Городинский Владимир Иванович родился в 1950 году в селе Владимировка Знаменского района Кировоградской области на Украине в семье рабочих.

В пограничных войсках с 1967 года.

После окончания в 1971 году Московского высшего пограничного командного училища КГБ СССР проходил службу в Дальневосточном пограничном округе на пограничной заставе, в политотделе Сковородинского пограничного отряда и в политотделе округа.

В 1984 году закончил Военно-политическую академию им. В. И. Ленина, после чего был назначен на должность начальника политотдела Панфиловского пограничного отряда Восточного пограничного округа. С 1987 года — в Политуправлении пограничных войск КГБ СССР. В 1989 году поступил и в 1991 году закончил Академию общественных наук при ЦК КПСС. С 1994 по 2001 год занимал должности заместителя командующего Забайкальским и Кавказским особымм пограничными округами, а также заместителя начальника Северо-Кавказского регионального управления ФПС РФ. Участник боевых действий. Два года был первым заместителем начальника Управления воспитательной работы, а с 2003 по 2010 год возглавлял Голицынский пограничный институт ФСБ России. После ухода в 2010 году в запас работал ректором Одинцовского гуманитарного университета. За безупречную службу награжден орденом «За военные заслуги» и 19 медалями, в том числе «За спасение погибавших» и «За отличие в охране государственной границы», а также именным оружием от Директора ФПС России и Директора ФСБ России.

Генерал-майор. Кандидат философских наук (2005 г.).

Я не историк, но, как любой нормальный человек, с юношеских лет питал неподдельный интерес к истории своей страны, особенно к событиям Великой Отечественной войны. И это не случайно! Сама общественно-политическая ситуация в стране в середине 60-х годов прошлого века способствовала этому. Появление на экранах новых художественных фильмов о войне, издание сотен книг, повествующих о героике и трагизме того времени, многочисленные встречи с участниками войны формировали у абсолютного большинства мальчишек моего поколения гордость за свою страну и искреннее желание после окончания школы обязательно отслужить в армии, а если повезет — то и поступить в военное училище. Хотя бы этим каждый из нас стремился быть похожим на героических участников той войны. Так получилось, что из десяти моих одноклассников в 1967 году восемь ребят поступили в различные военные училища и впоследствии стали офицерами.

Очень большое воспитательное воздействие на мое поколение, естественно, оказывали наши родители, которые сами в полной мере хлебнули горечи и страданий на фронте и в тылу в годы военного лихолетья. Мой отец, Иван Владимирович, в 15 лет из-за болезни своей мамы оказался на территории, временно занятой фашистскими войсками. Кто-то из односельчан донес немцам, что его старший брат Григорий перед войной был призван на службу в войска НКВД, где и остался на сверхсрочную. Поэтому за три года оккупации ему пришлось пережить немало: и голод, и холод, и допросы оккупантов, и издевательства земляков-полицаев. После освобождения в начале 1944 года Правобережной Украины от фашистских захватчиков отца призвали в Красную армию. Всего лишь после двух недель обучения он оказался на передовой. Провоевав около трех месяцев, отец в одном из боев в районе Ново-Украинки Кировоградской области был тяжело ранен в ногу. Так в свои 18 лет он стал инвалидом 1-й группы.

Моей маме, Татьяне Лазаревне, накануне войны исполнилось двенадцать лет, но и ей за эти годы досталось немало. Вместе со своими родителями и земляками эвакуировала колхозное имущество, лошадей и крупный рогатый скот за Волгу, а после освобождения Украины от немецкой оккупации — возвращала их обратно. Участвовала в послевоенном восстановлении колхоза на своей малой родине, за что и была в 1947 году награждена орденом Ленина.

Отец моей жены, Садовенко Петр Фомич, в действующей армии с первых дней войны. Боевое крещение получил в районе г. Львов. Немало хлебнул лишений, испытал боль утрат своих боевых товарищей в ходе летнего отступления 1941 года, а также в период выхода из окружения под г. Харьков в мае 1942 года. Войну закончил в Австрии. На фронте он познакомился со своей будущей женой, Марией Тихоновной, которая в 17 лет добровольцем ушла на фронт. За три года войны ей пришлось выносить раненых с поля боя, послужить медсестрой в санитарном поезде, а также начальником смены в полевой хлебопекарне дивизии.

Вспоминая свои юношеские годы, хочу заметить, что наши родители не очень-то любили вспоминать о войне. Но иногда, особенно после просмотра очередного художественного фильма о войне, в котором авторы очень легковесно подавали события того времени, они на наши вопросы о впечатлениях от просмотра отвечали, что на реальной войне все было по-другому. А дальше начинались скупые рассказы о том, какой им запомнилась Великая Отечественная война. К сожалению, это было очень редко. Не исключено, что их правдивые рассказы о войне в то время были далеко не безопасными.

Уже на втором курсе Московского высшего командного Краснознаменного пограничного училища КГБ СССР я, впервые прочитав мемуары Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления», задумался над тем, что в свои 18 лет еще очень мало знаю о той страшной войне. С этого момента, наверное, и начался процесс моего осмысленного «погружения» в историографию Великой Отечественной войны.

В 70-80-е годы прошлого столетия это происходило под мощным воздействием официальной советской версии о причинах развязывания и основных этапах этой войны. Но уже в период так называемой перестройки у меня, как и у многих людей того времени, появились первые сомнения в правдивости не только официальной версии истории Великой Отечественной войны, но и всего советского периода в истории страны. Так, во время учебы в Академии общественных наук при ЦК КПСС я впервые подробно узнал об обстоятельствах гибели семьи последнего российского императора Николая II, познакомился с секретными протоколами Молотова-Риббентропа. Немало и других открытий в тот период я сделал для себя. За прошедшие десятилетия под воздействием новой, порой противоречивой информации о Второй мировой войне менялись и мои взгляды на те или иные события, подвергались ревизии, казалось бы, неоспоримые ранее факты и события далекого прошлого.

Очередным этапом в переосмыслении моих взглядов на историю Великой Отечественной войны стал период службы на Северном Кавказе в должности заместителя командующего Кавказским особым пограничным округом. А началось это так. Как-то в 1997 году в округ прибыла делегация пограничной службы Финляндии во главе с тогдашним ее руководителем. В составе делегации также были его помощник, переводчик и жена руководителя финских пограничников. По решению командующего округом мне было поручено ознакомить высоких гостей с достопримечательностями Ставропольского края и Карачаево-Черкесской Республики. В предпоследний день их пребывания на участке округа я преподнес гостям наши пограничные сувениры, подготовленные к 75-летию округа, которое мы отметили накануне. Среди них была и книга, изданная, как принято, к очередному юбилею, под названием «75 лет на страже южных рубежей Отечества». Я не сразу обратил внимание на то, с каким интересом финские офицеры стали рассматривать и листать эту книгу. Но вот переводчик, открыв очередную страницу, начал переводить текст для остальных членов делегации. Через некоторое время среди них послышался смех, нередко переходящий в громкий хохот. Удивленный столь необычной реакцией гостей на прочитанное, я поинтересовался у переводчика, что же так их рассмешило в подаренной им книге. Он, немного смущаясь, сказал, что изложенная в тексте наша версия участия Советского Союза в войне с Финляндией в 1939–1940 гг., мягко говоря, не соответствует действительности. Что не Финляндия, а СССР развязал ту войну.

За повседневными делами и заботами я как-то позабыл об этом случае, тем более что расстались мы с гостями как искренние и давние друзья. Уже потом, по истечении нескольких месяцев после этого случая, более основательно познакомившись с историей так называемой «Зимней войны» между СССР и Финляндией, я понял причину смеха финнов в тот раз. Они были искренне удивлены тем фактом, что в России по истечении многих десятилетий, минувших после завершения советско-финляндской войны (1939–1940 гг.), до сих пор считают, что тогда Финляндия напала на СССР, а не наоборот. Что мы по-прежнему героизируем все, связанное с той войной, забывая, что Лига наций квалифицировала действия СССР против Финляндии как неспровоцированную агрессию и исключила нашу страну из своего состава. Честно говоря, мне стало стыдно, потому что, как оказалось, живя в конце XX века, я, как и многие другие граждане России, по-прежнему руководствуюсь сталинскими оценками тех далеких событий.

В одном я был по-прежнему твердо убежден: боевая деятельность пограничных войск НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны представляет собой образец мужества, героизма, высокого профессионализма и верности долгу перед Родиной. Поэтому, как и абсолютное большинство моих сослуживцев, я продолжал рассматривать этот героический период в истории пограничной службы России в качестве основного средства воспитания у подчиненных любви к своей Родине, гордости за принадлежность к элите Вооруженных сил страны, готовности продолжать славные традиции воинов-пограничников.

Некоторые сомнения по этому поводу у меня возникли чуть позже. Нет! Не по поводу героического прошлого пограничных войск, а по поводу утверждения о том, что история страны вообще, а Вооруженных сил и пограничных войск в частности должна быть основой для воспитания патриотических чувств у граждан России, гордости за свое Отечество. Ведь у каждого народа есть как героические, так и трагические страницы его истории. Одними можно и нужно гордиться, другими нет. К примеру, как гражданам России можно гордиться массовым террором, развязанным сталинским руководством в отношении собственного народа в 30-е — 40-е годы прошлого столетия? Или какие патриотические чувства может вызвать практически полный разгром кадровой Красной армии в начальный период Великой Отечественной войны? Не может наполнять душу гордостью и тот факт, что наши Вооруженные силы понесли в той войне значительно большие потери в личном составе, чем Германия и ее союзники.

Подобные мысли привели меня к твердому убеждению в том, что если история — это научная сфера деятельности, а не средство манипулирования общественным сознанием, то она прежде всего должна быть строгим и бесстрастным учителем для нынешних и будущих поколений граждан нашей страны, особенно для людей в погонах. Потому что настоящая историческая наука оперирует только теми событиями и фактами, которые получили объективное отражение в архивных документах или свидетельствах очевидцев. Она не приемлет политической конъюнктуры и связанных с нею исторических мифов. Очень точно по этому поводу высказался выдающийся русский историк Н. М. Карамзин, заметив, что «история — не роман, не мирный сад, где все должно быть приятно: она изображает действительный мир». А если этого не происходит, то мы все время будем «наступать на одни и те же грабли». Будем повторять одни и те же ошибки, которые в годы Великой Отечественной войны в ряде случаев приводили к поражениям, а победы нередко достигались за счет ничем не оправданных человеческих жертв.

Эти мои мысли вскоре нашли свое реальное подтверждение в ходе непосредственного участия в подготовке и осуществлении специальной пограничной операции «Аргун» на территории Чеченской Республики в 1999–2000 годах. До этого мне не приходилось участвовать в реальных боевых действиях, я не занимал командных и штабных должностей, поэтому был твердо уверен в том, что при подготовке и проведении этой уникальной в своем роде пограничной операции ее разработчики в Федеральной пограничной службе обязательно учтут богатейший опыт пограничных войск, накопленный как в годы Великой Отечественной войны, так и в ходе локальных вооруженных конфликтов. Однако действительность оказалась несколько иной.

Первые тревожные сомнения в этом появились у меня на этапе приема и доподготовки резервов, прибывающих из других региональных пограничных управлений для участия в этой операции. По долгу службы этой работой пришлось заниматься мне и моим подчиненным. Оказалось, что абсолютное большинство подразделений на местах были сформированы наспех, укомплектованы по принципу: только бы отправить в срок положенное количество личного состава — без учета требуемого количества военных специалистов и в ряде случаев не имеющего даже элементарных знаний и навыков в обращении с конкретным видом оружия. И как следствие — при проверке указанных резервов оказывалось, что вчерашний повар погранзаставы назначался снайпером, дизель-электрик был определен наводчиком АГС-17, которого он и в глаза не видел. Аналогичное положение складывалось и с прибывшими минометными подразделениями, которые по месту дислокации имели на вооружении 120-мм, а по новому штату вооружались 82-мм минометами. К сожалению, подобных примеров было предостаточно. На этом фоне заметно выделялась своим уровнем подготовки ДШМГ из Воронежа, укомплектованная военнослужащими контрактной службы. По этой причине начальником СКРУ генерал-полковником Е. В. Болховитиным было принято решение об увеличении сроков доподготовки прибывших подразделений. По сути — на месте офицерами отделов боевой подготовки, воспитательной работы и инженерного отдела заново осуществлялась подготовка и боевое слаживание прибывших подразделений. Еще за несколько месяцев до десантирования в Аргунское ущелье выяснилось, что на вооружении пограничных подразделений, которым предстояло там действовать, нет крупнокалиберных пулеметов, которые весьма эффективны при ведении боя в горах. Первые современные образцы крупнокалиберных пулеметов «Корд» с оптическим прицелом появились в наших подразделениях только по истечении нескольких недель с начала специальной пограничной операции «Аргун». Проведя, так сказать, внеплановую ревизию на складе арттехвооружения в г. Ставрополе, офицеры отдела боевой подготовки обнаружили двенадцать пулеметов ДШК 1939 года выпуска, которые после ускоренной подготовки для них пулеметных расчетов были переданы в состав пограничных подразделений, которым предстояло первыми десантироваться на территории Итум-Калинского района Чеченской Республики. К слову сказать, ДШК здорово помогли нашим подразделениям на первом этапе этой операции.

Понимая, что после десантирования в Аргунское ущелье нашим подразделениям предстоит вести с боевиками не открытые общевойсковые бои, а в большей мере использовать тактику так называемой контрпартизанской войны, мы попытались найти в наших секретных и несекретных библиотеках хоть какие-нибудь материалы, обобщающие подобные действия пограничных и внутренних войск в прошлом. Но, к нашему изумлению, их там не оказалось. Не получили мы подобных материалов и из Федеральной пограничной службы России. Перелопатив весь интернет, офицеры отдела боевой подготовки нашли всего лишь один добротный опыт организации контрпартизанских действий войск НКВД СССР на Северном Кавказе в 1944 году, который и был взят нами на вооружение. А ведь подобные действия войскам НКВД приходилось вести и в Прибалтике, и в западных районах Украины, и в Белоруссии. Да и в Афганистане пограничники применяли подобную тактику. Но куда подевался этот оплаченный кровью тысяч советских солдат и офицеров опыт — узнать так и не удалось.

В течение полутора месяцев, исполняя обязанности старшего оперативной группы «Аргун», я смог еще не раз убедиться в том, что многие горькие уроки Великой Отечественной войны нами усвоены плохо.

Уже будучи начальником Голицынского пограничного института, у меня появилось значительно больше времени для изучения литературы о Второй мировой войне, о боевой деятельности пограничников в годы Великой Отечественной войны. Весьма плодотворной в этом плане оказалась моя работа над диссертацией на тему «Патриотическое сознание пограничников в условиях глобализации». В тот период мне все еще казалось, что пограничными историками довольно-таки глубоко исследованы эти вопросы. Особенно я укрепился в этом мнении после прочтения фундаментальной работы Г. П. Сечкина «Советские пограничные войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. и возможные их действия в современных операциях», изданной в далеком 1976 году. Уйдя в 2010 году на заслуженный отдых, я решил более основательно заняться изучением проблемы участия пограничников в сражениях Великой Отечественной войны. На первом этапе в своей работе я использовал только широкодоступные источники информации в виде книг, монографий, статей, а также безграничные возможности сети Интернет. Единственным, можно сказать, настоящим архивным документом, который я использовал в тот период, была копия «Журнала оперативной записи», который вели оперативные дежурные Главного управления пограничных войск НКВД СССР с 22 июня по 8 июля 1941 года.

Однако через некоторое время пришло осознание того, что без архивных документов мне не обойтись. В итоге несколько месяцев мною было посвящено работе с документами в фондах Российского государственного военного архива (РГВА). Как-то, узнав от директора Государственного историко-литературного музея-заповедника А. С. Пушкина «Захарово — Вяземы» А. М. Рязанова, что у него хранятся подшивки центральных газет «Правда» и «Известия» за период с 1941 по 1945 годы, я с большим душевным трепетом несколько недель с карандашом в руках исследовал их пожелтевшие страницы. В это же время мне удалось ознакомиться с материалами о служебно-боевой деятельности пограничных войск в годы войны, опубликованными в журнале «Пограничник» за 1941–1945 годы.

На каком-то этапе «погружения в тему» я обнаружил множество противоречивых фактов, нестыковок в работах историков при освещении некоторых событий, чрезмерную, порой надуманную героизацию всего того, что было связано с деятельностью пограничных войск в тот период. При этом явно прослеживалась линия на замалчивание многих негативных фактов в их деятельности как накануне, так и в годы войны. К тому же, многие события, описанные в работах ведомственных историков, не находили своего подтверждения в трудах ведущих российских ученых. О своих сомнениях по этому поводу в 2013 году я высказался на страницах газеты «Граница России» в статье «Стойко и мужественно выговаривать правду». К сожалению, в развернувшейся полемике вокруг названной статьи мои оппоненты не стали утруждать себя поиском аргументированных ответов на поставленные в ней вопросы, а пошли по пути дискредитации автора любым способом. Более подробно об этом будет сказано в последней главе этой книги под названием «Заключение, или Необходимое послесловие к несостоявшейся дискуссии».

Такова вкратце предыстория зарождения у меня мысли написать об этом периоде в истории пограничной службы новую книгу. На работу над ней ушло три года. Что из этого получилось — судить вам, уважаемые читатели.

Не претендуя на истину в последней инстанции, выражаю надежду на то, что мои скромные изыскания позволят будущим исследователям более объективно и глубоко в своих работах отразить служебно-боевую деятельность пограничных войск накануне и в годы Великой Отечественной войны. Буду признателен за пожелания и замечания читателей, за предоставление дополнительных сведений и документальных материалов по всем проблемам, поднятым в книге.

