала его в щеку и убежала по лестнице вверх.

«Зачем я это сделала?» — думала Ника дома, забравшись с ногами на диван и приложив ладони к горящим щекам, но ответ найти не могла. В голове было пусто, а рот сам собой расплывался в улыбке.

Это было в далеком белоснежном декабре. Сейчас сугробы стали серыми, влажными, убывающими с каждым днем, а капли принялись отстукивать весенние ритмы.

— Если сейчас же не вернешься, я найду себе другого сына! Слышишь?

Мальчик повернулся к матери, и лицо его начало перекашиваться: вот-вот заплачет. Он стал перебирать маленькими неуклюжими ножками в зеленых штанишках, неловко переставляя их, но мать уже отвернулась и пошла в противоположную сторону. Малыш ускорился, из последних сил сдерживая слезы, но вдруг оступился и упал. Лежа на животе, он поднял голову и разразился оглушительным ревом на весь парк. Мать подошла к нему, подняла и поставила на ноги.

— Если я сказала не отходить — значит, не отходить от меня ни на шаг! — раздраженно проговорила она. — Чтобы больше такого не было, понятно?

Но малыш в ответ только плакал, задрав голову и глядя на нее. Он доверчиво вложил свою маленькую ручонку в руку матери и семенил рядом, укладывая по два-три шага в один ее шаг.

Ское остановился и внимательно следил за этой сценой.

— Другого сына, — произнес он себе под нос задумчиво.



— Да, мам, — сказал Вадим в трубку. — Да, — он покосился на Нику, шедшую рядом. Они собрались в кино и уже подходили к кинотеатру. — Я не могу… Подожди, не вешай трубку… Ладно. Скоро буду.

Вадим положил смартфон в карман и посмотрел на Нику.

— Ника, — начал он, собираясь с мыслями. — В кино сегодня не получится.

— Почему? — Ника рассматривала свои ботинки, перешагивающие лужи.

— Планы изменились. Оказывается, у нас гости, и мне обязательно нужно тоже быть.

— Получится.

— Что получится?

— В кино. Я пойду без тебя.

— С кем?

— Не знаю.

— А я, кажется, знаю. Хочешь, позвоню ему, приглашу?

— Не утруждайся. Беги, тебя ждет мама, — и Ника ускорила шаг по направлению к кинотеатру. Вадим некоторое время смотрел ей вслед, но вскоре развернулся и пошел домой.

Ника постояла немного при входе в кинотеатр. Смотреть фильм расхотелось. Убедившись, что Вадим скрылся, она вышла на улицу. Достала телефон и, помедлив в нерешительности, набрала номер.

— А помнишь, мы осенью на этой же скамейке сидели, тоже с пирожными? Ты еще голубей кормил.

— Помню, — Ское отломил кусочек меренги и кинул одинокому голубю, шлепающему рядом по неглубокой луже. Тот торопливо подбежал, схватил кусок и сразу же отбежал. Мальчик посмотрел на Нику: она следила взглядом за передвижениями голубя. — Пойдем прогуляемся по улице Менделеева, — предложил он.

— Пойдем.

Ребята шли молча некоторое время, доедали пирожные. Ника взглянула вверх.

— Смотри, Ское, оранжевое облако на синем небе!

Тот тоже поднял глаза. Да, красиво. Он скосил взгляд на Нику: она слегка улыбалась, любуясь облаком.

— А почему мы идем на Менделеева? — спросила она, все еще глядя вверх.

— Тебе Вадим не рассказывал? Там на меня с неба упала очередная сказка, — с улыбкой ответил Ское.

— Нет, не рассказывал, — погрустнела Ника. Когда-то они дружили втроем, а теперь Ника встречается с Вадимом. Ское она видит только в школе. — Расскажи ты.

— В одном из домов была дверь с надписью «Жизнь — это фантазия». Сейчас придем, может, сама увидишь.

И вот они вышли на тихую улицу Менделеева. Деревья стояли не шелохнувшись, лужи поблескивали, как начищенные монеты. Дома молча глядели на ребят во все свои темные любопытные окна. Ское быстро отыскал среди них нужный.

— Смотри! — воскликнула Ника и показала на дом. — Там дверь с табличкой. Пойдем скорее! — и припустила к двери. Ское тоже ускорился.

Табличка гласила на этот раз: «Оседлай свое облако — и вперед!»

— Странная надпись, — хихикнула Ника. — Давай зайдем.

— Давай, — Ское открыл скрипучую дверь. Звук получился таким же ярким и пронзительным, как в прошлый раз.

Ребята зашли, и сразу их окутала тьма. Ское оставил дверь приоткрытой, как и тогда, чтобы в подъезд попадало хоть немного света. Они поднялись по ступенькам на площадку. Впереди желтел вытянутый прямоугольник: другая дверь, ведущая во двор, была приоткрыта. Ребята прошли темный подъезд насквозь и вышли в светлый двор. Ское глянул вверх. Три листочка летели, то зависая в воздухе, то оборачиваясь вокруг себя. Ника поймала один из них, другой пролетел совсем рядом, но она не успела ухватить его, и он плавно осел в ближайшую лужу. Ское выудил его оттуда почти сразу же. Третий лист аккуратно лег на скамейку.

— Ничего себе! — воскликнула Ника и по-детски рассмеялась, глядя в рыжие облака. — Сказка с неба!

Ское улыбнулся, посмотрев на смеющуюся Нику.

— Давай прочитаем, — предложил он и сел на скамейку. — Хотя… Ты не знаешь начала.

— Ну и ладно, — Ника присела рядом. — Прочту концовку, а потом ты покажешь мне начало, — она с азартом углубилась в чтение. Ское усмехнулся такому ее интересу и тоже принялся читать.

Шел продавец, долго ли, коротко ли, а вскоре набрел на одиноко стоящий домик. Во дворе прекрасная девушка развешивала белье на веревках. Развеваясь на ветру, белье напоминало белые паруса без корабля. И среди них мягко скользила, будто танцевала, девушка.

— Что вам нужно, человек? — окликнула она наблюдавшего за ее передвижениями продавца.

— Купите счастье, — ответил тот.

— Чем же я могу заплатить за счастье? — с усмешкой спросила она.

— Чем хотите.

— Хотите, танцем заплачу?

— Хочу.

И стала девушка танцевать среди мокрых белых полотен, пушинкой летала между ними. Получился танец-загляденье. Завел продавец ключиком птицу-синицу, вытащила та белую бумажку.

— «Станешь балериной», — прочитала девушка. — О, благодарю, — поклонилась она продавцу. — А вот и моя сестрица.

В дверях домика возникла девушка, чернобровая, с длинной русой косой, еще краше первой. Загляделся продавец на нее.

— Купите счастье! — предложил он.

— А чем платить за счастье? — кокетливо поинтересовалась та.

— Чем хотите.

— Хотите, спою?

— Хочу.

И стала девушка петь, голосок ее хрустальный летел в горы, на холодные вершины, чтобы всколыхнуть последние снежинки, коснуться лепестков подснежников, пожурчать вместе с горной речкой и вернуться окрыленным и свежим. Завороженный продавец завел ключиком птицу-синицу, достала она белую бумажку.

— «Быть тебе известной певицей», — прочла девушка. — Благодарю, — поклонилась она.

— А есть ли у вас еще сестрицы? — улыбнулся продавец.

— Есть! — в один голос ответили девушки и рассмеялись.

И в этот самый момент из домика показалась старуха. Продавец отпрянул от домика. Взглянул в лоток — осталась только черная бумажка. Предлагать, не предлагать? Решил пока просто завести беседу. Если вредная, то можно и предложить.

— А вы, наверное, страшненькая, ой, то есть старшенькая? — спросил он.

— Нет, я младшенькая, — прокряхтела старушка и затряслась в скрипучем смехе. — А насчет черной бумажки не беспокойся, принц. Она для тебя.

Старушка распрямилась и обернулась злой волшебницей.

— Ах так? — нахмурил брови принц.

— Да, так, — подтвердила волшебница.

— Как книга ты была приятнее.

— А не надо было меня в библиотеку сдавать! — взвилась волшебница.

— Просто хотел поделиться с людьми забавной сказкой, — ответил принц.

— Вот и получил за это, бе-бе-бе! — волшебница показала ему язык. — Вот и нашла я тебя снова, ха! Ловко я все провернула?

— Нормально.

— Что значит «нормально»? Ловко, признай.

— Да обычно. Любой так мог.

— Ты сейчас договоришься, принц!

— Давай по старинке? Адьос, все дела, — предложил принц.

— Я тебе дам адьос! Черную бумажку читай!

— Да не хочу я.

— Читай!

— Не буду. Она черная. Там какая-нибудь гадость написана. Превратишь в лягушку или камень, знаю я тебя. Одни лягушки да камни на уме. Пойду я.

— Ну, принц! Читай бумажку, — волшебница капризно затопала ногами. Принц повернулся, чтобы уйти. Волшебница подскочила к нему в три прыжка, выхватила бумажку из лотка и прочла вслух:

— «Поцелуешь злую волшебницу», — она довольно посмотрела на принца. — Так-то!

— Да что ж такое, опять поцелуй! — воскликнул принц. — Это все, что тебя волнует в жизни? Как ты с такими интересами вообще дослужилась до звания злой волшебницы?

— Меньше слов, больше дела, принц.

— Ладно, — махнул он рукой. — Только обещай мне, что расколдуешь того лохмача, с самоваром.

— А он не заколдован! — радостно провозгласила волшебница. Ей не терпелось поцеловаться с принцем, и в предвкушении этого она повеселела. — Это самовнушение. Скажу тебе по секрету: лапти тоже мог не отдавать, — волшебница расхохоталась.

— То есть все черные бумажки ничего не значат?

— Ага.

— Значит, моя бумажка тоже ничего не значит и можно не целоваться. Отлично.

— Ах ты…

— Ну что, волшебница, по капельке адьос? — снова предложил принц.

— Разадьоскался тут! — затопала ногами волшебница.

— Опять незавершенная, — сказал Ское, дочитав.

— А может, еще упадет? — предположила Ника и посмотрела вверх.

— В прошлый раз я тоже так думал. Но, видимо, она падает дозированно: по три листа, — усмехнулся мальчик.

— Не похоже, что не хватает еще трех листов. Это ведь самый конец, развязка. Не достает буквально нескольких предложений.

— Да, наверное.

Ребята вышли из двора и побрели в сторону Никиного дома.

— Это продолжение «Корабля на крыше». Опять про тебя, — сказала Ника, взглянув на друга.

— А я похож на продавца счастья? — спросил Ское, улыбнувшись.

— Ты похож на принца, — ответила Ника и отвернулась, притворившись, что рассматривает противоположную сторону улицы. Зачем она так сказала? Двусмысленно получилось. Ское промолчал в ответ.

— Может, снимем фильм на этот сюжет? — спросил он через некоторое время. Ника обернулась к нему и радостно улыбнулась:

— Да!

— В мае. Когда станет зелено.

— А до мая не будем снимать фильмы? — расстроенно поинтересовалась девочка.

— Почему? Будем. У меня уже есть идеи, — начал говорить Ское, но его прервал звонок. Мальчик достал из кармана телефон и ответил.

— Привет. Дай Нике трубку, — услышала Ника долетавший даже до нее голос Вадима. Ское протянул телефон девочке.

— Как фильм? — поинтересовался Вадим на том конце провода.

— Я не ходила в кино.

— Но ты все равно с ним.

— Почему ты на мой телефон не позвонил?

— Он у тебя разряжен или не знаю, что еще ты с ним сделала. Не отвечает.

— Ладно, Вадим. Поговорим потом.

— А это, собственно, все, что я хотел узнать, — ответил тот и сбросил вызов. Ника вернула телефон Ское.

— Похоже, обиделся, — констатировал он.

— Ну и ладно, — отмахнулась Ника, но лицо ее выглядело расстроенным. Ребята дошли до подъезда девочки и распрощались. Ника посмотрела на небо и вспомнила, как они только что со Ское смеялись и ловили листы со сказкой. Облака из рыжих стали пунцовыми. Она перевела взгляд на арку противоположного дома, но поздно: высокая фигура Ское уже скрылась в ней за несколько мгновений до этого. Нике стало грустно.

«Где искать концовку сказки? Снова войти в ту дверь?» — думал Ское по дороге домой. Красные отблески прыгали в ручейках, бегущих по его улице. Белые облака, висящие над головой, соседствовали с алыми на горизонте, будто стыдливая девушка прикрыла покрасневшие щеки бледными руками.

— «Февраль. Достать чернил и плакать! — провозгласила Инна Викторовна. — Писать о феврале навзрыд, пока грохочущая слякоть весною черною горит», — продолжила она с выражением. — О чем это стихотворение? Абрамов.

Вадим поднялся с места.

— О том… — замялся он. — О том, что если плакать на чернильную надпись, она прикольно расплывается.

— Садись, два, — металлическим голосом сказала учительница. Вадим сел и равнодушно уставился в свою тетрадь. — Вильсон.

— Стихотворение о стихийности творчества, которое близко в этом природным процессам. О том, что писать о дожде лучше в дождь, когда «грохочущая слякоть весною черною горит». Когда слезы смешиваются с влагой неба, и чернила на бумаге от этого расплываются, — закончил Ское. — Так что Вадим в чем-то прав, — добавил он, усмехнувшись.

— Садись, Вильсон, — устало проговорила учительница. — Можно было обойтись без иронии. К следующему уроку всем выучить стихотворение, — сказала она классу, и тут же прозвенел звонок, ребята зашумели сумками. Вадим сложил учебник в рюкзак и молча направился к выходу мимо Ское и Ники.

— Вадим, хватит дуться, — примирительно сказал Ское, поймав друга за рукав.

— Я не дуюсь, — тот остановился и хмуро уставился на него.

— Оно и видно, — усмехнулся Ское. — Давайте прогуляемся, погода хорошая.

— Прогуляйтесь. У вас с Никой это хорошо получается, — буркнул тот.

— Я с тобой хочу, — улыбнулся Ское.

— Значит, с тобой что-то не так, — ответил на это приятель.

— Пойдем втроем. Будем «случайно слагать стихи навзрыд», как в том стихотворении, — настаивал мальчик.

— В смысле? — спросила Ника.

— В смысле, у меня есть идея фильма, нужно обсудить.

Пока ребята шли, Ское рассказал Вадиму про сказку, упавшую на них с Никой.

— Почему, когда мы с тобой там были, сказка не падала с неба? — поинтересовался Вадим у Ское. — А на вас с Никой упала?

— Я не знаю, Вадим, — честно ответил ему мальчик. — Ты переживаешь из-за того, что сказка упала не на тебя? — усмехнулся он.

— Нет, конечно. Я вообще не переживаю, я просто иду по асфальту, — буркнул тот, глядя себе под ноги. — Это и есть твоя идея? Продавец счастья?

— Да, но не только. Я хочу снять триптих: три фильма на разные темы, в разном стиле. Три лика весны: первый — замороженная и страдающая весна в оковах последнего снега, вторая — оттаявшая, бросающая на землю смесь из дождя, первых цветов и рисунков на асфальте, третья — радостная, искрящаяся зеленью и небом. «Продавец счастья» будет третьим.

— А первый и второй? — поинтересовалась Ника.

— Недавно я слышал, как мама сказала маленькому мальчику, что найдет себе другого сына, если тот не будет слушаться, — ответил Ское.

— Ну и что? — спросил Вадим. — Так многим говорят в детстве.

— Тебе, наверное, только так и говорили, — язвительно предположила Ника. — Мама позвала, ты сразу все бросил и побежал.

Девочка посмотрела на Вадима. Брови его дрогнули, но он продолжал идти молча, глядя перед собой, будто Ника ничего и не говорила. «Вот, значит, как! Игнорируешь меня. Ладно-ладно», — подумала она мстительно.

— Так что там с этим сыном? — подал голос Вадим, повернувшись к Ское. — В чем суть-то?

— Мать решила бросить его, потому что нашла себе сына лучше, моложе и красивей. И в фильме она пытается объяснить своему старому сыну, что уходит к новому.

— Как тебе только такие идеи в голову приходят? — усмехнулся Вадим. — Но мне нравится. Где возьмем актеров?

— Думаю, сына можно найти в школе. Среди учеников пятого или шестого класса выбрать наиболее артистичного, — ответил Ское.

— Как выберем? На урок придем? — заинтересовался Вадим.

— А почему нет? Придем.

— А мама?

— С мамой сложнее. Подумаем.

— И какой это будем фильм, первый или второй? — спросила Ника.

— Первый. Второй пока не придумал, — сказал Ское. Ребята мерно вышагивали по парку. Подошли к скамейке. Ника и Вадим уселись на расстоянии вытянутой руки друг от друга, по краям скамейки. Ское глянул на них и вдруг «вспомнил»: — Мне тут нужно к приятелю зайти. Подождите меня здесь, ладно? Я быстро, — и скорым шагом направился по боковой дорожке парка, ведущей во двор ближайших домов. Ника и Вадим остались сидеть, повернув головы в разные стороны.

— Можно особо не рассиживаться, — через несколько минут подал голос Вадим.

— Почему? Ское же сказал подождать.

— И ты поверила? — усмехнулся тот. — Какой-то приятель вдруг объявился у него в этих краях, к которому срочно нужно зайти? Да он специально ушел, чтобы оставить нас вдвоем.

— Тогда я пошла, — Ника резко встала и направилась было к выходу из парка.

— Подожди, — Вадим поймал ее за руку. Он поднялся со скамейки и молча уставился на Нику.

— Ну? — нетерпеливо спросила она.

— Баранки гну, — передразнил Вадим.

— Вот и гни дальше, — парировала Ника и хотела уйти, сделала шаг, но уйти не получилось: Вадим наклонил к ней лицо, и она наткнулась губами на его губы. Девочка замерла. Так они простояли несколько мгновений.

— Пойдем, провожу тебя, — тихо сказал Вадим и взял Нику за руку.

Тюльпан завял. Сморщенные лепестки все так же, как в своей молодости, по привычке упирались в стекло, ловя уже не нужные им лучи солнца. Ника дотронулась до одного лепестка, и тот упал. Жалко выбрасывать цветок.

Девочка вывела в тетради еще пару цифр и отложила ручку. Алгебра никак не шла в голову, когда окно показывало такую полосатую реальность: белая полоска облаков, синяя — неба, и торчащие вверх черточки голых веток, на которых черными бугорками тут и там налеплены вороны.

Она села за пианино, откинула крышку. Легонько нажав клавишу «соль», услышала сиплый мягкий звук, который бывает, только когда очень слабо нажмешь на клавишу.

Ника снова взглянула в окно. Одна из ворон испытующе смотрела на нее. Небо, раскрашенное темными ветками в полоску, уже звучало в голове девочки музыкой. Она снова прикоснулась к клавишам, на этот раз смелее.

«— Мама?

— Привет…

— Почему ты так поздно?

— Ээээ… совещание на работе.

— Вчера же было совещание.

— Сегодня тоже.

— Я «два» получил.

— Да? — рассеянно переспросила мама, снимая сапог.

— Мама! Я «два» получил!

— Но ты же исправишь? — задумчиво проговорила она, снимая второй сапог.

— Тебя не волнует моя двойка!

— Почему не волнует? Конечно, волнует, — мать прошла на кухню, забыв снять шапку».

— Это самое начало? — спросил Вадим, прочитав.

— Да, — ответил Ское. — Дальше они выясняют отношения на кухне.

— Осталось найти мальчика на роль.

— Пятые и шестые классы учатся во вторую смену. Можно сегодня сходить к ним на уроки.

— И нас пустят, по-твоему?

— Скажем, что пишем работу по обществознанию про микроклимат в коллективе.

— Как тебе такое в голову вообще приходит? — в который раз удивился Вадим. — Ладно, не отвечай. Так и скажем. Только говорить будешь ты, — усмехнулся он. — Боюсь, я не выговорю. Даже не представляю, что такое микроклимат. Микросолнце, микротучи, микродождь.

— Микротемпература и микровлажность, — подхватил с улыбкой Ское. — Пойдем посмотрим расписание уроков пятых и шестых классов.

— Что вы делаете?

— Наблюдаем вон за тем пацаном, — отозвался Вадим, неопределенно ткнув пальцем в кучку мальчишек, резвящихся в коридоре. Ника воззрилась на него удивленно:

— Зачем?

— Мы его выбрали на роль в фильме, — ответил Ское. — Смотрим, как он ведет себя в обычной для себя среде.

— Ну, как думаешь? — поинтересовался у него Вадим.

— Подходит, — ответил тот и направился прямиком к мальчику небольшого роста, со светлыми прямыми волосами и темными, острыми, как у волчонка, глазами. При виде старшеклассника ребята расступились. Пацаненок взглянул на него исподлобья, предчувствуя недоброе.

— Привет, парень, — обратился к нему Ское. — Можно тебя на минуту?

— Чего надо-то? — набычился тот, не сдвинувшись с места.

— Пойдем, скажу.

Но мальчик продолжал стоять.

— Не бойся.

— Еще чего! Я не боюсь, — буркнул мальчик и двинулся вместе со Ское к подоконнику, у которого их ждали Вадим и Ника. Он мельком глянул на Нику — всего лишь девчонка, не стоит внимания, — смерил взглядом Вадима.

— Чего? — снова повернулся он к Ское, определив для себя, что этот высокий парень тут главный.

— Как тебя зовут? — спросил Ское.

— Ну, Павел, — пробурчал мальчик.

— Павел, хочешь сняться в кино? — задал Ское вопрос напрямую.

— Издеваешься?

— Нет, я серьезно.

— Не верю.

— Стали бы мы тебя разыгрывать, больше делать нечего, — не выдержал Вадим. — Нам нужен для роли как раз такой хмурый недомерок, как ты, — усмехнулся он.

— За недомерка ответишь! — всполошился мальчик, стреляя глазами в Вадима снизу вверх.

— Интересно как, — рассмеялся тот. — Отдавишь мне пальцы ног?

Павел ринулся было на Вадима, но Ское его перехватил.

— Вадим, прекрати, — строго сказал Ское. Он развернул к себе лицом обозленного мальчика: — Ну так что, ты согласен?

— Не знаю, — мальчик насупился, засунул руки в карманы. — Почему именно я?

— Я же тебе уже сказал, — ухмыльнулся Вадим.

— Я не с тобой разговариваю, — огрызнулся тот.

— Ты нам подходишь для этой роли, вот и все, — ответил Ское.

— Вы за этим приходили на наш урок?

— Мы приходили полюбоваться тобой лично, — иронизировал Вадим. Мальчик глянул на него волком.

— Согласен? — повторил вопрос Ское.

— Я подумаю, — важно ответствовал Павел.

— Мыслитель нашелся. Думай сейчас, иначе мы найдем кого-нибудь другого, — надавил Вадим.

— Ладно, — после небольшой паузы нехотя сказал мальчик.

— Ладно да или ладно нет? — жестко спросил Вадим.

— Ладно да, — злобно глянул на него Павел и, не прощаясь, развернулся и ушел в сторону ожидавших его друзей.

— Вадим! — Ское укоризненно посмотрел на друга.

— А что? Должен же быть хороший и плохой режиссер, — ответил тот. — И потом, это я его дожал. С такими мальцами только так и надо.

— Вадим, почему у тебя опять двойка по литературе?!

— Я не разбираюсь в чернилах и слезах, поэтому, — весело ответил Вадим.

— В каких еще чернилах?

— Я сказал, что если плакать над чернильной надписью, то пойдут разводы. Инна Викторовна ответила: «Садись, два». Но разве я не прав?

— Я знаю только одно: если не исправишь эту двойку, жди проблем. Ты меня понял?

— Не совсем. Какого рода проблем? — усмехнулся Вадим, посмотрев на отца. Тот показал ему кулак. — Теперь понял.

— Леша, перестань. Он исправит, — мать как-то незаметно оказалась в комнате. Она подошла к зеркалу, поправила прическу. — Как я выгляжу?

— Как всегда, мама, — тихо проговорил Вадим.

Стройная женщина с длинными каштановыми волосами, уложенными в замысловатую прическу, в светлом платье, она казалась сейчас чуть ли не ровесницей Вадима. Лицо с острыми скулами, накрашенные полные губы, тонкие брови вразлет: ей совсем не подходило слово «мама».

— А как всегда — это как? — кокетливо поинтересовалась она. — Хорошо или плохо?

— Хорошо, — сказал Вадим, глядя на ее отражение в зеркале. — Куда ты идешь?

— Встреча с поставщиком, — коротко ответила она. — Все, мальчики, меня нет, — и вышла из комнаты.

— У нее действительно встреча с поставщиком? — повернулся Вадим к отцу.

— Это что еще за вопросы?

— Ничего, — буркнул в ответ мальчик.

— Вот именно, ничего. Лучше о двойке подумай, как исправлять будешь, — заявил отец и тоже вышел из комнаты Вадима.

Ника уселась на подоконник в комнате Ское. Обычно на нем сидит он, приоткрыв окно, чтобы впустить вдохновение. Она взялась за ручку окна и повернула. В щель сразу влетел холодный ветерок, скользнув по щеке девочки. Она улыбнулась и высунула на улицу руку. Капля с крыши шлепнулась на ладонь.

— Как назовем мальчика в фильме? — поинтересовался Ское, глядя, как Ника ловит капли и улыбается.

— Леша, — предложил Вадим. — Хорошее имя для мальчика, которого бросила мама.

— Леша так Леша, — согласился Ское.

Внезапно из-за облаков вылезло солнце и бросило свои лучи прямо в лицо Нике. Она прищурилась и отвернулась от окна.

— Я не верю, что так бывает, — негромко проговорила девочка. — Что мать может найти себе другого сына.

— И мы не верим, Ника, — ответил Ское. — Это и называется «абсурд».

— Ты дописал сценарий? — поинтересовался Вадим.

— Да. Можно уже работать с Пашей.

— С Павлом! — поднял указательный палец вверх Вадим. — Это важно.

— Чего ты к нему цепляешься? — усмехнулся Ское.

— Больно наглый пацан, — ответил ему приятель.

— На тебя похож, — вставила Ника.

— Не похож, — Вадим взял сценарий у Ское и стал его пролистывать. — Теперь осталось найти женщину на роль матери.

— Давайте прервемся, что ли? Перекусим, — предложил Ское.

— Да! — воскликнул Вадим. — Я даже чайник поставлю.

— Ты сегодня добрый, — с улыбкой заметил Ское, и Вадим ушел на кухню.

Воцарилась тишина. Только шуршали листы сценария, которые перебирал Ское, делая пометки, да через приоткрытое окно врывались редкие, негромкие птичьи трели. Ника нерешительно взглянула на мальчика.

— Ское, — тихо позвала она.

— Что? — он поднял глаза.

— Я сочинила музыку.

— Покажешь? — заинтересовался мальчик.

— Да. Когда-нибудь, — Ника опустила глаза. Она не понимала, зачем вообще заговорила о музыке. Хотела ведь сохранить ее в тайне, запрятать куда-нибудь глубоко в душу и лишь изредка доставать оттуда и слушать, лишь в особых случаях. Это была ее личная музыка, которую, как ей казалось, никому не показывают, как не показывают что-то сокровенное.

— Почему не сейчас? Придет Вадим и…

— Нет! Вадиму я не покажу, — воскликнула Ника. — Он не такой.

— Какой — не такой? — не понял Ское.

— Чайник припаркован на плите! — весело провозгласил Вадим, заглянув в комнату. Ское внимательно посмотрел на Нику, но девочка поспешно отвернулась, спрыгнула с подоконника и направилась на кухню.

Облака плыли в лужах. Ское наступал в эту серо-облачную жижу, стараясь расплескать портрет неба по асфальту, но брызгами разлеталась только вода, а облака снова проявлялись отражением, целые и невредимые, чуть только проходила рябь на поверхности лужи.

Он стоял возле школы. Скоро должны были подойти и Ника с Вадимом. Приглушенно зазвучал звонок, и почти тотчас же из школы повалил поток ребят. «Будто под дверью караулили», — усмехнулся про себя Ское. Он оглядывал толпу сверху в поисках светлой макушки. Наконец макушка появилась, в окружении еще нескольких. Паша увидел Ское и направился к нему, распустив свою свиту, которая, однако, не торопилась расходиться. Мальчишки шли преувеличенно медленно, поглядывая на своего друга, пожимающего руку старшекласснику, как старому знакомому.

— Здоро́во, — хрипло поприветствовал мальчик Ское.

— Здоро́во, — усмехнувшись, ответил тот. — Сейчас Вадим с Никой придут. А вот и они. — По пешеходной дорожке, взявшись за руки, шли Вадим и Ника. При виде этой сцены мальчишка скривился, но ничего не сказал. Вместе со Ское они двинулись навстречу парочке.

— Вадим, мы пойдем к тебе, — сразу заявил Ское, как только они поравнялись.

— Почему не к тебе? — спросил тот.

— У деда гости.

— Такие же невидимые, как и он? — усмехнулся в ответ приятель. — Ладно, ко мне так ко мне.

— Почему ты перестала называть меня сыном?

— Я называю.

— Нет, мама, не называешь.

— Леша!

— Назови меня сыном!

— Леша… я не могу.

— Почему? Почему? — Паша подскочил к Нике и вперился своими колючими глазами ей в лицо. Девочка от неожиданности отпрянула, но тут же рассмеялась.

— Ну, Ника! — воскликнул Ское. — Войди уже в роль.

— Зачем? Я же не буду играть маму, — Ника все еще хихикала.

— Чтобы Паше легче было перевоплотиться в сына.

— Меня зовут Павел, — вставил мальчик, проведя рукой по волосам. От этого челка его встала дыбом, и он стал похож на взъерошенного, но гордого воробья. Нику захватил новый приступ смеха при виде этого растрепанного самолюбивого создания.

— А по отчеству как? — поинтересовался Вадим.

— Павел Александрович.

— Так вот, Павел Александрович, — продолжал Вадим, — не выпендривайся. Мал еще.

Мальчик надулся и сел на стул. Ское похлопал его по плечу:

— Молодец, хорошо играешь.

Паша изо всех сил старался держать лицо сердитым, но похвала взяла свое, он немного оттаял, отвернулся к стене и улыбнулся краешком рта, чтобы никто не увидел.

— Вадим, читай за мать, — Ское забрал у смеющейся Ники листок с репликами и протянул его Вадиму. — Попробуем так.

— Я? Мать? — взвился Вадим. Паша, не выдержав, прыснул.

— Да. Ты — мать, — Ское был непреклонен. Он вложил лист с репликами Вадиму в руки и выжидательно на него посмотрел.

— О`кей, я мать, — Вадим развалился на стуле, вытянув ноги. — И хочу поменять вот этого лохматого, некрасивого, хмурого сына, — указал он на Пашу, — на умного, богатого, красивого сына на белом коне. Начнем.

— Кому ты постоянно строчишь эсэмэски? — вскричал Паша, выхватив у Вадима смартфон. — Кому? Кому?

— Леша, — начал было Вадим, глядя в сценарий, но не выдержал и заулыбался. — Отдай смартфон, сморчок, он мне дорог как память.

— Вадим, у тебя есть текст, — строго сказал Ское.

— Я не могу говорить с этим… Павлом Александровичем с материнской нежностью. Это выше моих сил.

— Просто читай свои реплики, и все.

— Давай ты почитай, посмотрю я на тебя.

— Я режиссер.

— Что-то в прошлом фильме тебя это не остановило, когда ты выбрал себе роль принца. Побудь для разнообразия матерью.

— Нет, читай ты, — вдруг заявил Паша, ухмыльнувшись.

— Что? А тебя кто-то спрашивал? — прикрикнул на него Вадим.

— Вадим, не шуми, — спокойно сказал Ское. — Читай, видишь, тебя сын просит.

— Сын! Я бы такого сына точно поменял на кого-нибудь другого, — пробурчал тот. Паша встал со стула и подошел к нему вплотную. Темные глаза его увеличились и стали почти квадратными, заблестели, налитые влагой.

— У тебя есть другой? — прохрипел он в лицо Вадиму. — Это к нему ты бегаешь по вечерам? — зрачки расширились, сделав взгляд глубоким и тягучим, как мед, и колким, как жало пчелы.