Если говорить об исторической памяти в России о прошедшем XX веке, то нет никаких сомнений в том, что ключевым ее событием является память о Великой Отечественной войне, а не об Октябрьской революции 1917 года, как это считалось еще несколько десятилетий назад. Именно поэтому восприятие войны до сих пор является той точкой, вокруг которой выстраивается историческая политика: не утихает борьба «за» и «против» мифотворчества, за старую или новую идентичность, за принятие или непринятие советского прошлого, за отношение к Сталину, к старому советскому и новому постсоветскому патриотизму.

В силу этих причин в последние десятилетия тема Великой Отечественной войны стала полем неимоверно острых споров и дискуссий представителей разных политических партий, исторических школ и направлений. Если попытаться дать чисто субъективную оценку состояния современных исторических исследований на эту тему, то можно констатировать, что сегодня, по сути, идет непримиримая война: с одной стороны — между большой группой ученых и публицистов, которые по-прежнему идеологизируют и мифологизируют эту проблематику, продолжая популяризировать сомнительные стереотипы сталинской историографии, а с другой — сторонниками так называемых ревизионистских взглядов на большинство исторических событий того периода. Между этими диаметрально противоположными течениями самостоятельно развивается еще одна группа относительно молодых ученых и публицистов, способных мыслить незаангажировано, но вынужденных при освещении основных событий Великой Отечественной войны маневрировать между старыми и новыми подходами.

Не вдаваясь в анализ каждого из вышеперечисленных направлений современной историографии о Великой Отечественной войне, можно со значительной долей уверенности утверждать, что подобный разброс мнений является, с одной стороны, результатом сокрытия на протяжении многих десятилетий политическим руководством СССР, а затем и России всей правды о тех далеких годах нашей истории, а с другой — следствием несколько большей открытости российских архивов, позволившей ввести в научный оборот новые, ранее неизвестные архивные документы.

Некоторые исследователи утверждают, что за последние три десятилетия в общественном сознании восприятие темы войны менялось как минимум трижды. С началом перестройки в СССР происходило довольно интенсивное отторжение официальной картины войны, поскольку основной пафос времени — это стремление узнать наконец-то скрывавшуюся все предшествующие десятилетия правду о преступлениях сталинского режима. В этот период были опубликованы секретные протоколы к советско-германскому пакту о ненападении, свидетельства о расстреле пленных польских офицеров в Катыни, приказы органов государственной безопасности, проводивших репрессии, расстрельные списки на десятки тысяч человек, подписанные самим Сталиным, и многое другое. Также стало возможным сказать о Великой Отечественной войне то, что до сих пор не пропускала цензура: об огромных потерях не только на фронте, но и в тылу, об ответственности за это сталинского руководства, о репрессиях во время войны в армии, о штрафных ротах и батальонах, о заградотрядах и сталинском знаменитом Приказе № 227 от 28 июля 1942 года.

С распадом СССР и возникновением на постсоветском пространстве новых независимых государств, а также началом демократических преобразований в бывших странах социалистического лагеря в центре дискуссий оказалось то, что до сих пор нельзя было высказать вслух: что советская армия смогла ценой огромных потерь избавить народы Восточной Европы от нацизма, но не принесла и не могла принести им свободу. В этих условиях совсем в ином свете представал и традиционный образ советского солдата-освободителя. В тот период казалось, что это только начало широкого пересмотра советского прошлого, что это повлечет за собой еще более глубокие изменения в коллективной памяти и исторической политике.

Однако к середине 90-х все более заметным явлением общественного сознания становится ностальгия по советской эпохе. Причины этой ностальгии были разными, но главной стало сильнейшее недовольство распадом СССР, экономическими и социальными последствиями реформ, очень тяжело ударившим по населению. К тому же, начатая в 1995 году и затянувшаяся на многие годы кровавая и бесмысленная чеченская война вызвала к жизни не только риторику и лексику сталинской эпохи, вдруг зазвучавшую в военных репортажах, но и тоску по методам Сталина, который смог быстро справиться в 1944 году с непокорными чеченцами, депортировав весь народ. Да и власть, становясь все более популистской, озабоченная поисками «собственного» пути и, главное, национальной идеи — и, таким образом, консенсуса в раздираемом непримиримыми противоречиями обществе, все активнее обращается к советским мифам, главным из которых был образ Победы.

После ухода Ельцина с поста президента с началом 2000-х годов эта тенденция только усиливалась. Тем более что власть, уже практически полностью отказавшись от идеи демократии, интенсивно меняла векторы, рисуя как прообраз будущего сильную державу с элементами авторитаризма. Выстраивалась прямая линия российской истории: от царской империи с «православием, самодержавием и народностью» через созданную Сталиным мощную советскую державу — прямо к новой России. Главной же точкой консенсуса для народов страны должен стать новый патриотизм, выражающийся в гордости за прошлое, настоящее и будущее России. В этот период начинается идеологическая работа над созданием нового, позитивного образа российского прошлого. Учитывая то, что успехи сталинской модернизации были связаны с огромными человеческими потерями и террором, которые отрицать было невозможно, в этот период как главное позитивное событие в российской истории XX века выдвигается победа в Великой Отечественной войне. При такой концепции естественным образом возникает фигура Сталина, который в сознании большинства населения прочно связан с победой в войне[1].

Все это вылилось в то, что память о войне вновь стала разменной монетой официальной пропаганды, а «архивная революция» сменилась повторным засекречиванием ряда документов, часть из которых к тому моменту уже была опубликована. К этому времени также относится ошибочное, по моему твердому убеждению, решение руководства страны о создании комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. На этой волне активизировались историки и публицисты, полностью или частично оправдывающие как внутреннюю, так и внешнюю политику сталинского руководства накануне и в годы войны. На полки книжных магазинов хлынул огромный поток книг, авторы которых настойчиво пытаются убедить читателей в том, что история Великой Отечественной войны, написанная в 50-70-е годы прошлого века, — самая правдивая, а все, что идет вразрез с ней, — козни внутренних и внешних врагов России.

Но даже на их фоне явным диссонансом выглядит позиция тех исследователей, которые пытаются реабилитировать не только Сталина и его политику в 30-50-х годах прошлого столетия, но и его ближайшего сподвижника — наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии. За последнее десятилетие огромным тиражем изданы книги известных историков и публицистов Ю. Мухина «Убийство Сталина и Берии», А. Мартиросяна «Неизвестный Берия», «Сто мифов о Берии», С. Кремлева «Берия. Лучший менеджер XX века», трехтомник «Лаврентий Берия. Личный дневник» и ряд других, в которых руководитель НКВД в 40-50-е годы предстает перед читателями мудрым государственным деятелем и крупным советским военачальником.

Чтобы убедить читателей в своей правоте, авторы указанных работ то и дело обращаются к героической истории пограничных войск накануне и в годы Великой Отечественной войны, приписывая Л. П. Берии все мыслимые и немыслимые заслуги в деле их строительства и повышения боевой готовности накануне войны. Утверждается, что при Л. П. Берии один пограничник в бою стоил 7-10 солдат Красной армии и 3–4 солдат вермахта[2], что практически никто из них в плен не сдавался, а за первые два дня войны пограничники уничтожили более 100 тысяч солдат и офицеров и одну танковую дивизию вермахта[3]. На основании этого делается вывод о том, что уже в первые недели войны пограничные войска НКВД сыграли не оперативно-тактическую, а стратегическую роль в войне с Германией и ее союзниками.

Но, как говорится, во всяком деле надо и меру знать. То, что Л. П. Берия был неглупым человеком и хорошим организатором, никто не отрицает. Но при этом не стоит забывать, что на его совести кровь сотен тысяч замученных и расстрелянных невинных людей. Очень убедительно все преступные деяния Л. П. Берии против собственной страны показаны в сборнике документов «Политбюро и дело Берии», вышедшем в издательстве «Кучково поле» в 2012 году, в котором на основе архивных документов очень подробно освещаются подготовка и проведение процесса над ним и его окружением. Перед читателями в показаниях известных в стране людей, а также его ближайших соратников предстает человек без чести и совести, готовый ради своей карьеры и политических амбиций идти на любые преступления. И после этого «лепить» из него образ русского государственника, спасителя страны в годы войны и крупного реформатора в послевоенное время — верх цинизма. Нередко для достижения этих целей некоторые историки прибегают к грубой фальсификации, а свои собственные догадки и версии подают как неопровержимые исторические факты.

Вот один из таких примеров. Как уже ранее отмечалось, в 2011–2012 годах увидел свет трехтомник «Лаврентий Берия. Личный дневник». Концептуально и структурно первые два тома дневника, которые охватывают период 1937–1945 гг., выдержаны в духе официальной советской историографии об основных событиях предвоенной поры и в годы Великой Отечественной войны. Немало лестных слов в «дневнике Берии» и в комментариях С. Кремлева — публикатора дневника — сказано в адрес пограничных войск НКВД СССР. Делается это, как правило, для того, чтобы подтвердить гениальность и особые заслуги перед народами СССР руководителя Наркомата внутренних дел. Читать этот труд интересно, но у меня лично сложилось впечатление, что это хорошо состряпанная фальшивка — и не более того.

Свои сомнения в подлинности так называемых дневников Берии продемонстрирую на некоторых конкретных записях, относящихся к деятельности только пограничных войск в годы Великой Отечественной войны. Начну с короткой записи от 20 июня 1941 года. «В своих пограничниках я уверен. Так Кобе и сказал. Если начнется, боюсь достанется нам крепко…»[4]. Судя по этой записи, за сутки до начала фашистской агрессии против СССР Л. П. Берия был твердо уверен в том, что война неизбежна и начнется она в самое ближайшее время. Так ли это было на самом деле? Попробуем разобраться. Если эти слова в дневнике принадлежат Л. П. Берии, то возникают вопросы: почему же он не приказал привести пограничные и внутренние войска на западной границе в состояние полной боевой готовности? Почему на сообщения перебежчика, немецкого солдата А. Лискова о том, что войска фашистской Германии в 4 утра 22 июня 1941 года нападут на СССР, он никак не отреагировал? Ответ может быть один: Берия, так же, как и Сталин, был глубоко убежден в том, что Гитлер не решится в ближайшее время развязать агрессию против СССР. В подтверждение своих слов приведу всего лишь два примера.

21 июня 1941 года, выступая на совещании с офицерами 86-го (Августовского) пограничного отряда Белорусского пограничного округа, начальник Главного управления пограничных войск НКВД СССР генерал-лейтенант Г. Г. Соколов заявил следующее: «Вы обстановку на границе сами очень усложняете, никакой войны не предвидится, вы просто проявляете трусость и шлете донесения от которых несет паникой, мы их направляем в ЦК партии, в Генштаб и Правительство. От ЦК партии, Правительства и Генерального штаба получаем замечания по вашим донесениям, поэтому мы приехали к вам и поедем на границу и проверим какая обстановка на самом деле ночью и днем на заставах»[5]. Надеюсь, каждому понятно, что генерал-лейтенант Г. Г. Соколов озвучил не свою личную точку зрения по этому вопросу, а мнение руководства НКВД СССР и лично Л. П. Берии.

А вот небольшой отрывок из воспоминаний личного секретаря Л. П. Берии А. А. Гваришвили. Он свидетельствует, что «осенью сорокового число донесений о подготовке Германии к войне продолжало расти и я старался их обобщить так, чтобы выводы оставались тревожными, требовавшими принятия мер. Однажды нарком потребовал все последние донесения, бегло просмотрел их, сделал на некоторых короткие пометки «деза» (дезинформация. — А.С.) и, отдавая мне, сказал мне: «Много вранья. Стараются запугать». Я, воспользовавшись моментом, решил проверить себя: мне казалось, что Германия действительно готовится к войне. «Не могут же все, товарищ нарком, сообщать неправду». Лаврентий Павлович посмотрел на меня так, что у меня похолодела спина. «И ты веришь всему этому? Они отрабатывают свой хлеб. И не только хлеб, а кое-что еще. Англия и Франция специально спланировали и активно проводят операцию по дезинформации, хотят запутать нас. К операции подключен даже премьер-министр Англии Черчилль».

После моего не совсем удачного зондажа нарком несколько дней не приглашал меня на доклад особо секретных документов — присылал работника по особым поручениям, тот молча брал красную папку и так же молча возвращал ее обратно. Я перепугался: недоверие наркома для меня могло окончиться в лучшем случае лагерем…

Нарком при мне звонил начальнику Политуправления РККА А. И. Запорожцу и настоятельно требовал усилить борьбу с разрастающимися слухами о якобы готовящемся нападении немцев на СССР.

— Немедленно информируйте все политорганы Красной армии, штабы, разошлите своих политработников в войска с одной-единственной установкой: никакой войны с Германией не будет! Надо каленым железом выжигать все провокационные слухи. Распространителей слухов передавайте НКВД, а там с ними разберутся!

Теперь я видел, что нарком не остановится ни перед чем, если узнает, что кто-то верит в готовящееся нападение Германии; его лицо багровело, взгляд становился еще грознее, как только он начинал говорить о слухах и провокациях. Он приказал немедленно арестовать одного очень опытного оперативного работника только за то, что тот позволил себе поразмышлять: «Первая мировая война была развязана Германией. Если разразится Вторая мировая, то ее начнет именно Германия»…

Я уже не знал, что делать с разбухшей папкой донесений о войне, а они все прибывали и прибывали: от послов, секретарей, агентов, резидентов. Вечером не без боязни перешагнул кабинет наркома.

— Опять вранье принес! — Он зло раскрыл папку, бегло просмотрел информацию, взял авторучку и написал: «В последнее время многие работники поддаются на наглые провакации и сеют панику. Секретных сотрудников «Ястреб», «Кармен», «Алмаз», «Верного» за систематическую дезинформацию стереть в лагерную пыль как пособников международных провакаторов, желающих поссорить нас с Германией. Остальных строго предупредить. Л. Берия. 21 июня 1941 года».[6]

Надеюсь, что два вышеприведенных примера снимают всякие сомнения в том, что нарком внутренних дел Л. П. Берия до утра 22 июня 1941 года не верил в то, что Гитлер нападет на СССР. Кстати, свидетельства подобного плана можно встретить также в воспоминаниях о войне бывшего командующего Черноморским флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского и одного из руководителей Украинского пограничного округа накануне войны генерал-лейтенанта Н. А. Антипенко.

Вторая запись в так называемых дневниках относится к 9 июля 1941 года. После очередной встречи со Сталиным Берия якобы записал в своем дневнике: «Коба говорит, твои Пограничники нас спасают. Все бы так воевали. Так, что давай Лаврентий, формируй дивизии НКВД из пограничников. Нужны как воздух, больше чем воздух». Далее С. Кремлев в развитие этой темы утверждает, что дивизии НКВД формировались прежде всего за счет лучшего кадрового состава Грузинского, Армянского, Азербайджанского, Казахского, Среднеазиатского, Туркменского и Забайкальского пограничных округов, а также уже обстрелянных воинов-пограничников, вышедших из окружения, из личного состава частей Ленинградского, Прибалтийского, Белорусского, Украинского и Молдавского пограничных округов. Итого — более 15 тыс. человек на 15 дивизий. «В июле — августе 1941 года, — пишет С. Кремлев, — пограничные дивизии НКВД стали хребтом нашего отпора вермахту»[7]. Любому человеку, прослужившему в пограничных войсках хотя бы срочную службу, очень лестно слышать подобные оценки боевой деятельности пограничников в годы войны. Беда лишь в том, что многое из вышесказанного не соответствует действительности. Учитывая, что этот вопрос очень подробно мною будет рассмотрен в одной из глав данной книги, ограничусь лишь короткими общими замечаниями.

Во-первых, к моменту, когда рукой Л. П. Берии якобы делалась ранее приведенная запись, он уже точно знал, что ему предстоит сформировать не 15 дивизий НКВД, а точно такое же число стрелковых дивизий для передачи их в состав Красной армии. А это, как известно, не одно и то же.

Во-вторых, указанное количество стрелковых дивизий формировалось не только за счет пограничников перечисленных выше округов, но и за счет других войск НКВД СССР. А, как известно, наряду с пограничными войсками к ним также относились оперативные и конвойные войска, войска по охране железнодорожных сооружений и особо важных промышленных предприятий. Главному управлению пограничных войск было поручено сформировать всего лишь шесть стрелковых дивизий, выделив на эти цели не 15 тыс., а 9 тыс. военнослужащих[8]. Для формирования остальных дивизий поступило более 13 тыс. военнослужащих из других войск НКВД. Все эти нюансы, связанные с формированием 15 дивизий, Л. П. Берия знал в совершенстве, поэтому в своем дневнике вряд ли бы допустил подобные неточности.

Третья запись, которая вызвала у меня сомнение по поводу подлинности дневника Л. П. Берии, относится к 16 июля 1941 года. Звучит она так: «Создается Резервный фронт. Командовать будет Георгий (Г. К. Жуков. — Прим. автора), если дойдет до боя. А дойдет. Шесть армий, из них четыре берут мои орлы (Генералы-пограничники Масленников, Хоменко, Ракутин, Далматов. — Прим. автора)»[9]. Насчет четырех генералов-пограничников, возглавивших в тот период 24-ю, 29-ю, 30-ю и 31-ю армии, сказано верно. А вот в остальном запись в дневнике не соответствует действительности — и вот почему. Резервный фронт (в составе пяти, а не шести армий), который возглавил генерал армии Г. К. Жуков, был создан лишь 30 июля 1941 года. Из этого следует, что на момент, когда Л. П. Берия якобы делал вышеприведенную запись в своем дневнике, в Ставке ВГК об этом еще даже не думали. По всей видимости, в данном конкретном случае речь идет о создании Фронта резервных армий. Но его возглавил не Г. К. Жуков, а бывший начальник Белорусского пограничного округа генерал-лейтенант И. А. Богданов. Не знать об этом Л. П. Берия, конечно же, не мог. Тем не менее в своем дневнике он даже словом не обмолвился о столь показательном факте особого доверия Сталина к генералу его ведомства. На тщеславного Л. П. Берию это явно не похоже.

Но вот запись в указанном дневнике за 9 ноября 1943 года больше, чем другие, убедила меня в том, что все эти «дневники» — липа. Цитирую: «Сообщили сегодня погиб Хоменко. На переднем крае, при обстреле, осколком сразу насмерть. Это у чекистов уже третья большая потеря. Саджая, Ракутин, а теперь Василий. Год в год с Алексеем. Теряем кадры. Вечная ему слава. Я бы Хоменко дал героя, но кто напишет представление? Жалко. А так не дадут»[10].

Наверное, тот, кто писал эти псевдодневники, не знал о двух очень существенных моментах, которые Л. П. Берия знал в деталях и упустить их в своих дневниковых записях никак не мог. Во-первых, если говорить о погибших генералах НКВД на тот момент, то их было не три, а как минимум четыре. К трем ранее названным следует добавить еще генерал-лейтенанта И. А. Богданова. В начале войны, как уже отмечалось ранее, он занимал должность начальника пограничных войск НКВД БССР, затем командующего Фронтом резервных армий, командующего 39-й армией Калининского фронта, а впоследствии — заместителя командующего этой армии. Он погиб 22 июля 1942 года при выходе из окружения северо-западнее г. Вязьмы. И, во-вторых, это обстоятельство якобы гибели самого генерал-лейтенанта В. А. Хоменко, командующего 44-й армией 4-го Украинского фронта. В директиве ГКО за подписью Сталина от 7 ноября 1943 года по этому поводу сказано следующее: «6 ноября командующий 44-й армией генерал-лейтенант Хоменко и командующий артиллерией генерал-майор Бобков при выезде в штабы корпусов потеряли ориентировку, попали в район расположения противника, при столкновении с которыми в машине, управляемой лично Хоменко, заглох мотор, и эти лица были захвачены в плен со всеми находящимися при них документами»[11]. После этого происшествия Сталин распорядился расформировать управление 44-й армии и передать ее соединения и части в состав других объединений фронта.

Об этом факте упоминается в мемуарах маршала СССР С. С. Бирюзова «Когда гремели пушки». Другими словами, об этом позорнейшем случае знали сотни и даже тысячи людей, а нам предлагают поверить в то, что руководитель НКВД по истечении двух суток после произошедшего ЧП об этом ничего не знает и со спокойной совестью пишет в своем дневнике, что генерал Хоменко достоин звания Героя Советского Союза. Полный абсурд.

К этому следует добавить, что в «дневниках Берии» ничего не сказано о задержании на участке 90-го (Владимир-Волынского) погранотряда Украинского округа немецкого перебежчика ефрейтора А. Лискова, который первым сообщил о том, что в 4.00 22 июня 1941 года начнется война. Ни слова не сказано о том, что 25 июня руководством страны было принято решение о создании института начальников войск по охране тыла действующей армии и о передаче в подчинение командующих фронтов всех войск НКВД СССР, находящихся в прифронтовой полосе. А ведь именно вечером этого дня Л. П. Берия вместе с начальником Главного управления пограничных войск НКВД СССР генерал-лейтенантом Г. Г. Соколовым около часа провел в кабинете Сталина, где решался этот вопрос. Не нашли никакого отражения в «дневниках Берии» и другие весьма заметные события в деятельности пограничных войск и других войск НКВД СССР в годы войны.

Следует также отметить, что сторонники подобных взглядов на роль Л. П. Берии в истории страны настойчиво проводят линию на охаивание Красной армии и ее генералитета в той войне и чрезмерную, порой надуманную героизацию органов и войск НКВД. Тон дискуссии представителей этой группы историков отличается грубостью и агрессивностью по отношению к оппонентам, безаппеляционностью суждений, что вряд ли способствует поиску правдивых ответов на сложные вопросы той эпохи.

Эти и другие факты невольно наводят на мысль о том, что отдельные группы исследователей Великой Отечественной войны пытаются использовать авторитет пограничных войск того времени в своих узкокорыстных политических интересах. Таким способом они пытаются реабилитировать в общественном сознании не только Сталина, но и его верного соратника Берию.

Если говорить о вкладе историков пограничной службы ФСБ России в исследование темы Великой Отечественной войны и участия пограничников в боевых действиях с немецко-фашистскими захватчиками, то нужно признать, что за последние 25 лет сделано в общем-то немало.

Внимание ученых и любителей истории пограничной службы ФСБ России привлекли такие работы, как: Г. П. Сечкин «Граница и война. Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945» (М., 1993); «Пограничные войска СССР в годы Второй мировой войны 1939–1945» (М., 1995); «На страже границ Отечества. История пограничной службы: краткий очерк» (М., 1998); «На страже границ Отечества. Пограничные войска России в войнах и вооруженных конфликтах ХХ века» (М., 2000); двухтомник «Пограничная служба России. Энциклопедия» (М., 2008–2009); «Испытанные войной: пограничные войска. 1939–1945 гг.» (М., 2008); В. В. Терещенко «На охране рубежей Отечества» (М., 2008); В. М. Селезнев «Актуальные проблемы пограничной истории России и СССР XX века» (М., 2008); И. И. Петров «1941. Пограничники в бою. Они не сдавались в плен» (М., 2008). Богатством первоисточников и большим количеством воспоминаний участников боев на границе отличается книга Ю. Кисловского «Победа зарождалась в боях на границе» (М., 2005). С интересом читаются книга В. Боярского и А. Цветкова «Хронотон генерала Масленникова. Забытый полководец» (М., 2010) и ряд других.

Необходимо отметить, что в этих работах заметно стремление авторов более глубоко и, главное, критически осмыслить некоторые факты и события Великой Отечественной войны, целесообразность тех или иных решений руководства страны, Наркомата обороны и Генерального штаба Красной армии, деятельность руководства НКВД и пограничных войск в то непростое время, а также роль пограничников в тех или иных сражениях.

Особенно это касается работы доктора военных наук, профессора Г. П. Сечкина «Граница и война. Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945 гг.», а также научного труда коллектива авторов под руководством доктора исторических наук В. И. Боярского «Пограничные войска СССР в годы Второй мировой войны 1939–1945». Если в первой работе автор во многом повторил содержание своей прежней работы под названием «Советские пограничные войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. и возможные их действия в современных операциях», изданной в 1976 году для узкого круга читателей, так как имела гриф «Секретно», то вторую работу можно с полным основанием рассматривать как новаторский подход к освещению основных событий предвоенного периода, а также участия пограничных войск в сражениях Великой Отечественной войны. В ней впервые было сказано о том, что сталинские оценки объективных и субъективных факторов катастрофического для Красной армии начала войны и ее успехов на завершающем этапе до сих пор не переосмыслены и бездумно повторяются в исторических работах и учебных пособиях. Что продолжают выходить книги ведомственных ученых, где история пограничных войск практически полностью совпадает с ее советской версией, где есть установки, подкрепленные не анализом объективной реальности, а лишь подходящими цитатами из мемуаров советских и немецких полководцев.

Справедливой критике подвергались те исторические работы, в которых допускалось много преувеличений, где сплошь и рядом заставы и небольшие подразделения успешно отражали многократные атаки хорошо вооруженного врага, нанося ему в ряде случаев десятикратные потери по сравнению со своими. Не был обойден вниманием и тот факт, что погранвойска западных округов — за редким исключением — не были приведены в состояние полной боевой готовности, не были эвакуированы семьи офицеров, что привело в первый же день войны к неоправданным потерям личного состава, а жен и детей пограничников — к отправке в фашистские концлагеря. Также в этой работе впервые было сказано о том, что боевые действия пограничных войск на западном участке границы не оказали заметного влияния на темп наступательных действий фашистских войск в первый день войны, так как основная их масса легко обтекала очаги обороны застав и комендатур и уходила вперед, не задерживаясь.

Но, может быть, самым главным достоинством этой исторической работы является вывод о том, что с передачей личного состава или даже целых частей в состав действующей армии, ВМС, ВВС, охраны тыла (с приобретением ими самостоятельного статуса в апреле 1942 года) рассмотрение их деятельности применительно к истории погранвойск должно прекращаться. Другими словами, впервые было сказано, что пограничные войска как отдельный вид войск НКВД СССР с конца апреля 1942 года в боевых действиях на фронтах Великой Отечественной войны участия уже не принимали[12]. К сожалению, причины, побудившие Сталина передать функции охраны тыла ДКА сперва внутренним, а затем специально созданным для этих целей войскам НКВД, авторы указанной работы обошли молчанием.

Отмечая несомненные заслуги вышеназванных авторов в новом прочтении истории участия пограничных войск в Великой Отечественной войне, тем не менее следует сказать, что перечисленные ранее работы по структуре, содержанию и политическим оценкам многих событий того времени очень похожи на те, которые были изданы в 70-80-е годы прошлого столетия. А те в свою очередь ненамного отличаются от публикаций на эту тему в журнале «Пограничник» за 1944–1946 годы. Первой появилась статья контр-адмирала С. Воробьева «Моряки-пограничники в обороне Сталинграда»[13]. После завершения войны были опубликованы серия исторических очерков В. Шевченко «Войска НКВД СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»[14], а в 1946 г. — его же статья «Четверть века на охране государственной границы»[15], в которой вопросам участия пограничников в Великой Отечественной войне было уделено значительное внимание.

Следует отметить, что все эти публикации вплоть до конца 60-х годов оставались, по сути, наиболее полным исследованием проблем истории пограничных войск военного времени. В силу этих и ряда других причин ранее перечисленные мною работы современных пограничных историков в своей совокупности сохранили такие недостатки послевоенного прошлого, как фактологические ошибки; чрезмерная героизация подвигов пограничников; гипертрофия чувства их любви и преданности партии большевиков; принижающий значение нашей Победы подход к изображению противника как глупого и слабого, которого можно было одним только стрелковым оружием уничтожать сотнями и тысячами, при этом не неся своих потерь. Но если в советский период для исследователей практически полностью были закрыты все архивы, что, естественно, затрудняло их работу над книгами, монографиями и диссертациями, то после 1991 ситуация в стране в корне изменилась. К сожалению, она никак не отразилась на содержании большинства исторических работ об участии пограничников в сражениях Великой Отечественной войны.

Чтобы быть предельно объективным в своих оценках, предлагаю читателям более подробно остановиться на тех ошибках, которые, на мой взгляд, значительно снижают ценность исследований ученых Пограничной службы ФСБ России вопросов участия пограничников в сражениях Великой Отечественной войны.

Прежде всего следует отметить, что структура практически всех исторических работ за последние несколько десятилетий не претерпела каких-либо принципиальных изменений. Как правило, все они состоят из таких глав, как: пограничные войска накануне Великой Отечественной войны; в первых приграничных боях; в составе Действующей армии; действия пограничников в тылу врага; охрана государственной границы в годы войны; участие пограничников в войне с Японией. В некоторых из этих глав рассмотрен ряд других, более мелких вопросов. К примеру, такие, как участие пограничников в советско-финляндской войне, в оборонительных боях 1941–1942 гг., в охране тыла Действующей Красной армии и ряд других.

Все перечисленные вопросы, на мой взгляд, вполне обоснованно исследуются в работах пограничных историков. А вот присутствие в них в виде отдельных подразделов тем, связанных с участием пограничников в партизанском движении, с организацией подготовки командно-начальствующих кадров и медицинского обеспечения в годы войны, а также освещение вопросов боевых действий морских и авиационных частей пограничных войск в сражениях Великой Отечественной войны, на мой взгляд, явно «притянуты за уши». К примеру, какое отношение к боевой деятельности пограничных войск в годы войны имеет проблема подготовки командных и политических кадров? Как известно, в предвоенный период этими вопросами поочередно занимались Управление оперативных войск, а в годы войны — Главное управление внутренних войск. ГУПВ НКВД с февраля 1941 года к этим вопросам не имело никакого отношения.

Или взять такой вопрос, как участие в войне морских и авиационных частей западных пограничных округов. Ведь практически все они с началом боевых действий на советско-германском фронте перешли в оперативное подчинение командования Военно-воздушных сил РККА и Военно-Морского флота, а затем вошли в их состав. Из этого следует, что и героические, и трагические страницы их боевой истории остались в летописи соединений и частей Красной армии и Военно-Морского флота, а не пограничных войск НКВД СССР. Это, конечно, не относится к авиационным и морским частям пограничных войск, принимавших участие в войне с Японией, а также к 1-му истребительному полку пограничных войск, созданному в сентябре 1941 года в составе отдельной авиационной бригады ПВ НКВД СССР.

То же самое можно сказать и об участии пограничников в партизанском движении. Нет никакого сомнения в том, что некоторое их число сражалось в рядах народных мстителей в тылу врага. За совершенные подвиги в боях с оккупантами несколько бывших пограничников были удостоены звания Героя Советского Союза, сотни других были награждены орденами и медалями. Но какое они имеют отношение к истории пограничных войск? Как известно, все партизаны в своей практической деятельности руководствовались приказами и директивами Центрального штаба партизанского движения, а не ГУПВ НКВД СССР. К государственным наградам их также представлял ЦШПД. Все бывшие пограничники, погибшие в боях за Родину в составе партизанских отрядов, по окончании войны не были включены в общую статистику потерь пограничных войск.

Это в полной мере относится и к такому вопросу, как участие пограничников в снайперском движении. Некоторые авторы утверждают, что инициаторами этого движения на фронте еще в 1941 году стали пограничники, охранявшие тыл Ленинградского фронта, а число истребленных ими немецких офицеров и солдат исчисляется десятками тысяч человек. Однако в одном из документов на имя наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии говорится о том, что лишь с мая 1942 года по инициативе войск НКВД охраны тыла Ленинградского фронта во всех войсках НКВД широко развернулось массовое снайперское движение[16]. А, как известно, к этому времени все пограничные части, находящиеся в составе Действующей армии, подчинялись Главному управлению внутренних войск. Исходя из этого, можно сделать вывод о том, что родоначальником снайперского движения на фронте в годы Великой Отечественной войны стали внутренние, а не пограничные войска.

Нельзя также не отметить, что вся деятельность руководства НКВД СССР по укреплению пограничных войск накануне войны, а также их непосредственное участие в боевых действиях с немецко-фашистскими захватчиками во всех исторических работах, как и ранее, подается только в положительном плане.

Абсолютное большинство современных исследователей того периода утверждают, что еще 18–20 июня 1941 года пограничные части западных пограничных округов были приведены в состояние полной боевой готовности, а с началом войны — переданы в оперативное подчинение командования Красной армии. В некоторых исторических работах проводится мысль о том, что первые боестолкновения пограничных нарядов с мелкими группами регулярных войск Германии и ее союзников начались еще за 3–4 часа до начала фашистской агрессии. Подобных примеров в прочитанных книгах я насчитал несколько десятков. По версии современных исследователей, все пограничные заставы западных округов после мощного артиллерийского обстрела были атакованы ударными группами пехоты противника численностью до пехотного батальона при поддержке танков и авиации. И тем не менее, несмотря на такое подавляющее численное превосходство противника, пограничники, якобы без поддержки частей Красной армии, стойко обороняли свои позиции от нескольких часов до нескольких суток. После этого, как правило, следует утверждение, что в неравных боях с врагом почти весь личный состав пограничных застав погиб, а в плену оказывались единицы, и то в бессознательном состоянии. Затем идут описания конкретных примеров мужества и героизма военнослужащих и подразделений западных пограничных округов.

Однако, судя по некоторым документам, а также мемуарам как советских, так и немецких военачальников, в действительности все обстояло несколько по-другому. К примеру, до сих пор документально так и не подтвержден факт заблаговременного перевода пограничников в полную боевую готовность. Наоборот, есть свидетельства участников первых боев на границе, как с немецкой, так и с нашей стороны, которые свидетельствуют об обратном.

К примеру, бывший начальник штаба 4-й немецкой армии генерал Г. Блюментритт утверждает, что за несколько часов до начала войны на советском берегу Буга «между Брестом и Ломжей все было тихо. Пограничная охрана русских вела себя как обычно»[17].

С этой оценкой солидарен и бывший начальник штаба 4-й армии Западного фронта генерал-полковник Л. М. Сандалов. В своих воспоминаниях он также отмечает, что «никаких мер по приведению войск в боевую готовность вечером 21 июня на брестском направлении не проводилось… Брестский пограничный отряд нес обычную службу»[18].

Бывший начальник 86-го Августовского пограничного отряда пограничных войск НКВД БССР полковник в отставке Г. К. Здорный также заявил, что «до самого часа вторжения немецких войск мы, пограничники, несли службу в обычном порядке»[19].

Наконец, известный историк пограничных войск доктор военных наук профессор Г. П. Сечкин неоднократно в своих работах подчеркивал, что за несколько дней и даже несколько часов до вторжения немецких войск «никто не осмелился дать распоряжение о приведении застав и комендатур в полную боевую готовность и заблаговременном занятии личным составом оборонительных сооружений»[20].

К этому следует добавить, что за 1–2 суток до начала войны в некоторых пограничных отрядах был даже отменен усиленный вариант охраны государственной границы. А вот в оперативное подчинение командования Красной армии ряд пограничных округов на западной границе перешли не 22 июня, а еще 12 июня 1941 года[21].