— Нет, Леша, нет, — промямлил Вадим по тексту. Глядя в эти огромные глаза, он не верил, что мальчик сейчас играет роль. Ское и Ника затаили дыхание. Фигурка отвергнутого «сына» будто внутренне сжалась, пальцы он вдавил в ладони так, что костяшки побелели. Вадим насилу отвел взгляд от мальчика, чтобы заглянуть в бумажку за следующей репликой. — «Мать встает со стула и прохаживается по кухне», — Вадим вскочил и заходил из стороны в сторону, уперев взгляд в пол. Паша следил за его передвижениями с рвением хищника, не спускающего глаз с жертвы.

— Понимаешь, — начал он, все еще не глядя на «сына». — Это трудно объяснить.

— А ты попытайся, — тихо проговорил Паша.

— Я… Леша, только обещай, что воспримешь это нормально. Обещаешь?

— Говори.

— Я нашла… в общем, я встретила одного мальчика. Он…

— Ну?

— Он учится в твоей школе.

— И что?

— Мы разговорились. Он показал мне свой дневник…

— И?

— Там столько пятерок, Леша! А у тебя, сам знаешь, тройка на тройке.

Мальчик многозначительно молчал.

— А еще он играет в футбол, увлекается плаванием. И еще… Не знаю даже, как сказать.

— Скажи как-нибудь, — «сын» опустил глаза и весь напрягся, приготовившись к самому страшному.

— У него голубые глаза и темные волнистые волосы. Я всегда хотела такого сына, — Вадим нерешительно взглянул на Пашу. Тот окаменело смотрел в одну точку, где-то за окном. — И еще он моложе тебя, — Вадим-мать опустился на стул и весь как-то сник. — Вот, теперь ты все знаешь.

«Сын» прошелся по кухне, из стороны в сторону. «Мать» глядела на него снизу вверх затравленно, ожидая реакции.

— Мама, — начал мальчик, но осекся. — Могу я тебя пока так называть — «мама»?

— Конечно, Леша, конечно, — спохватилась «мать». — Можешь. Пока… — и опустила глаза на скатерть. Передвинула с места на место стоявший на столе одинокий стакан, чтобы унять дрожь в руках.

— Мама, может быть, это просто увлечение? — проговорил он холодно, но, не выдержав, упал на колени перед «матерью», взял ее руки в свои и проговорил горячо: — Это просто увлечение, мама! Очередное увлечение! Помнишь, как с той кучерявой девочкой? Она была очень миловидна, и по математике у нее за год выходила пятерка, и ты не смогла устоять. Помнишь, мама?

«Мать» отняла руки и отвернулась.

— Леша, — расстроенно проговорила она. — Я постоянно о нем думаю. Постоянно, понимаешь? Даже когда…

— Даже когда?

— Даже когда смотрю на тебя, — «мать» повернула лицо к мальчику. Глаза его стали жесткими, почти металлическими. Он вскочил и медленно указал на дверь кухни.

— Тогда уходи.

— Леша! Но мы могли бы остаться друзьями! — попыталась смягчить ситуацию «мать». — Иногда встречаться, ходить куда-нибудь. Созваниваться.

— Уходи!

«Мать» еще мгновение смотрела на «сына», но послушно встала и вышла в коридор. «Сын» бросился за ней.

— Мама! — крикнул он в отчаянье.

— Нет, — «мать» устало покачала головой. — Нет. Ты прав. Я уйду, так будет лучше.

— Мама, — тихо повторил «сын», стоя на пороге и не решаясь подойти.

— Я пришлю тебе документы на разусыновление.

— Мама, — беззвучно сказал «сын», опустив голову.

— Ты еще встретишь свою, единственную. Слышишь? — «мать» стояла на пороге в пальто и шляпе. Она повернула дверную ручку. — Встретишь свою маму, — и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

— А ты встретишь свою, — со смехом сказал кто-то. «Входной дверью» ребятам служила дверь в одну из комнат в доме Вадима, в гостиную. — Что это вы затеяли? — из комнаты появилась красивая улыбающаяся женщина. Она внимательно рассматривала компанию.

— Здравствуйте, — промямлила Ника и вся сжалась при виде нее. Это и есть мама Вадима? Какая красивая! Им еще не доводилось встречаться: она всегда была то на работе, то в командировках. И вот она здесь, смотрит на Нику своими бесподобными глазами.

— Здравствуйте, — поздоровалась женщина. — Вадим, представь нас.

— Мои одноклассники — Ское и Ника, — показал он на ребят. — И какой-то мальчик случайно затесался, — добавил он, усмехнувшись, указывая на Пашу.

— Павел, — гордо представился тот. Щеки его от смущения побагровели, но он стоически выдержал это, глаз не отвел.

«Значит, я ему одноклассница, — подумала Ника. — Ну-ну».

— Очень приятно, Ника и Ское, — улыбнулась мама. — Очень приятно, Павел! А я Марина.

— Марина Алексеевна, — поправил Вадим, нахмурив брови.

— Чем это вы занимаетесь? — поинтересовалась Марина Алексеевна.

— Прогонкой сценария к новому фильму, — ответил Ское.

— Как интересно! Вы, значит, снова фильм снимаете? «Корабль на крыше» я видела. Молодец, Ское, мне очень понравилось, — она кокетливо улыбнулась мальчику. Тот вежливо поблагодарил в ответ.

— Почему только Ское молодец? — встрял Вадим. — А снимал кто?

— Ты тоже молодец, Вадим, — мать погладила сына по руке.

— Не тоже, — буркнул он в ответ. — И вообще, нам некогда, — и скрылся в комнате.

— Ревнивец, — заметила Марина Алексеевна и взялась за ручку двери гостиной. — Не буду вам мешать, занимайтесь.

Ребята вернулись в комнату Вадима. Тот уже развалился на диване, скрестив руки на груди.

— Ну что, кажется, мы не ошиблись с Павлом! — заявил Ское, похлопав по плечу мальчика. Тот заулыбался.

— А я? — взбеленился Вадим. — Я что, пустое место? Кто гениально сыграл мать, а? Кто?

— Ты, конечно ты, — улыбнулся Ское. — Вот и сыграешь ее в фильме.

— Чего?! — Вадим резко сел на диване.

— Шучу, — успокоил его друг. — Но мать найти надо. Обязательно надо.

Воздух за окном посинел. Луна повисла тонкой бровью.

— Что-то мы засиделись. Тебя не потеряют, малец? — спохватился Вадим.

— Я не малец, — гордо ответил Паша. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. — Детское время.

— Вот именно, детское. Поэтому и спрашиваю, — усмехнулся Вадим.

— Давайте собираться, — предложил Ское, и ребята повставали с мест. — Вадим, проводи Пашу до дома.

— Не надо меня провожать, — набычился мальчик. — Сам дойду.

— Проводи его, — повторил Ское.

— А почему я? Ты проводи. У меня девушка есть, между прочим.

— Не девушка, а одноклассница, — вставила Ника.

— Проводи Пашу, это мое распоряжение как режиссера, — настаивал Ское.

— То есть ты будешь прогуливаться с моей девушкой, пока я, как нянечка, веду малышню домой?! — вспыхнул Вадим.

— Да, примерно так, — усмехнулся Ское.

— Не с девушкой, а с одноклассницей, — повторила свою реплику Ника, но на нее опять никто не обратил внимания.

— Обоснуй, — Вадим двинулся на Ское.

— У тебя теперь есть сын, — с улыбкой сказал тот, глядя в свирепое лицо друга. — Просто сделай, как я прошу.

— Не быкуй, Вадим. Ничего с твоей девчонкой не случится, — серьезно проговорил Паша, и Вадим уставился на него ошарашенно. Ское и Ника рассмеялись находчивости мальчика.

— Ладно, — процедил Вадим. — Пошли, мелкий.

— Зови меня просто — Павел Александрович, — снова нашелся тот.

Зеркало дня разбилось и разбросало свои осколки по черному небу. Фонари оранжево очерчивали две тени — мальчика и девочки. Тени двоились и вращались, следуя за каждым проплывающим мимо фонарем. Ребята зашли в арку, ведущую во двор Ники, и тени спрятались на несколько мгновений в темной ее пасти, а потом появились снова в обрамлении белого света прожекторов, установленных во дворе.

Ника присела на качели. Ское стал рядом. Девочка легонько оттолкнулась ногой, вызвав жалобный писк качелей, будто тем было больно от этого движения.

— А зачем ты отправил Вадима с Пашей? — тихо спросила Ника. Ское стоял, уперев плечо в зеленую облупившуюся стойку качелей. Его тень смешивалась с угловатой тенью этой длиннопалой громилы, словно он ее причудливая часть.

— Им будет полезно пообщаться друг с другом, — ответил Ское.

— Почему ты так думаешь?

— Они похожи с Вадимом.

Ребята немного помолчали.

— В детстве я любила качаться на качелях, — проговорила Ника. Она посмотрела на свои окна. В одном свет. В кухне. Ское проследил за ее взглядом.

— Тебе от мамы не попадет, что поздно возвращаешься?

— Не знаю, — пожала плечами, — попадет, наверное, — грустно сказала она. — Ну и ладно.

После недолгой паузы, во время которой каждый думал о своем, Ское тихо спросил:

— А сейчас не любишь?

— Кого? — испуганно переспросила Ника.

— Качаться.

— Нет. В детстве был мальчик, Коля. Он тоже любил, мы выходили вместе и качались до упаду. Он говорил, что любит качели, конфеты и меня. Это смешно, да? — Ника подняла глаза на Ское. Лица она не видела, фонарь светил из-за его спины.

— Нет, не смешно.

— А потом он перестал выходить. Я его больше не видела.

Ское молча подошел к соседним качелям и сел. Под ним они тоже скрипнули, уныло и протяжно.

— Я побегу, — Ника резко поднялась. Ское оттолкнулся ногой от земли, и качели застонали. Тогда он снова уперся в землю, чтобы прекратить их стенания.

— Ты покажешь мне ту музыку? — спросил он, будто не расслышав ее последней фразы.

— Да, — Ника опустила голову, — покажу.

Она стояла напротив него. Фонарь теперь светил из-за ее спины, оставляя лицо девочки в тени, зато высветив Ское полностью. Он смотрел на нее снизу вверх, глаза в таком свете казались почему-то синими, хотя Ника точно знала — они зелено-желтые. Как осенние листья.

— Я побегу, — повторила девочка, пряча руки в карманы куртки. Ей стало зябко. Ское кивнул. Ника пошла к своему подъезду.

— Ника!

— Подожди, мама, — Ника забежала в свою комнату. Мать зашла следом, щелкнув выключателем. Свет расползся по комнате мгновенно. — Мама, не включай свет! — Ника подошла к шторе. Хотела выглянуть в окно незаметно, но с включенным светом сделать это невозможно.

— Ты где была? — грозно спросила мать. Она схватила дочь за руку и развернула к себе.

— С друзьями, — пролепетала Ника. — Мы снова фильм снимаем.

— Какой фильм? Какие друзья? Думаешь, я не вижу, что ты с парнями шатаешься? То с одним, то с другим!

— Они мои друзья.

— Не вешай мне лапшу на уши! Парни не бывают друзьями девочкам! Что ты топчешься у окна? Хочешь посмотреть на него? Уже соскучилась?

— Нет, я просто, — Ника отошла от окна, села на табуретку. — Мама, все хорошо, — пыталась она успокоить разъяренную женщину.

— Уроки когда теперь делать будешь?

— Сейчас сделаю.

— Сделает она! Ночь на дворе! — прикрикнула мать. — Чтобы я тебя больше не видела в компании мальчиков, ясно?

— Это невозможно, — чуть слышно пролепетала Ника.

— Что? Невозможно? А ремнем по мягкому месту — возможно?!

— Они мои друзья. Других у меня нет, — грустно сказала девочка.

— Быстро за уроки! Скажи спасибо, что я сегодня добрая, — проворчала напоследок мать и удалилась на кухню. Там у нее по телевизору, судя по звукам, закончилась реклама и начался сериал.

Девочка погасила свет в комнате и подошла к окну. Ское все еще сидел на качелях. Ника достала телефон, нашла в нем свою музыку, записанную ею на встроенный диктофон.

Сигнал о сообщении почти слился по звучанию со стоном качелей. Но Ское на всякий случай достал телефон и проверил. Действительно, СМС от Ники. С вложением. Ское открыл.

Звуки, приглушенные, придавленные несовершенством записи, лились из динамика телефона. Качели притихли, обратившись в слух. Тень Ское замерла. Мальчик поднял голову к небу: там осколками висели звезды и серебряной бровью — месяц. Все неподвижно, как на фотографии. И только музыка жила, сочилась в воздух, обращая в слух все на своем пути, делая неподвижным все, к чему прикасалась. Сыгранная на фортепиано, она тем не менее звучала голосом, живым человеческим голосом, Никиным голосом. И казалось, понимаешь, что тебе этот голос говорит, с точностью до слова, до интонации, и все же не можешь ни повторить, ни ответить.

Ское взглянул на окно Ники. Темное. Легла спать? Или стоит там за шторкой и тоже слушает, хотя через стекло не доносится ни звука?

Музыка стихла. Ское еще сидел так с телефоном в руках несколько минут. Или несколько десятков минут? Он не разобрал. Потом тихо поднялся и ушел в черный проем арки.

— Ну и где ты живешь? — спросил у мальчика Вадим, когда они вышли из его дома.

— Возле площади Носова.

— Ну, Ское! Это же в двух шагах от его дома. А теперь мне тащиться придется.

— Ну не тащись.

— Как это — не тащись? Я же мать!

— Так себе мать.

— Чего?! Хочешь сказать, я плохая мать?

— А ты бы хотел быть хорошей матерью? — усмехнулся Паша.

— Отстань, — буркнул Вадим, которому внезапно надоели эти дочки-матери.

— Боишься, что он уведет твою девчонку? Хоть не показывал бы этого, жалкое зрелище…

— Боюсь, что ты сейчас по лбу получишь! Замолкни, ладно?

Дальше шли молча. Вадим смотрел под ноги, а Паша пинал перед собой пустую пластиковую бутылку. Она глухо побрякивала, ударяясь об асфальт, рассеивала в стороны брызги, шлепаясь в лужи. Вадиму это надоело, и он со всей силы саданул по бутылке так, что та улетела на проезжую часть. Паша обиженно глянул на него, но промолчал.

— Когда уже эта площадь? Поскорее сдать тебя родителям, — пробормотал Вадим.

— У меня только мама.

— А отец?

— Нет его.

— Совсем?

— Нет, не совсем! Половина есть, а половины нет, — вспылил Паша. Вадим усмехнулся.

— Нет так нет.

— Вот именно! Нет его. Совсем нет.

— Да понял я уже.

Ребята подошли к крайнему дому по улице Металлургов.

— Мне сюда, — Паша указал на открытую дверь подъезда.

— Это же соседний со Ское дом, у него вон тот, — Вадим махнул рукой в сторону.

— Ну что, мамочка, поцелуешь меня на прощание? — ухмыльнулся Паша.

— Я тебя сейчас так поцелую! Иди уже, сморчок, — Вадим подтолкнул мальчика к двери и побрел в обратную сторону. Проходя мимо окон Ское, он поднял взгляд: свет горит. Уже проводил Нику и вернулся? Или до сих пор гуляют, а в комнате дед? В существование деда Вадим уже почти не верил, никогда не видел его. Немного постоял, глядя на окна. «В чем-то мелкий прав. Глупо я себя веду. Все-таки Ское мой друг», — подумал Вадим и отправился домой.

— Никина мама?

— Ты шутишь? — Ника возмущенно уставилась на Вадима. — Почему именно моя?

— Нет, нужен другой типаж, — вставил Ское. — Да и Никина мама не согласится все равно.

— А какой нужен типаж? — поинтересовался Вадим, натягивая куртку.

— Более легкомысленный.

— А если какую-нибудь одиннадцатиклассницу загримировать?

— Не пойдет. Все равно возраст будет заметен — в движениях, в мимике. Лучше найти молодую женщину, у которой есть ребенок. Тогда она будет органична в роли матери, — сказал Ское.

— Где мы найдем молодую женщину? На улице? «Хотите сняться в фильме? А, кстати, у вас есть дети?» Нас пошлют, — возразил Вадим, толкнув дверь школы. Ребята вышли на улицу, ветер бросился им навстречу, как к старым знакомым, полез обниматься, взъерошив волосы. Никино рыже-каштановое каре взметнулось вслед ему и почти тотчас же осело на лице. Новым порывом прибило к голове капюшон куртки, волосы встали горизонталью перед лицом.

— Ну и ветер, — проговорила Ника, пытаясь убрать с лица волосы, которые лезли в глаза и в рот. Вадим взялся за краешек ее капюшона и потянул вниз, но ветер настаивал, надевая его обратно, на голову. Ника развернулась к ветру, и лицо вмиг освободилось от всего. Она улыбнулась.

— Вот так и иди, задом наперед, — предложил Вадим, усмехнувшись.

— Просто пойдем в ту сторону, — сказал Ское и тоже развернулся. Вадим последовал их примеру.

— И куда мы придем? — осведомился он.

— Куда приведет ветер, — ответила Ника.

— Тоже так подумал, — улыбнувшись краешком губ, тихо сказал Ское и перешагнул очередную лужу с утонувшим в ней небом.

Ребята прошли школьный двор, располагавшийся за основным зданием. Мимо хоккейной коробки, к груде теснившихся за школьным забором домов. Ветер встречал их с распростертыми объятиями.

— Идти по ветру интересно. И легко, — заметила Ника.

— И не в ту сторону, — сказал Вадим.

— Откуда ты знаешь? Может, как раз в ту, — усмехнулся Ское.

Ребята зашли во двор, уставленный еще советскими, металлическими качелями, давно не крашеными, ободранными. Ское запрыгнул на детскую карусель, оттолкнулся ногой, она тяжело пошла, скрипя и постанывая. Ника тоже залезла, смеясь. Вадим стоял, засунув руки в карманы.

— Ну вы и дети, — прокомментировал он.

— Иди к нам, — предложил Ское.

— Ага, — кивнул Вадим и остался стоять на месте.

Карусель шла трудно и с визгом. Но Ское не сдавался, толкал ногой землю, а Ника смеялась, глядя на проносящийся мимо все быстрее и быстрее мир во главе с Вадимом, время от времени появляющимся в этом вихре красок.

— Надо сдать вас в младшую группу детского сада, — донесся до Ское и Ники его голос.

Раскрутившись, Ское перестал отталкиваться ногой, и карусель нехотя замедляла ход. Скрипы становились все более протяжными. Ребята стояли, ухватившись за желтые облупившиеся поручни, пока она совсем не встала. Только тогда сошли. На земле их ждал Вадим с лицом строгого родителя.

— Накатались, малыши? — спросил он.

— Нет, — честно призналась Ника. Ское усмехнулся.

— Твоя мама, — ни с того ни с сего сказала девочка Вадиму.

— Что — моя мама?

— Подходит.

— Куда подходит? — не понял он.

— На роль.

— Что? Нет, — категорично заявил Вадим. — Это у тебя голова кружится после карусели, вот в нее и лезут всякие глупости.

— А что? Она и вправду подошла бы, — поддержал идею Ское.

— Ты тоже после карусели.

— Но Вадим, — начала было Ника.

— Нет, — отрезал тот. — Пошли по домам уже, — раздраженно сказал он.

— Пойдем к тебе. Спросим у Марины Алексеевны, — предложил Ское. Его воодушевила эта идея. Ведь, действительно, у нее подходящий типаж.

— Я сказал — нет, — ответил на это Вадим. — Я непонятно выразился?

— Пусть она сама решит, — настаивал приятель.

— Да, мы просто спросим, — поддержала Ника. Не дожидаясь ответа, она подхватила Вадима под локоть и развернула в сторону его дома.

— Ладно, — нехотя согласился он. — Все равно откажется.

И ребята направились к Вадиму. Ветер снова захлестывал Никины волосы, облепляя ими лицо девочки, капюшон то вставал, то опадал, подчиняясь капризам этого невидимого бойкого существа.

Мама Вадима оказалась дома. Она вышла к ним и мило улыбнулась.

— Привет, ребята. Хотите кофе? Я пью кофе, — предложила она.

— Нет, спасибо, — ответил за всех Ское. — Мы пришли по делу.

— А, ну тогда проходите в комнату к Вадиму.

— Мы пришли к вам, Марина Алексеевна.

— Это уже интересно, — улыбнулась она.

— Мы хотели бы предложить вам сняться в нашем фильме, — напрямик сказал мальчик. — В роли мамы.

— Что ж… — задумчиво проговорила Марина Алексеевна.

— Ты можешь отказаться, — вставил Вадим.

— Вообще-то, это интересно. Даже заманчиво… — она снова задумалась. — А вдруг я плохая актриса?

— Я в вас верю, — убежденно ответил на это Ское.

— О, ну раз режиссер в меня верит, — кокетливо заулыбалась она. — Разве я могу отказать?

— Можешь, — хмуро сказал Вадим.

— Нет, Вадим, не могу, — она потрепала надувшегося сына по волосам. — Я согласна.

— Зачем тебе это? — взвился тот.

— Для разнообразия.

— Тебе недостаточно разнообразия в постоянных командировках?!

— Вадим, не надо сейчас об этом.

— Не будь букой, — улыбнулся другу Ское. — Пусть Марина Алексеевна хотя бы попробует.

Вадим глянул на Ское, затем на маму.

— Имей в виду: будешь плохо играть — уволю, — сердито отрезал он.

— Хорошо, мой босс. Я буду стараться, — улыбнулась Марина Алексеевна.

Ское смотрел в окно. Кое-где еще лежал старый снег грязно-белыми бугорками, там, куда солнце заглядывало нечасто. Весна начинается именно так, незаметно. Вот была зима, а вот уже что-то почти летнее сквозит в воздухе. Это и есть весна — столкновение замерзшего, холодного с теплым, тающим. Неуловимый момент, длящийся дни и дни. Первый лик весны. Попытка зимы отпустить утомивший ее снег, открыться новому, пусть даже оно, это новое, уничтожит ее, зиму. И оно уничтожает. Мать-зима отказывается от снега-сына и уходит. А он, покинутый, тает, утекает журчать ручейками, поить растения, носить в себе отблески солнца, пока не изжурчится весь без остатка, отдав себя миру.

Ника считала ступеньки. Десять, одиннадцать, двенадцать. Белый след. Выше — еще один. И еще, и еще. Такие же, как восьмого марта, — словно кто-то выпачкал ботинки в известке. Следы начинались с тринадцатой по счету ступеньки и вели наверх.

Ника подошла к своей двери. Следы тоже подошли. Ника осмотрела дверь: ничего. Никаких новых тюльпанов. Следы потоптались немного у входа (может, звонили в дверь?) и ушли наверх. Девочка отправилась за ними. Между третьим и четвертым этажами следы становились все бледнее и бледнее, пока совсем не исчезли.

Кто он, этот человек-невидимка?

— На моей кухне и снимем, — предложил Вадим.

— Твоя слишком шикарна. Лучше у меня, — возразил Ское.

— А твой дед не будет против? — усмехнулся приятель.

— Нет, не будет. Марина Алексеевна выучила роль?

— Выучила, — буркнул Вадим. — Репетирует постоянно, только и слышно «Я нашла себе другого сына». Можно на выходных снимать.

— Хорошо. От тебя мне нужен сдержанный стиль съемки, длинными кадрами. Много крупных планов. Может, получится одним кадром снять?

— Надо тогда, чтобы актеры сыгранны были.

— Хочу, чтобы они, наоборот, были не сыгранны, — задумчиво проговорил Ское.

— Что ты имеешь в виду?

— Каждый выучит свою роль отдельно. А взаимодействовать начнут только на съемочной площадке. Чтобы их реакции, эмоции, которые они будут вызывать друг у друга, были не отрепетированы, а спонтанны, как в жизни, — пояснил мальчик.

— Но они знают, какие эмоции должны разыгрывать в фильме, — сказал Вадим.

— Да, но они знают это отдельно друг от друга. Посмотрим. Но ты должен быть готов на сто процентов, Вадим. Чтобы снять одним кадром.

— Похоже на рецепт провала, но как скажешь, ты ведь режиссер, — согласился тот.

— Я поработаю с каждым в отдельности, а затем познакомим их друг с другом поближе, — Ское взглянул на часы. — Сегодня можно с Пашей. Скоро у него закончатся уроки.

— Пойдешь его у школы встречать?

— Да, — отозвался Ское, направившись в прихожую. — Уже иду.

— Я с тобой.

— Нет, я один, — возразил мальчик. На улице ребята распрощались, и Ское быстрым шагом направился к школе.

— Ну как, Павел, выучил свою роль? — поинтересовался Ское. Он удачно застал мальчика выходящим из школы, и теперь они неспешно шагали вниз по улице.

— Выучил, — ответил Паша лаконично. Он в нерешительности поднял глаза на Ское. — Только мне домой быстрее надо бы.

— Тогда давай ускоримся, — предложил Ское и пошел быстрее. — Уроки?

— Нет.

— А что?

— Да так… — мальчик замялся, пнул камушек, валявшийся на дороге. — Маме обещал, помочь надо.

— Понятно.

— А чего ты хотел-то? — снова поднял глаза Паша.

— Узнать, готов ли ты к съемке, — проговорил Ское. — А чем помочь надо? Может, я помогу?

— Кран починить. Я сам, — насупился мальчик.

— Ну, сам так сам.

Ребята подошли к улице Металлургов и разошлись по соседним пятиэтажкам: Паша в свой дом, Ское — в свой.

— Ника, пойдешь с нами? — спросил Ское.

— Я… у меня дела, — сконфуженно пролепетала девочка. Она вспомнила маму Вадима, красивую стильную женщину, и машинально спрятала руки в карманы. Нет, она не пойдет. Она чувствует себя заморышем рядом с ней. Тем более мама Вадима смотрит на нее просто как на его одноклассницу, с дружелюбным равнодушием. Хотя Ника и не могла себе представить, как бы смотрела эта женщина на нее, зная, что та — девушка ее сына.

Ребята вышли из здания школы. Ветер полоскал голые ветки, метая птиц с дерева на дерево. Друзья распрощались, Ника отправилась в одну сторону, Ское и Вадим — в другую.

— Паша тоже придет, после уроков, — сообщил Вадиму Ское. — Только не цепляйся к нему. По крайней мере, поначалу.

— А потом что, можно? — усмехнулся тот.

— А потом как пойдет, — задумчиво проговорил Ское.

Вадим хмыкнул, удивленно взглянув на друга.

Воздух ходил ходуном. Ветер гудел вывесками, рекламами и дорожными знаками. Он раскачивал все на своем пути и будто глухо смеялся: вух-вух-вух. Ника потянула за ручку, но невидимая сила уперлась в дверь подъезда и не желала сдаваться. Девочка подождала, пока сойдет на нет очередной порыв, и снова дернула ручку. Поддалась.

«Не хотел пускать меня домой, невидимка-ветер, — усмехнулась про себя она. — Невидимка…»

Дома Ника вынула из тумбочки старую тетрадку. Между клетчатыми страницами притаился сухой и плоский тюльпан, подаренный человеком-невидимкой. Она понюхала: запах стал терпким и еще немного тетрадным. Или это тетрадь приобрела запах тюльпана? Ника закрыла тетрадь: та снова сжала цветок в своих тесных клетчатых объятиях.

— Марина Алексеевна, можно сказать вам кое-что? — проговорил Ское. — Наедине.

Вадим нахмурился.

— Говори при мне, — сказал он.

— Вадим, выйди, пожалуйста, — попросила Марина Алексеевна.

— Опять я лишний?

— Вадим!

Мальчик глянул на мать хмуро, но просьбу выполнил. Только он прикрыл за собой дверь, раздался сигнал домофона. Вадим подошел. Паша.

— Что-то ты рано, Павел Александрович, — он открыл дверь мальчику.

— Физры не было. — Паша стягивал с себя одновременно куртку и шапку. Волосы его топорщились в стороны светлыми паклями. Свитер был мальчику большеват, и ворот сполз на одну сторону.

— Пошли, леший, — сказал Вадим и направился в кухню. Он заглянул в дверь: — Можно входить? Все обсудили, что я не должен знать?

— Заходи, Вадим, — разрешил Ское.

— О, спасибо! А то я стеснялся войти в свою собственную кухню. Со мной леший, — он втолкнул перед собой Пашу. Тот, оказавшись в идеально белой комнате, машинально пригладил волосы рукой. Он взглянул на маму Вадима. Та царственно восседала на идеально белом стуле и улыбалась ему краешком губ. Паша заробел. И это она будет играть его маму? На нее он будет кричать, чтобы она уходила из его жизни?

— Здрасьте, — неразборчиво буркнул Паша, уткнув взгляд в идеальный паркет.

— Здравствуй, Паша, — мелодично проговорила она. Да уж, когда живешь в такой обстановке, можешь себе позволить мелодичный голос. — Хочешь чего-нибудь? Чаю? — предложила Марина Алексеевна.

— Нет, — ответил Паша, все еще не отрывая взгляда от пола, и, спохватившись, добавил: — Спасибо.

Он взглянул сердито на Ское. Зачем его позвали? Стоят с Вадимом и молчат как истуканы, а он должен разговаривать с этой женщиной, строить из себя пай-мальчика: «спасибо», «пожалуйста», «здравствуйте». Тьфу! Он-то думал, его для дела позвали. Репетировать, например. Хотя… как он будет репетировать, когда даже взглянуть на «мать» не может?

— Репетировать-то будем? — пробубнил мальчик, противореча собственным мыслям.

— Да, сейчас мы с Вадимом принесем камеру. Проверим, как ты смотришься в кадре, — Ское подхватил друга под локоть, и они вышли за дверь.

— Зачем? — поинтересовался Вадим.

— Пусть побудут вдвоем, — пояснил тот.

— Что ты говорил матери?

— Это секрет.

Вадим надулся. Они прошли в его комнату. Мальчик нашел видеокамеру и намеревался уже спуститься вниз, в кухню.

— Погоди, — остановил его Ское. — Рано еще.

— А что там происходит? Что ты задумал? — поинтересовался Вадим.

— Увидишь.

Вадим включил камеру и навел ее на друга.

— Мы ведем наш репортаж из святая святых кинобизнеса, из комнаты, в которой решаются судьбы главных людей города. А вот и режиссер, паук от кино, плетущий свою невидимую паутину вокруг своих жертв, чтобы потом снять их одним кадром. Что вы можете сказать в свое оправдание? — Вадим поднес объектив к самому лицу Ское и, не дав ему ответить, продолжил: — Зачем вы оставили Павла Александровича, не последнего человека в киноиндустрии нашего города, на растерзание этой женщине?

Ское открыл было рот, но Вадим снова затараторил:

— Вы хоть понимаете, чем обернутся ваши действия для общества защиты сказочных существ? Что станет с Павлом Александровичем, одним из последних экземпляров леших, после посещения белой комнаты?

— Без комментариев, — Ское закрыл объектив рукой. — Я не отвечаю на провокационные вопросы. Все через моего адвоката.

— Хорошо, и последний вопрос. Кто вы и что вы делаете в моей комнате? — рассмеялся Вадим.

— Пойдем, репортер, — усмехнулся Ское и вышел в коридор.

На кухне Паша и мама Вадима пили чай с кексом. Паша сидел на высоком барном стуле, болтая ногами. Войдя и увидев эту идиллическую картину, так резко отличающуюся от той, которую они оставили несколько минут назад, Вадим от удивления поднял брови.

— Вадим, Паша починил нам кран, — похвасталась Марина Алексеевна.

— А он был сломан? — спросил тот.

— Да чего там, просто плотнее затянул, чтобы не капал, и все. Делов-то, — с невозмутимым видом сказал Паша. И тут же откусил большой кусок от кекса, чтобы никто не заметил, как ему приятна похвала. Эмоции на жующем лице не так бросаются в глаза.

— Ты молодец, — улыбнулась ему Марина Алексеевна. — А то на нервы действовало.