Если говорить о боестолкновениях пограничников с подразделениями регулярных немецких войск за несколько часов до начала войны, то следует сказать, что документально подтвержден всего лишь один такой инцидент на участке 11-й заставы 86-го (Августовского) погранотряда Белорусского пограничного округа[22].

Ни в коей мере не отрицая многочисленных примеров мужества и героизма пограничников в первые дни войны, тем не менее следует отметить, что на ряде участков западной границы вражеские войска вообще не заметили какого-либо сопротивления с их стороны. Именно поэтому начальник генерального штаба сухопутных войск Германии Ф. Гальдер в своем дневнике утром 22 июня 1941 года, обобщив поступившие с Восточного фронта доклады командующих групп войск, дал следующую оценку боевым действиям немецких войск при переходе советско-германской границы: «Пограничные мосты через Буг и другие реки всюду захвачены нашими войсками без боя и в полной сохранности. Наши патрули, не встретив сопротивления, переправились через Прут между Галацем и Хоши и между Хоши и Яссами. Мосты в наших руках. Охрана самой границы была в общем слабой. Наши наступающие дивизии всюду, где производилось наступление продвинулись с боем в среднем на 10–12 км»[23].

Судя по этим словам, на ряде участков границы пограничники в момент начала войны вообще как бы отсутствовали, а на других — они просто не были готовы к отражению внезапного нападения врага.

Теперь более подробно поговорим о тех фактологических ошибках, которые, на мой взгляд, серьезно искажают общую картину участия пограничных войск НКВД СССР в Великой Отечественной войне. Прежде всего следует отметить, что до сих пор нет ясности в отношении общей численности группировки пограничных войск на западной границе к началу войны. К примеру, в книге «Испытанные войной. Пограничные войска. 1939–1945 гг.» приводятся такие цифры: общая численность всех пограничных войск на 21.06.1941 составляла 167 525 чел., а на западной границе — 87 459. Но чуть ранее, на стр. 67, говорится о том, что перед началом войны на западе «решением НКВД и ГУПВ было сосредоточено 60 процентов общей численности пограничных войск». Проведя не очень сложные арифметические расчеты, мы получим совсем другую численность пограничных войск на западной границе — около 100 тыс. человек. Кстати, именно такая численность группировки пограничных войск указана и в первом томе нового 12-томного издания по истории Великой Отечественной войны. К этому следует добавить, что в работах известных историков Р. Иринархова и Д. Гланца говорится о том, что численность группировки пограничных войск на западной границе к началу войны составляла около 127 тыс. человек[24].

Чтобы как-то обосновать подобные нестыковки с численностью личного состава, в общую группировку войск в западных пограничных округах историки включили 11 полков оперативных войск НКВД СССР. Но ведь хорошо известно, что с февраля 1941 г. оперативные части из состава пограничных войск были выведены, а для руководства их деятельностью было создано Управление оперативных войск. Поэтому включать их в состав западных пограничных округов будет в корне неверно. При этом никто не хочет замечать того очевидного факта, что еще в середине мая 1941 года Главное управление пограничных войск НКВД СССР практически во всех пограничных округах приступило к формированию 11 полков (резервных пограничных, стрелковых и кавалерийских), а также 6 отдельных стрелковых батальонов и одного отдельного кавалерийского эскадрона общей численностью более 25 тыс. человек[25].

О том, что в этом вопросе много нелепостей, свидетельствуют и разные точки зрения на численность некоторых пограничных округов накануне 22 июня 1941 г. К примеру, в большинстве исторических трудов численность пограничных войск НКВД Молдавской ССР оценивается в 9 910 человек[26]. Однако в книге другого известного историка приводится цифра почти в три раза больше — 27 тыс. человек[27].

Историки Пограничной службы так запутали вопрос относительно общей группировки пограничных войск на западной границе СССР накануне войны с Германией, что даже в серьезных научных трудах авторы, ссылающиеся на их работы, допускают непростительные ошибки. К примеру, в одном из томов фундаментального научного издания «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне» по этому поводу говорится, что 22 июня 1941 года «передовым отрядам ударных группировок гитлеровского вермахта противостояли оснащенные легким стрелковым оружием 53 пограничных отряда и 9 отдельных пограничных комендатур». В данном случае ссылка сделана на «Книгу памяти пограничников, погибших и без вести пропавших в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. Т. 1» (М.: Граница, 1995. — С. 10).

По неизвестным причинам в число 53-х пограничных отрядов попали и сухопутные пограничные отряды, оснащенные легким стрелковым оружием, и отряды пограничных судов, как известно, имеющие в своем составе корабли с артиллерийским вооружением. Это во-первых. Во-вторых, на самом деле в первый день войны только 19 пограничных отрядов из 49, расположенных на Западном театре военных действий, вступили в смертельную схватку с врагом. Еще 22 сухопутных пограничных отряда начали принимать участие в боевых действиях с 26–29 июня 1941 года, а остальные еще позже. Таким образом, в первый день войны 53 пограничных отряда никак не могли отражать нападения передовых отрядов ударных группировок гитлеровского вермахта. В этом вопросе даже неспециалисту нетрудно разобраться, однако на протяжении многих десятилетий эта ошибочная формулировка кочует по страницам исторических изданий.

Немало досадных ошибок авторы исторических исследований допускают при освещении деятельности пограничных войск НКВД СССР по охране тыла Действующей армии.

К примеру, существует мнение, что назначение начальников войск охраны тылов всех фронтов произошло 25 июня 1941 года на основании постановления Совета народных комиссаров СССР. Другие с этим не согласны и в свою очередь заявляют, что заместитель наркома внутренних дел генерал-лейтенант И. И. Масленников лично своим приказом от 26 июня 1941 года произвел все эти назначения. При этом и те и другие придерживаются той точки зрения, что для выполнения задач по охране тыла Действующей армии в этот период было выделено 48 пограничных отрядов, 10 отдельных комендатур, 4 резервных пограничных полка, 2 отдельных резервных пограничных батальона и еще 23 части обеспечения[28]. Другими словами — практически все войска, входившие накануне войны в состав восьми западных пограничных округов. Также утверждается, что руководство войсками по охране тыла действующей армии в первые месяцы войны осуществляло Главное управление пограничных войск.

На самом же деле все обстояло совсем иначе. 25 июня 1941 года Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило постановление СНК СССР об организации института фронтовых и армейских начальников охраны войскового тыла. Этим же постановлением только начальник пограничных войск НКВД генерал-лейтенант Г. Г. Соколов был назначен начальником охраны войскового тыла Западного фронта[29]. Во исполнение вышеназванного постановления нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия 26 июня 1941 года внес на рассмотрение Ставки Главного Командования предложения по персональному составу начальников охраны тыла остальных фронтов, а 28 июня — по составу группировок войск НКВД, передаваемых в их оперативное подчинение. Всего для охраны войскового тыла пяти фронтов наряду с другими частями и соединениями войск НКВД было выделено 36 пограничных отрядов, 4 резервных пограничных полка и 2 резервных пограничных батальона общей численностью 58,2 тыс. военнослужащих. При этом в документе, направленном в Ставку, особо подчеркивалось, что «все начальники охраны войсковых тылов с приданными им войсками передаются в подчинение командующих фронтов»[30]. Приказом Ставки ГК № 0098 от 29 июня 1941 года предложения Л. П. Берии были утверждены. Именно поэтому заместитель наркома внутренних дел генерал-лейтенант И. И. Масленников на оперативной сводке ГУПВ НКВД СССР № 44 наложил резолюцию следующего содержания: «Тов. Яценко. Сводки по западу не выпускать. После оперативного подчинения войск командованию фронтами ГУПВ заниматься охраной границы, руководить войсками только на территории, где нет боевых действий. 28.06. Масленникову»[31].

Таким образом, с этого момента ГУПВ НКВД СССР пограничными частями, переданными в состав войск по охране тыла действующей армии, уже практически не руководило.

Подтверждением этому может служить также тот факт, что по состоянию на 1 июля 1941 года штатная численность пограничных войск НКВД СССР по сравнению с предвоенным периодом уменьшилась более чем в 2,5 раза и составила всего лишь 70 957 человек[32]. В это число вошел личный состав только тех пограничных округов, которые охраняли границу на юге страны, в Средней Азии, Казахстане, Забайкалье и на Дальнем Востоке.

Немало ошибок и неточностей в работах ведомственных историков, на мой взгляд, допущено при освещении участия пограничников в тех или иных сражениях Великой Отечественной войны.

На протяжении уже многих десятилетий в их трудах утверждается, что в обороне Одессы активное участие принимал личный состав 2-го (Каларашского), 25-го (Кагульского), 79-го (Измаильского), 26-го (Одесского) и маневренная группа 23-го (Липканского) пограничных отрядов, а также сформированный на базе 26-го погранотряда 26-й сводный пограничный полк[33]. Но имеющиеся на сегодняшний день архивные документы позволяют сделать вывод о том, что в составе советских войск, оборонявших Одессу, находились лишь 26-й (Одесский) погранотряд неполного состава и около 150 военнослужащих 79-го (Измаильского) пограничного отряда. Остальные же части в этот период сражались с врагом несколько севернее, в районе городов Умань, Николаев, Кривой Рог и Кировоград[34].

Не соответствуют действительности и утверждения историков о создании в этот период на базе 26-го (Одесского) пограничного отряда 26-го пограничного полка НКВД СССР. Такой полк в составе действующей армии появился лишь в марте 1942 года на Таманском полуострове. А в обороне Одессы принимал участие 26-й стрелковый полк НКВД. Как удалось установить, в состав указанного полка наряду с военнослужащими Одесского пограничного отряда вошел личный состав 27-го полка НКВД по охране железнодорожных сооружений, 249-го отдельного конвойного батальона НКВД, Одесского пересыльного пункта, а также около 100 человек из состава 5-й погранкомендатуры 79-го (Измаильского) погранотряда. Несколько позже 26 стрелковый полк НКВД был переименован в 1331-й стрелковый полк, вошедший в состав 421-й СД Красной армии. Именно поэтому следует признать ошибочной точку зрения ряда историков о том, что за образцовое выполнение заданий командования, мужество и героизм, проявленные при обороне Одессы, 26-й сводный пограничный полк был награжден орденом Красного Знамени. Представление о награждении было оформлено на 26-й (Одесский) пограничный отряд, однако пока оно ходило по инстанциям, на его базе в марте 1942 года был сформирован 26-й пограничный полк, который приступил к охране тыла Крымского фронта на Таманском полуострове. Поэтому боевая награда и была вручена этому пограничному полку[35].

Изучая другие страницы служебно-боевой деятельности Одесского погранотряда, можно с удивлением узнать, что до самого оставления советскими войсками Одессы он продолжал охранять государственную границу от устья Дуная до г. Скадовска[36]. При этом авторы никак не объясняют, каким образом пограничники могли охранять границу на территории, занятой противником. Ведь Одесса уже к середине августа 1941 года была полностью блокирована с суши, и ее снабжение осуществлялось исключительно по морю.

Немало ошибок и неточностей допущено и при освещении действий пограничных войск при обороне Севастополя. К примеру, читая некоторые исторические работы, может сложиться мнение, что 4-я Крымская стрелковая дивизия пограничных войск НКВД, созданная в начале войны, участвовала в боях на севере полуострова в районе Турецкого вала. Но там ее никогда не было. С момента ее создания она прикрывала Крымский полуостров со стороны моря от возможных морских десантов противника. И лишь после того, как фашистские войска развернули наступление на юг полуострова, дивизия получила приказ с рубежа северных склонов Крымских гор (вдоль шоссе Симферополь — Феодосия) прикрыть отход Приморской армии на Алушту и далее на Севастополь. После четырех дней тяжелых боев дивизия, понеся большие потери в личном составе, к середине ноября практически прекратила свое существование.

Также не соответствует действительности утверждение о том, что 4-я Крымская пограничная дивизия в октябре 1941 года была преобразована в 184-ю стрелковую дивизию пограничных войск НКВД[37]. Такой дивизии в составе войск, обороняющих г. Севастополь, не было. А была 184-я стрелковая дивизия Красной армии 2-го формирования. В ее состав вошли не только пограничники, но и остатки других частей войск НКВД, а также мобилизованные жители Крыма. Нельзя также согласиться и с утверждением о том, что после выхода из окружения остатков этой дивизии (около 1 тыс. человек) на ее базе был сформирован 456-й отдельный сводный пограничный полк под командованием подполковника Г. А. Рубцова[38]. Такого полка в районе Севастополя также не было, а был 456-й стрелковый полк в составе 109-й СД Красной армии, которым командовал вышеназванный офицер-пограничник. В подтверждение своих слов предлагаю читателям ознакомиться с очень интересным архивным документом. Ниже приводится его ксерокопия.

Благодаря этому документу можно достаточно точно определить, к какому силовому ведомству относился полк, которым командовал подполковник Г. А. Рубцов, а также как погиб этот отважный офицер. К слову сказать, подполковника Г. А. Рубцова нет в «Книге Памяти пограничников, погибших и без вести пропавших в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.».

Ошибочным также является утверждение некоторых исследователей о том, что в обороне Севастополя принимал участие 27-й морской пограничный отряд[39]. Эта часть была расформирована еще в сентябре 1939 года, а на ее базе был создан 2-й Черноморский отряд пограничных судов с местом дислокации в п. Балаклава. Вот на долю моряков этой части и выпала нелегкая задача по защите Севастополя. В составе подразделений морской пехоты они почти все полегли на подступах к городу-герою или оказались в плену.

Когда речь заходит об участии пограничников в обороне Севастополя, не следует забывать и о том, что в середине ноября 1941 года Управление Черноморского пограничного округа, передав остатки своих войск командованию Приморской армии, было эвакуировано в г. Новороссийск Краснодарского края. Туда же были вывезены основные архивы и боевые знамена большинства пограничных частей, в том числе 26-го (Одесского) пограничного отряда. Именно поэтому вести речь в исторических исследованиях об участии пограничников в обороне Севастополя после 15 ноября 1941 года вряд ли будет уместно.

Несколько досадных ошибок допущено при освещении боевых действий пограничников при обороне Киева и Москвы. В первом случае среди участников обороны столицы Украины почему-то не оказалось 95-го и 97-го пограничных отрядов, а вместо 42-го резервного пограничного полка указан 43-й резервный погранполк[40]. Среди пограничных частей, участвовавших в обороне Москвы, ошибочно указан 132-й пограничный полк. Полк с таким номером появился в составе действующей армии только в апреле 1943 года[41].

В одной из последних фундаментальных исторических работ пограничных ученых утверждается, что под Москвой пограничники сражались также в составе 24-й армии и 75-й особой морской стрелковой бригады, якобы входившей в состав 316-й стрелковой дивизии под командованием генерал-майора И. В. Панфилова[42]. В каком количестве и где сражались пограничники, к сожалению, не уточняется. На самом деле все это не что иное, как очередные выдумки некоторых исследователей.

Кроме командующего 24-й армией 1-го формирования генерал-майора К. И. Ракутина да, может быть, еще нескольких офицеров, в вышеперечисленных соединениях никто больше не имел никакого отношения к пограничным войскам.

Уже стало хрестоматийным утверждение историков о том, что в первые три месяца войны пограничные части Прибалтийского, Белорусского, Украинского и Молдавского пограничных округов оказались обескровленными, в силу чего приказом НКВД от 25.09.1941 было расформировано 58 частей, в том числе 13 погранотрядов (2, 12, 20, 22, 86, 88, 93, 94, 95, 97, 105, 106 и 107), 2 погранполка (42-й и 43-й) и 4 отдельных погранкомендатуры. К сожалению, и в этом вопросе допущен ряд ошибок. К примеру, 2-й пограничный отряд не был расформирован, а был преобразован во 2-й пограничный полк, который успешно провоевал до конца войны. В этот период были расформированы всего лишь 45 пограничных частей, в том числе десять пограничных отрядов (12, 20, 22, 86, 88, 93, 94, 105, 106 и 107) и Коломыйская отдельная погранкомендатура. И только в октябре — декабре 1941 года были также расформированы 95-й и 97-й погранотряды, 43-й пограничный полк, 2-я, 3- я, 4-я и 5-я отдельные погранкомендатуры и еще несколько более мелких частей. К семнадцати погранполкам, образованным на базе пограничных отрядов, следует также добавить еще два полка, созданных на базе 37-го и 38-го резервных пограничных полков, а также 95-й пограничный полк особого назначения. О них историки почему-то забыли упомянуть[43].

Читая работы некоторых историков, можно узнать, что для охраны тыла Южного фронта привлекались сначала бригада, а затем дивизия милиции, созданная из личного состава рабоче-крестьянской милиции Львовской, Николаевской, Одесской, Кировоградской и ряда других областей Украины. Наряду с этим вне исторических исследований ученых оказалась боевая деятельность такого крупного пограничного соединения в составе того же Южного фронта, как противодесантная бригада пограничных войск.

Судя по архивным документам, в это соединение были включены 43-й резервный пограничный полк, полк милиции и пять особых пограничных батальонов. Просуществовала эта бригада чуть более двух месяцев, тем не менее за мужество и героизм в боях заслужила высокую оценку командования Южного фронта[44].

Надеюсь, что приведенных примеров достаточно для того, чтобы усомниться в достоверности многих сведений, приведенных в работах историков, по поводу тех или иных соединений и частей пограничных войск, участвовавших в боевых действиях на различных фронтах Великой Отечественной войны.

Следует также отметить, что в работах пограничных историков немало лестных слов сказано о высшем командном и политическом составе пограничных округов, а также о руководителях войск НКВД СССР того периода. При этом недвусмысленно проводится мысль о более высоком их профессиональном и морально-психологическом уровне подготовки по сравнению с командирами и политработниками Красной армии.

Не ставя под сомнение в целом этот вывод, тем не менее нужно отметить, что некоторые перемещения генералов-пограничников в первые месяцы войны наводят несколько на другие размышления. Говоря о том, что в состав образованного Фронта резервных армий вошли 6 общевойсковых армий, четырьмя из которых (24, 29, 30, 31) командовали генералы-пограничники, нигде не упоминается о том, что двое из них — В. А. Хоменко и В. И. Далматов — за неудачное руководство подчиненными войсками от занимаемых должностей вскоре были освобождены. Более того, генерал-майор В. И. Далматов в середине октября 1941 года был предан суду Военного трибунала за якобы «крупные упущения в управлении войсками при обороне Ржева». Но в ходе судебных разбирательств он был оправдан. Тем не менее, выше должности командира стрелковой дивизии он уже в годы войны не поднимался.

Еще трагичнее сложилась судьба бывшего начальника погранвойск НКВД Украинской ССР генерала В. А. Хоменко, который по своей глупости угодил в плен к немцам.

Назначенный в начале июля 1941 года командующим Фронтом резервных армий генерал-пограничник И. А. Богданов пробыл на этом посту всего три с половиной недели, а по истечении еще нескольких месяцев был понижен в должности до заместителя командующего 39-й армией. Как известно, он погиб в июле 1942 г. при выходе из окружения северо-западнее Вязьмы.

Немало возникает вопросов и при более внимательном изучении должностных перемещений первых лиц войск НКВД СССР и Главного управления пограничных войск генерал-лейтенантов И. И. Масленникова и Г. Г. Соколова в первые дни войны.

Как известно, начальник пограничных войск генерал-лейтенант Г. Г. Соколов встретил войну на западной границе на участке погранвойск НКВД Белорусской ССР. Абсолютное число историков, основываясь на воспоминаниях бывшего начальника 86-го (Августовского) пограничного отряда генерал-майора в отставке Г. К. Здорного, утверждают, что война застала руководителя пограничных войск на стыке 86-го и 87-го пограничных отрядов.

По возвращении Г. Г. Соколова в Москву он 25 июня 1941 года был вызван в кабинет И. В. Сталина, где пробыл 45 минут. О чем шел там разговор, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Но бесспорно то, что именно в этот день он был назначен на скромную должность начальника войск НКВД СССР по охране тыла Западного фронта. На такие же должности через несколько дней были назначены и его вчерашние подчиненные — начальники западных погранокругов. Подобное назначение больше напоминает отставку с ранее занимаемой должности, чем просто очередное перемещение по службе.

Как бы там ни было, но именно с этого момента начинается закат карьеры генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова. Начав войну в должности начальника ГУПВ НКВД СССР, он ее закончил в скромной должности начальника управления военно-учебных заведений войск НКВД. За это время он сменил 8 различных должностей, нигде не задерживаясь больше 1,5 месяцев. А начальником штаба Центрального фронта он вообще пробыл всего лишь 12 дней. Почти год находился в распоряжении Ставки Верховного Главнокомандующего и Главного управления кадров НКО СССР. Думается, что подобное можно объяснить лишь низкими профессиональными качествами генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова.

Что-то подобное в начале войны произошло и с заместителем наркома внутренних дел СССР по войскам генерал-лейтенантом И. И. Масленниковым. По истечении нескольких недель после начала войны он неожиданно назначается сначала командиром оперативной группы, а затем наравне со своими бывшими подчиненными — начальниками пограничных округов генералами В. И. Далматовым, К. И. Ракутиным, В. А. Хоменко — на должность командующего армией. Его непосредственным начальником, командующим Фронтом резервных армий, стал также его бывший подчиненный — генерал-лейтенант И. А. Богданов, до сей поры занимавший должность всего лишь начальника пограничных войск НКВД Белорусской ССР. На этом фоне должность командующего армией для заместителя наркома внутренних дел СССР может быть расценена не иначе как явное понижение.

За какие провалы в деятельности подчиненных ему войск НКВД СССР в первые дни войны это стало возможным, можно только догадываться. И это несмотря на то, что генерал-лейтенант И. И. Масленников пользовался огромной поддержкой со стороны всесильного наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии.

Объяснять вышеприведенное можно по-разному, но факт остается фактом — не все генералы пограничных войск НКВД СССР выдержали испытание высокими должностями в рядах Красной армии. К слову сказать, стрелковыми дивизиями и корпусами бывшие офицеры-пограничники командовали значительно лучше, о чем свидетельствует тот факт, что более 15 из них за годы войны были удостоены высокого звания Героя Советского Союза.

К этому следует добавить, что, вполне обоснованно отмечая в своих исторических исследованиях более высокий уровень политико-морального состояния офицеров-пограничников в сражениях первого периода Великой Отечественной войны по сравнению с командирами Красной армии, историки, на мой взгляд, нередко теряют чувство меры в этом вопросе. Если судить по их работам, то невольно складывается мнение о том, что в плен командиры и политработники пограничных войск никогда не сдавались, что среди них не было трусов и предателей своей Родины. К большому сожалению это не так. Как свидетельствуют архивные документы, только в штабе Русской освободительной армии (РОА) генерала Власова в годы войны проходили службу несколько офицеров пограничных войск НКВД СССР. Среди них майор-пограничник А. Ф. Чикалов, занимавший в штабе власовской армии должность начальника отделения контрразведки в отделе безопасности, сотрудники этого отдела: капитан Лапин (псевдоним «Славин»), до войны проходивший службу в разведотделе одного из отрядов Тихоокеанского пограничного округа, а также старший лейтенант А. К. Каргин — бывший начальник одной из застав 2-го (Каларашского) пограничного отряда Молдавского округа[45].

Судя по числу осужденных пограничников к высшей мере наказания в 1944–1946 гг., число тех, кто смалодушничал и пошел на сотрудничество с немецкими оккупантами в годы войны, исчисляется несколькими сотнями человек. Среди них оказался и один «воспитанник» пограничных войск НКВД СССР. Речь идет о комбриге И. Г. Бессонове, который задолго до генерала А. А. Власова, добровольно сдавшись в плен, активно сотрудничал с немецкими властями[46]. Правда, об этом в своих трудах историки пограничной службы не обмолвились ни разу.

И. Г. Бессонов родился в Перми 24 августа 1904 года в семье рабочих. В 1916 году, закончив четырехклассное городское училище, начал работу на лесопилке. В 1920 году добровольцем вступил в Красную армию. Проходил службу в канцелярии 133-го отдельного батальона связи, с 1922 года служил делопроизводителем в артиллерийском дивизионе 57-й стрелковой дивизии.

В 1926 году поступил в Тверскую кавалерийскую школу имени Коммунистического Интернационала, по окончании которой в 1928 году служил в кавалерийских частях. В 1930 году переведен в состав войск ОГПУ и направлен в Казахстан. Командовал взводом, а в 1931 году был назначен помощником начальника штаба 13-го Алма-Атинского полка ОГПУ. В 1934 году участвовал в боевых действиях в непризнанной Восточно-Туркестанской Исламской Республике, созданной в результате национально-освободительного движения уйгуров. За участие в боях под Кульджой был награжден именным оружием.

В марте 1936 года И. Г. Бессонов был переведен в управление пограничной и внутренней охраны Ленинградского военного округа. В 1938 году закончил Военную академию имени М. В. Фрунзе и был назначен на должность командира 3-го Ленинградского мотострелкового полка оперативных войск НКВД СССР. В том же году был награжден орденом Красного Знамени и назначен начальником 3-го отдела Управления пограничных и внутренних войск Ленинградского военного округа, а затем — помощником начальника штаба Краснознаменного Балтийского флота. В 1939 году он становится начальником отдела боевой подготовки Главного управления пограничных войск НКВД СССР. Однако в 1940 году, якобы за отказ под предлогом болезни от поездки на финский фронт, Л. П. Берией был снят с должности и назначен начальником отдела боевой подготовки второстепенного Забайкальского пограничного округа. За несколько недель до начала войны И. Г. Бессонов был откомандирован в РККА и назначен начальником штаба 102-й стрелковой дивизии 21-й армии. Войну встретил на Украине.

В конце августа 1941 года дивизия в боях понесла тяжелые потери, попала в окружение, из которого вышли лишь небольшие группы измученных солдат и офицеров. Сам Бессонов 26 августа 1941 года добровольно сдался в плен охране медсанбата в селе Раги Гомельской области. В апреле 1942 года в лагере для высшего командного состава в Хаммельсбурге (Бавария) И. Г. Бессонов при поддержке немцев создал Политический центр борьбы с большевизмом (ПЦБ). Краеугольным пунктом его политической программы было требование о том, что после разгрома СССР Германия должна была признать свободу новой России в рамках границ 1939 года.

В апреле 1942 года И. Г. Бессонов предложил немецкому командованию свои услуги по формированию из военнопленных карательного корпуса для подавления партизанского движения. По его задумке, боевые подразделения центра в первоначальном варианте должны были забрасываться в места активной деятельности партизан и создавать там лжепартизанские отряды.

Суть второго плана И. Г. Бессонова состояла в том, чтобы из числа пленных сформировать воздушно-десантную бригаду (6 тыс. человек), состоящую из мобильных штурмовых отрядов, и забросить их в район сплошного расположения исправительно-трудовых лагерей НКВД от Северной Двины до среднего течения Оби. Планом предусматривались ликвидация охраны лагерей, освобождение заключенных и спецпоселенцев, их вооружения и поднятие антисталинского восстания в глубоком советском тылу.

Нужно особо отметить, что И. Г. Бессонов отказался сотрудничать с генералом А. А. Власовым, заявляя, что стоит «выше Власова как в политическом, так и в военном отношении».

Но, как утверждают некоторые историки, именно политические требования Бессонова не устроили немцев. К тому же, им стало известно о службе Бессонова накануне войны в войсках НКВД. Именно поэтому в июне 1943 года он был арестован и отправлен в концлагерь. В середине апреля 1945 года он был эвакуирован из Заксенхаузена и в течение полумесяца прошел через лагеря Дахау, Флоссенбург, Инсбрук и, наконец, вывезен в Южный Тироль, где был передан американским войскам. 15 мая 1945 года по его личной просьбе он был передан советским властям и впоследствии арестован. После почти пятилетнего следствия Военной коллегией Верховного Суда СССР 18 апреля 1950 года он был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение в тот же день.

Все вышеприведенные примеры, на мой взгляд, убедительно свидетельствуют о том, что в тот период антисоветские настроения были присущи значительной части личного состава не только армии и флота, но и пограничных войск НКВД СССР.

Но самая главная ошибка современной пограничной историографии о войне, на мой взгляд, заключается в том, что она по-прежнему основывается на сталинском мифе о том, что СССР в предвоенные годы проводил сугубо мирную внешнюю политику, о его неизменной приверженности идее коллективной безопасности, о международной изоляции СССР в преддверии мировой войны, вынудившей его якобы пойти на пакт о ненападении с нацистской Германией и т. п. Однако сегодня все большее число историков аргументированно доказывают, что Советский Союз в международных делах вел свою игру и сам был не против нанести упреждающий удар по фашистской Германии и ее союзникам.

Кстати, наличие подобных планов признано и во втором томе нового 12-томного издания «Великая Отечественная война 1941–1945 годов».

А если Красная армия и Военно-Морской флот готовились к нанесению упреждающего удара по немецким войскам, то, значит, и пограничным войскам НКВД СССР предстояло действовать в русле «освободительных походов» в Польшу, Бессарабию и Северную Буковину, а также в ходе советско-финляндской войны.

К слову сказать, прямых и косвенных фактов, подтверждающих наличие подобных планов и у руководства НКВД СССР, удалось найти немало, о чем более подробно будет сказано в одной из очередных глав книги.

Все работы пограничных историков пронизывает, на мой взгляд, также ошибочная версия о том, что пограничные войска НКВД СССР принимали активное участие в боевых действиях с немецко-фашистскими захватчиками от первого до последнего дня войны. Но подобная трактовка событий, мягко говоря, далека от истины.

Само название «пограничные полки», «пограничные комендатуры» и «пограничные батальоны» без учета того, кому они были непосредственно подчинены по службе, на том или ином этапе войны не может свидетельствовать об их принадлежности к пограничным войскам. Думается, нет надобности доказывать тот очевидный факт, что к пограничным войскам следует относить лишь те части, которые в тот период выполняли задачи по охране государственной границы или хотя бы были подчинены Главному управлению пограничных войск НКВД СССР. Если исходить из этих позиций, то можно утверждать, что лишь в период с 22 июня 1941 года и по конец апреля 1942 года части пограничных войск участвовали в боевых действиях на фронтах Великой Отечественной войны в составе войск по охране тыла Действующей армии.

Затем эта функция была возложена на внутренние войска, а еще через год — на специальные войска НКВД по охране тыла Действующей Красной армии. Именно в составе этих войск оставшаяся незначительная часть пограничников участвовала в боевых действиях с фашистскими захватчиками до самого конца войны. Но к Главному управлению пограничных войск НКВД они уже не имели никакого отношения. Более подробно этот вопрос будет рассмотрен в одной из глав этой книги.

Все вышесказанное, надеюсь, убедительно свидетельствуют о том, что общая историческая концепция участия пограничных войск в Великой Отечественной войне на сегодняшний день страдает серьезными изъянами, неточностями и досадными ошибками.

III

Главная причина появления этих и ряда других ошибок в современных исторических исследованиях об участии пограничных войск в Великой Отечественной войне, на мой взгляд, состоит в том, что источниковая база абсолютного большинства из них очень бедна и однообразна, а в ряде случаев сильно искажена. Встречаются даже примеры явной фальсификации в документах сути произошедших событий в те далекие годы. В ранее названных мною исторических работах практически полностью отсутствуют такие виды документов, как предвоенные приказы, директивы и указания НКВД СССР и Главного управления пограничных войск, приказы начальников пограничных округов и отрядов, схемы мобилизационного развертывания пограничных войск и округов на случай войны с Германией и ее союзниками, карты районов боевых действий пограничных частей, различные аналитические справки и многое другое. Исследователи почему-то стараются вообще не замечать существование трофейных немецких документов, переведенных на русский язык и уже давно введенных в научный оборот.

К этому следует добавить, что за все послевоенные годы ни один из тогдашних руководителей пограничных войск Советского Союза, а также оставшихся в живых начальников пограничных округов и их заместителей не оставил для потомков своих воспоминаний об участии пограничников в сражениях Великой Отечественной войны. Это на сегодняшний день, наверное, единственный подобный пример в системе всех Вооруженных Сил и СССР, и России.

Следует особо отметить, что при написании своих книг и диссертационных исследований историки чаще всего обращаются к фондам Центрального архива ФСБ России, Центрального пограничного архива, Центрального пограничного музея ФСБ России, а также к сборнику документов и материалов «Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941–1945». Фонды же Российского государственного военного архива (РГВА) и Центрального архива Министерства обороны (ЦАМО), где хранится огромное число неисследованных документов по всем войскам НКВД, на мой взгляд, используются явно недостаточно.

Говоря о содержании такого фундаментального научного труда, как «Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941–1945. Сборник документов и материалов» в двух томах, к которому чаще всего обращаются ученые при освещении боевой деятельности советских пограничников в годы войны, следует отметить, что только чуть более 15 % из общего числа опубликованных там документов, охватывающих период с 22.06.1941 по 01.05.1942, можно отнести к реальным архивным документам. И то абсолютное большинство из них — это фрагменты письменных донесений из округов, записей из Журнала боевых действий, которые с первых минут войны и до 8 июля 1941 года вели оперативные дежурные Главного управления пограничных войск НКВД СССР, а также выдержки из докладов политорганов разного уровня о политико-моральном состоянии личного состава пограничных частей.

Все остальное — это воспоминания участников первых боев на границе, описание боевых действий частей и подразделений западных округов, составленные, к тому же, по истечении довольно-таки длительного времени после произошедших событий. Встречаются среди них и такие, которые были подготовлены в 1942–1945 гг. и даже в шестидесятые годы прошлого столетия. Таковых насчитывается около 80 %. Как мне представляется, ценность подобных документов весьма и весьма сомнительна. Несмотря на это, встречаются еще исторические работы, в которых источниковая база на пятьдесят и более процентов состоит именно из ссылок на этот научный труд.

Как и в прежние годы, значительную долю первоисточников составляет историческая литература советского периода. Невольно складывается впечатление, что для абсолютного числа ученых Пограничной службы по-прежнему остаются недоступными архивы как ФСБ РФ, так и других ведомств России. Хотя нельзя исключать и того, что многие из них просто боятся в своих исследованиях опираться на рассекреченные архивные документы того периода, так как выводы, сделанные на их основе, могут оказаться прямо противоположными тем, которые за многие десятилетия сформировались в пограничной историографии.

По всей видимости, именно по этой причине в исторической литературе очень много ссылок на работы доктора военных наук Г. П. Сечкина «Советские пограничные войска в Великой Отечественной войны войне 1941–1945 гг. и возможные их действия в современных операциях» и «Граница и война. Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945». Ни минуты не сомневаясь в огромном научном авторитете этого ученого, признавая его значительный вклад в развитие пограничной историографии в 70-е — 80-е годы прошлого столетия, тем не менее нельзя не отметить, что он все-таки был человеком своей эпохи — сложной, противоречивой и до предела заидеологизированной. Поэтому если бы он и захотел более откровенно и правдиво отразить в своих работах этот период в истории пограничных войск, ему бы этого никто не позволил.