— Вызвала бы сантехника, — вставил Вадим и угрюмо поглядел на Пашу. — Тоже мне мастер на все руки.

— На все — не на все, но на две точно, — нашелся мальчик.

— Две, и обе левые, — съязвил Вадим.

— Зато кран могу починить. Не то что некоторые, — совсем осмелел Паша.

— Ты бы не борзел, мелкий. Не у себя дома, — вспыхнул Вадим и отвесил мальчику подзатыльник.

— Вадим! — строго сказала Марина Алексеевна. — Как ты себя ведешь! — укоризненно посмотрев на сына, она мягко потрепала Пашу по волосам.

— Вижу, ты нашла себе нового, более подходящего сына. Молодец, входишь в роль, — сказал Вадим и вышел из кухни, хлопнув дверью. Ское вышел следом.

— Вадим, не кипятись, — он догнал друга на лестнице и схватил за рукав.

— Я не чайник, чтобы кипятиться, — злобно ответил мальчик, вырвав руку.

— Вот и не кипятись, раз не чайник, — усмехнулся Ское. Вадим остановился.

— Это ты подстроил сломанный кран? — воззрился он на друга.

— Я.

Вадим смерил Ское недобрым взглядом и направился в свою комнату. Он плюхнулся на диван лицом вниз.

— Уж не думаешь ли ты, что она бросит тебя, потому что ей больше нравится Паша? — спросил вошедший следом Ское, пытаясь сдержать смех. — Да, у него светлые волосы, не то что у тебя — темные, торчащие в стороны. Он умеет чинить краны… А еще он моложе тебя, — Ское, не сдержавшись, расхохотался. Вадим повернул к нему обиженное лицо:

— Уйди отсюда, — и кинул в мальчика подушкой. Тот увернулся, продолжая хохотать.

— Уйду только вместе с тобой, — сказал он, отсмеявшись.

— Тогда тащи раскладушку, долго ждать придется.

— Надо ракурсы поискать, Вадим, — посерьезнел Ское. — К съемке подготовиться.

— Я и так сниму, — буркнул тот. — Эти двое, мать и сын, не репетируют же, почему я должен?

— Они репетируют. Просто пока без текста.

— Вот и я ищу ракурсы. Просто пока без камеры, — съязвил Вадим и засунул голову под подушку.

В субботу ребята собрались у Ское. На воскресенье назначили съемку.

— Что ты слышишь, Ника? — спросил Ское. — Что слышишь, когда дочитываешь последние строки сценария? Что слышала в тот раз, когда Вадим в роли матери бросил сына?

Ника медленно перелистывала странички сценария. Она оторвалась от текста и долго молчала, глядя в окно. Зеленая шторка подрагивала от сквозняка, ветки махали черными мокрыми лапами. До стекла долетали капли, резко разбивались и медленно сползали по нему.

— Почему ты не сидишь на подоконнике, как обычно делал, Ское? — тихо спросила она. Мальчик ходил по комнате, меряя шагами ее диагональ.

— Потому что хожу по комнате, Ника, — в тон ей ответил Ское, удивленно взглянув на девочку. Что с ней сегодня? Какая-то отстраненная, задумчивая. Ника продолжала смотреть в окно на капли, сбегающие вниз, и дрожащую шторку.

— А я не сижу на подоконнике, потому что сижу на диване, — нетерпеливо вставил Вадим. — Кажется, с этим разобрались. Ника, тебе Ское вопрос задал. Минуты две назад, может быть, помнишь?

Ника опустила глаза на разбросанные перед ней страницы сценария.

— Ничего, — сказала девочка.

— Что «ничего»? — не понял Вадим.

— Ничего не слышу.

Ское подошел к окну, и когда Ника снова подняла глаза на привычные ей сегодня капли, она вместо капель увидела его. Шторка колыхалась возле самого его уха, напевая, должно быть, тихую мелодию ветра.

— Совсем ничего? — спросил он.

— Совсем.

— Хорошо, — задумчиво проговорил Ское.

— Что хорошего-то? — удивился Вадим. — Композитор должен слышать музыку, а не «ничего».

— Иногда лучше слышать «ничего», — непонятно ответил Ское. Он отвернулся к окну. Внизу пузырились лужи. Серое небо размахивало своим дождем направо и налево. — Бывает, что музыка говорит о многом, — сказал он, повернувшись к Нике. Он посмотрел ей в глаза так, что она поняла, какую музыку он имеет в виду. Ее музыку. На качелях. — Но иногда тишина выразительнее музыки, — Ское снова отвернулся к окну: к тучам, лужам и веткам. — Завтра снимаем. Вадим, ты готов?

— Камеру включать умею. Этого же хватит? — иронизировал тот.

— Нет, не хватит, — серьезно проговорил Ское и, усмехнувшись, добавил: — Еще надо уметь выключать.

— А мне зачем идти? — спросила Ника. — Я ведь все равно опять просижу в каком-нибудь углу, чтобы не попасть в кадр.

— Тебе тоже нужно быть, — сказал Ское.

— Но зачем?

— Потому что деспотичный режиссер так сказал, — ухмыльнулся Вадим.

— Можно я не пойду? — Нике совсем не хотелось встречаться с мамой Вадима. Она не знала точно почему. Боялась сравнения не в свою пользу с этой красивой женщиной? Девочка чувствовала себя неуютно в ее присутствии. — Можно, Ское?

— Нет, не можно, Ника, — Ское был непреклонен. — Ты там нужна.

— Зачем? — удивилась Ника. — Кому?

— Мне.

— С этого места поподробнее, — навострился Вадим.

— Мы фильм снимаем или как? Вся команда должна быть на съемках. Иначе это не команда, — неожиданно резко заявил Ское. Он плотно закрыл окно, и зеленая шторка перестала подрагивать, подслушивая песни весеннего ветра.

В объективе камеры замаячила фигурка мальчика, иногда скрываемая ветками растущего под окнами карагача. Вот он идет по дорожке, его светлая макушка мелькает среди веток. Подходит к подъезду и пропадает под его навесом. Звонок в домофон.

— Мелкий пришел, — возвестил Вадим, выключив запись. — Не прошло и года.

Ника встала со стула и двинулась вместе со Ское открывать дверь, чтобы хоть немного размяться. Вот уже час она просто сидит и ждет. Вадим бегает по дому со своей камерой, Ское расхаживает из стороны в сторону, обдумывая съемку. Марина Алексеевна читает книгу из коллекции деда Ское. А она только листает сценарий да отмахивается от Вадима, который время от времени подбегает к ней с камерой и задает глупые вопросы вроде таких: «Каково это — работать с такой мировой звездой, как Ское Вильсон?» и «Если композитор уверен, что напишет гениальную пятую симфонию, есть ли смысл ему тратить время на сочинение предыдущих четырех?»

— Привет, Павел.

— Здоро́во, — мальчик протянул Ское пятерню для пожатия. — И тебе привет, — сказал он Нике.

— Почему так долго? — напустился на него Вадим.

— Я задержался, так вышло, — важно проговорил тот.

— Ты опоздал, сморчок. Задерживаться будешь, когда вырастешь хотя бы выше метра, — осадил его Вадим.

— Я выше метра! — вскинулся тот.

— Мальчики, не ссорьтесь, — Марина Алексеевна вышла в прихожую. На ней была простецкого вида блузка и юбка ниже колена. Макияж почти отсутствовал, лицо казалось бледнее, чем обычно. Волосы слегка растрепаны, собраны в хвост на затылке. Но даже в таком виде она производила впечатление. Красота пряталась в чертах лица, линии волос, в движениях. Ское оглядел ее в который раз за сегодня. «Именно то, что нужно», — похвалил он мысленно ее образ.

— Начнем, пожалуй, — Паша, сняв куртку, прошел в кухню и уселся на табуретку.

— Режиссер нашелся. Не ты тут командуешь! — зашел за ним следом Вадим.

— Но и не ты, — парировал мальчик. Вадим хотел было что-то ответить, но его перебил Ское:

— Все на исходную. Мальчик в кухне на стуле, оператор рядом с мальчиком, мама за дверью, Ника в комнате сидит тихо.

«Само собой», — мысленно пробурчала Ника. Она взяла в руки книгу, оставленную на журнальном столике Мариной Алексеевной, и раскрыла ее наугад. Но не успела прочесть ни строчки, Ское забрал ее из рук девочки.

— Ника, твоя работа как композитора — слушать. А не читать. Слушай, вникай, — сказал он и ушел на кухню. — Вадим, снимай одним кадром. Начни с какой-нибудь детали на столе. Стакан! Сними стакан, — Ское чуть подвинул стакан к краю стола, — а потом перейди на крупный план мальчика. Когда он пойдет открывать дверь, снимай из-за его плеча, чтобы все внимание было на матери. Съемку в кухне мы с тобой обсуждали. Действуй.

— О`кей, босс.

— Марина Алексеевна, выходите за дверь. Из подъезда плохо слышно, что происходит внутри, поэтому я сделаю вам дозвон на телефон, после чего вы заходите в квартиру. Дальше знаете, — сказал Ское, та кивнула в ответ, и он повернулся к Паше: — Павел, по моей команде начинай.

Мальчик поудобнее устроился на табуретке. Ника вжалась в диван. Марина Алексеевна вышла за дверь. Вадим включил камеру и направил ее на стакан.

— Камера. Мотор. Начали, — скомандовал Ское. Он остался стоять в проеме двери, отделяющей прихожую от комнаты, в которой сидела Ника. Отсюда хорошо видно, что происходит в прихожей. А вот то, что произойдет в кухне, Ское не сможет проконтролировать: чтобы случайно не попасть в кадр, ему придется остаться здесь и только слушать. Вся надежда на Вадима.

— Мама? — краешек лица Паши был виден Ское из-за дверного косяка.

— Привет… — Марина Алексеевна рассеянно скользнула взглядом по лицу «сына», присела на тумбу и принялась расстегивать сапог.

— Почему ты так поздно? — Паша сделал шаг к «матери».

— Ээээ… совещание на работе, — ответила та, не поднимая лица от будто бы заевшей молнии на сапоге.

— Вчера же было совещание.

— Сегодня тоже.

Вадим с камерой возник возле Паши, чтобы выхватить его выражение лица. Ское отступил внутрь комнаты. Все, теперь он может только слушать происходящее.

Ника сидела на диване, стараясь не шелохнуться. До нее доносился диалог из кухни, но девочка не вслушивалась, в отличие от Ское, который стоял тут же, облокотившись о дверной косяк и глядя в пространство. Внимательно следил за каждой интонацией, судя по выражению лица. Ника разглядывала его: темные джинсы, синяя рубашка в полоску. Волосы волной спадают на лоб, немного касаясь правой брови. Временами губы слегка поджимаются, видимо, от очередной произнесенной фразы. «Интересно, он так реагирует на удачные или неудачные реплики?» — подумала Ника и попыталась вслушаться в то, что происходит на кухне, но надолго удержать внимание на диалоге не смогла: мысли потекли привычной чередой. Ника снова взглянула на него. Глаза смотрят в одну точку, зрачки то сужаются, то расширяются. Она вспомнила урок, который у них проводила тетенька-психолог в прошлом году. Она рассказывала, что когда человек испытывает эмоции, зрачки расширяются. «А какие эмоции он испытывает сейчас?» — подумала Ника и вдруг заметила, что зрачки, за которыми она наблюдает, направлены прямо на нее. Довольно широкие зрачки. Ника поспешно отвела взгляд.

— Я постоянно о нем думаю, — донесся приглушенный голос мамы Вадима из кухни. Ника вздрогнула от неожиданности. Фраза, сказанная почти шепотом, почему-то прозвучала так отчетливо. — Постоянно, понимаешь? Даже когда…

— Даже когда?

— Даже когда смотрю на тебя.

— Тогда уходи, — голос Паши стал хриплым. Нике показалось даже, что она почувствовала, как он махнул рукой в сторону двери.

— Но мы могли бы остаться друзьями! — лепетала «мать». — Иногда встречаться, ходить куда-нибудь. Созваниваться.

— Уходи!

После небольшой паузы послышался звук отодвигаемого стула. «Это мать поднялась, — поняла Ника. — А сын сейчас стоит посреди кухни и стеклянными глазами следит за ней: как она медленно встала и направилась в коридор».

Ское пытался вслушиваться в диалог матери и сына, но плохо получалось. Он взглянул на Нику еще раз. Сидит, рассматривает ковер. Почему она так смотрела на него, да еще такими неожиданно синими глазами?

— Ты еще встретишь свою единственную. Слышишь? — донеслось до него. — Встретишь свою маму, — дверь затворилась, и стало совсем тихо.

Выждав минуту, Ское вышел в коридор. Вернулась в квартиру и Марина Алексеевна.

— Ну как? Стоп, снято? — поинтересовался он у Вадима. — Судя по тому, что я слышал, должно и смотреться хорошо.

— Мне кажется, я там немного напортачил, — признался Вадим. — Посмотрим?

— Конечно, — ответил Ское. — Скинем на компьютер.

Ребята зашли в комнату Ское.

— У Паши такие глаза были — большие, квадратные, — что я не знала, куда себя деть, — поделилась Марина Алексеевна, жестами показывая, какие большие у Паши были глаза, пока видео перекачивалось с камеры на компьютер.

— Сейчас все увидим, — и Ское нажал на кнопку «Воспроизвести». Все как один впились взглядами в монитор.

— Видел? Я сфокусировался на окне, когда надо было следить за Пашей. Он сказал «Уходи», а я снимал окно в этот момент.

— Видел. И, кстати, за окном идет дождь, — задумчиво ответил Ское.

— Так что? Переснимем? — Вадим глядел на друга, ожидая ответа.

— И я там как-то плохо смотрюсь, когда сапог расстегиваю, — вставила Марина Алексеевна и закусила губу.

Ское в задумчивости прошелся по комнате, засунув руки в карманы. Лицо его казалось озабоченным.

— Нет, — сказал наконец он. — Нет.

— Что «нет»? Тебе не понравилось? — спросила Ника. Ребята следили за его движениями, и вот он остановился и взглянул на них.

— Нет. Не переснимем. По-моему, все отлично, — улыбнулся он. — И окно, и сапог, и квадратные глаза. Все в точку.

— Тогда чего ты тут ходишь из угла в угол с лицом мыслителя? — буркнул Вадим.

— Размышляю, как это нам удалось снять с первого раза, — усмехнулся мальчик. — Молодцы, — похвалил он, широко улыбнувшись.

Вадим галантно подал матери плащ. Она просунула руки в рукава.

— Кого-нибудь подвезти до дома? — спросила она, оборачивая голубой струящийся шарф вокруг шеи. — Паша? Вика?

— Паша недалеко живет, — вставил Вадим. — В соседнем доме.

— Я Ника, — тихо сказала девочка.

— Ой, прости, Ника. Конечно Ника, — виновато взглянула на нее Марина Алексеевна, застегивая пальто. — Так тебя подвезти?

— Нет, спасибо, — девочка потупилась. — Я сама дойду.

Она взглянула на Вадима. Тот, поджав губы, смотрел на мать.

«На меня даже не взглянет, когда она рядом», — подумала Ника. Она ждала, когда Марина Алексеевна сдвинется в сторону и ей удастся взять крутку с вешалки.

— Мам, я тоже пешком пойду, — сказал Вадим, бросив быстрый взгляд на Нику.

— Нет, Вадим, — отрезала мать. — Нам с тобой еще кое-куда заехать надо.

— Заедь без меня, — ответил он.

— Надо с тобой. Куртку тебе новую купим, эта уже поизносилась.

— Нормальная у меня куртка. Давай в другой раз, — уговаривал сын.

— Сегодня, Вадим. В другой раз у меня работа, сам знаешь, — она застегнула последнюю пуговицу на плаще и улыбнулась ребятам: — Спасибо за необычный день! Ское, обязательно покажи мне фильм, когда он будет готов, — кокетливо улыбнулась она мальчику. — До встречи!

— До свидания, — сказали Ское, Ника и Паша нестройным хором.

Вадим снова метнул взгляд на Нику, махнул всем рукой:

— Пока!

— Пока, Вадим, — ответил Ское. Паша тоже схватил куртку, попрощался и выскочил в подъезд, вслед за Вадимом и его мамой. Ника подошла к вешалке.

— Я провожу тебя, — услышала она голос Ское за своей спиной. Девочка вспомнила расширенные зрачки друга, когда он заметил, как она его разглядывает. Схватила свою серую, видавшую виды куртку и выскочила в подъезд, бросив Ское через плечо:

— Не надо!

Ника бегом преодолела лестничные пролеты, толкнула подъездную дверь. «Куда я несусь? — думала она. — Не побежит же он за мной. Предложил только потому, что больше некому. Из вежливости».

На улице прошел дождь, который ребята видели в собственном фильме в окне кухни. Лужи стали больше и серее. Небо чуть подернулось белым, но по краям уже по-вечернему желтело. Ника нырнула в арку дома Ское и вышла на улицу Металлургов.

Перешагивая лужи, она все не сбавляла темпа, будто за ней погоня. А ведь погони нет и быть не может. Зачем ему?..

У самого дома Ника обернулась. Ское шел в отдалении. Она подождала, пока он приблизится.

— Зачем ты идешь за мной? — спросила девочка. Она провела носком ботинка по поверхности лужи. Пошла рябь.

— Я же сказал, что провожу, — ответил мальчик.

— Почему не догнал тогда?

— Я так понял, ты не хочешь со мной идти, — сказал Ское и тоже провел ботинком по луже. И тоже пошла рябь.

— Конечно хочу, — горячо проговорила Ника, но осеклась. — То есть я не против совсем, чтобы ты шел со мной. Чтобы мы шли… Я пойду. Пока, — и она поспешно скрылась в подъезде.

Ское постоял немного и тоже собрался было уходить, но тут из окна подъезда высунулась Никина голова.

— Ское! Скорее сюда!

Все ступеньки, ведущие к Никиному этажу, были исписаны стихами: по слову или фразе на каждой. Затем строки ползли к ее двери, последняя строчка лежала рядом с ковриком у порога. Ребята стали читать.

— Ника, подожди!

Не сбавляя шага, девочка обернулась. Вадим догонял ее у школьной ограды, на ходу застегивая новую куртку. Он поравнялся с ней и пошел рядом. Они молча добрались до арки, ведущей в Никин двор. Вадим взял ее за руку и развернул к себе.

— Ника, подожди.

Девочка остановилась.

— Обижаешься? — всматривался он в ее лицо. Лицо казалось безразличным.

— Нет.

— А что тогда?

— Ты о чем?

— О вчерашнем. Я ушел, не проводил тебя.

— Я удачно дошла сама.

— Тогда почему не разговариваешь со мной?

— Я разговариваю. Вот — разговариваю же.

— Да что с тобой? — Вадим все пытался разглядеть что-то в ее глазах. Он поднес руку к ее лицу, провел по щеке.

— Ника! — раздался голос сбоку от ребят. В арку заходила женщина с кучей пакетов в руках.

— Мама, — произнесла девочка. Женщина подошла к ним, остановилась и переводила ошарашенный взгляд с Ники на Вадима и обратно. — Это мой одноклассник, — сказала девочка. Вадим вздрогнул от этих слов.

— Я знаю, что он твой одноклассник, — процедила мама Ники, недвусмысленно уставившись на Вадима. Она видела своими глазами, как он гладил ее дочь по щеке. Само собой, просто одноклассник!

— Вообще-то, я ее парень, — сказал тот и обнял девочку за талию.

— Ника, — тихо, зловеще проговорила мать. — Быстро за мной! — повернулась и, не оглядываясь, удалилась в сторону дома.

Ника отстранилась от Вадима. Лицо ее горело.

— Лучше бы ты так своей матери сказал! — выпалила она и пустилась вслед за мамой, которая уже скрылась в подъезде.

— Подожди! — крикнул вдогонку Вадим, но девочка даже не обернулась, убежала.

— Ника, ну-ка подойди, — с мрачным спокойствием проговорила мама, когда девочка вошла и остановилась на пороге, не снимая обувь.

— Не хочу, — ответила она, глядя на отслоившийся кусок обоев на стене прихожей.

— Что? Не хочешь? — в голосе матери появились угрожающие нотки.

— Не хочу, — повторила Ника тверже.

— Так и будешь стоять у порога теперь всю оставшуюся жизнь?

— Так и буду, — Ника отвернулась к стене, чтобы мать не видела правую половину ее лица, где по щеке уже ползла слеза. В дверь позвонили.

— Нас нет дома, — громко сказала мать. — Не открывай. Мы еще не договорили.

Ника стерла ладонью слезу, повернулась к двери и открыла. На пороге стоял Вадим. Он решительно шагнул в прихожую.

— Я ее парень, и вы с этим ничего не сможете сделать, — уверенно заявил Вадим, оперся спиной о косяк двери, скрестил руки на груди и спокойно взирал на женщину. Та опешила от такой наглости и не нашла ничего лучше, как просто уставиться на «парня» круглыми водянистыми глазами. — Мир так устроен, у девушек появляются парни. Никто не может этого изменить, — продолжал он. — И ругать вы ее за это не будете, если не хотите, чтобы она закончила жизнь старой девой. Или матерью-одиночкой, как вы.

Лицо мамы Ники стало пунцовым, она часто задышала, подняла руку с оттопыренным указательным пальцем, направила ее на дверь и прохрипела в негодовании:

— Вон из моего дома! И чтобы я тебя никогда больше не видела возле моей дочери!

— Увидите, — пообещал Вадим. — Смиритесь со мной.

— Вон! — выкрикнула женщина, все еще тыча пальцем в дверь. — Вон отсюда!

— Прежде чем прощаться, давайте знакомиться. Меня Вадимом зовут. А вас как? — поинтересовался тот.

Мать повернулась к дочери и заявила:

— Ника, чтобы через минуту его тут не было!

В негодовании кинулась в комнату, хлопнув дверью. Сразу стало оглушительно тихо, как после бомбежки. По левой щеке девочки тоже бежала слеза.

— Пойдем погуляем, пусть она остынет, — проговорил Вадим, наклонившись к самому Никиному лицу. Он поцеловал ее прямо в слезу на щеке.

— Нет, я останусь, — девочка опустила голову.

— Тогда и я останусь, — сказал Вадим.

— Нет. Ты иди.

— Ника…

— Иди.

Вадим помедлил, но, глядя на отстраненное выражение лица девочки, взялся за ручку двери, быстро поцеловал Нику и в правую щеку тоже и вышел.

Ника сняла куртку, ботинки и юркнула в свою комнату. Думала, мать выбежит, услышав, что дверь хлопнула, примется кричать, отчитывать. Девочка достала из сумки учебники, открыла дневник на странице с домашним заданием, уставилась в него непонимающим взором в ожидании скандала. Но мать до ночи так и не вышла из своей комнаты. В квартире стояла непривычная тишина.

Облака рвало ветром на пушистые пучки и рассыпало по небу. По краям пешеходной дорожки еще лежали серые льдистые глыбы снега, никому не нужные, лишние в конце марта.

«Кажется, я нашел второй лик весны», — размышлял Ское, вышагивая по дорожке. Под ногами тут и там мелькали первые рисунки мелом на асфальте. Робкие и косые бабочки, цветы и девочки в треугольных платьях, с неизменными бантиками в черточках-волосах. Ское аккуратно их перешагивал. Весна — это свидание с неизвестным. Это долгожданная встреча с ветром-невидимкой, взлохматившим небу облака, а какой-нибудь девчонке — волосы. Девчонка пытается удержать прическу руками, ругая ветер, а небо — не пытается. Оно посмеивается и кричит ветру: «Лохмать мои облака, не жалко! Они все равно уплывут».

Впереди, на дорожке, сидела маленькая девочка. Светлые косички подрагивали от усердия — она выводила желтым мелом на асфальте очередной цветок. Красное пальтишко возилось своим нижним краем по земле, но девочка не замечала этого. Ское подошел и остановился возле нее. Девочка подняла глаза на высокого «дяденьку», щурясь, — солнце висело прямо над его головой, окаймленное разбегающимися белыми облаками. Она выбрала из кучки мелков один и молча протянула ему. Ское взял. Синий.

Он присел рядом с девочкой и нарисовал над цветком причудливое облако.

— Ух ты! — воскликнула девочка. Ское нарисовал еще несколько округлых барашков-облачков и протянул мелок девочке.

— Оставь себе, — сказала она серьезно, махнув рукой. — Вдруг еще пригодится нарисовать небо.

— Да, — задумчиво проговорил Ское. — Вдруг пригодится. Спасибо, — он улыбнулся девочке, положил мелок в карман, встал и зашагал дальше.

Ское свернул на улицу Менделеева и остановился перед тем домом, где он дважды видел табличку на двери. Как и в тот их визит с Вадимом, не было ни таблички, ни самой двери.

«Что за чудеса, — подумал мальчик, глядя на два ряда серых окон загадочного дома. — От чего это зависит? И когда упадет концовка сказки? Чем все кончится у принца с волшебницей?»

«Скажу, что у меня есть девушка, — думал Вадим, открывая входную дверь. — И что это Ника. Прямо сейчас». Он вошел в дом: тихо. Неужели никого нет? Дверь гостиной приоткрыта.

— Пока не надо ему говорить, — донесся из щели голос матери. Вадим прислушался. Кому и что не надо говорить?

— А когда ты хочешь сказать? Когда уедешь? — спросил в ответ отец. Вадим за дверью насторожился. Уедет?

— Хоть бы и так, — ответила мама. Вадим явственно представил, как та пожала плечами в этот момент.

— Он уже взрослый. Скажи ему, когда вернется.

Вадим толкнул дверь, та распахнулась настежь. Он молча стоял в проеме, глядя на мать.

— Слышал? — догадалась она, взглянув в суровое лицо сына.

— Когда? — коротко спросил он.

— Вадим, зайди, — отец махнул рукой, приглашая в комнату.

— Когда? — хмуро повторил мальчик, не двинувшись с места.

— Сегодня ночью самолет, — тихо ответила мать. Вадим засунул руки в карманы и помолчал немного.

— На сколько? — спросил он после паузы. Он отвел взгляд, вперив его в окно, только чтобы смотреть мимо матери.

— Вадим, не устраивай сцен, — устало попросил отец и уселся в кресло. — Каждый раз одно и то же.

— На. Сколько, — жестко повторил мальчик свой вопрос. За окном начинало моросить. Мелкие новорожденные капли ветер со всей силы разбивал вдребезги о стекло.

— По первоначальным прикидкам, — медленно начала Марина Алексеевна, — месяца на четыре, — она прошлась по комнате. — Может быть, на пять, — она с тревогой взглянула на сына: как отреагирует? Он стоял каменным изваянием и никак не реагировал. Но мать понимала, что это только пока, и внутренне готовилась к буре. Повисла пауза. Теперь стало слышно, как мелко стучат за окном капли, будто мыши играют на барабане.

— Ты… — хрипло начал Вадим. Откашлялся и продолжил: — Ты хотела сказать мне об этом по телефону? После того, как улетишь? — голос его казался спокойным. Он продолжал изучать окно, даже не взглянув на мать.

— Нет. Я просто не знала, как тебе сказать. Это срочно, лететь нужно уже сегодня. Я сама узнала только недавно… — затараторила она, но осеклась.

— Когда узнала?

— Вадим…

— Когда?

— Позавчера.

— И не нашла времени сказать? Хотела написать СМС из самолета: «Вадим, все нормально, здесь хорошо кормят. Вернусь через полгода». Так?

— Вадим…

— Что Вадим? — вскрикнул мальчик. В карманах он сжал руки в кулаки. — У меня скоро день рождения! Ты обещала в этот раз никуда не деваться на мой день рождения! Ты обещала!

— Да, я знаю, что обещала, — Марина Алексеевна опустила голову.

— Вадим, прекрати истерику, у мамы работа такая. Торговый агент обязан ездить по командировкам, — попытался урезонить сына отец.

— А ты молчи, я не с тобой разговариваю, — резко оборвал его мальчик.

— Что ты сказал?! — тот угрожающе поднялся с кресла.

— Леша, не надо, — Марина Алексеевна мягко остановила супруга, взяв за плечо. — Ему сейчас тяжело.

— Мне не тяжело, поняла?! — крикнул Вадим. — Не тяжело, что ты обманываешь меня из года в год, а сама уезжаешь!

— Я не обманываю, сынок, просто так получается, — мать подошла к мальчику и попыталась взять его за руку, но тот отдернулся.

— Я не верю тебе больше, поняла?!

— Прекрати так разговаривать с матерью! — снова вмешался отец, но мать и на этот раз остановила его жестом.

— Я тебе не верю больше! — крикнул Вадим еще раз.

— Сынок…

— Какой я тебе «сынок»?!

— А кто же? — расстроенно спросила мать. Мальчик опустил глаза, поджал губы и молчал. В карманах он сжимал и разжимал кулаки. К горлу подступил комок, и Вадим отвернулся к окну.

— Никто… — тихо проговорил он наконец. — Езжай.

— Вадим, не надо так, — по голосу матери мальчик слышал, что она плачет, но не хотел оборачиваться, не хотел видеть ее.

— Мы могли бы созваниваться… — с надеждой в голосе проговорила мать, по-детски растопыренными ладонями стирая слезы со щек. — Есть ведь телефон. Скайп. Вадим, мы будем созваниваться. Часто.

— Созваниваться? — Вадим вспомнил их фильм. Там мать тоже предлагала брошенному сыну созваниваться. Он рассмеялся обрывочным, каким-то хриплым смехом. Отец и мать переглянулись. — Созваниваться? — повторил он, повернувшись и глядя на мать исподлобья. Он достал смартфон из кармана, покрутил его в руках. И резко швырнул об пол. Задняя крышка слетела, выпала батарея, смартфон отскочил, несколько раз перевернулся и плюхнулся на паркет, обнажив перед ошарашенными родителями свой разбитый экран. — Все! Не можем созваниваться, — и Вадим выскочил из гостиной.

Пошел дождь, и ветки почернели еще больше. Их контуры резкой паутинкой очерчивались на фоне краснеющего неба. Со стороны улицы по стеклу тянулись капли, и мальчик следил за мокрыми дорожками, которые они оставляли. Дорожки перекрывались новыми дорожками, те — еще более новыми, и так до бесконечности. Ское взглянул вниз. На скамейке возле его подъезда кто-то сидел. Сильно любит дождь? Или ему некуда пойти? В том, как парень сложил руки замком, в этой взлохмаченной, промокшей макушке Ское почудилось что-то знакомое. Вадим. Он быстро оделся, взял зонт и вышел.

— Ты промок, — сказал Ское, раскрывая над другом черный круг зонта.

— Мне это уже не поможет, — грустно ответил тот, взглянув в эту круглую черноту.

— Почему не заходишь? — поинтересовался Ское.

— Жду, когда ты выйдешь, — невесело усмехнулся Вадим.

— Пойдем, — Ское махнул головой в сторону подъезда. — Ты же полностью вымок.

— А дед дома?

— Да.

— Тогда не пойдем. Пусть останется для меня таинственным дедом-невидимкой.

— Я попрошу его не выходить из комнаты, — улыбнулся Ское. Вадим промолчал, глядя себе под ноги. — Что с тобой?

Мальчик не ответил. Он развернул руку ладонью вверх и наблюдал, как капли шлепаются и разбрызгиваются. Ское сел рядом с другом на мокрую скамейку, закрыл зонт.

— Ты так тоже промокнешь, — заметил Вадим.

— Пожалуй, — согласился тот. Они просидели в молчании минут двадцать. Красные облака скрылись, воздух посерел. Темнело. С рукавов курток капало, брюки прилипли к ногам.

— Иди домой, не мокни зря, — нарушил молчание Вадим.

— Я уже промок, — усмехнувшись, ответил Ское. — И потом, невежливо уходить посреди беседы.

Вадим грустно ухмыльнулся.

— Что с тобой? — снова спросил Ское. Вадим приготовился было снова промолчать в ответ, но его перебил телефонный звонок, донесшийся из кармана куртки Ское.