Подобное положение дел в пограничной историографии, на мой взгляд, стало возможным в силу как объективных, так и субъективных причин. Как известно, рано утром 22 июня 1941 года атакованные превосходящими силами немецких войск пограничники на большинстве направлений сделали все, что могли, чтобы задержать врага до подхода соединений и частей Красной армии. В этих боях они понесли тяжелейшие потери. Особенно это касается личного состава пограничных застав и комендатур. За этим последовали тяжелые бои при выходе из окружения в Прибалтике, под Минском и Белостоком, под Уманью и Киевом, Смоленском и Вязьмой. Сегодня с высокой долей уверенности можно утверждать, что к концу октября 1941 года войска Прибалтийского, Белорусского и Украинского пограничных округов, потеряв в людях от 70 до 80 процентов своего предвоенного состава, как боевые единицы, по сути, прекратили свое существование.

Другими словами, абсолютное большинство носителей ценнейшей объективной информации об участии пограничников в боях с фашистскими захватчиками в первые 3–4, самые тяжелые, месяца войны погибли или оказались в плену. К этому следует добавить, что почти все документы, в которых отражался ход боевых действий с началом войны, переписка между штабами и политорганами различного уровня, а также архивные документы многих пограничных отрядов и других частей при выходе из окружения были либо уничтожены, либо утеряны, либо были захвачены немцами. Длительный же период, в течение которого Главное управление пограничных войск НКВД СССР, по сути, было отстранено от непосредственного руководства пограничными частями, задействованными в охране тыла Действующей армии, не позволил по горячим следам восстановить события первых месяцев войны.

Первая попытка организовать работу по обобщению опыта участия частей и подразделений пограничных войск в боевых действиях с фашистскими захватчиками была предпринята только в сентябре 1941 года. Из ГУПВ НКВД СССР в войска было направлено указание № 19/220261 от 12.09.41, которое в общих чертах регламентировало эту деятельность[47]. Однако неблагоприятное для Красной армии развитие обстановки на советско-германском фронте не позволило выполнить это указание. Об этом свидетельствует тот факт, что еще минимум дважды, в октябре 1941 года и в марте 1942 года, указания подобного содержания направлялись в управления войск НКВД по охране тыла фронтов.

В последнем таком указании от 26 марта 1942 года за №В/ОП/001714 отмечалось, что «в связи с тем, что боевые действия пограничных войск НКВД СССР, в частности пограничных застав и комендатур в Отечественной войне представляют ценнейший материал исторического значения, необходимый для изучения опыта боевых действий пограничных войск в целях подготовки и воспитания личного состава, возникает необходимость теперь же документировать эти операции в виде описаний или воспоминаний их участников»[48].

Судя по этому документу, в ГУПВ НКВД СССР даже по состоянию на март 1942 года не имели еще полного представления о трагических событиях начального периода войны. Поэтому руководство пограничных войск настойчиво пыталось восполнить этот пробел путем подготовки описаний боевых действий частей и подразделений на основе воспоминаний конкретных участников тех событий. От красноармейца до начальника войск пограничного округа. Наверное, в тех тяжелейших условиях на всех фронтах Великой Отечественной войны это был единственный способ хоть как-то воссоздать реальные события первых месяцев войны, в которых принимали участие пограничники западных округов. Но при таком подходе, как известно, еще никому не удавалось избежать явно субъективного подхода к оценке конкретных исторических фактов недавнего прошлого.

Так уж устроен человек, что свое личное участие в тех или иных событиях он по истечении определенного времени предпочитает рассматривать не в черных, а в розовых тонах. О том, что чаще всего так и происходило на практике, продемонстрирую на нескольких примерах.

В исторической литературе, где освещаются действия военнослужащих Белорусского пограничного округа в начальный период войны, чаще всего цитируются воспоминания полковника в отставке Г. К. Здорного, бывшего на тот момент начальником 86-го (Августовского) пограничного отряда Управления пограничных войск НКВД БССР. До недавнего времени он был, наверное, единственным источником более-менее полной информации о последних часах перед началом войны и первых боях на западной границе в районе так называемого Белостокского выступа. К тому же, автор этих воспоминаний в момент начала войны был вместе с группой офицеров ГУПВ, возглавляемой начальником погранвойск НКВД СССР генерал-лейтенантом Г. Г. Соколовым, и поэтому его воспоминания на протяжении многих десятилетий вызывали особый интерес. Вот выдержки из одного его рассказа о тех далеких и трагических событиях нашей истории.

«21 июня, — вспоминает Г. К. Здорный, — обобщенные данные, характеризующие подготовку фашистских войск к нападению, я лично докладывал командующему 3-й армии генерал-майору Кузнецову, прибывшему в Августов в штаб стрелкового полка, который находился здесь же и должен был оборонять город. Командующему я также доложил, что моя маневренная группа (резерв отряда) находится в оперативной командировке в Литовской ССР и просил выделить в мое распоряжение один батальон стрелкового полка для прикрытия подступов к городу вдоль Августовского канала. При этом я сделал вывод о возможности вторжения фашистских войск на участке отряда. Генерал Кузнецов на эту мою просьбу ответил: «Думаю, что войны не будет, но береженого бог бережет!».

И он приказал присутствующему при моем докладе начальнику гарнизона, командиру стрелкового полка (фамилию не помню) выделить одну роту, усиленную двумя бронемашинами и двумя орудиями батальонной артиллерии (45-мм), для использования по перекрытию шоссейной и железной дорог на Августовском канале в междуозерье. В случае необходимости, использовать батальон полка, который находился в тылу участка 12-й погранзаставы…

Возвратившись в свой штаб около 18 часов 21 июня, я позвонил в город Белосток и доложил о своей встрече с генералом Кузнецовым заместителю начальника погранвойск БССР комбригу Курлыкину. Комбриг Курлыкин, в свою очередь, мне сообщил, что в городе Ломже на участке 87-го погранотряда находится начальник погранвойск СССР генерал-лейтенант Соколов и с ним начальник погранвойск нашего пограничного округа генерал-лейтенант Богданов. Они собираются выехать из города Ломжи ко мне, и что я должен быстрее прибыть на свой левый стык на шоссе Ломжа — Граево…

О причинах их неожиданного приезда в расположение 86-го Августовского пограничного отряда мне не было известно.

В 2 часа ночи с минутами 22 июня через офицера штаба 5-й комендатуры я получил донесение капитана Янчука о боевом столкновении наших пограничных нарядов с войсковой группой (до взвода) немецких армейских войск, которые нарушили границу на участке 6-й и 7-й застав 2-й комендатуры в местечке Липске. Спустя минут 30 поступило новое донесение о столкновении наших нарядов на участке 11-й заставы 3-й комендатуры у полотна железной дороги Сувалки — Августов.

Примерно в 3 часа 40 минут к месту моего ожидания подъехали три легковые автомашины с генералами Соколовым и Богдановым и командиром 87-го погранотряда. Тут же на месте я стал докладывать обстановку.

Примерно через 5 минут, находясь у автомашин, мы все услышали нарастающий гул самолетов, а затем увидели большую группу самолетов, приближающуюся со стороны Восточной Пруссии к нашей территории. Мы сели в автомашины и поехали в Граево.

В 4 часа 10 минут мы были уже в Граево в штабе 5-й комендатуры. Я связался по телефону с начальником штаба отряда капитаном Янчуком. От него я узнал, что на участке 1-й и 2-й комендатур прорвались через границу большие колонны танков и моторизованная группа. Все заставы вступили в бой. Город Августов подвергся налету авиации противника. Сильная ружейная и пулеметная стрельба, разрывы снарядов были слышны на подступах к Августову. Связь на этом оборвалась. Пока я говорил по телефону с капитаном Янчуком, началась бомбежка Граево, а затем артиллерийский обстрел города и вокзала»[49].

В этом повествовании у меня лично вызвали сомнения два момента. Прежде всего — просьба начальника погранотряда к командующему армией о выделении подразделений стрелкового полка «для прикрытия подступов к городу вдоль Августовского канала», а не для усиления пограничных застав на угрожаемых направлениях. Ведь, как следует из рассказа Г. К. Здорного, оборона города с началом войны ложилась на плечи стрелкового полка, командир которого, к тому же, являлся начальником гарнизона. А 86-й погранотряд в соответствии с предвоенными планами выводился в резерв 3-й армии и в оборонительных сражениях не должен был принимать участия.

К этому следует добавить, что в воспоминаниях уважаемого ветерана говорится о том, что в г. Августово накануне войны дислоцировался 132-й стрелковый полк, а на самом деле там располагался 345-й стрелковый полк.

И, во-вторых, в последнее время появилась информация о том, что за несколько дней до начала войны в г. Белостоке начальник ГУПВ Г. Г. Соколов провел совещание с участием всех начальников погранотрядов управления пограничных войск НКВД БССР. Поэтому утверждение Г. К. Здорного, что он не был поставлен в известность о причинах их неожиданного приезда, на мой взгляд, весьма сомнительно.

Совсем по-другому запомнились эти дни полковнику в отставке Д. С. Аврамчуку, который с 21-го на 22 июня 1941 года был оперативным дежурным этого же 86-го пограничного отряда.

Он вспоминает, что «в 2 часа дня в отряд прибыл начальник Главного Управления погранвойск НКВД СССР генерал-лейтенант Соколов и начальник погранвойск Белорусского округа генерал-лейтенант Богданов. Я доложил Соколову, что за время моего дежурства происшествий не произошло, а начальник отряда и начальник штаба на обеде и попросил разрешения их вызвать. Соколов сказал: «Не надо вызывать, пусть отдыхают, после обеда придут в штаб отряда без вызова».

Соколов спросил меня, где расположены штабные подразделения. Я доложил, что все подразделения разбросаны по городу Августову. Соколов предложил мне «Давайте пойдем в мангруппу, она готовит младших, командиров». По прибытию в мангруппу Соколов и Богданов проверили порядок в казарме и ход занятий. Все им понравилось. Когда мы вышли из казармы, нас встретил начальник штаба отряда капитан Янчук. Я ушел на дежурство, а они пошли в подразделения. В 4 часа по приказу генерала Соколова весь офицерский состав управления отряда и подразделений собрался в кабинете начальника отряда для совещания. С докладом выступил начальник штаба капитан Янчук. Он сказал, что обстановка на границе тревожная. Когда капитан Янчук закончил доклад, генерал Соколов спросил начальника отряда майора Здорного, что он может добавить и согласен ли с докладом Янчука. Здорный заявил, что нового он ничего не имеет и с докладом Янчука полностью согласен. Обстановка на границе очень тревожная и опасная.

Генерал Соколов в своем выступлении заявил, что вы обстановку на границе сами очень усложняете, никакой войны пока не предвидится, вы просто проявляете трусость и шлете донесения от которых несет паникой, мы их отправляем в ЦК партии, в Генштаб и правительство. От ЦК партии, правительства и Генштаба получаем замечания по вашим донесениям, поэтому мы приехали к вам и поедем на границу и проверим, какая обстановка на самом деле ночью и днем на заставах.

В 6 часов вечера 21-го июня 1941 года генералы Соколов, Богданов и начальник отряда майор Здорный на легковой машине… выехали на границу на левый фланг погранучастка в м. Граево, где дислоцировалась 5-я комендатура.

В 2 часа ночи я вышел из дежурной комнаты во двор штаба и заметил, что большая группа немецких самолетов летит в нашу сторону. С границы слышна артиллерийская стрельба. От штаба отряда до границы было всего 4 километра. Я немедленно позвонил на квартиру капитану Янчуку и доложил о происходящей обстановке на границе. Он немедленно прибыл в штаб. Замполит — батальонный комиссар Герасименко находился во второй комендатуре в м. Линске, майор Здорный — в м. Граево. Так началась война…»[50].

Прошу читателей простить меня за столь обширное цитирование воспоминаний участников первых боев на участке 86-го (Августовского) пограничного отряда, но это единственный способ, позволяющий каждому самостоятельно сделать вывод о том, как на самом деле развивались события в те далекие и трагические дни.

Проведя сопоставление воспоминаний обоих участников тех событий, можно сделать вывод о том, что официальная версия последнего мирного дня и первых боев на участке 86-го (Августовского) погранотряда, воссозданная историками на основе воспоминаний полковника в отставке Г. К. Здорного, мягко говоря, во многих случаях не соответствует действительности. Г. К. Здорный пытается убедить читателей в том, что генералы Г. Г. Соколов и И. А. Богданов вместе с ним в момент начала войны находились на левом стыке его отряда — и в штабе их не было. Думается, именно для этого был придуман сюжет о его докладе командующему 3-й армией об обстановке на границе. Кстати, командир 345-го стрелкового полка 27-й СД полковник в отставке В. К. Садовников этот факт также не подтверждает[51].

Со слов же Д. С. Аврамчука следует, что последние 14 часов перед началом войны начальник ГУПВ НКВД СССР с группой офицеров Главного управления погранвойск находился на участке 86-го (Августовского) погранотряда. Он посетил маневренную группу и ряд других подразделений, а потом еще провел большое совещание с офицерским составом в штабе отряда. Почему этот факт пограничными историками и Г. К. Здорным излагается по-другому — до сих пор остается загадкой. Тем не менее на этом примере хорошо видно, насколько субъективными, а главное — конъюнктурными могут быть воспоминания тех или иных участников Великой Отечественной войны.

А вот другой пример. В моем распоряжении оказались два разных документа, которые более-менее подробно отражают события накануне и в первые дни войны на участке 90-го (Владимир-Волынского) отряда пограничных войск НКВД УССР. Один из них называется «Докладная записка начальника 90-го погранотряда НКВД майора М. С. Бычковского начальнику погранвойск НКВД УССР — начальнику охраны тыла Юго-Западного фронта генерал-майору В. Хоменко о боевых действиях в первые дни войны»[52]. Составлена она была 5 июля 1941 года. Другой документ — это интервью уже генерал-майора М. С. Бычковского, которое он дал двум ученым пограничной службы в далеком 1968 году, но опубликованное в журнале «Пограничник» лишь в июне 2011 года[53]. Другими словами, оба этих документа принадлежат одному и тому же человеку, хотя их и разделяет 27 лет. Предлагаю читателям самим сделать выводы об объективности послевоенных воспоминаний известного пограничного военачальника.

Для удобства я свел основные положения обоих документов в отдельную таблицу, чтобы читателю было легче проследить трансформацию взглядов и оценок уважаемого ветерана на те далекие и трагические события на участке всего лишь одного пограничного отряда. Более темным шрифтом выделены те места в послевоенном интервью М. С. Бычковского, которые, на мой взгляд, в наименьшей степени соответствуют его же докладной записке.

Надеюсь, что читатели обратили внимание на несоответствие многих фактов из послевоенного интервью генерал-майора в отставке М. С. Бычковского их первоначальному варианту, изложенному в его же докладной записке. Это касается прежде всего реакции самого М. С. Бычковского, командиров соединений и объединений Красной армии на сообщение перебежчика А. Лискова, а также конкретных действий погранзастав и погранкомендатур в первые часы войны. Если учесть, что о первом документе до 2011 года мало кто вообще знал, то можно себе только представить, насколько искаженными в исторической литературе оказались события, произошедшие накануне и в первые дни войны на участке 90-го (Владимир-Волынского) пограничного отряда.

К большому сожалению, в воспоминаниях некоторых участников войны встречается, я бы сказал, элементарный обман читателей. Я прошу простить меня за столь грубую лексику, но, как говорится, слов из песни не выбросишь. К примеру, генерал-лейтенант А. М. Андреев, занимавший на момент начала войны должность начальника 5-го (Энсонского) пограничного отряда Ленинградского пограничного округа, в своих воспоминаниях утверждает, что «после трех часов ночи 22 июня начали поступать донесения с 9-й и 12-й застав о многочисленных нарушениях немецкими самолетами нашей границы.

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ содержания двух документов, отражающих события на участке 90-го (Владимир-Волынского) пограничного отряда накануне и в первые часы Великой Отечественной войны

В 5.00 22 июня сотни немецко-фашистских орудий внезапно обрушили свой огонь на наши пограничные заставы и районы, подготовляемые инженерно-саперными частями округа долговременным укреплениям. Наиболее сильный огонь был сосредоточен по району пограничной заставы, расположенной на высоте северной окраины города Энсо, и штабу пограничного отряда. Несколько снарядов крупного калибра попали в основное здание штаба пограничного отряда. После короткого, но сильного огневого налета противник на широком фронте при поддержке артиллерийсно-минометного огня атаковал наши пограничные заставы.

Так как личный состав застав, комендатур и штаба отряда в ночь на 22 июня 1941 года был выведен из застав и занимал основные и запасные позиции, мы в этот час потерь от огня противника не имели, а все его атаки отбили»[54].

Основываясь на информации, изложенной в Оперсводке № 01 Генерального штаба Красной армии на 10.00 22 июня 1941 г., а также в Журнале оперативной записи, который с началом войны вели дежурные Главного управления пограничных войск НКВД СССР, можно с полным основанием утверждать, что ничего подобного 22 июня 1941 года на участке этого отряда не происходило. Никаких немецких самолетов или войск в полосе ответственности указанного пограничного отряда на тот момент не было, а боевые действия здесь начались лишь 29 июня 1941 года. К этому следует добавить, что первыми авиационные удары по объектам на финской территории 22 и 25 июня нанесли ВВС Ленинградского фронта и Балтийского флота, а не немецкая или финская авиация. Одним словом, автор мемуаров описанные выше события того времени, образно говоря, поставил с ног на голову. Вот на таких довольно-таки конъюнктурных воспоминаниях солдат, офицеров и генералов западных пограничных округов в 1941–1943 гг. готовились описания боевых действий пограничных застав, отрядов и округов. В последующем они составили основу так называемых архивных документов, которые чаще всего используют историки для написания своих книг. Ну а насколько объективно в подобных документах отражены реальные события военного времени, можно убедиться на нижеприведенных примерах.