— Да, — ответил тот. После небольшой паузы он скосил взгляд на друга и повторил: — Да… Конечно… Вадим, тебя, — он протянул трубку другу. Тот даже не пошевелился, продолжая разглядывать мокрый асфальт у себя под ногами. — Он… он, — замялся Ское в трубку, затем притих, выслушивая реплику с того конца провода. — Хорошо, передам, — и нажал отбой.

— Можешь не передавать, мне неинтересно, — сказал Вадим.

— Звонил твой папа, сказал, что мама себе места не находит и чтобы ты возвращался.

— Она уже прекрасно нашла себе место.

— Вадим, что случилось? — мягко спросил Ское. Тот опять не ответил. — Не пойдешь домой? — тот помотал головой. — Тогда пойдем ко мне, погреемся, раз ты такой молчун.

Вода давно уже пробралась под куртку и холодила спину. Вадим послушно встал со скамейки и направился вслед за Ское в его подъезд.

— Похоже, дед уже спит, — шепотом сказал Ское, когда они зашли в темную прихожую.

— Опять я его не увижу, — отозвался Вадим.

— Возьми у меня в шкафу что-нибудь, переоденься, а я чайник поставлю, — проговорил Ское, снимая обувь.

— Ты прям хозяюшка. Или добрая фея, — прошептал в ответ ему друг.

— Если что не так, на улице тебя всегда ждет гостеприимный дождь, — иронизировал Ское.

— Ладно, я погорячился, ты не добрая фея. Пусть будет обычная фея, средней доброты, — усмехнулся Вадим.

— Сам ты фея средней доброты, — с улыбкой сказал Ское и направился на кухню, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить деда.

— Мама улетела.

— Да что ты? Неожиданно.

— Вадим, прекрати язвить.

— А что мне еще делать? — мальчик поднялся по лестнице. На последней ступеньке он развернулся и взглянул на отца: — Тебе не интересно, где я ночевал?

— Нет, не интересно. Твой друг Ское позвонил вчера и предупредил, что ты останешься у него.

— Когда успел, — процедил себе под нос Вадим.

— Уясни: новый смартфон тебе покупать никто не будет.

— Обойдусь.

— А перед мамой тебе придется извиниться. Вчера она вся извелась из-за тебя.

— Из-за себя.

— Из-за тебя, Вадим. Мы не знали, где ты, переживали.

— Переживалку не сломали?

— Вадим! Договоришься!

— С тобой договоришься, — зло усмехнулся мальчик.

— Как с тобой трудно, — отец устало махнул рукой. — Чего тебе только надо, все у тебя есть.

— Чего мне надо? Уволь мать!

— Я не могу этого сделать.

— Уволь ее! Ты же владелец компании.

— Не говори ерунды. Конечно, я ее не уволю. Ей нравится работа, она делает ее хорошо.

— А тебе нравится, что она постоянно в командировках?

— Она любит путешествовать, любит командировки, Вадим. Не могу же я запереть ее дома.

— Я бы запер! А ты ей даже слова поперек сказать не можешь. Ты слабак! — выкрикнул мальчик, влетел в комнату и закрылся изнутри.

— Вадим! Открой, — барабанил кулаком в дверь отец. — И повтори мне в лицо то, что сказал. Если ты действительно так думаешь.

Мальчик плюхнулся на диван и засунул голову под подушку. Отец постучал еще, уже сдержанней.

— Не будь трусом, — тихо, но отчетливо проговорил он за дверью. — Открой и скажи в лицо.

Вадим вскочил, распахнул дверь настежь.

— Ты! Слабак! — крикнул он ему. Отец стоял, сверля взглядом сына. Желваки заиграли, глаза остекленели. Вадим подумал, что сейчас отец уж точно ударит его: что-то металлическое промелькнуло в его глазах. Но тот, окаменев лицом окончательно, развернулся и молча ушел.

— Я по-прежнему ничего не слышу, — сказала Ника, наступив в лужу. Ское шел слева, а Вадим справа от нее. Вадим сегодня не проронил ни слова за весь день, девочка то и дело посматривала на него. Что случилось? Ника осторожно взяла его за руку, но он будто и не заметил этого.

— Тогда пусть будет тишина, — ответил Ское. — Вадим, как думаешь?

Тот пожал плечами, оставаясь где-то в своих мыслях. Ребята вышли за школьную ограду.

— Давайте запишем ее сегодня же, — предложил Ское.

— Что запишем? Тишину? — удивилась Ника.

— Да. Тишина тоже звучит, — ответил ей мальчик. — Пойдем ко мне.

Ское расположил микрофон на стойке, а рядом поставил ноутбук. На экране виднелось застывшее смазанное лицо Паши — стоп-кадр из их фильма, поставленного сейчас на паузу.

— Молчать будешь ты, Вадим. У тебя это хорошо получается, — сказал Ское. — Я включу фильм без звука, ты смотри его и молчи в диктофон.

— Что за бред? — прорезался у того голос. — Необязательно для этого включать фильм. Да и записывать молчание — тоже дурацкая идея, по-моему.

— Просто сделай. Хочу не полную тишину, а чтоб было слышно дыхание, если тебя это утешит.

— Меня это не утешило, — буркнул Вадим. — Ладно, включай.

Ское включил диктофон и нажал кнопку «воспроизведение» на ноутбуке. Сам отошел, увлекая за собой Нику. Они притаились на диване, стараясь не издать ни звука. Им был виден профиль усердно молчащего Вадима. Тот положил подбородок на сложенные замком руки и почти не двигался, следя за происходящим на экране.

Вот Паша вышел в прихожую. Мама бросила на него затравленный взгляд и принялась снимать сапог. Вадим смотрел, как она прячет взгляд, как меняется в лице от вопросов мальчика.

— Ты хотела сказать мне об этом по телефону? После того, как улетишь? — настойчиво слышал он свой собственный голос вместо Пашиного. Мать прошла мимо него на кухню. Там она снова повернулась к нему, губы задвигались, Вадим услышал ответ, который плохо ложился на движения ее губ:

— Нет. Я просто не знала, как тебе сказать. Лететь нужно уже сегодня.

Мальчик на экране уставился на нее квадратными глазами, проглотил комок в горле. Окно за его вихрастой головой показывало дождь. Мелкие капли со всего размаху шлепались о стекло и раненой, усталой водой стекали по нему, смешиваясь с другими, такими же подбитыми ветром каплями.

— Сынок… — послышалось Вадиму и даже показалось, что слово на этот раз совпало с движениями губ мамы на видео.

— Какой я тебе «сынок»?!

— А кто же?

— Никто… — услышал он свой охрипший голос. На миг сжал руками виски. Изображение перед глазами поплыло. Вадим вскочил и выбежал из квартиры, хлопнув дверью.

Ника озадаченно посмотрела на Ское. Тот встал с дивана и выключил запись. Девочка подошла к окну, открыла. Внизу, едва виднеющийся за лысыми ветками карагача, быстрым шагом шел Вадим.

— Вадим! — крикнула она, но мальчик не поднял головы, не сбавил хода и скрылся в арке.

— Эй, продавец несчастья!

Ское обернулся. К нему направлялся нестройной, покачивающейся походкой Вадим. Он плюхнулся рядом с ним за парту, чуть не уронив стул.

— Ты пьян?

— Где?

— Понятно, — Ское озабоченно глядел на друга. Прозвенел звонок. — В таком виде на урок мог бы не приходить. Ну-ка, давай уйдем отсюда, пока не поздно.

— Зачем? Я хочу остаться. Буду грызть гранит, — Вадим оттолкнул Ское, схватил свой рюкзак и шлепнул его на парту, молния разошлась, посыпались тетрадки и учебники. Одноклассники уставились на Вадима.

— В хлам, — тихо произнес кто-то из ребят. В класс вошла Юлия Васильевна, молоденькая учительница географии. Полные руки ее всегда были какие-то обмякшие, а лицо обыкновенно имело растерянное выражение. Став спиной к доске, она вяло махнула рукой — садитесь — и прошла к своему учительскому стулу. Обычно она долго утихомиривала ребят, даже после звонка, напрягая голос. Сейчас же в классе висело молчание. Юлия Васильевна растерянно оглядела лица подопечных. Ское поднял руку:

— Юлия Васильевна, можно я провожу Вадима до дома? Ему нехорошо.

Вадим положил подбородок на ладони, смотрел мутными глазами на учительницу и улыбался.

— Мне хорошо, — сказал он не очень разборчиво.

— Это точно, — весело подтвердил кто-то с задней парты. — Ему сейчас о-о-очень хорошо.

— А что случилось? — спросила учительница у Ское. Лицо ее приняло одно из своих самых растерянных выражений. Ское не успел ответить. Вадим, покачиваясь, встал с места, возвел руки к потолку и пропел:

— Нет повести печальнее на свете, чем повесть о географии и Юлии Васильевне, — он покачнулся, схватился за парту, буркнул неразборчиво: — Нескладно как-то.

По классу пронеслись смешки.

Ника бросила быстрый взгляд на расплывшуюся в глупой улыбке физиономию Вадима, тут же отвела глаза. Взяла ручку и стала усердно закрашивать клеточки в тетради.

— Да он пьян! — осенило географичку. — Это недопустимо!

— Можно я его уведу? — Ское схватил одной рукой Вадима за плечо, другой — его рюкзак и стал выталкивать приятеля к выходу: скорее, пока учительница не опомнилась от своего замешательства.

— Вперед иди, — говорил Ское, таща Вадима по пустому школьному коридору. Лишь бы не наткнуться на директора или классную.

— Как скажешь, мамочка, — невнятно пробормотал тот. Он послушно плелся, увлекаемый другом.

Ребята вышли из здания школы и направились в сторону дома Ское.

— Куда ты меня тащишь?

— Домой.

— Мой дом в другой стороне.

— Вряд ли родителям понравится твой вид, поэтому мы идем ко мне домой.

— У меня нет никаких родителей, — пьяно выкрикнул Вадим. Несколько прохожих обернулось на него. — У меня только отец-одиночка, — и он расхохотался.

— Помолчи, ладно? — предложил Ское. Вадим остановился и вскинул руки в широком жесте, будто собирался произнести речь. Он мучительно подбирал слова, судя по лицу. Ское дернул его за локоть. — Пошли, оратор. Дома выступишь.

— А куда мы идем? — снова пробормотал Вадим.

— Домой, — повторил Ское.

— А что это такое — домой? Это куда? — невнятно сказал Вадим и, споткнувшись о бордюр, чуть не упал в газон. Ское подхватил его покрепче:

— Под ноги смотри.

Так они добрели до квартиры Ское. Вадим, не снимая обуви, прошел в комнату и плюхнулся на диван.

— Ну? — Ское уселся на стул напротив и выжидательно смотрел на друга.

— Баранки гну, — проговорил тот в подушку.

— Что случилось? Зачем ты напился? — допытывался Ское.

— Баранки гну — тебя не устраивает ответ? — Вадим приподнял голову с подушки и мутными глазами смотрел на мальчика.

— Нет, не устраивает. Ты что-то кричал насчет отца-одиночки. Опять с мамой поссорился?

— Она меня бросила. Как в твоем фильме, — бормотал Вадим. — Это ты виноват, продавец несчастья… — проговорил он и внезапно заорал на друга: — Ты! Снял про меня фильм! Как меня мама бросила! Чтобы меня добить! Ты — продавец несчастья!

Он зарылся лицом в подушку и умолк. Ское сидел на стуле рядом и смотрел на его лохматую макушку. Что с ним? Плачет или просто заснул?

Вадим пролежал так некоторое время, без движений. Затем отвернулся к стене, закрыв лицо руками. Через несколько минут до Ское донеслось его тихое посапывание.

— Может, я с тобой?

— Что я — Ника, чтобы ты меня провожал? — язвительно спросил Вадим. — Сам дойду.

— Мы могли бы поговорить.

— О чем?

— О твоей маме.

Вадим молча натянул на себя куртку, застегнулся, повернул ручку двери, посмотрел на Ское. Помедлив немного, произнес:

— Извини за то, что… за эту ситуацию.

— Успокойся, Вадим. Все нормально.

На улице почти стемнело.

Через двор Ское мальчик шел, огибая многочисленные лужи. Солнечный свет весь день играл на крышах домов, застревал в кронах деревьев и поэтому не успевал осушать лужи. Возле одного из подъездов соседнего дома кто-то негромко спорил. Вадим сначала не обратил внимания, но, проходя мимо, вдруг заметил, что один из спорщиков, небольшой лохматый мальчик, — не кто иной, как Паша. Вадим остановился. Что этот мелкий пытается доказать какому-то мужику, на вид не очень трезвому?

— … или позови мамашу сюда, — услышал он скрипучий голос этого мужика. Вадим подошел. Не обращая на него никакого внимания, тот продолжал гнуть свое.

— Тогда с дороги уйди, недомерок, — проговорил он почти ласково, с какой-то отвратительной ноткой в голосе. «Недомерок» смотрел на мужика исподлобья квадратными влажными глазами, ничего не отвечал, держал своей щуплой рукой дверь. Мужик нахмурил брови. — Ты же не хочешь, чтобы как в прошлый раз?

— Ты кто такой? — грубо спросил Вадим у него, подойдя поближе.

— А ты кто такой? — дохнул ему в лицо перегаром мужик. — Не лезь.

— Кто это? — спросил Вадим на этот раз у Паши. Мальчик ничего не ответил, а только глядел с ненавистью на мужика.

— Я его папа, — ответил тот. — Так что не лезь, парень. Семейные дела у нас.

— Шел бы ты отсюда, «папа». Видишь, тебе не рады, — сказал Вадим, встав рядом с Пашей. Тот оторвал взгляд от мужика, удивленно посмотрел на Вадима.

— Ты кто такой вообще?! Убирайся, пока не влетело! — визгливо крикнул «папа». Он уставился тупым взглядом в лицо Вадиму, видимо, ожидая, что тот уйдет.

— Как бы тебе самому не влетело, — усмехнулся Вадим.

— От кого? От тебя, недомерок?

— От меня, недомерок, — ответил Вадим и подошел вплотную к мужику. Тот от неожиданности отпрянул и свалился с лестницы крыльца: сзади притаились ступеньки. Он поднялся на ноги, брюки были в мокрых грязных пятнах, мужик попытался их отряхнуть, но только замарал руки. Потер чумазые ладони друг о друга, обиженно взглянул на сына и пробормотал почти жалобно:

— Ну хоть сотку дай.

— Вали, — процедил Паша. Губы его задрожали.

Мужик смерил его долгим взглядом и поплелся прочь. Паша следил за ним с таким вниманием, будто стоило ему отвести взгляд, и тот сразу же вернется. Мужик скрылся в ближайшей арке. Вадим посмотрел на Пашу: всклокоченный, с поджатыми губами, он все еще сжимал ручку подъездной двери так, что костяшки пальцев побелели.

— Ушел, — сказал Вадим. Паша глянул на него и отпустил ручку. Потоптался, засунул руки в карманы.

— Что ты тут делаешь? — наконец проговорил он, глядя себе под ноги. Ему стало как-то неловко.

— Мимо проходил, — ответил Вадим. Он смотрел сверху вниз на светлые вихры мальчика, непослушно торчащие в разные стороны, как иголки у ежа. «Чтобы отпугивать хищных пьяных мужиков, — невесело усмехнулся про себя Вадим. — Только их этим не испугаешь».

— Как фильм? — поинтересовался Паша, чтобы хоть что-то сказать. Вадим вступился за него, и мальчик не знал, как теперь с этим быть. Ведь они никогда особо не ладили.

— Сняли. Помнишь, ты там главную роль играл? — усмехнулся Вадим.

— Да не об этом я, — буркнул мальчик. Кажется, теперь перед ним прежний Вадим. — Ское говорил, что нужно отдельно диалоги записывать. Когда будем?

— Никогда. Второй главный герой уехал, — хмуро ответил Вадим.

— Кто? Твоя мама? Она уехала? Надолго? — забросал вопросами Паша.

— Надолго, — сказал Вадим. Помолчав немного, добавил: — Возьмем звук с камеры. Он там довольно чистый, — он взглянул на мальчика. — Ладно. Пойду я. Бывай.

— Может, зайдешь? — быстро проговорил Паша. — Мама будет не против.

Мальчик выколупывал ботинком какой-то камешек из щели крыльца и не смотрел на Вадима. Щеки его слегка покраснели, но он продолжал заниматься камешком с таким видом, будто это дело его жизни.

— Спасибо, но нет, — ответил Вадим. Наблюдая за бесполезными действиями мальчугана, он слегка улыбнулся. — Я уже сегодня… нагостился, скажем так.

Паша оторвал наконец взгляд от своего камешка, посмотрел на Вадима.

— Ты только это… — начал он неуверенно. — Не говори никому. Про этого…

— Про отца?

— Нет у меня отца! — вскинулся Паша, волосы на затылке у него встали дыбом.

— Ладно, ладно. Нет у тебя отца, я понял, — согласился он. — А у меня вот матери нет, похоже, — пробубнил себе под нос Вадим, но Паша все равно услышал.

— Как нет? Почему? — и, понизив голос, добавил: — Ты же сказал, что она просто уехала.

— Уехала в командировку, — подтвердил мальчик. — Надолго. Для меня — навсегда. Нет у меня больше матери.

— Ну и дурак.

— Что ты сказал? Она меня бросила, понял?! — взбеленился Вадим.

— Бросила? Просто в командировку уехала. Ты не знаешь, что такое быть брошенным, — Паша сплюнул, развернулся и взялся за ручку двери подъезда.

Вадим молча смотрел, как лохматая макушка скрылась в темном проеме, а тяжелая металлическая дверь, звякнув и скрипнув, затворилась.

Прежде чем зайти, Вадим дунул на ладонь, но не понял — несет от него перегаром или только слегка попахивает. «А, какая разница!» — подумал он и дернул дверь на себя.

— Ты опоздал к ужину, — почти шепотом сообщила Вадиму Нина, появившаяся из столовой с пустой тарелкой. — Заходи, отец там.

— Я не голоден, — ответил мальчик и направился было в свою комнату.

— Лучше не спорь, иди ужинать, — настойчиво повторила Нина и шепотом добавила: — Он очень зол.

— Плевать я хотел, пусть злится, если ему так нравится, — громко ответил Вадим, но все же зашел в столовую из интереса. Отец сидел молча, спиной к двери, медленно ворочая вилкой по тарелке. Он явно все слышал, но не подавал виду. Не похоже на него. В последнее время они вообще редко виделись, почти не разговаривали после того случая, когда Вадим назвал его слабаком.

Отец сидел во главе длинного белого стола, облепленного по бокам белыми стульями с резными спинками. Широкие окна радушно впускали солнце в столовую: здесь всегда светло, даже вечером. Вадиму было накрыто сбоку от отца, но мальчик прошел к противоположному краю стола и уселся — прямо напротив него. Тот ненадолго поднял глаза, мельком глянул через длинный стол на сына и снова принялся есть. Вошла Нина, бросила настороженный взгляд сначала на одного, затем на другого, переставила приготовленные для Вадима приборы на выбранное им место и вышла, тихо притворив за собой дверь. Напряжение в белой комнате сгустилось.

— Хочешь кончить, как дед? — тихо спросил отец, глядя в тарелку.

— Ты у тарелки спрашиваешь или у меня? — переспросил Вадим, приподняв бровь.

— Понравилось?

— Что именно?

— Напиваться в хлам — понравилось?

— Разве в хлам? — Вадим интеллигентно оттопырил мизинец, разрезая кусок отбивной. — Думал, что на этот раз всего лишь в доску.

Отец громко положил вилку на стол.

— Устраивать пьяные сцены в школе — понравилось?! — сквозь зубы спросил он. — Позориться перед одноклассниками и учителем — понравилось?! Только что не танцевал на столе!

— Просто не успел, — с деланым благодушием ответил Вадим. — Но могу наверстать, — он бросил приборы и вскочил на стол, принялся отстукивать степ.

— Слезь со стола! — отец поднялся, покраснел, уставился на сына исподлобья. В пылу танца Вадим наступил на свою тарелку, она перевернулась и шлепнулась на пол, разбилась.

— Слезь. Со. Стола, — повторил отец. Глаза его налились кровью. Мальчик как ни в чем не бывало продолжал выступление. Отец в ярости дернул за скатерть, и вместе с оставшейся посудой на пол рухнул и Вадим. Он больно ударился ногой об одну из декоративных колонн, которыми были украшены стены столовой, схватился за ногу и расхохотался. Из глаз брызнули слезы.

На грохот прибежала Нина: в проеме двери показалось ее испуганное лицо. Появилось — и тут же исчезло. Отец стоял и смотрел на мокрое от слез хохочущее лицо сына.

— Еще раз напьешься… — проговорил он, но голос дрогнул. Отец отвернулся, постоял немного, глядя на идеально белую дверь, и вышел.

— А потом он исчез.

— Это как?

— Его и не было. Понимаешь?

Две девушки лет семнадцати-восемнадцати шли впереди Ское, громко обсуждая что-то.

— Кто исчез? — поинтересовался он, догнав их. Девушки обернулись на него удивленно и сразу же кокетливо заулыбались.

— Мы с вами не знакомы, — игриво заявила ему темноволосая, с ямочками на щеках.

— Так давайте знакомиться, — в тон ей ответил Ское, улыбнувшись. Он поравнялся с ними и шел теперь рядом.

— А мы с незнакомыми не знакомимся, — рассмеялась вторая, чернобровая, с русой косой.

— Давайте познакомимся: тогда мы станем знакомы и сможем познакомиться, — предложил Ское. Девушки переглянулись и прыснули от смеха.

— Вика, — представилась темноволосая с ямочками. — А это Аня, — показала она на подругу.

— Ское.

— Что? — не поняла Аня.

— Ское. Это мое имя.

— Шутник, — не поверила Вика.

— Это правда мое имя, — сказал Ское. — Я из Швеции.

— Из Швеции! Так к нам еще не подкатывали, — рассмеялась Аня.

— А я и не подкатываю, — уверил Ское. — Хочется знать, кто исчез. Вот и все.

— Откуда такой странный интерес? — усмехнулась она, перекинув свою русую косу с одного плеча на другое.

— Я детектив. Расследую странные исчезновения.

— Все-таки подкатываешь, — уверенно заявила Аня.

— Пусть так. Кто исчез?

— Какой настырный, — покачала головой Вика. — Расскажи ему, Аня.

— У моей сестры парень исчез. Они ездили большой компанией в лес, там и познакомились с ним. Строили друг другу глазки, потом он ушел за дровами — и все. Нету парня. Причем никто, кроме сестры, его и не помнит. Будто и не было его.

— Полегчало? — с сарказмом поинтересовалась у Ское Вика.

— Полегчало, — задумчиво проговорил тот.

— Телефончик дашь? — спросила Аня и покраснела. Ское усмехнулся, достал телефон и протянул девушке:

— Бери, конечно.

— Избитая шутка, — сказала та.

— Дать номер телефона — еще более избитая шутка, — ответил ей Ское.

— Дурак! — девушка схватила подругу за руку, и они ускорились. Вика еще несколько раз обернулась на странного парня, сверкая ямочками на щеках, но обиженная Аня неумолимо тащила ее вперед.

— Какая обидчивая, — усмехнулся себе под нос Ское, сбавляя шаг, чтобы дать возможность подругам поскорее уйти от его «преследования».

Солнце пробегало по тетрадному листку веселыми лучами, и хотелось улыбаться. Но формулы, записанные неровным почерком в клеточках, останавливали Нику от улыбки. Она посматривала в окно. Небо чистое, на улице тепло. Погулять бы, но до сих пор уроки не сделаны. Мама будет против.

В раму окна стукнулся камешек. Затем еще один. Ника встала со стула, чтобы взглянуть, кто там кидается. Внизу стоял Вадим. Увидев в окне Нику, он махнул рукой: «Выходи».

«Очень романтично — кидать камешки в окно своей девушки, чтобы она вышла, — подумала Ника. — Если не знать, что этот романтик просто разбил свой телефон и ему не с чего позвонить». Ника усмехнулась, но тут же погрустнела: мама ее все равно не пустит. Тем более с ним.

— Ника! — будто прочитала мысли мать. Она как-то незаметно появилась в дверях комнаты. — Уроки делаешь?

— Да, — ответила девочка, отошла от окна, снова села на стул перед раскрытой тетрадкой. Следующий камешек попал прямо в стекло, издав довольно громкий звук при этом. Ника усиленно вглядывалась в алгебраическую формулу, записанную ею полчаса назад. Мать некоторое время молчала, стоя в дверях, Ника не решалась посмотреть на нее. Прилетел еще один громкий — оглушительный — камешек, опять в стекло.

— Шла бы погуляла хоть, — пробормотала мать. Ника удивленно обернулась: та смотрела в пол. — Погода хорошая. Свежим воздухом дышать надо, — продолжала она.

«Странно, она же слышала камешки Вадима, почему отпускает меня гулять? Или не услышала?» — думала Ника, а сама машинально уже натягивала свитер. Лицо против воли расплылось в улыбке. «Ну вот, сейчас увидит, как я рада, догадается, не отпустит», — подумала Ника. Она посмотрела на мать.

— Только недолго! — строго сказала та. — И гуляйте… то есть, гуляй только в людных местах, поняла?

— Поняла, — радостно улыбнулась Ника, надела джинсы и выскочила в коридор.

Ника шла, переступая рисунки, сделанные мелом. Разноцветными линиями был исчерчен весь тротуар. Ника улыбнулась розовой, немного перекошенной божьей коровке.

Вадим держал девочку за руку. Как только они миновали арку в Никином дворе, он остановил ее, развернул к себе и поцеловал в губы. Из кармана Никиной куртки полилась фортепианная мелодия. Незнакомый номер.

— Алло, — ответила девочка, отстранившись от Вадима.

— Здравствуй, Ника, — раздался в трубке женский голос. — Извини, что звоню. Но иначе не могу. Уже звонила Ское, он сказал, что Вадим, скорее всего, с тобой. Ника, он с тобой?

Девочка замерла, слова застряли в горле. Она посмотрела на Вадима. Голос был знаком, но по телефону девочка никак не могла определить, кому он принадлежит.

— А вы… — неуверенно проговорила Ника.

— Это я, его мама. Когда звоню домой, он не подходит, игнорирует меня. Ника, если он с тобой, дай ему, пожалуйста, трубку, — почти жалобно попросила она. — Только не говори, что это я.

Девочка снова взглянула на Вадима. Судя по лицу, он просто ожидал, когда Ника закончит разговаривать, и не догадывался, кто звонит.

— Возьми трубку, — сказала она тихо, протягивая ему телефон.

— Кто это?

— Возьми, — повторила Ника. Вадим настороженно на нее посмотрел, но взял трубку, поднес ее к уху.

— Вадим, — донеслось до него. Мальчик замер и молчал. — Вадим, — повторили на том конце провода. — Не молчи, сынок, — пауза. — Скажи что-нибудь, — Вадим молча уставился на желтое облако под ногами, нарисованное мелом на асфальте. Он стоял в самой его середине. — Я не хотела тебя обидеть. Пойми, нужно было лететь. Это не мое желание, это необходимость, — голос в трубке немного подождал, но ответа не последовало. — Вадим, ну скажи мне хоть одно слово, любое, хоть плохое, — жалобно попросил голос. Послышался короткий тихий всхлип. — Пожалуйста.

— Я пока не готов с тобой разговаривать, — ровным автоматичным тоном проговорил Вадим и нажал отбой. Он протянул Нике телефон, все еще разглядывая облако у себя под ногами.

Ское просматривал фильм, раз за разом. Раз за разом мать бросала сына, сын молчал. Шли титры, а сын продолжал молчать. И только в конце не выдержал: зазвучали шаги, хлопнула дверь. И стихло.

— Давай посмотрим фильм. Вдвоем, — предложил Ское.

— А Вадим? — девочка опустила глаза. Вдвоем?..

— Ему пока не надо это видеть, — уклончиво ответил Ское. — Но ты должна посмотреть. Ведь это ты сочинила такую прекрасную тишину, — улыбнулся мальчик.

— Шутишь, — вздохнула Ника.

— Нет, почему. Ты сочинила, а Вадим исполнил.

— Тишину, по-моему, нельзя сочинить.

— А по-моему — можно. Приходи сегодня ко мне после школы.

Прозвенел звонок на урок, и Ское с Никой вошли в кабинет.

— Ну как?

— Ты оставил звук хлопнувшей двери?

— Да. Так органичней. Вместе с хлопком прерывается картинка.

— Не понимаю, — задумчиво проговорила Ника.

— Чего не понимаешь?

— Смешной это фильм или грустный.

— Зависит от того, кто смотрит, — ответил Ское. Он присел на подоконник и улыбнулся Нике. — Тебе ведь нравится, когда я сижу на подоконнике.

Ника взглянула на Ское снизу вверх и ничего не ответила. Подсвеченные солнцем волосы образовали золотой ореол вокруг его головы.

— Я придумал второй фильм, — сказал он.

— Расскажи, — Ника встала со стула и тоже подошла к окну. — Если мы оба сядем на подоконник, он сломается? — спросила она, проведя рукой по стеклу. С внешней стороны к нему прилипла какая-то веточка.

— Нет, не должен, — Ское взглянул на ее профиль. Веснушек на носу и щеках прибавилось в связи с мартом, светлые ресницы просвечивались солнцем насквозь. Лицо оказалось так близко, захотелось потрогать эти рыжие крапинки на щеке, но Ское вовремя остановил руку, которая пошла было вверх сама собой. — Садись тоже, — неопределенно повел он этой рукой. Ника повернулась к нему и улыбнулась.

— А если свесить ноги наружу — это будет нехорошо, да? — а сама потянулась к окну. — Сесть на подоконник, а ноги свесить наружу, — рассмеялась она, открывая створку.

— Это будет не хорошо, это будет отлично, Ника, — улыбнулся Ское. Он полностью открыл окно и забрался на подоконник. Ника последовала его примеру.

Две пары ног свесились из окна. Две пары глаз смеялись вместе с солнцем. Ноги обдувало прохладой, а снизу на них неодобрительно поглядывали соседские бабульки.

— Так что ты придумал? — спросила Ника, наслаждаясь этой своеобразной прогулкой.

— Нарисованный мелом человек, — ответил Ское. — Девочка танцует с человеком-невидимкой.

— Человек-невидимка — что-то знакомое, — улыбнулась Ника. — А разве можно танцевать с нарисованным человеком?

— Можно.

— У тебя все можно, — Ника посмотрела в зелено-желтые глаза Ское. — Жизнь — это фантазия, да?

— Да, Ника. Оседлай свое облако — и вперед, — ответил мальчик, улыбнувшись. Небо сочилось синевой, а совсем рядом — только протяни руку — крапинки-почки облепили ветки деревьев, будто невидимый фокусник медленно достает из своих коричневых рукавов сотни маленьких зеленых платков.

В дверную щель ему было видно только пол-лица. Волосы распущены, голову подпирает рука. Что-то говорит, но Вадим не слышит что. Он смотрел на лицо в мониторе, половину которого закрывала голова отца.

— Он не разговаривает со мной. Я с ним тоже, — донесся до мальчика приглушенный голос отца. Мать ответила что-то, Вадим опять не расслышал что. Только слово «поговори» разобрал.

— Давай не будем об этом… — начал было отец, но мать стала что-то говорить, и он замолк. — Ничего не случилось… Правда, Марина, ничего… — монитор ответил что-то. — Он не станет меня слушать. Я ему не нужен… Не драматизирую я. Приезжай, ему нужна ты. И мне, — нежно добавил отец. — Приезжай на его день рождения.

Вадим перевел взгляд с монитора на затылок отца. Ему даже показалось, что широкие покатые плечи, жесткая шея, ежик волос — все стало как-то мягче в этот момент.

— Знаю, что работы много, — продолжал тот, выслушав реплику матери. — Но кто здесь директор? — усмехнулся он. — Китайцы подождут. Один день ничего не решает. Я даю тебе отпуск на двадцать четвертое мая. Приезжай, — сказал отец. Вадим отошел от двери, тихо прикрыв ее.

— А зачем ты снимаешь эти фильмы? — спросила Ника у Ское. Ребята прохаживались возле школы в ожидании Вадима. Солнце пряталось за облаками от ветра, а тот раскидывал их на мелкие пушистые ошметки, чтобы пробраться к светилу.

— Просто так, — ответил Ское.

— Совсем просто так?

— Чтобы жить было интересней.

— Но ты ведь хочешь стать режиссером. Будешь посылать фильмы на какие-нибудь конкурсы? Чтобы о тебе узнали люди, чтобы смотрели… Смотри, Ское! — вдруг вскрикнула Ника, указывая на асфальт у себя под ногами. Ское взглянул. Возле лестницы, ведущей с территории школы на тротуар, был нарисован мелом контур человека. Так обводят тело убитого — белой линией, — распластавшееся в последней своей позе. Здесь поза вышла почти танцевальной.

— Помнишь тот стих, написанный на ступенях? Про танго, — спросила Ника. — А еще там говорилось: «На асфальте себя нарисую…»

— Помню, — ответил Ское, разглядывая контур. — Ника, ляг на асфальт.

— Что? — девочка подняла брови от удивления.

— На асфальт ляг, рядом с фигурой.

Девочка посмотрела долгим взглядом на Ское — не шутит ли он? Он не шутил. Она медленно опустилась на холодный асфальт, легла на спину. Повернула голову и посмотрела на меловую шероховатую линию рядом с собой, из которой состоял этот невидимый человек. Нике стало жалко невидимого человека. Все, что осталось у него, — вот эта белая неровная линия. «Глупо, конечно, жалеть рисунок», — подумала девочка.

— Что ты чувствуешь? — спросил Ское. Он забрался на забор школы и смотрел на нее сверху, сложив руки рамочкой — выстраивал кадр.

— Холодно, — соврала Ника. Не говорить же ему про сочувствие к рисунку.

— А я чувствую, что вы опять какой-то фигней занимаетесь, — донесся до Ники голос. Она увидела, как к рисунку приблизились ботинки, наступили на белую линию: подошел Вадим. — Стоит вас оставить ненадолго, как одна уже валяется на земле, прикидываясь рисунком, а другой лазает по заборам.

— Что тебе сказали? — поинтересовался Ское, спрыгнув на асфальт. Ника поднялась на ноги.

— Ничего. Пожурили, — отмахнулся Вадим. — Рассказали, как это плохо — употреблять алкоголь. Как будто до меня этого никто никогда не делал. — Он взглянул на Нику, потом на Ское: — А вы что тут делали?

— А мы тут почти придумали второй фильм, — ответил Ское.

— Лежа на асфальте? Рассказывай.

— Вадим, мама приедет на твой день рождения. Она звонила, сказала. Я согласился дать ей отпуск на один день.

— Хорошо.

— Что? Ты даже не язвишь? И не отмалчиваешься?

— Нет.

Отец внимательно посмотрел в лицо сына. Спокойное.

— Позвони ей, — проговорил отец с надеждой.

— Нет.

— Вадим…

— Пока нет.

Ское ел «Снеговика» и думал. Рядом со скамейкой прыгал воробей. «Человек, который постоянно исчезает, — размышлял Ское. — Маленькая девочка катается на качелях с мальчиком каждый вечер. И как-то раз он не приходит. День не приходит, два, три…»

— Привет, специалист по исчезновениям.

Ское даже вздрогнул от неожиданности. Надо же, он как раз думал об исчезновениях, а тут кто-то… Он поднял голову. Русая коса поблескивала на солнце. Девушка села на скамейку рядом с ним.

— Привет, — ответил Ское. — Аня, — добавил он и улыбнулся. Он взглянул на ее лицо. Полные губы, курносый нос, серо-зеленые глаза, длинные ресницы. Девушка поправила выбивающуюся от ветра прядку.

— О, ты помнишь мое имя? — она высокомерно подняла брови.

— А ты мое помнишь? — рассмеялся Ское. Аня промолчала. — Где твоя подруга?

— А зачем тебе моя подруга? Я не сойду?

— Смотря для чего, — усмехнулся Ское.

— Ну ты и нахал. Лучше бы угостил меня пирож-ным, — Аня надула губы. Ское протянул ей огрызок меренги. — Ах так! — девушка поджала губы и хотела подняться со скамейки, но Ское остановил ее.

— Извини, я пошутил. Сейчас сбегаю. Тебе какую?

— Никакую, — хмуро буркнула Аня. — Там очередь уже на пол-улицы, будешь два часа стоять.

— Тогда можем прогуляться до набережной, — предложил Ское. И ребята направились от «Лакомки» вниз, к реке. Яркие маленькие листья на ветках встречных деревьев слегка покачивались. Свет пронзал их насквозь, делая еще ярче. На асфальте лежали длинные серые тени.

Перила набережной были расписаны граффити и чайками. В зеленой цветущей воде плавали бутылки и утки. Ветер сносил прически прохожих, делая из них метелки, — у реки всегда так. Ское взглянул на Аню, которая всю дорогу шла молча, глядя то вдаль, то под ноги. Коса гусеницей сползла по плечу на грудь, а вокруг лица образовался ободок всполошившихся, подсвеченных солнцем волос, рваными лучами расходящихся в стороны.

— Влюбился? — иронично поинтересовалась Аня.

— Нет, просто рассматриваю твое лицо.

— А ты без комплексов.

— А зачем они?

Девушка подошла к перилам и оперлась локтями о них. Поглядела вниз, на воду. Ское подошел тоже. Прямо под ними в зеленой жиже плавало аж четыре бутылки и несколько пакетов из-под чипсов.

— А зачем тебе нужна была та история про исчезнувшего парня? — проговорила Аня, засмотревшись на пакет из-под чипсов.

— Просто интересно, — ответил Ское, глядя на миловидный профиль девушки.

— Я не верю сестре. Так не бывает.

— А я верю. Так бывает, — Ское вспомнил Никины ноги, аккуратно перешагивающие стихотворные строчки на ступенях ее подъезда.

В двух метрах от ребят на перила приземлилась чайка. Она повернулась боком, направив на них свой глаз-бусину.

— Чем ты занимаешься в жизни? — поинтересовался Ское через некоторое время. Чайка вспорхнула и перелетела вниз, на горлышко бутылки.

— Стою тут с нахальным парнем со странным именем. Время теряю, — ответила девушка.

— Кстати, зачем? — усмехнулся Ское.

— Танцую я, — сказала Аня. — Но танцор — это ведь не профессия. Поступать я буду на бухгалтера. А ты?

— А я не буду.

— Что не будешь?

— Поступать на бухгалтера.

— А на кого будешь?

— На танцора.

Аня подозрительно глянула на Ское. Тот улыбался. Заходящее солнце сбоку просвечивало радужку его глаз насквозь, и от этого они будто светились изнутри желтым. Ское отошел от перил и сделал несколько пируэтов, которые помнил со времен уроков хореографии на фигурном катании.

— Что за дворовые танцы? — язвительно заметила Аня.

— А ты давай, рассчитай мне дебет-кредит, покажи, на что способна, — рассмеялся Ское. Лицо Ани потемнело.

— Дурак, — сказала она, повернулась и направилась прочь.

— Почему-то обе наши встречи кончились именно этим словом, — смеялся Ское. Девушка остановилась, нерешительно обернулась.

— Завтра, здесь же, в пять, — быстро проговорила она и ушла, ускоряя шаг.

Ское разглядывал Нику. Она положила ручку на парту и, подперев рукой щеку, глядела на доску. Олеся блуждала в просторах своей памяти, вяло двигая мелом по доске.

«Сможет ли она станцевать танго?» — думал Ское.

Ника обернулась, почувствовав взгляд.

— Котомкина, помоги Колесниковой! — неожиданно донесся до Ники голос учительницы. Ника вздрогнула, поднялась и направилась к доске. Перехватила мел из рук Олеси.

Ское посмотрел на Никины ноги. Стопы плотно входили в черные туфли. Девочка мяла ногами пол в нерешительности. Ское перевел взгляд на ее лицо. Ника покраснела. Учительница что-то говорила, но девочка не слышала что. Почему он на нее так смотрит?

— Садись, Котомкина. Два.

Ника продолжала стоять у доски, задумчиво сжимая в пальцах мелок.

— Котомкина! — взвизгнула учительница. — Можно садиться уже. Два ты честно заработала.

Ника положила мел рядом с доской и, красная как рак, прошла на свое место. После урока Ское подошел к девочке. Она нервно дернула молнию на сумке, и собачка выскочила.

— Ника, — негромко сказал Ское. Девочка опустила голову, возясь с молнией. — Ника, я хочу, чтобы ты сыграла главную роль во втором фильме.

— Что? Я? — Ника подняла на него глаза. Так вот почему он так странно на нее смотрел. Фильм…

— В фильме про человека-невидимку.

— Но почему я?

— Это тебе он дарит цветы и пишет стихи на лестнице.

— Кто? — подошел Вадим. — Кто дарит ей цветы и пишет стихи на лестнице?

— Я согласна, — ответила Ника и вышла из кабинета.

Ское шел по улице вниз, глядя на центральный мост через Урал. Вдаль, по мосту, убегали рельсы — чем дальше, тем они становились ближе друг к другу — эти параллельные прямые, которые не пересекаются. По ним лениво тянулись трамваи, похожие на гигантских красных муравьев, которые тащат на спинах веточки-провода в свой огромный металлический муравейник.

На набережной у перил уже стояла Аня. Ское подошел. Девушка обернулась. Ское протягивал ей пирожное — выбрал «Буше», такое любит Ника.

— Не люблю «Буше», — сказала Аня.

— Возьми «Снеговика».

— У него откушена голова.

— Он потерял голову от твоей красоты, — улыбнулся Ское.

— Шутишь?

— Да.

— Ах ты… — не очень убедительно рассердилась Аня и замолкла на полуслове. Она покрутила в руках «Буше», держа его за бисквит. Чайки, пролетавшие мимо, заглядывались на пирожное.

— А какие танцы ты танцуешь? — спросил Ское после недолгой паузы.

— Бальные.

— Танго можешь?

— У тебя девушка есть? — проигнорировав вопрос о танго, спросила Аня.

— Есть, — ответил Ское и с улыбкой добавил: — Но не у меня.

— А ты умеешь нормально разговаривать? — сердито вскинулась та.

— Иногда бывает. Танго танцуешь? — повторил свой вопрос Ское.

— Танцую. Хочешь, покажу?

— Хочу. Но не мне, — Ское разглядывал пролетающую в вышине утку. — Одной девушке. Ей очень нужно научиться.

— Девушке?.. Ты думаешь, это так легко? С бухты-барахты никто не начинает танцевать.

— А ты постарайся, чтобы у нее получилось.

— А ты не обнаглел?

— Обнаглел, — согласился Ское. — Но очень нужно, чтобы она станцевала танго.

— Что за девушка? — прищурив глаза, спросила Аня. Ское не отвечал, вглядываясь в пятачок на набережной, уставленный скамейками, где клубились группки людей.

— Вон та, — сказал наконец он, кивнув в сторону скамеек. Нику он узнал сразу. Рядом стоял Вадим. Они о чем-то разговаривали. Вадим обнимал Нику за талию. — Давай подойдем. Я тебя с ней познакомлю.

— Не собираюсь я знакомиться ни с какими девушками! — вспылила Аня. — Хочешь подойти к ней — иди!

— Что за сцена? — удивленно поднял брови Ское. — Мы пока не женаты.

Аня отвернулась от Ское, но не ушла. Продолжала стоять у перил, сердито крутя в руках пирожное. По крайней мере, Ское показалось, что она делала это сердито. Он улыбнулся.

— Это мои друзья. Мы вместе снимаем фильм, — миролюбиво сказал Ское, глядя на русый затылок девушки. Коса сползла по спине и бухнулась о перила. Аня повернулась лицом.

— Снимаете фильм? Так ты детектив, танцор или актер? Определись, — язвительно сказала она.

— Ни то, ни другое, ни третье, — улыбнулся мальчик. Поднялся ветерок, и кудрявые лучи вокруг лица девушки заколыхались. Ское было приятно вот так стоять с ней, смотреть на ее лицо с мягкими округлыми чертами, с капризными пухлыми губами. Ни одной веснушки, кожа бледная, только на щеках немного румянца. Взгляд прямой, с вызовом.

— Опять просто рассматриваешь мое лицо?

— Нет, влюбился, — рассмеялся Ское.

— Будешь так хохмить, с тобой девочки не захотят общаться, — с деланой назидательностью, как первоклашке, объяснила Аня и откусила наконец кусочек от своей пироженки.

— Пока что я вижу обратное, — парировал Ское. — Давай подойдем к ним. Я тебя познакомлю.

И они медленно направились в сторону Ники с Вадимом. Чайки прохаживались по черным литым перилам. Утки скользили по зеленой мутной жиже между горлышек бутылок. Трубы за мостом выдыхали дым. Ника стояла спиной, когда ребята подошли, а Вадим обернулся.

— Привет, Ское, — сказал Вадим и многозначительно взглянул на девушку рядом с другом. Ника обернулась тоже.

— Привет. Это Аня, — представил Ское свою спутницу друзьям. — Ника и Вадим, — сказал он ей.

Девушки смерили друг друга быстрыми взглядами, как это умеют только девушки. Веснушки на лице Ники стали ярче.

— Танцевала когда-нибудь? — в лоб спросила Аня у Ники. Та удивленно уставилась на нее:

— Н-нет.

Аня бросила на Ское укоризненный взгляд, хотела что-то сказать, но, передумав, промолчала. Ника потупилась.

— Аня будет помогать нам со вторым фильмом, — улыбнулся Ское.

— Ты уже решил это? — язвительно спросила та.

— Если мы ее очень попросим, — поправился Ское.

— Мы очень просим, — усмехнулся Вадим, глядя на девушку. Она стояла, скрестив руки на груди. На довольно объемной груди. Тонкая шея, миловидное лицо. Симпатичная. У Ское есть вкус. — А в чем будет состоять помощь?

— Она поставит для Ники танец, — объяснил Ское.

— Я еще первый фильм, про сына, не видел в его окончательном варианте. С этой вашей «музыкой тишины», — сказал Вадим.

— Если ты готов его увидеть — я всегда рад показать, — откликнулся Ское. Он вспомнил, как они сидели вечером под дождем на скамейке возле подъезда и Вадим молча разглядывал свои мокрые ладони.

— Что значит «готов»? — насторожился тот. Взглянул на друга, хотел еще что-то сказать, но его перебила Аня:

— Так вы правда снимаете фильмы? — удивилась она. — Я думала, это очередной подкат, — ухмыльнулась, по-хозяйски взглянув на Ское. Он слегка нахмурился от этих слов, потер переносицу:

— Подкат — это что-то из футбола, насколько я помню.

— Разве ты не знаешь, кто рядом с тобой? — воскликнул Вадим. — Великий режиссер Ское Вильсон!

— Знаю только, что он детектив, танцор и бог знает кто еще, — ответила Аня с сарказмом. — Хотелось бы увидеть ваш фильм про сына, господин режиссер, — сказала она, глядя Ское в глаза.

— Да, и мне, — усмехнулся Вадим.

— Можно сделать это прямо сейчас. Если никто не против, — сказал «господин режиссер», взглянув почему-то на Нику. Вадим и Аня вслед за ним тоже посмотрели на Нику, как будто это она решала, смотреть им фильм или нет. Девочка в задумчивости разглядывала выбивающуюся из трещин на асфальте молоденькую траву. Поняв, что от нее ожидают ответа, Ника подняла глаза.

— Что? Я не против, — сказала она и попыталась улыбнуться, но вышло криво.

Через десять минут ребята уже сидели у Ское, перед монитором. Ское в который раз видел эти кадры, но смотрел внимательно, как впервые. Вадим спокойно следил за игрой матери, никуда не убегая и не хлопая дверьми. Рядом с ним Ника пыталась сосредоточиться на фильме и не замечать, как Аня прильнула к Ское и даже положила руку на его колено. Но он, режиссер, уже не здесь, он по ту сторону экрана — в своем фильме: падает каплями на окно, скользит воздухом по всклокоченной макушке брошенного сына, звучит последним хлопком двери бросившей его матери.

— Симпатичная у тебя девушка.

— Пожалуй. Но она мне не девушка.

— А она об этом знает?

— Думаю, догадывается. Мы знакомы всего несколько дней.

— Липнут к тебе. Как мухи на мед.

— Просто я лапочка и солнышко. Разве нет?

— Разве? Нет.

Ника теперь ходила на занятия по бальным танцам в двадцать четвертую школу. Так распорядилась Аня: раз у Ники нет совсем никаких танцевальных навыков, для начала нужно походить на групповые занятия хобби-класса. Здесь нет ограничений ни по возрасту, ни по подготовке — ходи кто хочет, хоть подросток, хоть пенсионер. Ника была не против. Она всегда мечтала танцевать, но мама отдала ее в музыкалку.

А когда Ника будет готова, сказала Аня, она поставит для нее несложный танец, который Ника исполнит в фильме. Только нужно ходить три раза в неделю, сказала Аня. И Ника ходит. И особое внимание среди прочих танцев надо уделять танго. Ника уделяет. Дома она тренируется, бывает, до глубокой ночи, тихо, чтобы мама не услышала, не проснулась, не пришла в комнату и не накричала. Беззвучное танго.

Во дворе девочка собирала камушки и складывала их линией на бордюре. Ское остановился. Девочка выложила все камушки, что держала в ладони, и побежала за следующей порцией. Пятно неба темнело и сгущалось, грозясь превратиться в тучу и полить. Девочка вернулась с новой порцией камней.

— Ты любишь качаться на качелях? — спросил Ское.

— Люблю, — ответила девочка, не поворачивая головы, и вздохнула. Словно ее постоянно об этом спрашивают незнакомые высокие дяденьки, а она уже устала отвечать.

— Сколько тебе лет? — спросил Ское, посмотрев вверх, на будущую тучу.

— Десять. И я не разговариваю с незнакомыми людьми.

— Меня зовут Ское.

— А меня Даша, — ответила девочка и тут только взглянула на своего собеседника. Поглядела, поднялась с корточек и деловито отряхнула руки. Камушки лежали ровным длинным рядом. — А ты кто такой?

— Я живу вон в том подъезде, — Ское указал на свой подъезд. — Твой сосед.

Даша смотрела на «соседа» снизу вверх, прищурив глаза, хотя было пасмурно. Ее каштановые волосы растрепались, из косички выбились отдельные пряди.

— Что тебе нужно, подозрительный сосед? — поинтересовалась она, уперев руки в боки. — Напоминаю, что с незнакомыми я не разговариваю.

— Но мы познакомились, — ответил Ское, стараясь сдержать улыбку. Он указал на линию из камушков: — Зачем ты раскладываешь камни на бордюре?

— Оставим камни, — строго ответила девочка. — Давай начистоту: что тебе нужно?

Ское усмехнулся.

— Начистоту так начистоту. Снимаю фильм, для одной роли мне нужна девочка вроде тебя. Нужно будет качаться на качелях.

— Качаться на качелях — и все? — со смесью удивления и разочарования спросила Даша, задрав брови к самой челке.

— И все, — кивнул Ское.

— Пффф, — выдохнула девочка и отвернулась к своим камням.

— Согласишься? — поинтересовался Ское. Девочка снова села на корточки, подобрала рядом с бордюром еще камушек, поменьше остальных, покрутила в руке, решая, подойдет к остальным или нет. Помедлив, все-таки положила его в ряд.

— Соглашусь, — со вздохом ответила она.

— Тогда договорились? — улыбнулся Ское сосредоточенной спине девочки.

— Договорились, — сказала та. — Найдешь меня здесь, гуляю каждый день с пяти до семи.

— Хорошо.

Ское подошел к своему подъезду, обернулся и еще раз взглянул на девочку. Она продолжала выравнивать камешки. Ское усмехнулся, дернул дверь на себя и вошел, выпустив подъездную тьму наружу. Тут же стало пасмурно, и вскоре полил дождь.

— Я? Качаться на качелях с девчонкой?! Да никогда!

— Паша, это нужно для фильма, — принялась уговаривать Ника.

— Я же качаюсь на качелях с девчонкой — и ничего, — ввернул Вадим, кивнув на Нику.

— По тебе видно, — ухмыльнулся Паша. Вадим нахмурился.

— Я тоже качаюсь на качелях с девчонкой, — с улыбкой заметил Ское и тоже посмотрел на Нику. Он вспомнил, как они вечером сидели у нее во дворе на качелях. А потом — как они кружились на карусели, а Вадим стоял рядом и смотрел на них как на дураков.

— Вот вы и качайтесь, — парировал Паша. — Я ни при чем.

— Несерьезное отношение к роли, — сказал Ское.

— Найдем другого — и все дела, — поддержал Вадим.

— Да! — сказала Ника.

Паша задумался. Сниматься в кино ему понравилось. У него получалось. Посмотрев фильм про сына, он был удивлен, как неплохо справился с ролью. Поразмыслив, он поднял глаза на Ское.

— Ладно, — проговорил мальчик. — Только уговор: снимаем не в моем дворе.

— Вот и отлично! — воскликнул Ское.

— Обязательно прорепетируй перед съемкой. Качаться нужно достоверно, — подколол Вадим.

— Да! — сказала Ника.

Ское прогуливался по улицам. Настал апрель и время второго лика весны. Деревья оделись в ярко-зеленое, мутные желто-белые облака плавают в вышине. Под качелями понурые лужи. Вдали сереют новостройки, напоминая своей формой и цветом упаковку от яиц — многочисленные блеклые бетонные выступы, громоздящиеся друг на друга. Небо сползло к реке и розовело там.

Ское сел на качели и мигом отразился в грязной луже в неудачном ракурсе. Что-то вяло скрипнуло и стихло.

Начинало темнеть. В небе неистово носились чайки. Собирался дождь, и птицы казались поблескивающими трещинами в стеклянном небе-шаре. Над самой головой оно серело, сгущалось и набухало, а над рекой стало почти красным.

Ское слегка оттолкнулся. Качели застонали, взвизгнули и снова замолкли, когда он уперся ногой в землю. Красивая музыка для самого начала фильма — скрип качелей в тот момент, когда девочка ждет мальчика, а он не приходит. Ское поднялся и зашагал домой. Дождь бросился ему вдогонку. Завтра съемка.

Вадим пристроился с камерой у основания качелей. В кадре время от времени мелькали ноги.

— Нужны лица, а не ноги, — решил он и поднялся с корточек.

— Ноги тоже нужны, — ответил Ское.

Даша с упоением качалась, не обращая внимания на ноги и лица. Ника сидела рядом, на соседних качелях. Паша, прислонившись к угловатому ржавеющему основанию, исподлобья смотрел на веселящуюся Дашу. И вот ей он должен будет улыбаться как дурак. Да, это потребует недюжинных актерских способностей.

— Чего приуныл? — спросил у него Ское с улыбкой.

— Приуноешь тут, — буркнул мальчик. — Когда я говорил, что снимать будем не в моем дворе, я не имел в виду соседний!

— Дашу родители не отпускают далеко от дома гулять, — объяснил Ское.

— Отпускают! — крикнула Даша с качелей. — Я сама не хожу.

— Нечего было с такой мелюзгой связываться! — буркнул Паша.

— Великан нашелся! — крикнула Даша.

— Да уж побольше некоторых, — парировал мальчик. Он засунул руки в карманы и степенно прошелся возле качелей. — Мне не нравится этот двор. Давайте в другом снимать.

— А не много на себя берешь? — откликнулся Вадим.

— Я актер и имею право голоса, — гордо ответил мальчик.

— Звезда зазвездилась. Звездануть звезде? — спросил Вадим у Ское. Тот рассмеялся.

— Место съемок утверждено, — серьезно сказал он Паше, отсмеявшись. — Начнем. Даша, снижайся. Паша, садись на качели.

Даша перестала раскачиваться, опустила ноги и стала тормозить о землю, поднимая облачка песочной пыли. Постепенно она остановилась. На лице улыбка, волосы весело растрепались. Ника подошла и принялась было приглаживать Дашины вихры.

— Не надо, Ника. Оставь, — сказал Ское. Он повернулся к Вадиму: — Акцент сделай на глазах. Пусть они общаются взглядами. Счастливые, блестящие глаза.

— Понял, — кивнул Вадим.

— Паша, счастливые, блестящие глаза, — улыбнулся Ское мальчику. Тот сидел насупившись. — Вспомни что-нибудь радостное.

Паша вспомнил. Почему-то на ум сразу пришел дурацкий эпизод в школе, когда ему одноклассник незаметно — в раздевалке была толкучка — намазал спину мелом на первое апреля. И все, кого он встречал, говорили ему: «У тебя вся спина белая», а он не верил. Тогда ему было не до смеха, но сейчас почему-то стало весело. Как будто это не его спина, будто он смотрит на себя со стороны. Паша заулыбался.

— Вот, — похвалил Ское.

Ника оперлась об основание качелей. Ветер схватил край ее плаща и обнял им синюю облупившуюся перекладину. Вадим навел на Нику объектив камеры. На экранчике показалось спокойно-грустное лицо. Глаза устремлены куда-то. Вадим проследил камерой за ее взглядом и уперся в лицо Ское. Он опустил камеру, посмотрел на друга. Тот разъяснял Даше и Паше, как они должны смотреть друг на друга.

— Ника, — сказал Вадим негромко.

— Что? — девочка вздрогнула, будто очнулась ото сна.

— Увидела что-то интересное?

— Все на исходную, — Ское как раз закончил разъяснять ребятам их роли, повернулся к Вадиму и Нике. — Снимаем. Камера, мотор, — скомандовал он. Ника поежилась то ли от ветра, то ли еще от чего, сунула руки в карманы. Вадим, помедлив, снова включил камеру, направил ее на Дашу. Та улыбалась в кадре. Ветер возил по ее щеке непослушную прядку волос. Прядка тянулась к мальчику на соседних качелях, взгляд — тоже. Мальчик оттолкнулся от земли, светлая челка колыхнулась, глаза блеснули белым небом.

Каблук цеплялся за вспучившийся кусок линолеума, и Ника сдвинулась на несколько сантиметров влево. Занятия танцами проходили в коридоре школы. На линолеуме повсюду черные линии, оставленные кроссовками школьников. Стены наполовину зеленые, наполовину белые. Половинки разделены коричневой тонкой чертой.

Женщин здесь больше, чем мужчин. Женщин в годах больше, чем молодых. Полных женщин в годах больше, чем худых.

У Ники нет партнера. Звучит музыка. Упругий ритм колышет юбки партнерш. Ника в одиночку пытается вести ногу параллельно полу, выполняя основной шаг танго. Танго — танец страсти. «Просто удивительно, как они умудряются испытывать страсть, делая такие аккуратные, сдержанные движения, — думает Ника. — Аккуратная страсть». Время от времени к ней подходит тренер: «Корпус держи», и Ника держит корпус. Правда, недолго. Все равно он сползает у нее в обычное состояние.

«Для чего сюда ходят все эти люди?» — гадает Ника, глядя на женские и мужские разнокалиберные спины. Все танцуют по-разному, кто как умеет. Неритмично, до вялости мягко. А надо резко, ритмично, жестко — Ника это понимает. Как в музыке в нужное время нажать нужную клавишу, так и здесь — в нужное время сделать нужное движение. Но пока у Ники это получается только понимать.

По вечерам, придя домой, Ника просматривает видео в интернете — чемпионаты по бальным танцам. Старается запомнить движения, а некоторые — даже повторить. Как много картинности, театральности! Все красиво, отточено. «Вот бы в жизни так двигаться», — думает девочка. Но за каждым поворотом головы, за каждым шагом и взмахом руки стоят годы тренировок. А ей, Нике, нужно станцевать всего один танец. Танец без партнера — танго с никем.

— По средам у нас есть киноклуб.

— Киноклуб?

— Там показывают артхаус. А после сеанса — обсуждение.

— Давай сходим.

— Давай. Вдвоем?

— Вдвоем. И Ника с Вадимом тоже.

— Это не вдвоем.

— Это вдвоем два раза. Им тоже будет полезно посмотреть. Мы ведь вместе работаем над фильмом.

— А тебя кроме фильма что-нибудь интересует? — Аня встала напротив Ское под кроной карагача. Ее глаза отливали зеленым, а карагач бросил пару листьев в русые волосы и затих.

— Интересует, — усмехнулся Ское. Выглянуло солнце, и пятнистая тень от веток заняла место на лице девушки и ее плечах.

— Что, если не секрет?

— Музыку я тоже люблю.

— Музыку, танцы, скульптуру, фреску. Что там еще? Живопись.

— Еще театр, — подсказал Ское, поджав губы, чтобы не рассмеяться. Аня нахмурилась.

— А девушки? Тебя интересуют девушки? Или они тебе побоку? — спросила она раздраженно.

— Интересуют.

— Что-то незаметно, — теперь глаза отливали серым. Меняющие цвет глаза. Ское засмотрелся. — А я? Я тебя интересую?

— Станцуй — и я скажу, — улыбнулся мальчик.

— Здесь? Сейчас?

— Здесь и сейчас.

— Ты ненормальный, — сердито бросила ему Аня. Ское продолжал добродушно улыбаться. Просит ее танцевать прямо на улице, среди прохожих — и улыбается! — Не буду я танцевать здесь.

— Почему?

— Да потому что это улица! На меня посмотрят как на сумасшедшую!

— Ну и что? — поднял брови Ское.

— Ну и что?! Да ничего! Это дико — танцевать на улице. Танцуют только в специально отведенных для этого местах, — Аня от возмущения слегка покраснела. Руки она упрямо сложила на груди и взирала на Ское. Тот посерьезнел.

— А жить — тоже в специально отведенных для этого местах будешь? — спросил он.

— Если ты имеешь в виду жилплощадь…

— Я имею в виду жизнь.

— Ты странный, — лицо Ани стало растерянным. Она убрала со лба выбившуюся прядку.

— Зато ты нормальная. Станешь бухгалтером, будешь до пенсии в бумажках копаться, а танцуют пусть другие, — Ское засунул руки в карманы, уставился в асфальт и замолк.

— По-твоему, если умеешь танцевать, обязательно становиться танцором?

Мальчик промолчал.

— Ское, — Аня осторожно тронула его за плечо. Ское поднял на нее глаза:

— Ладно.

— Что ладно?

— Сходим в киноклуб вдвоем.

Выцветшая темнота в зале сначала затихла, затем зазвучала. Фильм приглушенными красками, приглушенной музыкой — и непонятно, где было больше музыки, в звуке или в картинке, — вливался в зрителей. Глаза блестели в свете экрана.

Ское глядел на лица с тем же интересом, что и на экран. Все сто восемнадцать минут пребывал в каком-то особом мире — неспешном, неярком, но наполненном чем-то. Вдохновением? Поэзией?

Аня поглядывала на Ское, раздумывая, взять его за руку или не стоит. Покажется ему это навязчивым или нет? Решила повременить. Решила посмотреть фильм. Про водителя автобуса, который только и занимается весь фильм тем, что водит автобус. И стихи пишет.

— Классный фильм, — признал Ское, когда ребята вышли из зала.

— Да. Наверное, — проговорила Аня.

— Тебе не понравился?

— Понравился.

— Как будто влили что-то светлое прямо в кровь. Красоту. И она только начала действовать.

— Странные ты вещи говоришь.

— Ты такого не чувствуешь?

— Нет, — Аня мотнула головой, взяла Ское под руку, и они направились к эскалатору. — Какой-то водитель автобуса, который сочиняет стихи и гуляет с собакой. Я такое могу увидеть и в жизни. Зачем в кино ходить?

— Проза как поэзия, поэзия как проза, — ответил Ское.

— Чего? — не поняла девушка. Она положила одну руку на движущиеся перила, а другой продолжала держаться за локоть Ское. Эскалатор медленно спускал ребят. Внизу возле супермаркета мельтешили люди с пакетами.

— Так ты, значит, много знаешь водителей автобусов, сочиняющих стихи и гуляющих с собаками? — усмехнулся Ское.

— Нет. Я вообще их не знаю.

— Дело же не в автобусах и собаках.

— А в чем?

Лесенка ушла из-под ног, ребята синхронно ступили на твердый пол, выложенный бежевыми гладкими плитами.

— В красоте.