Работая в Российском государственном военном архиве (РГВА), я смог подробно исследовать документ под названием «О боевой и оперативно-служебной деятельности войск НКВД по охране тыла Южного фронта за период с начала военных действий по 1 января 1942 года»[55]. Он был подготовлен в январе 1942 года на основе тех же воспоминаний участников боевых действий в первые месяцы войны. Читать этот документ очень интересно. Много фактического материала и конкретной статистики. Однако, сравнив содержание этого доклада с некоторыми широко известными историческими фактами и событиями, произошедшими в первые дни войны на южном фланге советско-германского фронта, нетрудно убедиться в том, что по ряду позиций он не соответствует действительности.

Бывший начальник пограничных войск НКВД Молдавской ССР генерал-майор Н. П. Никольский в своих воспоминаниях свидетельствует, что еще 21 июня 1941 года на участке 79-го (Измаильского) пограничного отряда по его приказу на территорию Румынии были заброшены несколько разведывательно-диверсионных групп, которые взорвали склад боеприпасов, а также, захватив командование крепости в г. Тулче, вынудили его отдать приказ об открытии огня из крепостных орудий по близлежащим военным объектам румын. Уведя с собой несколько пленных, пограничники только к 18 часам 22 июня вернулись на свою территорию[56]. Однако об этом факте в том документе ничего не сказано.

Даже об участии пограничников в десантных операциях в районе румынских городов Сатул-Ноу и Старая Килия авторы этого документа забыли упомянуть. И это несмотря на то, что этот факт хорошо известен и ученым, и просто любителям истории. Об этом, кстати, 27 июня 1941 года сообщало и Совинформбюро.

Ряд участников первых боев на границе в Молдавии утверждают, что артиллерийский обстрел советской территории начался еще около часа ночи 22 июня 1941 года. Однако в вышеназванном докладе говорится о том, что это произошло после 4 часов утра. Далее в этом документе отмечается, что «на всем участке Молдавского округа развернулись бои, которые продолжались 6 суток. Все попытки врага форсировать р. Прут и р. Дунай и захватить плацдармы на нашей территории были отбиты пограничниками». В этом предложении, на мой взгляд, как минимум три, мягко говоря, неточности. Во-первых, практически на всем участке округа бои с мелкими подразделениями противника закончились не через 6 суток, а уже к исходу 24 июня 1941 года. Во-вторых, из пяти плацдармов, захваченных немецко-румынскими войсками в первые часы войны, в течение двух дней удалось ликвидировать все, за исключением одного в районе села Скуляны. Здесь враг отбил все атаки и смог удержать свои позиции. Именно отсюда 1 июля 1941 года и началось успешное наступление фашистских и румынских войск в полосе ответственности Южного фронта. И, в-третьих, нападение противника на этом участке фронта отражали не только пограничники, но и вышедшие накануне войны к границе части Одесского военного округа. И их было значительно больше, чем военнослужащих Молдавского пограничного округа. Однако в данном документе утверждается, что пограничники самостоятельно разгромили врага и восстановили положение на границе.

Надеюсь, что приведенные мною примеры убедительно свидетельствуют о явной тенденциозности и необъективности вышеназванного архивного документа по ряду принципиальных вопросов. А, как уже ранее отмечалось, львиная доля первоисточников, используемых историками для написания своих книг и подготовки научных диссертаций, как раз и являются воспоминаниями участников войны и подобными описаниями боевых действий пограничных подразделений, частей и округов.

Следует особо отметить, что к моменту завершения работы по описанию служебно-боевой деятельности частей и подразделений западных пограничных округов обстановка на советско-германском фронте кардинально изменилась. Успешно завершилась Московская наступательная операция. Советские войска добились определенных успехов и на других фронтах.

Вся страна и ее Вооруженные Силы жили верой в то, что самое худшее в войне уже позади и что 1942 год станет годом полного освобождения советской земли от фашистских захватчиков. К этому следует добавить, что в выступлениях И. В. Сталина по радио 3 июля 1941 года, на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями г. Москвы 6 ноября 1941 года, а также на параде советских войск 7 ноября 1941 года на Красной площади уже, как говорится, были расставлены все политические акценты по поводу причин тяжелого поражения РККА в начальный период войны. Также были даны оценки состояния и перспектив развития ситуации на фронтах Второй мировой войны. Естественно, все это не могло не отразиться на общем тоне и содержании воспоминаний выживших участников первых боев на границе и описаний боевых действий пограничных частей и округов.

Говоря о степени объективности других исторических документов, отражающих боевые действия пограничников в годы войны, следует отметить, что больше всего нареканий вызывают доклады политорганов разного уровня о политико-моральном состоянии личного состава. В них нередко явные неудачи и даже поражения в конкретном бою подаются как яркая и безоговорочная победа советских пограничников.

Чтобы не быть голословным, продемонстрирую это на одном примере. Как ранее уже отмечалось, боевые действия советских пограничников с финскими войсками в Карелии начались 29 июня 1941 года. Вот что через два дня докладывал в ЦК КП(б) КФССР о боевых действиях пограничников 10-й заставы 72-го (Олангского) пограничного отряда начальник пограничных войск НКВД Карело-Финского округа генерал-майор В. Н. Далматов: «К 21.30 30.6.41 г. вышедший с 4 чел. из окружения лейтенант Наумов, включившись в линию доложил. Застава 10 была окружена двумя батальонами противника с минометами. Застава в количестве 116 чел под командой начальника штаба 3-й комендатуры капитана Киреева, оборонялась от сильного огня противника, несла потери. В силу занятия противником межозерного перешейка выходящий из окружения Киреев вынужден был под огнем переправляться через озеро, неся особо большие потери. По словам Наумова из окружения вышло 15–20 чел., налицо же оказалось 5 чел, судьба остальных вышедших из окружения не известна»[57].

Судя по приведенной выдержке из официального доклада в республиканский партийный орган, 10-я застава 72-го пограничного отряда уже в первые часы боя понесла огромные потери в личном составе, и только единицы из ее состава смогли вырваться из окружения. Остальные погибли или оказались в плену.

Однако по истечении трех недель после этого трагического события военный комиссар Карело-Финского округа бригадный комиссар Н. П. Шпаков в докладной записке в Политуправление войск НКВД СССР совсем в других красках описал бой 10-й пограничной заставы.

В этом документе уже утверждается, что «после 14 часового ожесточенного боя застава вынуждена была отойти. Капитан Киреев, руководивший боем, умело организовал отход части бойцов на лодках под прикрытием станкового пулемета, установленным на одной из лодок и группы бойцов на берегу. Противник понес потери убитыми до 250 чел., потери группы Киреева — 17 чел.»[58].

Сравнив содержание этих двух документов, трудно не заметить, что один и тот же пример боевых действий конкретной заставы искажен политработниками Карело-Финского пограничного округа до неузнаваемости. К слову сказать, в известном историческом труде «Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов» этот пример представлен именно в версии политотдела, а не начальника войск округа.

Следует особо отметить, что в вышеназванном научном труде представлены в основном те документы, которые в наибольшей степени соответствовали официальной версии истории Великой Отечественной войны того времени. Те же из них, которые в негативном плане освещали некоторые эпизоды в деятельности пограничников в годы войны, к публикации, как правило, не допускались. В итоге участие пограничников в Великой Отечественной войне предстает перед нами в явно искаженном виде.

К примеру, многие документы и устные доклады, поступавшие из округов и частей в Главное управление пограничных войск НКВД СССР в первые дни войны, указывают на определенную растерянность среди командиров и политработников, неумение некоторых из них в сложных боевых условиях правильно анализировать поступающую информацию, в результате чего в Москву нередко направлялись явно искаженные сведения об обстановке в полосе действий фронтов, а нередко и просто панические слухи. Так, в первые минуты войны из штаба Украинского пограничного округа поступил странный запрос о том, какие будут указания в связи с началом боевых действий на границе. Из 10-й отдельной авиаэскадрильи (г. Гродно) в Москву поступил полный отчаяния крик о помощи: «Бомбят Гродно, высылайте авиацию из Минска, погибаем»[59].

28 июня 1941 года из г. Осиповичи в Москву была передана информация о том, что среди пограничников, находящихся в этом населенном пункте, командиры штаба пограничных войск НКВД Белорусской ССР «сеют панику»[60]. Следует также отметить, что и руководство Главного управления пограничных войск в той сложнейшей обстановке оказалось не на должной высоте. Одним из таких свидетельств может служить донесение, направленное из штаба Украинского пограничного округа 25 июня 1941 года в ГУПВ НКВД СССР следующего содержания: «Отмечается скопление на зоне (зона пограничного заграждения. — Прим. автора) большого количества женщин и детей, не имеющих пропусков. Прошу указаний о пропуске их через зону»[61]. Судя по вышеприведенному тексту, даже по истечении трех суток с момента начала войны командование пограничных войск не удосужилось направить в войска четких инструкций о порядке пропуска беженцев из западных районов страны через тыловую зону пограничного заграждения. Чего здесь больше, твердой уверенности в скором разгроме фашистских агрессоров или элементарной неорганизованности, сказать трудно. В любом случае здесь просматривается далеко не адекватная оценка происходящих на фронте событий со стороны руководства пограничных войск.

В указанном журнале зафиксированы десятки сообщений о высадке мифических крупных воздушных десантов противника в тылу наших войск, а также о переодетых в форму военнослужащих Красной армии подразделений, частей и даже соединений немецкой армии. Основываясь на подобных донесениях, руководство НКВД СССР 5 июля 1941 года направило в Генеральный штаб Красной армии сообщение следующего содержания: «По данным Житковического пограничного отряда, противник в полдень 4 июля 1941 года направил через Слуцк на Бобруйск одну дивизию в форме Красной армии»[62]. Сегодня каждому понятна абсурдность подобных утверждений, однако в то время их нередко принимали за чистую монету.

Это в полной мере касается поступавших в ГУПВ НКВД донесений о массовом применении противником танковых частей и соединений на тех участках фронта, где в тот момент их и в помине не было. К примеру, 24 июня 1941 года из штаба пограничных войск Прибалтийского округа в Москву поступило донесение, в котором говорилось, что «по донесению штаба 12-го (Либавского) пограничного отряда, около ста танков противника проследовали на Руцаву, где разделились на три колонны. В 21.00 23 июня 1941 года одна колонна танков находилась в 25 км от г. Либава»[63]. На самом же деле на этом направлении наступал лишь один полк 291-й пехотной дивизии вермахта, усиленный двумя батальонами морской пехоты, без единого танка в своем составе.

Нельзя также не отметить, что сравнительный анализ содержания донесений, зафиксированных в «Журнале оперативной записи» в первые дни войны, с аналогичными текстами в ранее уже упоминавшемся научном труде «Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941» позволяет сделать вывод о том, что они не всегда идентичны по содержанию да и по времени поступления в Москву не всегда совпадают. Нередко их авторство приписывается совсем другим должностным лицам.

К примеру, раздел 3 «Боевые действия на границе с Восточной Пруссией (Белорусский и Прибалтийский пограничные округа)» начинается с сообщения: «По телефону из Белостока. Соколов. 22 июня 1941 года. В 6.00 из Каунаса передали: Кретинга взята немцами. В Кретингском погранотряде разбиты заставы 5, 6, 7, 8, 9 и 13-я. В Ломжинском погранотряде связь имеется со всеми заставами, некоторые заставы взяты немцами. Немцы углубились на 3–4 км. Части Красной армии наступление сдерживают»[64]. Далее следуют доклады, якобы также поступившие из Белостока в 6.40 и 7.20 этого же дня. Подобным образом составители сборника как бы подводят исследователей к выводу о том, что первый доклад о начале войны поступил из штаба Белорусского пограничного округа и автором его был не кто иной, как начальник пограничных войск НКВД СССР генерал-лейтенант Г. Г. Соколов, находящийся в это время на участке этого округа. Однако это не так.

Как уже ранее отмечалось, генерал-лейтенант Г. Г. Соколов с группой командиров ГУПВ НКВД СССР и в сопровождении начальника пограничных войск НКВД БССР генерал-лейтенанта И. А. Богданова в начале войны находился на участке 5-й погранкомендатуры 86-го (Августовского) погранотряда без какой-либо связи даже со штабом пограничного округа в г. Белостоке, не говоря уже о Москве. Первый его телефонный разговор с оперативным дежурным ГУПВ НКВД СССР состоялся лишь в 12 часов 23 июня 1941 года. Поэтому автором вышеприведенного доклада в Москву, на мой взгляд, мог быть его однофамилец полковник В. Ф. Соколов — заместитель начальника штаба Белорусского пограничного округа. К этому следует добавить, что вышеприведенный текст доклада реально зафиксирован в «Журнале оперативной записи» лишь после 18 часов 22 июня, а не ранним утром этого дня.

При чтении некоторых исторических работ также складывается впечатление, что из-за недостатка конкретных фактов авторы просто вынуждены прибегать к весьма сомнительным примерам боевой деятельности пограничников в годы войны. Особенно это относится к событиям начального периода войны. Один из них звучит так: пограничники 17-го (Брестского) отряда за несколько часов до начала фашистской агрессии уничтожили в Бресте и его окрестностях группу диверсантов из состава полка «Бранденбург-800», переброшенных через границу в товарных вагонах с двойным дном[65]. При этом каких-либо ссылок на документы или хотя бы чьи-либо воспоминания не приводятся. Однако на сегодняшний день существует довольно-таки много архивных документов, в том числе немецких, а также сохранились воспоминания начальника 17-го пограничного отряда полковника в отставке А. П. Кузнецова, в которых об этом факте ничего не говорится. Отрицают его и авторы книги «Часовые переднего края. Брестская Краснознаменная пограничная группа имени Ф. Э. Дзержинского».

Второй миф-долгожитель связан со сроками, которые немецкое командование якобы отводило своим ударным отрядам на уничтожение пограничных застав. Практически во всех современных исторических работах о Великой Отечественной войне можно найти слова о том, что сопротивление пограничной охраны враг рассчитывал преодолеть в течение часа, а на ликвидацию застав отводилось всего полчаса. Несмотря на то, что ссылки на какой-либо источник в большинстве случаев отсутствуют, нетрудно догадаться, что этот якобы исторический факт в научный оборот несколько десятилетий назад ввел доктор военных наук Г. П. Сечкин. Именно в его научных трудах впервые был приведен пример о том, как в первый день войны в полевой сумке вражеского офицера, убитого на участке 10-й заставы 98-го (Любомлинского) пограничного отряда, пограничники обнаружили карту, на которой было отмечено время захвата этой заставы — 4 часа 30 минут[66]. Основываясь на этом единственном и весьма сомнительном примере, сделан вывод о том, что на уничтожение всех пограничных застав западных округов немецкое командование отводило всего полчаса. При этом почему-то никто не задался элементарным вопросом: а какое же время стояло на циферблатах часов немецких офицеров в момент начала войны? Среднеевропейское или московское? Конечно, среднеевропейское, или, как его еще называют, берлинское время! А оно, как известно, было на один час меньше московского. Надеюсь, каждому понятно, что и временные параметры действий немецких войск на их картах также наносились с учетом берлинского времени. Таким образом, если учесть, что на участке 98-го (Любомлинского) пограничного отряда боевые действия немцы начали в 3.20 по берлинскому времени, то указанное на той карте время ликвидации погранзаставы (4.30) было также берлинское. Из этого следует, что на уничтожение погранзаставы отводилось как минимум 1 час 10 минут, т. е. в два с половиной раза больше, чем до сих пор считалось. Это во-первых.

Во-вторых, мало кто знает, что впервые этот пример был приведен в очерке главного редактора журнала «Пограничник» полковника В. Шевченко «Войска НКВД СССР в Отечественной войне 1941–1945 гг.», опубликованном в этом же журнале еще в июне 1945 года[67]. Да-да! Ровно 70 лет назад. Но в ней автор, ссылаясь на воспоминания Героя Советского Союза, в то время старшего лейтенанта В. Ф. Михалькова, утверждал, что этот случай произошел на участке 5-й заставы 25-го (Кагульского) пограничного отряда Молдавского пограничного округа. Надеюсь, каждому понятно, что два одинаковых случая в одно и то же время на разных участках границы произойти просто не могли. Исходя из этого, можно предположить, что, взяв за основу пример, приведенный в очерке полковника В. Шевченко, доктор военных наук Г. П. Сечкин в своей работе, образно говоря, переадресовал его на другой участок границы. Поэтому можно утверждать, что история с полевой сумкой убитого вражеского офицера — это еще один миф, придуманный кем-то еще в годы Великой Отечественной войны и на многие годы «прописавшийся» в работах отечественных историков.

Следует также отметить, что некоторые современные авторы в своих работах также прибегают к тиражированию документально не подтвержденных исторических фактов. К примеру, в книге «Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.)» впервые было рассказано о применении личным составом Отдельной Коломыйской пограничной комендатуры под г. Умань у с. Легедзино против превосходящих сил врага около 200 служебных собак. Вот лишь небольшая выдержка из этого коллективного научного труда современных историков.

«Во многом судьба столицы Украины решалась в боях советских и фашистских войск под г. Уманью. Один из ударов немецко-итальянских войск был нанесен по 8-му корпусу Красной армии, которым командовал генерал-майор М. Г. Снегов. Штаб корпуса защищали три усиленные роты Отдельной Коломыйской пограничной комендатуры общей численностью около 500 человек. Силы были неравными. Фашистские войска сломили сопротивление корпуса. Последними в бой вступили пограничники-коломыйцы. Когда и в их рядах были понесены значительные потери, а боеприпасы практически закончились, пограничники спустили на врага собак — овчарок восточно-европейского типа. Собаки слажено атаковали пехоту противника, не испугавшись ни танков, ни разрывов артиллерийских снарядов, ни автоматной стрельбы. В общей сложности на фашистов были брошены около 200 овчарок, что привело врага в замешательство. Вначале собаки начали грызть и рвать вражеских солдат. Лишь после того как солдаты противника пришли в себя и забрались на бронетехнику, начался неравный бой людей с животными: немцы расстреливали собак из автоматов, оставаясь для них недосягаемыми. Всего в этом бою погибло около 150 пограничных собак. Выжившие овчарки попрятались в окрестных лесах.