— А что красивого? Патерсон не больно-то красив. Да и жена его на любителя.

— Воздух вокруг него красивый, — усмехнулся Ское. Аня посмотрела на мальчика непонимающе, но решила не переспрашивать.

— Проводишь меня до дома? — кокетливо поинтересовалась она.

— Конечно, — сказал Ское и надолго замолчал.

От кинотеатра до Аниного дома было несколько кварталов. Небо серело, Ское глядел на него.

— Что ты там видишь? — спросила Аня, устав от молчания.

— Я там вижу небо.

— Ну и что?

— Ну и все. Я просто смотрю на небо, ничего сверхъестественного.

— Я хотела спросить, зачем ты на него смотришь? — Аня старательно поддерживала разговор. Почему-то после фильма он не клеился.

— Мне просто нравится.

— А я? — Аня погладила косу, опустила глаза.

— Что — ты?

— Я тебе нравлюсь?

Ское посмотрел на нее. Почувствовал наконец ее руку на своем локте. Стало неудобно держать локоть в таком положении.

— Да, — ответил он. Аня улыбнулась, и дальше ребята шли молча.

— Вот мой дом, — девушка показала на ряд окон серой девятиэтажки.

— Что ж…

— Поцелуешь меня?

Она тронула его за руку, не замечая вновь выбившейся из прически прядки. Ее пальцы были прохладными, прядка приплясывала от ветра, задевая ресницы. Ское наклонился к лицу девушки и поцеловал в уголок губ. Вблизи широко распахнутые глаза казались просто огромными.

— Увидимся, — сказал он. Аня улыбнулась и зашла в свой подъезд. Дверь за ней лязгнула, и Ское ушел.

— В фильмах Джима Джармуша есть что-то неуловимое. Красота, скользящая под картинкой, под музыкой, под диалогами. Не сама красота, а аромат красоты.

Ское задумался. Он сидел на заборе возле школы. Ника прохаживалась рядом.

— У красоты есть аромат? — спросила она.

— Интересно…

— Что?

— Почему не говорят «красивый аромат», а «красивая музыка» и «красивая картина» — говорят?

— Может, не бывает красивых ароматов, — предположила Ника.

— Разве тюльпан не пахнет красиво?

— Почему именно тюльпан?..

— Просто привел пример.

Ника остановилась напротив Ское. Он сложил руки замком, а ноги поставил на перекладину забора и поэтому напоминал своим видом взгромоздившегося на жердочку аиста.

— Что мы будем делать сейчас? Куда пойдем? — спросила Ника.

— В развалины, на встречу с невидимкой.

— Как? Мы встретим его? — удивилась девочка. Ское улыбнулся:

— Невидимку-то? Мы его каждый день встречаем. Но проходим мимо.

Школьная дверь открылась, и показался Вадим.

— Пойдем, — сказал Ское и спрыгнул с забора. Ребята двинулись по улице вверх. По краям дорожки круглели одуванчики — новорожденные желтые и прозрачно-белые старички. Оглушительно проехал мимо трамвай. Небо падало синим покрывалом на верхушки деревьев и крыши домов. Друзья шли минут пятнадцать, пока не достигли цели — шлакоблочного здания, в дырах, с хламом внутри, с вывороченными дверьми. Зашли. В комнатах разбросаны сломанные доски, перегородки, половинки кирпичей, битое стекло, рамы окон. Пол коридора был достаточно свободным от мусора, только кое-где валялись бутылки, поблескивая зелеными горлышками. Свет, падающий из проемов, делал длинный заброшенный коридор полосатым. В конце его стены вдруг делались смольно-черными.

— Пожар, — тихо констатировал Ское, подойдя к этим стенам. — Мел на такой стене будет отчетливо виден.

— При чем тут мел? — спросил Вадим.

— Мел белый, на черном будет хорошо виден, — усмехнулся Ское.

— Да знаю я, что мел белый, — оборвал его Вадим. — Что ты собрался тут рисовать?

— Не я, а ты.

— Я? — удивился приятель. — Ну и что я собрался тут рисовать?

— Невидимку.

— В таком случае, считай, что я его уже нарисовал. Видишь что-нибудь на этой стене?

— Нет, — улыбнулся Ское.

— Вот! Невидимка нарисован. Оваций не нужно.

Ника провела пальцем по черной стене. Пожар. Здание горело изнутри, огонь рвал мебель, шторы, стены. А теперь оно развалилось, никому не нужное со своими прошлыми пожарами, со своими жизнями в этих комнатах, ссорами, слезами, разговорами. Ника задела ногой бутылку, та прокатилась немного и остановилась, легонько звякнув о стену. Бутылки, когда выпиты, тоже никому не нужны. Вот они и вместе — ненужный дом с ненужными бутылками внутри. Девочке стало не по себе. Она наклонилась, взяла в руку небольшой кусочек шлакоблока и сунула в карман. Притворилась, что хоть частица этого хлама кому-то нужна — ей, Нике. Глаза заболели. Будет глупо расплакаться из-за такой ерунды. Ника отвернулась от черной стены. Вадим прохаживался по коридору вдалеке, заглядывая в комнаты. Ское стоял рядом и смотрел на Нику. Наверное, видел, как она положила кусок мусора в карман. «Вот глупо-то», — подумала Ника. Ское молча протянул ей мелок. Синий. Девочка взяла его, покрутила в руках. Примерилась к стене, которую только что разглядывала. И нарисовала на ней облако.

— Оседлай свое облако — и вперед, — чуть слышно проговорил Ское и улыбнулся девочке. Вадим подошел к ним.

— Хочешь снимать здесь третью часть фильма? Танго с никем?

— Угадал, — ответил Ское. — Видишь, какой здесь свет? А стены? Они созданы для съемок.

— Они созданы, чтобы рухнуть, судя по их виду.

Над головами блистало небо в рваной раме сломанной крыши. Проплыло облако.

— Ника, здесь мрачно или нет, как ты считаешь? — спросил Ское, глядя в просвет в крыше.

— Здесь… Мрачно-светло. Или светло-мрачно. Чернота и свет.

— Вот такое танго и сочини. Черно-белое. Светло-темное.

Ника задумалась. Вгляделась в коридор. Черные стены, длинные прямоугольники света.

— А бывает черно-белая музыка? — задумчиво спросила она.

— А бывает черно-белая музыка? — повторил Ское, глядя на девочку. Ника прошлась по коридору. Заглянула в одну из комнат. В середине — куча хлама. Оконная рама бросала свет и на нее. Свету безразлично, куда падать. Ника вошла, перешагнув несколько шлакоблоков, выдернутых из неровного дверного проема и сваленных у порога. Оконная рама деревянная, белая краска облупилась. Ни одного стекла. Первыми всегда страдают стекла — они бьются. Хрупкие и прозрачные. Ника подобрала осколок с пола, посмотрела через него на окно, на стены, на пол, на потолок. Размыто. Смазанная реальность серых стен и белых рам. И звон стекла — осколок выпал из Никиной руки, когда она разжала пальцы. Только тихонько звякнул, как та бутылка в коридоре. Кроткие битые стекляшки.

— Бывает, — сказала Ника. — Наверное. Черно-белая музыка и красивый аромат тюльпанов, — она улыбнулась Ское, который стоял в проеме и смотрел на нее.

— А я? — появился Вадим возле плеча Ское. — Буду снимать черно-белое тоже?

— Нет. Ты будешь рисовать мелом на стенах, — улыбнулся тот другу.

— Там уже кто-то нарисовал облако, — отозвался он и снова скрылся в коридоре.

— Там тоже, — сказал Ское, подняв взгляд к разлому в крыше. На корявой балке рядом с торчащим из нее ржавым гвоздем сидел голубь, тараща на мальчика любопытный рыжий глаз. А над его серой головой висело идеально белое облако.

Возле общежития консерватории стоял целый лес с лужайкой. Двенадцать ребят — девушки и парни — сидели полукругом среди берез, карагачей и сосен. Ское стоял рядом, Вадим расхаживал с камерой, примериваясь объективом к лицам сидящих.

Ника смотрела напротив себя. Вот парень, который ей нравится по фильму. Белокурый, курносый, улыбчивый. Болтает с Аней, смеется, — он ее знакомый, не смотрит на Нику, хотя она нравится ему тоже. По фильму. Ника должна сейчас изобразить интерес к нему. Как это сделать? Это ее первая съемка. Ника взглянула на Ское. Затем на Вадима. Затем на Руслана (так звали белокурого парня). Странное для него имя, подумала Ника. Все виденные ею до сегодняшнего дня Русланы были брюнетами. Может, ей лучше было не знать его имени? Парень, который вот-вот исчезнет в лесу, не должен зваться Русланом. Может, лучше Елисеем? Аполлинарием? Капитоном? Какое-нибудь редкое имя для редкого вида парней-невидимок. Ника улыбнулась. Ское. Хотя этому Руслану имя Ское не подошло бы. Слишком он курносый, что ли, или голубоглазый для такого имени. Вот если бы сам Ское сел на его место…

— Ника. Мы съемку начинаем. Ты готова? — спросил Ское. — У тебя вид отсутствующий.

— Конечно, отсутствующий. Готовлюсь к тому, что мой парень исчезнет, — пошутила Ника. Руслан перестал улыбаться и уставился на Нику. Есть такие люди, подумала Ника, глядя на него, — когда ты сидишь с серьезным видом, им радостно и хорошо. Стоит пошутить, особенно если не очень смешно, у них появляется такое скорбное выражение лица, будто сельдерея переели. Нике стало весело. Она прикрыла рот рукой и тихонько посмеивалась, глядя на Руслана с его сельдерейным выражением лица.

— То уставится в одну точку, то хохочет, — проговорил Руслан, глядя на Нику.

— Ника, — позвал Ское. Девочка встала с места. Они вдвоем отошли на несколько шагов от ребят. — Что-то не так?

— Все в порядке, — ответила та, все еще хихикая. — Просто зря его назвали Русланом. А еще у него нос курносый.

— Тебе это мешает?

— По сценарию мы должны нравиться друг другу. А мы не нравимся — ни я ему, ни он мне.

— Это часто бывает в кино. Нужно сыграть.

— А как?

— Ты полюбила его с первого взгляда. Не можешь глаз отвести.

— Но я могу.

— Нет, ты не можешь.

— Могу.

— У тебя бывало такое в жизни? Вспомни.

Ника вспомнила. Как покрасила волосы в синий цвет и надела маску Мальвины. Как писала стихи на вырванных из тетради листках и делала из них самолетики. Как обнимала входную дверь.

— Вспомнила? — Ское внимательно посмотрел в лицо девочки. Она спрятала взгляд в траве, чтобы он не догадался, что именно она вспомнила.

— Можно снимать. Все нормально будет, — ответила она сухо. Повернулась и пошла к остальным. Села на свое место — между двумя девочками из их класса, Катей и Дашей, которые тоже вызвались поучаствовать в съемке. Также здесь были и знакомые Ани, и сама Аня, и приятели Вадима. Ника оглядела лица. По сюжету она должна быть белой вороной среди малознакомых девушек и парней. Так и получалось: некоторых видела впервые, а кого знала, с теми особо не общалась. Ребят Ское собрал раньше, чем подошла Ника. К ее приходу все уже перезнакомились. Ское, как чуткий режиссер, намеренно ее «попридержал». Создал вокруг Ники атмосферу отчужденности. Как будто в школе ей этого мало! Ника даже немного рассердилась на Ское. Она взглянула на него. Объясняет что-то Ане. Говорит, чтобы она пересела подальше от Руслана и не отвлекала его от Ники. Да уж, Ское все предусмотрел. Режиссер.

— Ника. Вспомни, — донесся до девочки его голос. Она подняла глаза. Трудно забыть, когда вот он, стоит перед ней. Синие волосы, стихи, маска, поцелуй с дверью. Она перевела взгляд на Вадима. Он возился с камерой. Вспомнила, как он написал на снегу: «Ника, я не люблю тебя», а Ское повалил его на слово «не», чтобы получилось «Ника, я, Вадим, люблю тебя» — похожее на официальный документ объяснение в любви. Ское подтолкнул Вадима к признанию — в прямом и в переносном смысле. Срежиссировал их с Никой отношения…

— Камера. Мотор.

Глаза у Ники заболели. Такое бывало, когда слезы должны подступить, но не подступают. Как будто сейчас их выход, но они опоздали на поезд или что-то вроде того и теперь не появятся. Ское выступил в ее жизни как режиссер…

Ника глядела напротив себя. Вот оно — нужное ей лицо, с курносым носом и голубыми глазами. И с неподходящим именем. Лицо перекосилось улыбкой. Ника закрыла глаза рукой.

— Стоп, — скомандовал Ское. Вадим опустил камеру. Ника закрыла лицо двумя руками. Она не плакала, просто стало больно смотреть. Оказывается, фраза «больно смотреть» имеет под собой реальное основание. Ника встала и ушла с поляны, куда-то в глубь этого реденького общежитского леса. Деревья с худенькими стволами проплывали мимо. Ника остановилась. Через несколько мгновений сзади зашелестела трава. Ника не обернулась. И так поняла кто.

— Плачешь?

— Нет. С чего бы? — собственный голос показался Нике каким-то грубым. Постаралась, чтобы прозвучало мягче: — Глаза болят.

Ское помолчал. Переступил с ноги на ногу, судя по звукам (Ника все еще стояла спиной к нему), прислонился к березе.

— Тогда почему не оборачиваешься?

— Я… — Ника замялась. Глаза заболели сильнее. — Я не хочу тебя видеть.

Пауза.

— Могу исчезнуть.

Трава едва слышно озвучила его быстрые шаги. Все тише и тише, дальше и дальше. Ника стояла не шелохнувшись.

Когда вернулась на поляну, все послушно сидели на своих местах. Правда, почти не разговаривали, только переглядывались. Вадим держал камеру в руках и как-то странно смотрел на Нику. Ское нигде не было видно. Ника огляделась.

— А где Ское? — спросила она.

— Он ушел, — ответил Вадим. — Сказал снимать без него.

— Как? — удивилась Ника и покраснела. Неужели он обиделся на нее? — Как мы будем снимать без режиссера?

— Сказал, что без него получится лучше. Садись на свое место, Ника, — Вадим указал на примятую траву между Катей и Дашей. Девочка села. Вадим явно не был готов к роли режиссера. Он оглядел лица ребят. Те ждали указаний. — Вот что… Все делаем, как сказал Ское. Массовка разговаривает. Ника и Руслан смотрят друг на друга. Поехали.

«Я влюблена, влюблена… — повторяла про себя Ника, глядя на Руслана. — Ское обиделся на меня… Или нет?.. Надо войти в роль… Я влюблена. В Руслана…»

Вадим кружил вокруг ребят. Ское попросил для этой сцены «карусельную» съемку, как он назвал этот прием. Лица сменяли друг друга, мелькали улыбки.

«Вспомнить… Он хочет, чтобы я это вспомнила. Может, я не хочу вспоминать?» Камера в очередной раз проплыла мимо, перелистывая лица своим круглым черным глазом. Захочет ли она на одном из них остановиться?

Вадим ждал. Ское сказал ему снимать, пока на лице Ники не появится особое выражение. Ника смотрела на Руслана с таким видом, словно изучала учебник по биологии. Вадиму хотелось выключить камеру и отчитать Нику за ее скучающий вид. Или еще как-нибудь повлиять на нее. Но Ское сказал ждать, и Вадим ждал.

Справа лесная стена в серо-зеленую полоску, слева лужайка с кирпичной стеной общежития вдалеке, прямо — прохладные улыбающиеся глаза. Нике показалось, что в их голубизне мелькнули волосы Мальвины. Она вспомнила музыку, которую сочинила в прошлом месяце, когда смотрела в окно. Тогда небо было разрезано черными ветками на полоски, как сейчас разрезано тоненькими стволами деревьев зеленое весеннее полотно. Листва горит цветом, солнце высвечивает яркие, режущие взгляд лоскуты. Музыка явственно зазвучала в Нике, перед глазами встала картинка: Ское замер, уперев ногу в землю, чтобы качели не двигались. Темно. Лицо слегка подсвечено телефоном. Острая тишина Никиной комнаты. За стеклом — почти осязаемая музыка, которую ей, Нике, не слышно. Но так не слышно, как будто слышно. Она тогда не могла этого себе объяснить. А сейчас пришла мысль: может, она так и рождается — музыка? Пока она не появилась, может, она где-то уже почти есть? Почти звучит? И кто-то, как и Ника тогда, ее почти слышит? Экран телефона погас, а Ское сидел в тот вечер на качелях еще минут десять. Она видела в щелку между штор.

— Он исчез, понимаешь? Как будто его и не было, — донеслось до Ники. Она вдруг очнулась на полянке, в кругу парней и девушек. Аня, сидевшая слева от нее, в общем гуле голосов, рассказывала кому-то историю про исчезновение парня ее сестры — чтобы хоть что-то говорить. Ника взглянула на курносый нос напротив себя. Нос продолжал улыбаться, в глазах — интерес. Ника улыбнулась тоже.

Вадим выхватил ее улыбку, блестящие глаза.

«Ское тоже сказал: «Могу исчезнуть», — мысль пронеслась молниеносно, будто полоснув лезвием и раскроив воздух на мелкие кусочки. — И исчез, — глаза заболели снова. Ника потерла переносицу. Солнце засветило ярче. — Странно, — подумала Ника. — Мы снимаем сцену, как парень пропал в лесу, в такой солнечный день».

Вадим остановился и сфокусировал все свое операторское внимание на Никином лице. Она неотрывно смотрела на Руслана.

«Хотя… — Ника видела подсвеченное телефо-ном лицо, ногу, упершуюся в землю, чтобы качели не двигались. — Может, именно в такой солнечный день он и исчез, чтобы больше не появиться. Этот парень».

— Может, костерок разведем? — предложил «этот парень», потирая руки. Бросил многозначительный взгляд на Нику, повернул голову вправо, влево, ища поддержки у ребят. Никто ему не ответил. — Ну, вот и славно, — сказал он, поднимаясь и улыбаясь всем и никому. — Схожу за дровами, — взял топор и направился в лес.

Нике отчего-то захотелось остановить его. Потому что она знает, что будет дальше по сценарию? Знает, что никто и не вспомнит потом об этом парне с прохладными улыбающимися глазами, кроме нее? Она сделала тревожное движение в его сторону, но остановилась. Это фильм. Это просто фильм.

— Стоп. Снято. А теперь снимаем так: никто не помнит этого парня, только Ника. Но она молчит.

«Ское».

«Да, Ника?»

«Прости меня…»

«За что?»

«За то, что сказала в лесу. Я не хочу, чтобы ты исчезал».

«Я тоже не хочу, чтобы я исчезал. Не волнуйся, Ника. Все в порядке».

Вадим подключил камеру к компьютеру и уселся на диван рядом со Ское.

— Там я не стал спрашивать, чтобы не дискредитировать тебя перед актерами. Но почему ты ушел со съемочной площадки?

— Ты боялся меня дискредитировать перед актерами? — усмехнулся Ское.

— Что у вас там с Никой произошло?

— Ничего.

— Она убежала в лес в слезах, ты пошел за ней. А потом решил вдруг бросить все и уйти. Что у вас произошло?

— Включай видео. Загрузилось.

— Не уходи от ответа.

— Ника не убегала в слезах. У нее просто заболели глаза.

— Ага. А ты ушел, потому что из тебя никудышный офтальмолог?

— Я говорил тебе, почему ушел. Так было лучше для фильма.

— Не верю.

— Сейчас посмотрим. Без меня Ника сыграла лучше, я уверен.

— Почему?

Ское нажал «воспроизведение». Началась карусель из лиц, среди которых мелькало Никино растерянное лицо.

Ника включила радио. Выполнила основной шаг танго. Комната уложилась в три шага. По радио передавали не подходящую для танго песню Димы Билана. Но Ника думала, что настоящий танцор сможет танцевать под что угодно. Хоть под отбойный молоток.

Черная юбка колыхнулась при резком развороте, нога носком уперлась в пол. Дима Билан замолк, уступив место говорливому ведущему. Ника села на кровать. День стоял ясный, и через кружевной тюль падал кружевной свет.

«Черно-белое танго. Разве так бывает?» — подумала Ника. Она встала с кровати, открыла ящик стола, достала оттуда несколько черно-белых фотографий. Бабушка с дедушкой. Бабушка — серьезная полная женщина, в руках луковица. Дедушка улыбается. Они же были цветные раньше — бабушка с дедушкой. Когда были живы. Ника пролистала фотографии одну за другой. Аккуратно положила в ящик и задвинула его.

В окно ударился камешек. И почти сразу же — еще один. Ника подошла, отдернула сверкающий на солнце тюль, махнула рукой.

Через несколько минут она вышла во двор. Вадим ждал, сидя на качелях. Под ним они замерли и не скрипели.

— Привет, — Ника подошла.

Вадим встал, поцеловал ее в щеку.

— Привет.

Вышли через арку из Никиного двора и направились вниз по улице. Длинные тени деревьев указывали им путь.

— Почему фотографии называются черно-белыми? Там же есть еще серый цвет, — задумчиво проговорила Ника.

— Что? — переспросил Вадим. — При чем тут черно-белые фотографии?

— Да просто.

— А как бы ты их назвала — черно-бело-серые?

Ника промолчала. Прошли мимо желтоватого четырехэтажного здания, покрытого трещинами, — их школы.

— Ское одобрил съемку? — спросила Ника.

— Да, — ответил Вадим. — Сейчас просматривали с ним. Получилось нормально.

— Что он сказал?

— Ничего не сказал.

— Совсем ничего?

Вадим посмотрел на Никин профиль. Она глядела себе под ноги, щеки стали румяными. Отдельные, наполовину каштановые, наполовину рыжие, волоски, поднятые ветром, тихо парили рядом с лицом в воздухе.

— Сама у него спроси, если так интересно, — буркнул он.

— Я у тебя спрашиваю.

— Я же тебе уже сказал! Нормально получилось.

— Что-то не так?

— Так.

Ребята надолго замолчали. Дошли до памятника «Первая палатка», сели на скамейку. Ника по привычке взглянула на небо; в последнее время стала так делать — сравнивать безоблачное небо с облачным, розовое с синим, грозовое со спокойным. Небо никогда не повторялось.

— Ты как Ское, — недовольно сказал на это Вадим.

— Это плохо? — посмотрела на него Ника. Глаза у нее голубые — как будто небо отпечаталось в них.

— Нет. Не плохо, — буркнул мальчик и тоже посмотрел вверх. Синий фон, белые загогулины на нем. — Просто не понимаю, что вы там увидели.

— Красиво.

— Вы все такие возвышенные, а я приземленный, да?!

— Да что с тобой такое?

— Ничего со мной такое.

Вадим отвернулся и смотрел теперь на киоск с мороженым. Все осмысленней, чем пялиться в небо. Возле киоска прогуливалась собака, вяло помахивая хвостом. Вадим отвернулся и от собаки тоже, уперся взглядом себе под ноги.

— Я танцевала, когда ты пришел.

— Да? — отстраненно сказал Вадим.

— Да.

Помолчав, спросил:

— Покажешь?

— Нет. Это же для съемки.

— Я оператор, в любом случае увижу.

— Ты хочешь видеть, как я танцую?

— Мне без разницы.

— Правда?

— Нет.

Проехал трамвай, гремя своим металлическим красным телом о рельсы.

— Но первым увидит он. А только потом — я. Это же нормально, да? Так и должно быть, да?

— Что увидит? Кто?

— Танец. Ское.

— Не знаю.

— А я знаю. Пойдем обратно, — Вадим резко поднялся со скамейки и выжидательно посмотрел на Нику. Она тоже встала.

— Ну, пойдем, — нехотя согласилась девочка.

— Подожди.

— Что?

Вадим посмотрел на Никины веснушки, которые разлетелись по всему лицу, как мелкие рыжие птицы. В зрачках отразились два его портрета в миниатюре. Ника робко улыбнулась, посмотрев в его отчего-то неестественно большие сейчас глаза, на его губы с горчинкой. Ей захотелось, чтобы опущенные уголки его губ приподнялись хоть чуть-чуть. Она улыбнулась шире, и он поцеловал ее в эту улыбку.

— Пойдем в парк. Я станцую, — прошептала Ника.

— Нет. Это же для съемки.

— А я станцую не для съемки. Для тебя.

Лестница, ведущая вниз, в парк, крошилась, как печенье. Меж серых плит рвалась на волю зелень. Здание, в котором когда-то располагались игровые автоматы, было огорожено со всех сторон стеной из карагачей. Пахло теплой листвой. Вадим торопливо развернул к себе Нику. Запахло ее дешевыми карамельными духами. Уткнулся в ее шею губами и замер на мгновение.

— Танцевать… — чуть слышно проговорила Ника. — Я буду танцевать.

Вадим провел рукой по Никиным волосам, целуя ее лицо.

— Танцуй…

Ника повернулась к нему спиной. Следующий поцелуй угодил в волосы. Ника сделала шаг от Вадима, затем еще один. Он поймал ее за руку, развернул к себе, она поддалась, но в следующий миг резко отвернулась, шагнула, не выпуская его руки.

В голове снова звучала песня Димы Билана, не подходящая для танго.

Вадим сам отпустил ее руку, та упала вдоль тела. Ника сделала еще несколько танцевальных, хлестких движений в сторону от него. Она чувствовала вдохновение. Казалось, что вот теперь она делает все как надо. Каблук попал в трещину на асфальте, и Ника оступилась. Рассмеялась, веснушки пошли в пляс. Вадим стоял чуть поодаль, смотрел на нее и тоже улыбался.

— Ладно, — сказала Ника, все еще смеясь. Подошла к Вадиму, взяла его за руку. — Пошли домой.

Вадим открыл входную дверь. Тихо. Только слышно: в гостиной кто-то бубнит. Он подошел к двери, осторожно отворил ее и увидел отца — тот разговаривал по скайпу. Мама была нарядно одета и улыбалась с экрана.

— Пока неизвестно точно, — ответила она отцу на какой-то вопрос, который мальчик не услышал. — Но сорока на хвосте принесла, что они склоняются в сторону именно нашей компании.

— Вот и отлично, — рассеянно ответил отец.

— Ты не рад?

— Когда будут точные сведения, тогда и порадуюсь.

Отец подвинулся на стуле и заслонил головой экран. Вадим приоткрыл дверь шире, чтобы лучше видеть мать. Отец, словно почувствовав его присутствие, быстро обернулся, заметил.

— Заходи, Вадим.

Мальчик в нерешительности застыл в дверном проеме.

— Заходи, сколько можно прятаться.

Вадим смотрел на экран. Мать изменилась в лице:

— Вадим, сынок, ты здесь?

Она не видела его, вглядывалась в пространство позади отца. Лицо ее стало растерянным и грустным. Вадим сделал шаг назад, вытолкнулся из комнаты, захлопнул дверь. Нет, он не сломается. Пусть приезжает, тогда он, возможно, и поговорит с ней.

Он поглядел на дверь. Закрытая белая дверь с позолоченной ручкой. Можно протянуть руку и открыть. Нет. Нельзя. Пусть приезжает. Он не сломается. Когда она приедет? На его день рождения? Через три недели? Три недели…

Вадим как-то незаметно для себя снова оказался в гостиной. Встал посреди комнаты. Отец, не глядя на него, поднялся со стула.

— Я выйду ненадолго. А вы поговорите.

— Леша, он тут? — прошептала мать с экрана. Она водила глазами из стороны в сторону, ища его в той части комнаты, которую могла видеть. — Сынок…

Вадим изваянием стоял, не делая попыток сдвинуться с места, и стеклянным взглядом смотрел на монитор. Отец вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

— Вадим, — позвала мама. Мальчик засунул руки в карманы. Он разглядывал ее причудливую прическу. Видимо, только вернулась с какой-нибудь вечеринки-презентации, которые она так любит. Ради которых, наверное, и разъезжает по командировкам. Пить шампанское и заключать сделки. А потом плакать по скайпу, извиняться перед сыном. Вот и сейчас… или просто свет так падает? Вадим опустил глаза.

— Сынок, скажи что-нибудь. Ты здесь? Или ушел?

Вадим молчал.

— Не мучай меня. Покажись хотя бы. Посмотреть на тебя…

Он хотел подойти, но ноги будто вросли в пол. Неужели он так и не сможет ни сказать что-нибудь, ни с места сдвинуться?

Мать в отчаянии закрыла рукой глаза и сидела так перед камерой своего ноутбука некоторое время. Вадим посмотрел на ее пальцы. На среднем кольцо с бриллиантом. Он разглядывал это кольцо с какой-то холодной отстраненностью, досконально, во всех деталях.

Мать всхлипнула.

— Не могу так больше, — и закрыла крышку ноутбука. Связь прервалась. Мальчик выдохнул, отклеил ноги от пола, подошел к ноутбуку, опустился на стул и уставился на надпись: «Звонок завершен. Продолжительность: 09:37».

— А куда мы идем?

— Просто гуляем. На улицу Менделеева, если ты не против.

— Я не против, — Аня кокетливо скосила взгляд на Ское, но он смотрел вперед, о чем-то задумавшись. Аня взяла его за руку. Ское оторвался от своих далеких мыслей, удивленно взглянул на девушку.

— Если ты не против, — улыбнулась она.

— Я не против.

— А то сам-то ты не догадаешься.

— Да, я не очень догадлив, — усмехнулся Ское. Ребята шли по улице Менделеева, и мальчик взглядом искал тот дом с таинственной дверью, ведущей в сквозной подъезд. И снова не находил.

— У тебя вообще девушка была когда-нибудь? — спросила Аня.

— Когда-нибудь была, — рассеянно ответил он, глядя по сторонам.

— Опять ты… в своем репертуаре.

— В чужой репертуар стараюсь не лезть.

— И как она тебя терпела?

— Кто?

— Девушка.

Ское остановился, серьезно посмотрел в серые глаза Ани:

— Если тебе сложно меня терпеть, я тебя не держу.

Аня приторно улыбнулась, поняв, что перегнула палку.

— Вообще-то держишь, — она хихикнула и показала глазами на их руки — одна в другой. — Я пошутила, не обижайся.

И они медленно двинулись дальше. Ское понял, что двери в сквозной подъезд опять нет. Она то появляется, то пропадает. «Интересно, от чего это зависит? — думал мальчик. — Или случайность? А может, важно, с кем приходишь? В первый раз она появилась, когда я был один, второй раз — когда был с Никой».

— О чем ты думаешь? — поинтересовалась Аня. Ей надоело идти молча.

— Ты не поймешь.

— Это еще почему? — нахмурила она брови.

— Или не поверишь.

— Расскажи, — Аня остановилась.

Ское остановился тоже, посмотрел на ее лицо. Губы капризно сжались в линию, глаза глядели настойчиво, выбившаяся русая прядка полоскалась на ветру. Ское улыбнулся.

— Что? — недоверчиво спросила Аня и торопливым движением убрала прядку за ухо.

Ское вернул прядку на место, она снова стала подпрыгивать. Наклонился и поцеловал Аню.

— Теперь я твоя девушка? — спросила она тихо, прижавшись к нему и глядя снизу вверх на его лицо. Мальчик улыбнулся краешком губ, разглядывая ее ресницы. Темные, на кончиках они желтели, становились почти прозрачными. Ское провел рукой по ее шее, ресницы опустились, прикрыв глаза.

— Ты похожа на девушку, да, — сказал он, улыбаясь.

— Да ну тебя, — Аня резко открыла глаза, оттолкнула его руку от себя, нахмурилась.

— Не обижайся.

— Хочу и обижаюсь.

— Ну, если хочешь, тогда конечно.

— Как тебя люди терпят?

— Сам не знаю, — усмехнулся Ское.

Окна домов смотрели на них во все стекла. В одном женщина в косынке натирала тряпкой раму. Над женщиной, на крыше, сидела чайка и тоже смотрела на ребят.

— Как там Ника? Научилась танцевать? — спросил Ское, переведя взгляд с чайки на Аню.

— Откуда я знаю?

— Ты же обещала ее научить.

— Во-первых, не обещала. Во-вторых, не научить, а поставить ей танец.

— Ну и как?

— Что как? Мне музыка нужна, чтобы поставить танец.

— Да, конечно… А как она танцует, ты видела?

— Нет.

— Посмотри.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — раздраженно поинтересовалась Аня.

— Чем тебя не устраивает эта тема?

— Скучно.

— А что для тебя весело? Показать тебе фокус?

— При чем тут весело?

— А как?

— Просто должно быть интересно обоим. А не только тебе.

— А что тебе интересно?

— Ну не знаю. Расскажи о себе.

— Я тебе интересен?

— А что, не похоже?

— Я высокий блондин с кудрявыми волосами. Глаза зелено-желтые…

— Да ну тебя, Ское!

— А что ты хочешь знать?

— Про твою жизнь.

— У меня есть жизнь, и я ее живу, — рассмеялся Ское.

— Ну ты и…

— Дурак?

— Да!

— Я так и думал. Давно ты меня дураком не называла, я уже затосковал.

— Тебе нравится меня злить, да?!

— Если честно, то да, — улыбнулся мальчик. — Ты красиво злишься, а я эстет.

— Дурак.

Аня надулась, отняла руку, развернулась и быстро зашагала в обратную сторону. Ское усмехнулся, догнал девушку, взял за руку, и они пошли вместе.

В темноте Ника нащупала крышку пианино. Специально не стала включать свет. Белые клавиши стали серыми, черные остались черными. Мама в гостях, вернется поздно.

Черно-белая музыка. Девочка сидела над клавишами, боясь прикоснуться к ним. Полоска фонарного света пробилась через зазор между шторами и упала на пианино, проявив его черно-белую сущность еще ярче.

Ника нажала наконец клавишу, вызвав слабый сиплый звук. Отдернула руку. Боялась сделать громко. Сложно что-то сочинить, когда боишься зазвучать. Тишина темной толстой теткой склонилась над Никой. Девочка открыла верхнюю крышку пианино, засунула руку в его нутро, провела пальцами по струнам. Они глухо отозвались. Ника зацепила ногтем одну особо толстую струну. Получился звук как у огромной, перекормленной гитары. Ей понравился звук. Она добавила к этой струне еще одну, и еще. Цепляла струны в ритме танго. Что-то начало вырисовываться.

Соль — до — ми-бемоль — сыграла Ника громко, угодив последним звуком прямо в полоску света, пробившуюся сквозь шторы.

Музыка появилась. Девочка представила себе одинокого нарисованного мелом человека, скользящего по черной стене в ритме танго. А вот и она, Ника, идет навстречу ему. Протягивает ему руку — теплую, цветную руку. И нащупывает этой рукой холодный бетон. Рисунок, заполненный пустотой. Рисунок, окруженный пустотой. Но он такой же живой, как и она. Тот, которого нет, — он живой, он может танцевать! И в этом ему помогут оголенные струны старого Никиного пианино, черно-белые клавиши и пальцы, скачущие по этим клавишам. Чтобы тот, которого нет, мог танцевать свое безответное танго.

Резко загорелся свет. Ника зажмурилась.

— Ника! Совсем обалдела! — крикнула мама. Девочка повернулась, все еще щурясь. Мама стояла в дверях комнаты в пальто и с видавшей виды, растянувшейся, обтрепанной по краям сумкой в руках. — Двенадцать часов ночи!

— Мама, я повторяла уроки к музыкалке.

— Уроки? Какие уроки? Ночь на дворе! Скажи спасибо, что соседи не сбежались.

— Спасибо, — пробурчала Ника себе под нос.

— Быстро в кровать! — рявкнула мать, захлопнула крышку пианино. — И чтобы ни звука! — и вышла из комнаты, крепко закрыв за собой дверь.

Ника разделась, юркнула под одеяло, протянула руку к столу, взяла мобильник. Помедлила немного. Писать, не писать?

Часы светились в темноте цифрами 00:36. Ское потер глаза спросонья, потянулся за телефоном — он лежал тут же, на тумбочке возле кровати. СМС.

Ника: «Ское, я сочинила черно-белое танго. Только что».

Ское: «Хорошо, Ника! Молодец».

Ника: «Я разбудила тебя?»

Ское: «Нет, что ты. Я не сплю».

Ника: «Тогда спокойной ночи, Ское».

Ское: «Увидел твое сообщение, вспомнил, как ты чуть не забралась ко мне в окно. Помнишь?»

Ское: «Ника?»

Ское: «Спокойной ночи».

— Спокойной ночи, — прошептала Ника, глядя в экран телефона. Лицо от этого светилось синим. — Конечно, помню.

Экран погас, и лицо тоже.

— Я приеду, только если он сам меня пригласит.

— Марина!

— Все! Мне надоели его капризы, его молчание. Я устала.

— Приезжай. Ты же его знаешь, он назло делает.

— Больше не буду за ним бегать.

— Марина. Приезжай.

— Если сам позовет.

— Сначала — скрип качелей и звук фортепиано. Один звук.

— Один? Музыка, состоящая из одного звука?

— Да. Звук фортепиано на фоне скрипа качелей. И пусть он прекратится с исчезновением мальчика.

Ника провела пальцем по стеклу. За окном шел редкий дождь под аккомпанемент солнца. Слепой дождь. Почему его так называют?

— А танго ты будешь слушать? — Ника облокотилась о широкий подоконник школьного окна, отвернувшись от дождя.

— Нет.

— То есть как — нет?

— Я решил не слушать. Услышу на съемочной площадке.

— Почему?

— Как бы тебе объяснить. Хочу снять эту сцену — именно эту — чистой эмоцией. Чтобы музыка руководила картинкой, а не наоборот, как обычно бывает. Чтобы музыка поразила меня во время съемки. Чтобы получилось что-то невероятное, понимаешь?

— А вдруг это не то? Вдруг я сочинила неподходящую музыку?

Ское посмотрел на Нику внимательно и долго.

— Думаю, что подходящую, Ника.

Вадим провел мелом по черной стене.

— А чем стирать будем? — спросил он, потерев линию пальцем. Линия размазалась.

— Влажной губкой, как в школе. Стена здесь ровная, мел с нее хорошо стирается, я уже пробовал, — ответил Ское и передал Вадиму губку. Тот стер белую линию.

— Ладно. Я готов к первой фигуре.

— Хорошо. Аня, сделай из меня первую фигуру, — сказал Ское.

— С удовольствием, — Аня кокетливо улыбнулась, подошла к Ское и стала «лепить» из него нужную позу: руки опущены, ноги на ширине плеч, лицо в профиль.

Ское замер, а Вадим принялся переносить его силуэт на стену. Через несколько минут рисунок был готов, и Ское пошевелился.

— Теперь нарисуем невидимку на асфальте и его следы, ведущие сюда.

Ребята вышли из разрушенного здания на улицу.

— Я лягу на асфальт, ты меня просто обведи, — сказал Ское Вадиму. Он лег. Солнце светило в глаза.

— Как-то это мрачновато, — заметил Вадим. — Обводить твое тело, распластанное на земле.

Ское провел ладонью по шероховатому асфальту. На пальцах осталась мелкая пыль. Ское поднялся. Рисунок готов: человек-невидимка белел своим силуэтом на серой поверхности.

— Нарисуй следы, а я позвоню Нике, чтобы приходила, — сказал Ское Вадиму. — Можно снимать.

Ника легла на асфальт. Небо синее. Рядом с Никой силуэт. Она повернулась к нему всем телом, подтянула ноги к груди, посмотрела на силуэт. Он распластался и не двигался. Она погладила рукой его линию.

Вадим с камерой стоял на высоком бетонном заборе. Волосы Ники в кадре расплескались по серой шершавой поверхности рыже-каштановыми стрелами.

Ника поднялась на ноги. Потопталась немного рядом с нарисованным человеком и ушла. Рисунок остался один в океане города.

— Стоп, снято, — скомандовал Ское. — Отлично.

— Да? — Ника откинула рукой капюшон, прибившийся ветром к ее затылку.

— Да, — ответил Ское. — Теперь следы.

Ребята отошли от нарисованного человека. В разрушенное здание вели белые следы. Ника увидела их и последовала за ними. Они вели ее в рваную бетонную пасть дома. Ника зашла. Длинный коридор, располосованный падающим из боковых дверей светом. Коридор в серо-белую полоску. Ника вспомнила черно-белые фотографии из своего стола. Там бабушка и дедушка. На дедушкино улыбающееся морщинистое лицо тоже падала полоска света, стирая морщины со щеки.

Ника шла, перешагивая бутылки и куски шлакоблоков. Вадим шел следом. В видоискатель он видел, как свет из дверей проскальзывает по полосатым каштаново-рыжим волосам девочки. А в столбах света клубится пыль, тревожно вспархивая от Никиных движений. Ника идет вперед. Перед ней — человек-невидимка, белый контур на черной стене.

— Мы много репетировали. Давай, ты сможешь, — подбадривала Аня. Она делала это слегка раздраженно.

— А можно вы все уйдете?

— Кто — все? Я не могу уйти, я оператор, — усмехнулся Вадим.

— Я? — улыбнулся Ское. — Я режиссер.

— Мне кажется, она имеет в виду меня, — сказала Аня. — Все. Да уж.

— Нет, не тебя, — поспешно сказала Ника. Она не хотела никого обидеть. Посмотрела на друзей, они стояли в ожидании. — У меня не получается войти в роль, — жалобно сказала девочка. Она чувствовала, что танцевать будет тяжело под пристальными взглядами. И Ское… Он же хотел услышать ее музыку прямо во время съемки. А если у Ники не получится станцевать с первого дубля? И со второго? И с третьего? Музыку придется включать снова и снова, пока она не набьет оскомину. Это будет уже совсем не то, что хотел Ское. Не живая звучащая эмоция, а «заезженная пластинка». И потом… вдруг музыка не такая, как надо?

— Мы же репетировали. Все получится, — нетерпеливо сказала Аня. — Танцуй. А то мне еще на консультацию по ЕГЭ успеть надо.

Ника переступила с ноги на ногу. Сбоку, на черной стене, человек-невидимка повернул голову в ее сторону и, казалось, тоже чего-то ждал.

— Аня, не дави на нее, — сказал девушке Ское.

— А я давлю на нее? — мигом вспыхнула Аня. — Я не давлю. Хочу, чтобы она быстрее станцевала.

— А нам не надо быстрее, — заметил Ское.

— А как нам надо? Медленно? Уговаривать ее будем?

— Это моя работа. Разберусь.

— Да это вообще не работа! А так.

— Что — так? — Ское отвел взгляд и не смотрел на Аню. Ему стало неприятно от ее слов.

— Хобби. Развлечение. А вы все такие серьезные, как будто это дело вашей жизни!

Ское молчал, глядя на кусок вывороченного из стены шлакоблока, притулившийся возле его ботинка.

Вадим посмотрел на друга. Выглядит расстроенным. Или рассерженным. Редко он видит такое выражение лица у Ское.

— Слушай, Аня, — начал Вадим, но Ское не дал ему закончить.

— Выйдите из здания, Аня и Вадим, погуляйте. Я поговорю с Никой.

— Что? Выйти? — вскинулась Аня.

— Да.

— Хорошо. Я выйду. Но обратно уже не зайду!

Ское вздохнул, посмотрел на Аню.

— Как хочешь.

Девушка блеснула глазами, развернулась и зачастила каблуками по неровному полу, то и дело проскальзывая подошвой по шлакоблочной крошке. В конце коридора она скрылась, и стихло.

— Вадим, — Ское выжидательно посмотрел на друга. Тот продолжал стоять, обескураженно провожая взглядом обиженную Аню. Что это она на ровном месте вскипела? В воздухе еще висел отзвук ее каблуков.

— Я тоже? — Вадим, опомнившись, повернулся к Ское.

— Да. Только не говори, что обратно не вернешься. Я не пойму, — невесело усмехнулся тот.

Вадим послушно вышел. Ника опустила глаза на туфли. Аня отдала ей свои старые. Замочек на правой сломался, и его пришлось закрепить на скрепку.

— Похоже, она обиделась, — сказала Ника, разглядывая скрепку на туфле.

— Да.

— Может, догонишь ее?

— Может, догоню. Завтра. Сегодня у нас съемка.

Ребята немного помолчали. Ника оторвала взгляд от своих туфель. Ское смотрел на нее.

— Будешь настраивать меня на съемку?

— Буду настраивать, — Ское улыбнулся уголком губ и кивнул.

— Давай, настраивай.

— Танцуй.

— Я не могу.

— Что мне сделать, скажи? Чтобы ты смогла.

— Не знаю, — Ника потупилась. Нельзя же попросить режиссера уйти. В полном одиночестве — без него, без Вадима, без всех — она смогла бы. Но зачем тогда?

Ское отвернулся и в задумчивости разглядывал рисунок, сделанный Вадимом на стене, — человека-невидимку.

— Мне уйти? — спросил он.

— Нет.

— А что сделать?

— Не знаю.

Ское повернулся к Нике с каким-то особенным выражением на лице. Прищурил глаза, от этого они сделались острее.

— Ника, включай музыку, — сказал он.

— Но ты же хотел во время съемки услышать.

— Она у тебя на телефоне?

— Да.

— Включай.

Ника достала телефон из сумки. С полминуты щелкала кнопками в поисках нужной записи. Несколько раз пролистала мимо, но, наконец, поймала. Включила, глянула на Ское — он ждал — и осторожно положила телефон на неровную выемку в стене — видно, раньше здесь было межкомнатное окно. Раздался глухой, как из подземелья, звук фортепиано. Ника нервно поправила телефон, пододвинула его чуть ближе, чтобы было слышно, снова посмотрела на Ское.

Он глядел в пол, слушая фортепиано. Звук отскакивал от стен и тонул в груде мусора за его спиной. Ское поднял глаза на Нику — кажется, они стали совсем желтыми. Сделал шаг к ней, медленно поднял левую руку ладонью вверх.

Приглашает на танец? Ника изумленно уставилась на его руку. На миг растерялась, не зная, как поступить. Танцевать? Танго? Со Ское?

Ее рука медленно и плавно, как учили в школе танцев, пошла вверх и аккуратно опустилась в руку Ское. Какое-то время девочка ошарашенно смотрела на свою руку: не ожидала от нее такого. Свет из потолочной щели упал на пальцы. Ское сделал шаг.

Все происходило как-то быстро и медленно одновременно. Казалось, музыка топталась на месте, пока они танцевали уже несколько жизней кряду. Тень-свет, тень-свет. Черно-белая музыка стала воздухом, пыльным, туманным. Рука Ское стала рукой Ники. Ей так казалось. Она не чувствовала разницы между собой и им. Она не понимала, что они танцуют. Может, они стоят на месте?

Ника видела серые шершавые стены. Ника видела воздух, пыль металась в нем, подсвеченная солнцем. Ника видела плечо Ское. Оно было близко, прямо перед глазами. Воротник рубашки. Шея. Лицо. Глаза.

Музыка закончилась. Ника отвела взгляд.

Телефон зазвучал следующей в списке мелодией — веселеньким рингтоном. Девочка проворно схватила телефон, чтобы прекратить это. Она копалась в нем, щелкала кнопки с минуту. Ское стоял за ее спиной и молчал. «Интересно, о чем он думает? Я плохо танцевала?»

— Хорошая музыка.

— Да? — Ника не оборачивалась. — Ты про рингтон? — попыталась она пошутить.

— Теперь сможешь станцевать?

Ника не знала. Она ничего не поняла, когда танцевала с ним. Как это было? Она не запомнила. Их танец, наверное, превратился вот в эту пыль и плавает теперь в воздухе.

— Попробую.

Ника оставила в покое свой телефон. Положила его в сумку. Повернулась к Ское.

— Не уверена, что получится. Но я попробую.

— Позову Вадима, — сказал Ское, и голос его прозвучал слишком резко в этом мутном, пыльном воздухе.

«Он станцевал со мной, чтобы снять свой фильм. Чтобы получилось хорошо. Чтобы я сыграла свою роль».

Вспорхнула юбка, рука приземлилась на холодную стену, на которой была нарисована другая рука — человека-невидимки. Ника ни о чем не думала. Доверилась телу и просто танцевала. Может, так оно и надо? Она не видела Вадима с камерой, не видела даже Ское, пристально следившего за каждым ее движением.

Видела только белую линию, протягивающую к ней свои нарисованные руки — как руки из другой реальности. Не знает он разве, что не могут быть вместе нарисованный человек и настоящий?

— Вадим, пойдем.

— Куда?

— Идем. Это важно.

Вадим пошел следом за отцом. Как оказалось, в его кабинет. Перед дверью отец остановился.

— Заходи.

— Зачем?

— Заходи, Вадим.

Мальчик зашел и услышал за своей спиной звук проворачиваемого в двери ключа. Отец запер его в своем кабинете. Он в своем уме? Вадим подергал ручку двери. Действительно, закрыто. Начал злиться. Ударил кулаком в дверь несколько раз.

— Открой!

— На столе компьютер. Ты знаешь, что делать, — услышал он голос отца за дверью. — А я прогуляюсь пока. Погода сегодня хорошая.

Послышались удаляющиеся шаги. Вадим выругался. Он прошелся по комнате, в ту и в другую сторону, взглянул на монитор. Открыт скайп. Мамина фотография и кнопка «Позвонить». Вот, значит, что.

«Что ж…»

Мальчик стоял и смотрел на мамину фотографию.

«Отлично».

И продолжил стоять.

«Ну и позвоню. Какая разница. Посмотрю, вспомнит мое лицо или нет».

Вадим подошел, сел на стул напротив компьютера, положил руку на мышь и сидел так минут пять. Почему так трудно?

Мама на фотографии улыбалась. На руке у нее было то самое кольцо, которое разглядывал Вадим, когда она плакала на экране. В прошлый раз.

Он нажал кнопку. Пошел вызов.

Из квадратиков стало появляться лицо.

— Только полотенце, постельное не надо, — послышался голос. Вадим увидел ее лицо в профиль. Нажала «Ответить», а сама разговаривает с горничной. Думает, что это отец ей звонит. Мальчик молча ждал. Повернулась наконец, взглянула на экран. Лицо ее мигом изменилось. Вадим отметил про себя: если бы изначально знала, что звонит он, а не отец, уж точно не стала бы кричать про полотенца. Сделалось приятно от этой мысли.

— Привет, мама.

— Вадим, сынок. Это ты!

— Полотенца грязные, да?

— Я не знала, что это ты. Да и как я могла знать? Вадим… — мама неловко улыбнулась. — Все хорошо?

— Не знаю. Наверное.

— Ты разговариваешь со мной теперь?

— Вот, разговариваю.

— Не молчи больше. Ладно?

— Не знаю.

— Сынок…

— Не знаю.

— Я скучала по тебе.

Вадим собрал руки в замок и разглядывал свои костяшки. Они белели, если напрягать руку.

— Вадим.

Костяшки побелели.

— Я скучала по тебе, сынок. Очень.

Совсем побелели.

— А ты скучал? Не молчи, пожалуйста.

— У меня скоро день рождения.

— Да, я приеду, Вадим, обязательно приеду, — скороговоркой проговорила мама, но осеклась. — Если ты хочешь, конечно. Хочешь?

Мама смотрела во все глаза. Вот что значит выражение «смотреть во все глаза» — это когда они становятся на пол-экрана.

— Хочу, — чуть слышно ответил мальчик, не глядя на экран.

— Тогда приеду обязательно! Я уже купила подарок.

— Ладно. Я… — Вадим обернулся на запертую дверь. — Мне идти нужно.

— Сынок.

— Уроков много задали.

— Вадим, я еще хотела сказать…

— Мне пора.

Вадим поспешно отключился. На экране возникли цифры «02:03».

«02:03 — это, наверное, счет в нашей с мамой игре. Только непонятно, в чью пользу», — подумал мальчик. Он уставился на свои руки, собранные в замок.

Перелистывать землю ногами нравилось Ское. Он ее прокручивал под подошвами, в шутку думая, что это он вертит земной шар. Он и другие люди, так же перелистывающие землю. Каждый в свою сторону.

— А почему ты хотя бы не вышлешь свои фильмы на какие-нибудь кинофестивали?

Ское опомнился, оторвал взгляд от асфальта, который «перелистывал» в этот момент. Ах да, он не один идет, с Аней.

— Ника тоже спрашивала об этом.

Аня насупилась.

— Я спросила не для того, чтобы узнать новые подробности из жизни Ники.

— А зачем?

— Чтобы узнать ответ. Зачем, по-твоему, спрашивают?

— Да нет же, зачем высылать на фестивали?

— Чтобы тебя заметили.

— А я незаметный? — Ское усмехнулся.

— Что ты как маленький? Чтобы твои фильмы заметили. И тебя как режиссера.

— Может, ты и права, — задумчиво сказал Ское. — А может, и нет.

Аня нахмурилась, помолчала немного, глядя себе под ноги. «Тоже перелистывает землю», — подумал Ское.

— Может, за руку меня возьмешь хотя бы?

Ское посмотрел на Анину руку: висит вдоль туловища, покачивается при ходьбе.

— Идем, как будто мы не парень и девушка.

— Думаю, невооруженным глазом видно, что я парень, а ты девушка, — улыбнулся Ское.

— Слушай, Ское! — Аня остановилась. Лицо у нее стало сердитое. Такое сердитое, что Ское снова потянуло улыбнуться, глядя на эти симпатичные прищуренные глаза и надутые губы. Но он сдержался. — Хватит меня подкалывать! С Никой ты так не разговариваешь!

— А при чем тут Ника?

— При том.

Аня скрестила руки на груди и глядела в сторону.

— А Вадим баран.

— Не говори так про него.

— Он реально баран.

— Почему?

— Потому.

— Объясни.

— Сам должен понимать!

Ское взял Аню за руку, почувствовал ее не по погоде холодные пальцы. Девушка отдернула руку.

— Не надо. Ты был прав.

— В чем?

— Давать номер телефона высоким симпатичным парням — плохая шутка.

— Аня…

— Особенно если эти самые парни влюблены в других девушек.

— Ты что…

— Пока.

Аня зачастила по неровному асфальту. Ское засунул руки в карманы и смотрел ей вслед.

На экране смеялась девочка, глядя на мальчика. Они раскачивались все выше и выше. И так изо дня в день, пока мальчик не исчез.

На экране мелькали лица подростков, среди них улыбалась девушка, глядя на парня. Потом он ушел в лес и исчез.

На экране танцевала девушка. Танцевала с невидимым человеком — человеком, которого нет. Танго с никем.

Ское просматривал фильм. Он смонтировал его за час: кадры сами ложились на нужные места, как детали пазла.

Он смотрел его раз за разом, силясь понять, права ли Аня.

Девушка в кадре поднесла руку к белой линии на стене, легонько коснулась.

Ское резко закрыл крышку ноутбука. В комнате стало темно. Долго сидел так, окутанный чернотой.

Ника бросила руку на клавиши. Не глядя. Зазвучал низкий кластер, грязный, громкий. Он плавился в воздухе, пока не расплавился до равномерного гула, от которого мерзли пальцы.

Сумерки расползались по комнате, занимая все свободное место. Ника нажала клавишу в верхнем регистре. Звук заколыхался под потолком вместе с последними лучами заката.

Ника пыталась сочинить музыку к той сцене фильма, где мальчик и девочка качаются на качелях, а потом мальчик не приходит. Она подошла к окну и долго стояла у него, оболокотясь о подоконник. Качели во дворе пустовали.

«Девочка тоже исчезла. Или выросла. Качели пусты, поэтому не получается сочинить», — размышляла Ника. Постояв в нерешительности у шкафа, она все же открыла его. Достала кофту, джинсы.

«И эта девочка — я», — подумала она, садясь на облупившуюся дощечку-сиденье. Качели скрипнули жалостливо.

Раскачиваясь осторожно, Ника задевала хрупкие струны качельной души. Они запели, стали похожи голосом на скрипку. Зависли на одном тихом и затаенном звуке и не отпускали его. Ника управляла качелями-скрипкой, уперев ногу в землю, то толкая, то отпуская. Она записала этот звук на диктофон.

Вернувшись домой, Ника положила диктофон на пианино и раз за разом включала. К скрипу качелей добавился звук «соль», зависающий и колеблющийся где-то между потолком и полом, где-то между небом и землей. Она вспомнила глаза той маленькой девочки на качелях — карие и потерянные.

Снова подошла к окну, включила получившуюся музыку. На стекле в свете дворового прожектора блестели капли — дождь. Грустный скрип и одинокий звук фортепиано, как мухи, бились о стекло, словно пытаясь пробраться к каплям. Там, внизу, во дворе вертелась карусель. Ника пригляделась. На карусели сидел Ское, уперев подбородок в сложенные замком руки. Ника прислонилась лбом к стеклу. Ское сидел неподвижно, а карусель все вертела его и вертела. Что он здесь делает?

Ника взяла телефон и в нерешительности замерла, глядя, как карусель замедляет ход. Ское оставался в своей задумчивой позе.

«Ское, я сочинила музыку качелей!» — написала Ника СМС. Мальчик достал телефон из кармана. Экран засветился белым. Минут пять он просто смотрел на экран. Ника удивилась — почему не отвечает? Что это с ним?

Она стояла, уперев лоб в стекло. «Хорошо, Ника», — пришел ответ. Карусель остановилась. Ское поднял голову, посмотрел на окна. Ника не успела скрыться в комнате. Да и не хотела скрываться. Ское долго смотрел на нее, Нике показалось, что он смотрит мимо, что не видит ее. Она махнула ему рукой, он махнул в ответ — поднял руку и тут же опустил.

Вышла во двор. Уже стемнело, была бы мама дома — не пустила бы. Но мама на дне рождения у знакомой.

— Привет, — Ника нерешительно подошла к карусели. Ское снова неподвижно смотрел в пол. Она взялась за поручень, ощутив под пальцами шероховатость и холод облупившейся, сто раз крашенной поверхности.

— Садись? — мальчик взглянул на Нику.

Она забралась на карусель, села на желтую скамеечку, подобрала под себя ноги. Ей стало вдруг неуютно, неудобно. Ское повернул руль в середине карусели, и та стала медленно раскручиваться. Голова закружилась.

— Что с тобой? — спросила девочка. Ское посмотрел на нее как-то пришибленно, как-то снизу вверх.

— Катаюсь на карусели, — и улыбнулся, точнее, его губы вздрогнули в направлении улыбки. Таким его Ника раньше не видела.

— А почему так поздно, уже почти ночь ведь? — спросила она, а хотела спросить «Почему в моем дворе?», но не решилась.

— Да, — задумчиво проговорил Ское. — Поздно… Действительно поздно, — и невесело усмехнулся.

Покрутил руль еще, карусель совсем разошлась, Нику вжало в спинку. Девочка вцепилась руками в сиденье. Ское смотрел на нее, лицо его то освещалось пролетающим мимо фонарем, то опять гасло. Девочке стало неуютно под его взглядом, захотелось сбежать.

— Если хочешь, могу включить тебе музыку, которую сочинила, — сказала она, чтобы хоть что-то сказать.

— Не надо, — Ское наконец опустил глаза.

— Почему? Ты не хочешь слушать?

— Не сейчас.

— А что сейчас?

Ское молчал.

Карусель, смазавшая мир в кашу, стала потихоньку добавлять в него деталей. Вот фонарь уже не нечто серо-оранжевое, а просто фонарь, дома из каракулей художника-любителя снова стали просто домами. Карусель почти остановилась, а Ское все так и сидел, опустив глаза.

— Я пойду, — сказала Ника. Она встала на ноги, голова закружилась. Опять присела на краешек сиденья.

— Ника, — тихо сказал Ское.

— Что?

— Ника, — он теребил пальцами пуговицу на рукаве и не смотрел на девочку. — Да… Иди, конечно.

— Ты мне хотел что-то сказать, Ское? — Ника глядела, как мальчик нервно крутит пуговицу.

— Хотел.

— Что? — голос сорвался на шепот, сердце заколотилось.

Ское быстро посмотрел на девочку и тут же отвел глаза.

— Я фильм смонтировал.

— И все? Ну, то есть… Ты это мне хотел сказать?

— Можно снимать третий. Про принца и волшебницу.

— Поэтому ты на карусели кружишься?

— Только нужно знать концовку.

— В моем дворе.

— Но мы ее не знаем. И неизвестно, узнаем или нет.

— Поэтому ты сам не свой?

— Надеюсь, она упадет на меня с неба, как и полагается концовке.

— Поэтому у тебя такие глаза?

Ское посмотрел на Нику.

— Какие?

— Синие. А должны быть зелено-желтые.

Нике вдруг стало грустно. Она встала с карусельной скамеечки.

— Спокойной ночи, Ское.

— Спокойной ночи, Ника.

Девочка медленно пошла к подъезду.

— Нет, Ника. Не поэтому у меня такие глаза, — тихо сказал Ское и грустно улыбнулся вслед захлопнувшейся двери Никиного подъезда.

Табличку в темноте было почти не видно. Мальчик подошел ближе. В свете приподъездной лампы он прочел: «Сказка становится былью». Ское толкнул дверь, она резко скрипнула. Шагнул во тьму.

Он вышел с другой стороны дома и посмотрел вверх. Тихо падал лист бумаги. Ское поймал его, снова взглянул в небо — не упадет ли еще? Нет, только один лист — ответило небо.

В оранжевом свете фонаря Ское прочел концовку сказки.

Пробежал глазами строки несколько раз.

Прислонился к фонарю и стоял так некоторое время.

С неба закапало. На листе появились вспухшие следы. Ское провел рукой по бумаге, размазав дождь по буквам.

Скомкал листок и выбросил его в урну.

Ника разглядывала черные узоры веток за окном и темно-синие кляксы неба между ними.

«Улыбаться тут нечему», — твердил внутренний голос, но лицо не слушалось. По щеке скользнула слеза, коснулась губ. Оказалась сладкая на вкус.

— Запишите тему сочинения: «Обломовщина в наши дни», — Инна Викторовна показала на запись на доске испачканным в мелу пальцем. — Форма сочинения — свободная.

— А свободная — это как? Можно в стихах? Или комиксом? — улыбнулся Вадим.

— Абрамов! Можно все. Даже не запрещаю вам с Вильсоном снять фильм на эту тему. Главное — уложитесь в сорок пять минут. На сочинение у вас ровно урок.

— Уууу, — заныл Шапкин с последней парты.

— Не ной, Шапкин. Пиши. Постарайся хотя бы на тройку в этот раз.

— Я хочу четверку, — самодовольно произнес Шапкин и заулыбался.

— С этой мыслью и пиши, — сказала Инна Викторовна, раскрыла перед собой журнал и принялась в него вглядываться.

— А что? Нарисую ей комикс. На первой картинке — человек лежит на диване, на второй — лежит на диване, на третьей — лежит на диване, на четвертой — он поднял руку, чтобы что-то сделать, на пятой — передумал, на шестой — опустил руку, на седьмой — человек лежит на диване. Обломовщина в наши дни, — зашептал Вадим Ское. Тот смотрел в свой пустой листок, даже тему не записал. — Ское, ты что?

— Что? — мальчик повернул непонимающее лицо к Вадиму.

— Спи, спи, не буду тебя тревожить, — весело похлопал тот друга по плечу. — Да что с тобой?

— Ничего.

— Не хочу показаться училкой, но мы сочинение пишем. Можешь присоединиться.

Ское взглянул на доску, по дороге зацепив взглядом Нику. Ее макушка полыхала рыжиной, а каштановые кончики разметало по плечам.

— Можешь начать с темы, мы все так сделали. Попробуй, тебе понравится, — усмехнулся Вадим. Ское поспешно уставился в свой листок, записывая тему сочинения.

Ское бродил по парку Ветеранов. Вот он, Волшебный лес. Деревья и кусты растут в некоторых местах так густо, будто пытаются врасти друг в друга. Бетонные плиты, которыми выстелено место, где раньше был парк аттракционов, крошатся и сдвигаются от бьющей из-под них растительности.

Ское сел на покосившуюся скамейку. Вспомнил, как они снимали здесь фильм. Он, Вадим и Ника… и Ника…

Ское поднял голову. Над ним нависала ветка с вороной, а над веткой — облачное небо. Налетела какая-то легкая, похожая на осеннюю паутинку грусть. И вопрос: «Что я здесь делаю?» Раньше Ское таким вопросом не задавался. Магнитогорск — его родной город. Тихие и громкие, чистые и грязные, мокрые и сухие улочки, бетонные взгляды домов, густой дым из труб, легкомысленные облачка, гусеницы-трамваи — все было его, родное.

Он снимает здесь фильмы, учится, дружит. Он живет здесь. Даже эта скамейка… Ское потрогал скамейку, она шершавая на ощупь. Он хотел запомнить ее, эту скамейку. Зачем? Разве он уезжает? Разве его выгоняют из родного города? Или, может, он сам хочет убежать отсюда?

Нет, он не хочет. Ское прислушался. Вдалеке прогремел трамвай. Каркнула ворона, затем еще одна и еще. И снова трамвай.

Он не хочет уезжать, но…

Ское сидел так еще очень долго. Думал. Поднимал глаза к небу, оно менялось. Облака ушли, открыв голубое полотно, которое становилось зеленым по краям. Затем — желтым, затем — оранжевым и, наконец, красным.

Ское хотел снять третий лик весны, но не получится. Он не снимет фильм про продавца счастья. Кажется, ему досталась черная бумажка. Ское невесело усмехнулся, подумав об этом. Черная бумажка. Последняя.

— Только без подарков. У меня все есть.

— Но я уже приготовил для тебя подарок, — улыбнулся Ское. — Фильм, который ты не видел.

— Фильм «Никто» с Никой в главной роли? Отлично! И «Сына» тоже посмотрим еще раз. Мама не видела. Можешь Аню позвать, если хочешь.

— Она не придет, — Ское опустил глаза.

— Поссорились?

— Не совсем.

— Ладно, дело твое.

Ребята подходили к Никиной пятиэтажке. Ское достал телефон, чтобы позвонить.

— Да давай зайдем, — предложил Вадим. Ское убрал телефон в карман.

Ника открыла и убежала в комнату. Ребята вошли. Вадим разулся и тоже направился в комнату. Ское остался в коридоре, не зная, можно ли ему вот так же лихо войти. Он поднял глаза и принялся разглядывать голую лампочку на потолке. Плафона не было. Свет резал глаза. Потолок вокруг лампочки потрескался и напоминал высушенный зефир.

— Ты чего там застрял? — сказал Вадим из комнаты, и Ское разулся тоже.

Ника стояла у зеркала. Лица Ское не видел, видел только ровную черту каштанового каре. Рыжей макушки как не бывало.

— Ты покрасила волосы? — вырвалось у него.

— Да, — Ника повернулась лицом на мгновение, Ское успел заметить, что веснушки стали бледнее без поддержки рыжих волос.

— Так красивее, чем полосатые, — сказал Вадим.

— А мне нравились полосатые, — ответил Ское. Вадим взглянул на него, но ничего не сказал. Ника тоже промолчала, только рука ее на мгновение застыла в воздухе. Она что-то делала у зеркала. Рука мелко бегала. Вверх — вниз, вверх — вниз. Красит ресницы?

Ское вспомнил, как Ника сидела на его подоконнике и рыжие ресницы просвечивались солнцем, становясь почти невидимыми. А теперь она их красит, чтобы солнце не смогло забраться в них. Почему-то эта мысль показалась невыносимой.

— Я подожду вас на улице, — сказал Ское. Ника быстро обернулась к нему. Один глаз окаймляла черная линия нарисованных ресниц.

— Не надо, я скоро.

— Что наденешь? — спросил Вадим, окинув Нику взглядом с ног до головы.

— Так пойду.

— Но это же праздник, — сказал Вадим и тронул Нику за плечо. — У тебя есть красивое платье. И туфли.

— Туфли мамины, — рука перестала мелко бегать вверх-вниз, замерла в воздухе. Ское смотрел на эту руку. — Так пойду.

— Надень платье.

— Вадим.

— Мама приехала, я хочу представить тебя ей. Как свою девушку.

Ника опустила руку с тушью на трюмо и смотрела в зеркало — то ли на свое отражение, то ли на отражение Вадима.

— Просто хочу, чтобы ты была красивой на моем дне рождения.

Ника молча подошла к шкафу и достала платье. Прошла мимо Ское в кухню.

— Что ты так на меня смотришь? — спросил Вадим у Ское. Тот отвел глаза. Он не знал, как смотрит, просто смотрел, и все. Скоро вернулась Ника. Она поправляла юбку, оттягивая ее вниз, к коленям.

— Пошли, — сказала она довольно резко.

— У тебя глаз недокрашен, — сказал Вадим.

— Докрашу по дороге, — Ника схватила сумку.

— Чего ты злишься? Я просто попросил тебя надеть платье.

— Я не хотела его надевать.

— А я хотел.

— Вот, платье на мне. Пойдем.

— Не пойдешь же ты с разными глазами.

— Главное, что я в платье.

— Ника!

Девочка шлепнула сумку на пол и подошла к зеркалу. Кое-как докрасила левый глаз. Вадим, насупившись, следил за ее движениями.

— Все? — Ника резко развернулась к нему.

— Еще помаду, — сухо сказал он.

Ника схватила помаду и принялась размашисто ею малевать.

— Что ты… делаешь, — прошипел мальчик.

— Помаду наношу.

Ника повернулась. На лице у нее была нарисована красная улыбка от уха до уха.

— Так я понравлюсь твоей маме? Улыбчивая девочка.

— Сотри это, — процедил Вадим.

— Так пойду.

— Сотри. Это. С лица.

— Нет!

— Тогда тебе лучше не идти, — он отвернулся от Ники. — Если передумаешь выставлять себя клоуном — приходи. Ское, ты идешь?

Ское стоял, опустив взгляд в пол.

— Ты идешь? — повторил мальчик.

— Я догоню, — ответил Ское. Вадим некоторое время смотрел на него, затем резко вышел из комнаты. Послышался звук захлопнувшейся двери.

Ское снова не видел лица Ники за ровным углом каре. Она стояла, опершись руками о трюмо. Помада лежала на боку открытая. Ское подошел, взял помаду в руки.

— Что ты делаешь? — Ника стерла слезу ладонью и удивленно воззрилась на Ское, отраженного в зеркале. Он рисовал на своем лице точно такую же, как у нее, улыбку.

Ника рассмеялась и стерла вторую слезу.

— Ты серьезно? — спросила она.

— Похоже на то, что я шучу? — улыбнулся мальчик, и клоунская улыбка расплылась в стороны вслед за настоящей. — Я абсолютно серьезен.

Он поставил помаду на трюмо.

— Пойдем.

— Куда?

— На день рождения. Чувствую, без нас там не очень весело.

Ника рассмеялась, но тут же погрустнела.

— Вадим сказал мне не приходить.

— Пойдем, Ника, — мягко проговорил Ское и легонько сжал ее локоть. — Он это сгоряча сказал. Помиритесь, — отпустил локоть и тоже погрустнел. — Конечно, помиритесь.

Дверь открыла Марина Алексеевна. Она приготовилась улыбаться, но улыбка застыла где-то в начале своего жизненного цикла.

— Здравствуйте, Марина Алексеевна, — сказал Ское.

— Здравствуйте, — сказала Ника и потупилась. Нарисованная улыбка жгла лицо.

За спиной у Марины Алексеевны возник Вадим. Он взглянул в лица друзей и помрачнел.

— Вот, мама, знакомься, — проговорил он. Ника замерла: неужели сейчас скажет, что она его девушка? — Братья Безбашные, династия клоунов, — и скрылся в гостиной, откуда доносилась приглушенная музыка.

— Проходите, ребята, — Марина Алексеевна выглядела слегка сконфуженной. Ребята вошли, и она тихо прикрыла дверь. — В гостиную, пожалуйста.

— Ское, — шепнула Ника. Идея с нарисованной улыбкой теперь не казалась такой уж удачной. Выставить себя в глупом виде — не очень-то остроумно.

— Все в порядке, Ника, — улыбнулся Ское девочке, снова легонько сжал ее локоть, как там, в квартире, и смело направился в гостиную.

В комнате было еще несколько парней и девушек — бывших одноклассников Ники и Вадима. Они уставились на только что вошедших. Ское улыбался. Ребята сдержанно поздоровались с ним и с Никой, стараясь не глядеть на помадные улыбки на их лицах. Вадим сидел за столом и волком смотрел на друзей. Ское подошел к нему.

— С днем рождения, Вадим, — сказал он.

— И тебя туда же, — буркнул тот.

— Да ладно тебе дуться. Это всего лишь улыбка. Она не кусается, — Ское благодушно смотрел на друга.

— Теперь я понимаю фразу «Стирать улыбки с лиц», — бухтел Вадим. — И хочу заняться этим прямо сейчас.

— Это тебе, — Ское достал из кармана диск и положил его перед другом на стол. На обложке было изображено застывшее стремительное движение, смазанное пятно на фоне отчетливой, четко прорисованной стены заброшенного дома. И надпись: Никто.

— Ника и Никто, — проговорил Вадим, вертя в руках диск. — Можно сказать, однокоренные слова.

Мальчик посмотрел на Нику. Она стояла в углу со своей красной улыбкой на лице, рассматривала пластинку из коллекции отца.

— Подойди к ней.

— Я недостаточно улыбчив для этого. Не то что, например, ты.

— Вадим.

— Давай фильм включим.

Вадим резко поднялся.

— Дамы и господа, — вскинул он руки к «зрителям». — Вы имели честь видеть неповторимый номер цирка бюджетной клоунады «Улыбайся всегда, улыбайся везде», а сейчас мы представим вашему вниманию фильм известного шведского режиссера Ское Вильсона, который приехал к нам в Магнитогорск специально на премьеру. Фильм называется «Никто». В главной роли не по возрасту улыбчивая девочка Вероника Котомкина.

Вадим картинно поклонился и вставил диск в dvd-проигрыватель.

— Ассистент! Свет! — сказал он, и кто-то погасил в комнате свет.

Ника отвернулась к стене и принялась тереть щеки, смешивая помаду со слезами. Ское стоял как вкопанный посреди комнаты и смотрел на Нику, не зная, можно ли подойти. Из колонок донесся скрип качелей. Затем звук фортепиано, как капля, упал на пол и растекался там.

Ника вышла из комнаты, Ское следом за ней. Вадим преувеличенно внимательно уставился на экран. Девочка смеялась под страдальческий скрип качелей, мальчик смотрел на девочку во все глаза.

— Извини.

Ское стоял за спиной Ники в ванной. Она терла щеки мылом.

— За что? — спросила та, взглянув на его отражение в зеркале.

— За улыбки.

— Ты не виноват, — Ника смотрела в печальные глаза Ское и терла щеки все медленней и медленней. Опять он так на нее смотрит. Как тогда, на карусели.

Ское не знал, что сказать еще.

— Пойдем досмотрим фильм. Ты ведь его тоже не видела.

— Я не буду смотреть.

— Почему?

— Ское…

— Ника, это твой фильм.

— Потому что я смотрела влюбленными глазами на какого-то Руслана, когда ты ушел. Потому что я танцевала с невидимкой после танца с тобой. Потому что я сочинила музыку качелей, а потом появился ты и кружился на карусели со своими синими глазами. Потому что я жила в этом фильме, а ты просто режиссировал. Я не хочу смотреть, Ское.

Ника повернулась к нему. Лицо ее было мокрым от воды, под глазами черными полукругами растеклась тушь.

— Я смотрю, вы сдружились в последнее время, — в дверях появился Вадим. — Всегда вместе, даже в ванной. Вот что значит улыбка. Объединяет людей.

Ское провел ладонью по щеке, размазав помаду, и поспешно вышел из ванной мимо Вадима. Ника повернулась к раковине и снова включила воду. Она усиленно терла нижние веки. Черные отметины не стирались. Вадим молча смотрел, как она это делает. Ника надеялась, что он уйдет, медлила у раковины, но он не уходил, а просто стоял и смотрел.

— Мама спрашивает, где ты, — наконец заговорил он.

— Ты же видишь, где я. Иди, скажи маме, — ответила Ника резко.

— Дело не в этом…

— А в чем? Ей не понравилась моя улыбка?

— Перестань. Хватит уже про эти ваши улыбки.

— Ей не понравилось мое платье? — язвительно продолжала Ника. Прядь волос прилипла к ее мокрой щеке.

— Дело не в платье, не в улыбке и не в маме!

— А в чем тогда?

— Да ни в чем…

— Я пойду домой.

— Не уходи, Ника, — тихо сказал Вадим, и глаза его сразу сделались грустными. — У меня день рождения.

— У тебя полный дом гостей.

— Не уходи, — Вадим подошел почти вплотную к девочке, хотел отвести рукой прядь ее волос, но отчего-то не решился. Уперся рукой в стену и так и стоял рядом. Нике стало жалко его.

— У меня лицо, как у панды, — неловко улыбнулась она. — То клоун, то панда.

— Нет.

— Что «нет»?

— Можно я тебя поцелую?

Ника смутилась.

— Ты же не спрашивал раньше.

— Просто скажи.

— Как хочешь.

— А ты как хочешь? — глаза Вадима сделались совсем большими и совсем грустными. — Не надо, не говори.

Он наклонился и легонько поцеловал ее в уголок губ. Нике стало тяжело смотреть на него, и она опустила глаза.

— Я пойду все-таки, — извиняющимся тоном сказала она.

— Я пойду с тобой.

— Не надо. Оставайся, у тебя гости.

— Ника.

— Оставайся. Как ты уйдешь? Это же твой день рождения.

— Давай просто сбежим, а они пусть празднуют, — усмехнулся Вадим. — Вдруг не заметят?

— Не надо, Вадим. Так не делается.

— А как делается? — снова погрустнел он.

— Я пойду.

Мальчик отошел от Ники, прошелся по ванной комнате, взглянул в зеркало, увидел там свое тусклое лицо.

— Я вызову тебе такси. А когда все разойдутся по домам, приду к тебе. Просто погуляем.

— Не надо такси. Я дойду сама.

— Я вызову, — и Вадим вышел из ванной комнаты.

— А почему твой друг ушел?

— Какой друг? — Вадим набирал номер такси на новеньком смартфоне, который ему подарила мама.

— Ское.

Вадим уставился на маму.

— А он ушел?

— Да. И выглядел каким-то расстроенным. Вы поссорились?

— Нет, — буркнул Вадим и поднес трубку к уху.

— Может, позвонишь ему?

— Нет. Здравствуйте, можно такси в поселок Крылова?

Ника нерешительно подошла к Вадиму и его маме.

— Мама, Ника тоже уходит.

— Ой, Ника, а почему? — Марина Алексеевна повернулась к девочке.

— У нее строгая мама.

— Но сейчас еще совсем не поздно!

— Пусть идет. А вечером я к ней зайду.

Марина Алексеевна округлила глаза. На ее лице отчетливо читался вопрос: «Зачем?»

— Потому что она моя девушка, — ответил Вадим на этот вопрос. Ника покраснела. Ей захотелось как-нибудь незаметно исчезнуть.

Марина Алексеевна смешалась и некоторое время смотрела на сына недоуменно. Она неловко улыбнулась, посмотрела на Нику, затем опять на Вадима.

— А почему ты мне не говорил? — спросила она. Смартфон мальчика заверещал, он снял трубку.

— Такси приехало. Номер пять-шесть-семь, — сообщил он.

Ника поспешно обулась. Лицо ее все еще пылало.

— До свидания, Марина Алексеевна, — кивнула она маме Вадима. — Еще раз с днем рождения, Вадим. Пока, — сказала она и скрылась за дверью.

Ское шел преувеличенно медленно. Он хотел ощутить каждый шаг. Почувствовать, как пятка приземляется на асфальт, затем — стопа и носок, чтобы в следующую секунду снова оторваться от земли, готовясь к новому шагу. Еще он хотел видеть каждый фонарь. Кажется, что все они одинаковые. Они выстроились у дороги, как солдаты, навытяжку. Но на самом деле разные: один моргает, второй перегорел, третий весело светит своим оранжевым светом. При ходьбе тени бегают по часовой стрелке, и никогда их бег не заканчивается, пока есть они — фонари.

Ское сел на скамейку возле «Лакомки». Фонтан отключили на ночь. Одинокий голубь прогуливался по его облупленному краю.

Ское засунул руки в карманы и глядел на голубя. Еще он заметил, как оранжево подсвечены верхушки деревьев и как это красиво на темно-синем фоне неба. Но мальчика это не радовало.

Все это — голуби, оранжевые деревья, фонари, дымное небо — скоро останется позади. Все, с чем он не успел попрощаться, останется позади. Потому что так надо. Потому что…

«Нам достались черные бумажки, — подумал мальчик. Он поглубже засунул руки в карманы. — Я продавец счастья, приносящий несчастья».

За живой изгородью блеснуло автомобильное стекло. Открылась дверца, судя по звуку. И почти сразу же закрылась. Ское и не обратил бы на это внимания, но увидел девушку, появившуюся из машины. Она зашла в сквер и села на скамейку напротив него. Это была Ника.

Ника не видела Ское. Она попросила шофера привезти ее сюда, чтобы посидеть на скамейке, на которой когда-то старичок кормил голубей, а они со Ское сидели вон там, напротив… Ой!

Ское встал и медленно направился к Нике, не вынимая рук из карманов. Ему вдруг стало зябко, и ноги будто отяжелели.

Девочка смотрела на свои колени, не решаясь поднять глаза. Что сказать? Кажется, она много чего наговорила в ванной.

Ское заметил, что черных кругов под глазами больше нет, а в свете фонаря волосы Ники кажутся рыжими. Он улыбнулся уголком губ.

— Похоже, тот старичок, кормивший здесь голубей, уже ушел, — сказал он. Ника посмотрела на него и улыбнулась тоже. — Какая жизнь у этого старичка, кормящего голубей? Какая была до и какая будет после?

— Я не знаю, Ское, — грустно сказала Ника. Ей вдруг захотелось плакать. Лучше бы она не встречала его. А оставалась на этой скамейке одна. В компании выключенного фонтана и прогуливающегося по нему голубя.

— Темно, — сказал Ское. Ему было неловко вот так стоять над Никой. Почему она молчит?

— Он просто сидел на скамейке и кормил голубей. Всю жизнь. А думал, что идет вперед. Думал, что живет.

— Давай прогуляемся, Ника.

Девочка встала, и ребята медленно побрели по скверу.

— Уже конец мая. Третий лик весны — это будет лето? — спросила Ника, когда они вышли на улицу Металлургов.

— Третьего лика не будет, — тихо ответил Ское.

— Почему? — Ника повернула лицо к мальчику и во все глаза смотрела на него.

— Я не буду снимать.

— Давай сходим туда, в тот подъезд. Вдруг упадет концовка сказки?

— Не получится.

— Можно досочинить ее самим, — Ника хваталась за соломинку. На самом деле она предлагала решение, но у нее было отчетливое чувство, что она именно хватается за соломинку. Ское безнадежно смотрел себе под ноги, и голос его звучал как-то…

— Что с тобой, Ское? — шепотом спросила Ника.

— Ничего. Все в порядке.

— Нет, не в порядке.

— Я провожу тебя домой.

Дальше шли молча до самого подъезда Ники. У дверей остановились. Ское смотрел в асфальт. Девочка расценила его грусть по-своему.

— Давай все-таки сходим в тот подъезд. Вдруг упадет?

— «Сказка становится былью».

— Что это?

— Так было написано на двери.

— Ты ходил? Сказка падала с неба? — Ника округлила глаза.

— Да.

— И что в ней было? Чем все закончилось у принца с волшебницей?

Ское наконец посмотрел в глаза Нике. Он долго молчал.

— Учебный год заканчивается, — сказал он. — Через два дня.

— Ну и что?

Что-то в его взгляде, в голосе заставило ее затаить дыхание. Хотя он говорит всего лишь про учебный год. Ну, заканчивается — что с того?

— Я уезжаю, — сказал Ское.

— Когда? — на автомате спросила Ника, а пальцы ее рук похолодели.

— Через два дня.

— Через два…

— Обратно…

— Но ты же можешь не уезжать! Тебе же не обязательно уезжать!

— … в Швецию.

— Ское.

Ника хотела спросить, надолго ли, но вместо этого просто разглядывала масляное пятно на асфальте. Кто-то парковал машину, и осталось пятно. Оно осталось.

Кажется, Ское что-то говорит. А что?..

— Не знаю, когда вернусь. И вернусь ли…

Ника сначала услышала этот звук — резкий, отраженный эхом в арке, а потом только заметила свою руку. Она дала Ское пощечину.

Он молчал и смотрел в сторону. Медленно провел рукой по щеке.

— Я запомню это как поцелуй твоей ладони и моей щеки, — и усмехнулся.

Ника встала на цыпочки, потянулась вверх и коснулась губами этой самой щеки.

— Ника… — услышала она шепот, увидела влажные глаза Ское совсем рядом. В каких-то сантиметрах от ее лица, они здесь, близко — его глаза…

— Вадим, — проговорила Ника и испугалась. Нет, не того, что он придет разбираться, не его ревности.

Она увидела его через плечо Ское. Вадим сидел на качелях, те слегка покачивались. Когда их глаза встретились, он вздрогнул, как от боли, и отвернул лицо. Как будто ему неловко от того, что он увидел. Ника испугалась того, как он обмяк на этих качелях — как плюшевая игрушка под дождем.

Ское обернулся и тоже увидел Вадима. Качели тихонько постанывали. Вадим глядел на свои ботинки.

— Иди домой, Ника, — сказал Ское.

Девочка глядела на сгорбившуюся на качелях фигурку. Ей хотелось подойти и погладить его по голове. Но это было бы… Какими глазами он на нее посмотрит?

— Не волнуйся, — сказал Ское, на мгновение взял Нику за руку и тут же отпустил. Девочка повернулась к подъездной двери, прикоснулась к холодной металлической ручке. Ледяной комок поселился в ее груди и давил, давил. Ника зашла в подъезд — ноги сами зашли. Она медленно передвигалась по ступеням вверх. Вдруг возникла мысль: у нее есть окно! Она еще успеет посмотреть на него в окно! Ника ускорилась. Скинула туфли в прихожей, забежала в свою комнату, отдернула занавеску. В свете дворового прожектора Ское приближался к качелям, а Вадим все так же сидел, все в той же позе потерянной игрушки.

— Прости меня, Вадим, — тихо сказал Ское.

Тот молча вглядывался в свои ботинки. Ское оперся спиной о стойку качелей и смотрел на друга.

— Вадим…

— День рождения — грустный праздник, да?

— Я уезжаю. Обратно в Швецию. Как только закончится четверть.

— Хорошо.

Воздух, казалось, замер. Фонарь резал глаза, а за ним в небе блестела луна, похожая на кусок сыра. Что-то невидимое вонзалось в Ское острой болью с каждым вдохом.

— Мне будет вас не хватать, — сказал он после очередного такого вдоха. — Тебя и Ники.

— Ники.

— И тебя. Ты мой друг.

— Нет.

— Вадим…

— Уже нет.

Ское уставился себе под ноги. На луну наползал ватный диск облака, чтобы стереть ее с неба, но мальчик больше не смотрел на небо. Он сделал новый вдох.

— Пусть так, — проговорил он глухо. — Только… Ника тут ни при чем.

Вадим поднял глаза на Ское.

— Любишь ее?

— Я уеду, и у вас все будет хорошо.

— Любишь?

Стекло от дыхания запотевало. Ника водила пальцем, получались слова. Из слов получались строчки.

Хлопнула входная дверь. Что-то зашелестело, зазвякало украдкой. Мама старается вести себя тише — думает, что Ника спит.

Ника не спит. Она в темноте сидит у клавиш. Белые стали серыми, черные остались черными. На одной — слеза. Ника нажимает эту клавишу так, чтобы звука почти не было. Сиплое почти-отсутствие-звука.

Та музыка. Ское сидел тогда на качелях, на которых сейчас Вадим. Или уже нет его, ушел… Они легонько поскрипывали, а лицо Ское было освещено экраном телефона. Он слушал музыку, и все замирало. И Ника замирала, отгороженная от него и от музыки стеклом. Она что-то слышала тогда в этой тишине. Она слышала все.

Стихи, рожденные дыханием Ники, ложатся на музыку, как перышко на водную гладь. Покачиваются и трепещут. Ника тихонько поет.

Полоска света, пробившаяся из коридора, гаснет. Фонарь во дворе загорается вновь. Ника медленно подходит к окну. Она боится, что…

Вадим все еще там. Качели покачиваются, Вадим неподвижен. И вдруг он встает, как будто ждал этого сигнала — света фонаря, — и идет к арке. На полпути оборачивается и смотрит на Никины окна долгим взглядом. Ника прячется за шторкой, ее не видно. А он смотрит.

Потом уходит. «Арка проглатывает всех, но не всех возвращает», — думает Ника. Она подходит к пианино и закрывает крышку.

Ника сидела в классе, каждое слово казалось бетонным.

— Учебный год заканчивается, пора узнать итоговые оценки, ребята, — говорил кто-то.

Потом она что-то записывала. Она смотрела в клетки тетради. Звенел звонок, и она уходила домой. Дома она тоже смотрела в клетки тетради.

— Ника, тебя к телефону, — выкрикнула из прихожей мама.

Ника подошла. Она накрутила провод на палец, прежде чем что-то сказать. Боялась услышать…

— Ника, — проговорила трубка голосом Ское, устав пережидать тишину. А может, он услышал, как она накручивает на палец провод? — Я улетаю утром.

Ника молчала.

— Хочу попрощаться.

Она молчала. Провод кончился.

— Ника. Я надеялся тебя увидеть перед отъездом. Или хотя бы услышать.

— Улетаешь, — прошептала девочка.

— В восемь утра завтра.

Она не хотела наговорить чего-нибудь, поэтому молчала. Хотя… она не могла говорить, поэтому молчала. Надо сказать…

— Я приду.

— Если не хочешь или… можешь не приходить, Ника. Я был бы рад, но… Вадим не придет, и если ты тоже не хочешь, то… — Ское осекся и долго молчал. — Я услышал твой голос.

— Я приду.

Ника положила трубку, пока он еще что-нибудь не сказал.

«Я услышал твой голос».

Ника закрыла клеточки тетради, села за фортепиано. Положила диктофон на полочку для нот.

Ника толкнула прозрачную дверь. 7:30, уже идет посадка. Она встала в очередь. 7:32, она выложила телефон на подставку и прошла через рамку.

Мужчина оборачивал огромный чемодан упаковочной пленкой. Женщина кричала на ребенка, чтобы поторапливался. Ника смотрела по сторонам. Где, где?

Какие-то макушки сновали тут и там. Но Ское высокий, его должно быть видно. Должно же? Идет посадка. Вдруг он уже сел в самолет?

Ника увидела его. Он стоял в отдалении, ничего не оборачивал упаковочной пленкой, ни на кого не кричал, не сновал тут и там. Он засунул руки в карманы и просто стоял. Девочка подошла, он заметил ее сразу.

— Вадим, — она легонько тронула его за рукав.

— Я только пришел. Видимо, опоздал.

— Я тоже.

— 7:41.

Ское поставил сумку на ленту и обернулся. В который раз. Неужели так и придется улететь, не попрощавшись?

За стеклянной перегородкой он увидел Нику. Затем — Вадима. Они вместе. Они пришли. Они вместе… Вернуться? Махнуть им рукой?

Ское схватил сумку с ленты, огибая людей, пошел обратно. Там, за стеклом, Ника и Вадим. Они все-таки пришли. Вместе…

Ское остановился. Поставил сумку и смотрел через стекло на них. Он может выйти, они сразу увидят его. А может не выходить. Вадим сказал ему тогда… Может, лучше повернуться и уйти? Пока не заметили.

Вадим увидел его первым. Он смотрел на Ское долю секунды, затем поднял руку и махнул. Ника обернулась и тоже увидела его. Стоит за стеклянной перегородкой.

Ское поднял сумку и направился к ним. Вадим засунул руки в карманы. Ника дышала все менее ровно, к глазам начали подступать слезы, но застряли на полпути.

— Я рад, что вы пришли, — Ское смотрел на друзей как-то неловко, снизу вверх, хотя был выше их.

— Мама улетела вчера, я просто не уходил, — пошутил Вадим, взглянул на Ское какими-то огромными глазами и опустил голову.

— Вадим…

— Не надо, — сказал он, глядя себе под ноги. — Я не хотел говорить то, что сказал тогда. Я… В общем, возвращайся давай.

Ское улыбнулся краешком губ. Ника смотрела в пол и почему-то краснела. Она помнила, как Вадим деревянно сидел на качелях, а Ское медленно шел, пока его не забрала арка.

— А еще я не люблю прощаний, — сказал Вадим, быстро глянул сначала на Нику, затем на Ское, потом снова на Нику, — поэтому пока! — и направился к выходу.

— Пока, Вадим, — прошептал Ское.

— Пассажира Ское Вильсона, вылетающего рейсом 567, просим пройти ко второму выходу.

— Это тебя, — сказала Ника, и слеза проскользила по щеке, упала на пол.

— Ника.

— Не улетай.

— Пассажира Ское Вильсона, вылетающего рейсом 567, просим пройти ко второму выходу.

— Обещай не бросать музыку, — сказал Ское совсем не то, что Ника думала, он скажет.

— Почему? — она утерла вторую слезу, которая хотела отправиться вслед за первой.

— Потому что я люблю ее. Твою музыку.

— Ское.

— Люблю.

— Пассажира Ское Вильсона, вылетающего рейсом 567, просим пройти ко второму выходу.

— Не улетай.

— Он улетел, но обещал вернуться. — Ское улыбнулся уголком губ. Он взял сумку с пола. Ника резко обняла его, уткнулась носом ему в грудь, в фиолетовые клеточки его рубашки. Сумка упала на пол.

— Пассажира Ское Вильсона, вылетающего рейсом 567, просим пройти ко второму выходу.

Слова не шли. Ника посмотрела в зелено-желтые глаза. Вот они, снова близко, грустные и нежные. Она вытащила из кармана диск и вложила его в руку Ское.

И он пошел. Он удалялся, а Ника все еще видела его глаза перед собой — вот здесь, совсем близко.

Она вышла на улицу. Ветер сразу поднял волосы вертикально вверх, играл с ними, подкидывал. Вдалеке она видела самолеты. Одни стояли, принимали пассажиров, другие медленно набирали высоту, третьи приземлялись. Какой из них?..

В восемь утра взлетел самолет. Поднялся и сразу стал уменьшаться. Белой птичкой скользил в вышине. Мальчику, сидящему у иллюминатора, не было видно, как внизу двое неотрывно следят за маленькой белой птичкой. Он открыл диск и прочитал на обороте обложки:

Елена Бодрова родилась в городе Магнитогорске. В 2008 году окончила психологический факультет Магнитогорского государственного университета, а в 2018-м получила специальность композитора в Магнитогорской государственной консерватории им. М.И. Глинки. Елена создает музыку для кино и театральных постановок. Литературной деятельностью начала заниматься в 2017 году, когда к собственному мюзиклу решила написать литературную основу в виде полноценной книги с авторскими иллюстрациями.

Литературные достижения Елены:

• полуфиналист VI Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков (2017) — роман «Корабль на крыше»;

• полуфиналист Международной детской литературной премии имени В.П. Крапивина (2017) — роман «Корабль на крыше»;

• обладатель Второй премии VI Международного конкурса на лучшее произведение для детей «Корнейчуковская премия» (2018) в номинации «Проза для детей старшего возраста и юношества» — повесть «Перья»;

• финалист IX Ежегодного литературного конкурса «Новая детская книга» (2018) в номинации «Для тех, кому за шесть», специальные призы «Выбор библиотек» и «Открытое читательское голосование» — произведение «Белая»;

• финалист Международной детской литературной премии имени В.П. Крапивина (2018) и обладатель специального приза — повесть «Перья»;

• полуфиналист X Ежегодного литературного конкурса «Новая детская книга» (2019) в номинации «Young Adult: Триллер. Мистика. Хоррор» — повесть «Имитация»;

• финалист литературного конкурса «Новый старт» (2020) — повесть «Имитация».