Победа над советскими войсками и над пограничными собаками под г. Уманью у с. Легедзино оказалась для фашистских войск столь важной, что при приеме Гитлером и Муссолини 8 августа 1941 года парада победителей им в качестве трофеев были предоставлены несколько знамен разбитых частей Красной армии и трупы овчарок советских пограничников.

Выжившие овчарки и после этого боя продолжали бороться с фашистами. К людям они так и не вернулись. По воспоминаниям местных жителей, собаки, сбившись в небольшие стаи, жили в окрестных лесах чуть ли не до весны 1942 года. Местные жители их боялись, но ни одному из них они не причинили вреда. Нападали только на солдат фашистских войск: как они их различали, никто не знает…».

Описывая столь подробно этот случай, историки ссылаются на статью журналиста А. Хрусталева в газете «Комсомольская правда в Украине» за 8 ноября 2003 года под названием «Как собаки защищали Киев от немцев».

Надеюсь, что читателям сразу бросилась в глаза явная неправдоподобность ряда фактов в вышеприведенном отрывке. Я имею в виду прежде всего факт демонстрации 8 августа 1941 года Гитлеру и Муссолини в качестве трофеев трупов овчарок советских пограничников. Это больше похоже на анекдот, а не на исторический факт. Как и утверждение о том, что выжившие овчарки и после этого боя продолжали бороться с врагом, нападая только на солдат фашистских войск и не причиняя вреда местным жителям. К этому следует добавить, что сам приезд Гитлера и Муссолини в район Умани состоялся не 8 августа, а гораздо позже (по одним данным — 18, по другим — 28 августа 1941 года).

Заинтересовавшись этим невероятным фактом, я попытался более подробно разобраться в нем. Оказалось, что впервые об этом случае поведал бывший военнослужащий Отдельной Коломыйской пограничной комендатуры лейтенант в отставке А. И. Фуки в своей книге «Быль, ставшая легендой: Отдельная Коломыйская пограничная комендатура в боях с фашистскими захватчиками» (Ужгород, «Карпаты», 1984 г.). В ней он утверждает, что такое большое количество служебных собак в их части объясняется тем, что она была усилена курсантами окружной школы младшего начальствующего состава службы собак с их служебными овчарками. Однако чем больше я углублялся в исследование этого факта, тем больше убеждался в том, что никакими документами он не подтвержден. Более того, удалось найти документы и свидетельства других участников войны, напрочь его опровергающие. К примеру, согласно воспоминаниям бывшего курсанта отдельной школы младшего начальствующего состава службы собак пограничных войск НКВД УССР О. Г. Ивановского, их школа 1 июля 1941 года в 23 часа в полном составе вышла из г. Коломыя в сторону Киева. В течение 18 суток преодолев 600 км, курсанты прибыли в с. Бровары под Киевом, где всех служебных собак оставили в лесу, а личный состав убыл в г. Харьков, где они продолжили свое обучение. «В Харькове, — пишет О. Г. Ивановский в своей книге «Записки офицера СМЕРШа. В походах и рейдах гвардейского кавалерийского полка. 1941–1945», — нас разместили в помещении местного пограничного училища. Туда же прибыли курсанты строевой школы МНС погранвойск, которых война застала неподалеку от Перемышля. Судьба многих из них оказалась много тяжелее нашей. Обе школы были объединены. Начались занятия. 8 августа — выпуск и распределение. Новым местом моей службы стал 18-й погранполк». В одном из документов, обнаруженных мною в Российском государственном военном архиве (РГВА), также утверждается, что окружная школа МНС служебных собак в боевых действиях под Уманью не участвовала, так как в середине июля 1941 г. убыла в г. Харьков[68].

Есть немало документальных свидетельств того, что и Отдельная Коломыйская пограничная комендатура в боях под Легедзино также участия не принимала. К примеру, в Оперсводке штаба 12-й армии № 071/оп от 01.08.41 по поводу боев в указанном районе говорится следующее: «В ночь на 1.8.41 г. до 15 танков противника с мотопехотой с направления Роги произвели налет на штакор и штадив 72 СД. Потери: убит один, ранен — один. Управление штадива потеряло 24 машины, 2 бронемашины, 3 оруд. ПТ, 10 крупнокалиберных пулеметов и имущество связи. Штакор в районе Легедзино потерял — две легковые и 3 грузовые машины. Ранен врач Баскаков, т/ интендант 2 ранга Кодрацкий, оба остались в строю, а также 3 бойца, один из них умер»[69]. Судя по этому документу, какие-либо пограничные части в том бою участия не принимали. Что касается потерь в личном составе, то они составили всего лишь 2 чел. убитыми и 5 чел. ранеными.

В подтверждение сказанного приведу еще один пример. Участником того боя под Легедзино был фронтовой корреспондент газеты «Красная звезда» Т. Лильин. В начале августа 1941 года в центральной армейской газете была опубликована его статья об этих событиях. В ней он поведал, что в нападении на штаб 8-го стрелкового корпуса участвовало 25 танков и два батальона пехоты противника. Атаку фашистов отражали комендантская рота и работники штаба корпуса. Бой длился полтора часа, в ходе которого противник потерял девять танков. Об участии в том бою пограничников и их служебных собак в статье также ничего не сказано. Нет упоминания об этом случае и в известных на сегодняшний день немецких архивных документах. К этому следует добавить, что, судя по Директиве Генерального штаба Вооруженных Сил СССР №Д-6795с от 4 ноября 1961 года, Отдельная Коломыйская пограничная комендатура участвовала в боевых действиях в районе г. Умань только в период с 11 по 25 июля 1941 года. А бои в районе с. Легедзино, как уже ранее отмечалось, проходили в ночь с 31 июля на 1 августа 1941 года. Получается, что обе вышеназванные пограничные части в тех боях никакого участия не принимали.

Надеюсь, что представленных аргументов вполне достаточно для того, чтобы сделать окончательный вывод о том, что вышеприведенный факт не что иное, как очередной миф, созданный одним ветераном войны и растиражированный журналистами некоторых средств массовой информации. Ну а появление этого недостоверного сюжета в недавно вышедшей исторической работе ученых Пограничной службы ФСБ России еще раз убеждает в том, что кризис в исследованиях проблемы участия пограничников в Великой Отечественной войне до сих пор не преодолен, а так называемый воспитательный аспект в них по-прежнему преобладает над научной объективностью и здравым смыслом.

А вот другой пример такого же плана. В книге В. Боярского и А. Цветкова «Хронотон генерала Масленникова. Забытый полководец» авторы впервые поведали читателям о том, что в начале августа 1942 года И. В. Сталин якобы лично навестил в кремлевской больнице раненного командующего 39-й армией, бывшего заместителя наркома внутренних дел по войскам генерал-лейтенанта И. И. Масленникова и в ходе непродолжительной беседы предложил тому возглавить Северную группу войск Северо-Кавказского фронта[70]. При этом авторы очень подробно воспроизвели содержание состоявшегося в тот день разговора. Как бы объясняя читателям столь невероятную свою осведомленность в этом вопросе, авторы в примечании указали, что «содержание беседы записано старшим сыном Масленникова, Владимиром, после войны со слов присутствовавшего на ней офицера особого отдела Г. И. Тепцова».

Должен заметить, что упоминание об офицере особого отдела, который якобы присутствовал на этой встрече, сразу вызвало у меня сомнение в правдивости приведенного факта. Ведь даже невоенному человеку понятно, что личная охрана вождя его бы на пушечный выстрел не подпустила к Сталину. Вскоре подтверждение тому, что вышеприведенный сюжет — не что иное, как выдумка самих авторов, я нашел в этой же самой книге на 238-й странице. Судя по воспоминаниям самого майора Г. И. Тепцова, они с генерал-лейтенантом И. И. Масленниковым впервые встретились уже на Северном Кавказе в середине августа 1942 года, то есть уже после назначения генерал-лейтенанта И. И. Масленникова командующим Северной группой войск Северо-Кавказского фронта. Так что в первых числах августа 1942 года он никак не мог быть участником указанной встречи. К этому следует добавить, что на сегодняшний день известен всего лишь один документально подтвержденный случай посещения Сталиным в Центральном военном госпитале 15 октября 1941 года тяжелораненного командующего Брянским фронтом генерал-лейтенанта А. Н. Еременко.

Также встречаются факты, когда в угоду политической конъюнктуре отдельные историки сознательно идут на искажение текстов первоисточников. К примеру, в работе одного известного ученого Пограничной службы ФСБ России приведен отрывок из воспоминаний полковника в отставке С. С. Сидорова, в котором тот утверждает, что на участке 25-го (Кагульского) пограничного отряда Молдавского округа, где накануне войны он проходил службу, широкомасштабные боевые действия на государственной границе начались около часа ночи 22 июня 1941 года[71]. Зная о том, что на самом деле война на западной границе вспыхнула после 4 часов утра, указанное ветераном время меня очень удивило. К слову сказать, с подобными утверждениями мне приходилось встречаться в последующем неоднократно. Однако в более поздних двух работах этого же автора время начала боевых действий на участке 25-го пограничного отряда со ссылкой на того же С. С. Сидорова указано совсем другое — около четырех часов ночи[72]. Учитывая, что первая книга была издана еще в советское время и в таком солидном издательстве, как «Политиздат», версия об авторской или редакторской ошибке была отброшена сразу.

Расставить все точки над «i» в этом вопросе мне помогла статья в журнале «Российское военное обозрение» № 6 за 2011 год под названием «Первые фронтовые дни и ночи. Из воспоминаний пограничника и журналиста С. С. Сидорова». Приведу небольшую выдержку из этой статьи.

«Около часа ночи 22 июня 1941 года в комнату оперативного дежурного по 25-му пограничному отряду быстро вошел начальник штаба отряда майор В. Б. Архипов. Он приказал оперативному дежурному по отряду, срочно собрать у штаба командно-политический состав, маневренную группу, штабные подразделения. Через пять-семь минут во дворе штаба собрались командиры, политработники, интенданты. Майор Архипов говорил отрывисто, жестко:

— Заставы отражают вооруженное нападение. По всему участку границы, охраняемому отрядом, ведется артиллерийский и минометный огонь. Авиация наносит удары по заставам и приграничным населенным пунктам. Что это? Провокация? Война? Пока не знаю. Свои обязанности на случай войны вы знаете. Приступайте к выполнению этих обязанностей».

Из этого следует, что в двух последних работах ранее названного автора слова полковника в отставке С. С. Сидорова о времени начала боевых действий на участке 25-го пограничного отряда были существенно подкорректированы. Вместо слов «около часа ночи» было написано «около четырех часов ночи». Таким способом автор, на мой взгляд, попытался уйти от ответа на возникающие у внимательных читателей вопросы типа: «А кто же тогда на самом деле вел артиллерийский огонь по советской территории за 3–3,5 часа до начала войны?», «Чьи это самолеты после полуночи бомбили наши пограничные заставы и населенные пункты?». К сожалению, все эти и ряд других вопросов остались без ответа. Легче оказалось «подкорректировать» первоисточник, чем углубляться в столь непростую историческую проблему.

А вот еще один пример подобного плана. В современной исторической литературе можно встретить запись разговора начальника пограничных войск СССР генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова с оперативным дежурным ГУПВ НКВД 23 июня 1941 г. Ее полный текст впервые был опубликован в сборнике документов и материалов «Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941.», с. 311, в далеком 1976 году. Вот ее содержание:

«По телефону из Белостока. Соколов. 23 июня 1941 г. 12 час.

1. В начале действий находился в Августовском погранотряде.

2. В 4.20 22 июня 1941 г. заставы в результате сосредоточенного артогня взлетели на воздух. Связь застав с комендатурами сразу была потеряна.

3. В 4 км от границы попал под артогонь.

4. В Осовецком укрепленном районе ввиду отсутствия командования оставил командовать Кудряшова и Зимина.

5. В 16.00 прибыл в Белосток».

На первый взгляд — все ясно и понятно. Обычное информирование руководства НКВД СССР о своем местонахождении и конкретных действиях в первый день войны. Но если сравнить этот текст с тем, который был внесен в Журнал оперативной записи дежурным по ГУПВ НКВД СССР, то окажется, что из вышеприведенного текста был изъят один пункт. Он звучит так: «Навел порядок во 2-й дивизии». Это был пятый по счету пункт. О причинах такого поступка составителей сборника документов и материалов сегодня можно только гадать. Но сомнений в объективности вышеназванного научного труда он добавил немало.

Известный историк пограничной службы А. И. Чугунов в своей книге «Граница накануне войны. Из истории пограничных войск 1939 — 22 июня 1941 г.», изданной в 1985 году, впервые заявил, что 16 июня 1941 года все пограничные отряды западных округов получили указание с началом военных действий перейти в подчинение полевого командования Красной армии. По истечении 25 лет другой видный историк отечественных спецслужб А. Б. Мартиросян, повторив слово в слово вышеназванный якобы исторический факт, делает следующий вывод: «Не надо быть специалистом в сфере военного управления, чтобы уразуметь то обстоятельство, что пограничные войска могут перейти в оперативное подчинение полевому командованию вооруженных сил своего государства только в одном случае — в оборонительных боях!»[73].

Вот так, очень просто, довольно-таки спорный исторический факт с подачи А. Б. Мартиросяна превратился в вывод стратегического масштаба. По истечении определенного времени это утверждение стало появляться на страницах других научных работ. Замечу, что ни одним документом эти два утверждения вышеназванных историков не подкреплены. А для того, чтобы убедиться в том, что исторический факт, приведенный историком А. И. Чугуновым, мягко говоря, не соответствует действительности, достаточно обратиться к тому документу, на который он, а затем и А. Б. Мартиросян ссылаются в своих работах. Оба автора апеллируют к фундаментальному историческому труду «Пограничные войска СССР. 1939–1941 гг.: Сборник документов и материалов», изданному в 1970 году. Однако на указанной странице (с. 163) размещен совсем другой документ под названием «Из описания партийно-политической работы среди пограничников, уходящих в разведку». Время его подготовки указано — не ранее 6 марта 1940 года. Таким образом, этот документ относится к периоду советско-финляндской войны, а не кануна Великой Отечественной войны. Само собой разумеется, в нем нет и слова о дате передачи пограничников западных округов в оперативное подчинение военного командования. Вот такой неприятный антинаучный казус.

Все ранее приведенные примеры дают мне основание утверждать, что абсолютное большинство исторических исследований об участии пограничников в боевых действиях на фронтах Великой Отечественной войны на сегодняшний день не имеют под собой достаточно прочной архивно-документальной базы, что значительно снижает их научную ценность.

В силу этого они очень редко используются серьезными учеными России при написании фундаментальных научных трудов по истории Великой Отечественной войны. О том, что это не просто слова, а объективная реальность, можно убедиться всего лишь на одном примере. Как известно, одним из показателей авторитетности любого ученого или научной школы в той или иной области человеческой деятельности является индекс цитируемости их работ в научных трудах, а также в произведениях известных публицистов. Используя этот метод, попытаемся определить степень авторитетности ученых Пограничной службы ФСБ России среди ведущих российских историков. Для этого, на мой взгляд, достаточно проанализировать все ссылки на первоисточники в новом 12-томном историческом издании «Великая Отечественная война 1941–1945 годов».

Почему именно это издание взято для исследования, надеюсь, понятно всем. На сегодняшний день оно является, если можно так выразиться, самым авторитетным словом в российской историографии о Великой Отечественной войне. Для подготовки этого фундаментального научного труда привлекались не только самые лучшие историки страны, но и был использован в качестве первоисточников практически весь известный на сегодняшний день массив архивных документов, мемуары военачальников, отечественная и зарубежная историческая литература. Учитывая это, а также то, что о служебно-боевой деятельности пограничных войск НКВД СССР в годы войны более-менее подробно говорится лишь в 1, 2, 3 и 6 томах, мною был проведен анализ источниковой базы именно этих четырех томов. Напомню читателям, что в них основательно рассмотрены такие проблемы Великой Отечественной войны, как «Происхождение и начало войны», «Основные события войны», «Битвы и сражения, изменившие ход войны», а также «Тайная война. Разведка и контрразведка в Великой Отечественной войне». При этом следует особо подчеркнуть, что в подготовке шестого тома этого фундаментального исторического труда участвовали только ученые отечественных спецслужб страны, в том числе и Пограничной службы ФСБ России.

Вот что в итоге получилось. Из 7 254 ссылок на конкретные первоисточники в вышеназванных 4 томах лишь 22 (0,3 %) взяты из работ ученых Пограничной службы или своим происхождением обязаны Центральному пограничному архиву ФСБ России. На первый взгляд может показаться, что ситуация не так уж и трагична. Однако здесь следует учесть то, что более 72 % всех ссылок на работы пограничных историков и ЦПА ФСБ России приведены в шестом томе, который, как уже ранее отмечалось, готовился к изданию учеными спецслужб России. В 1, 2 и 3 томах доля таких ссылок на порядок меньше, чем в шестом. К примеру, среди более чем 3,8 тыс. ссылок на архивные документы и работы конкретных авторов в указанных томах мне удалось отыскать всего лишь две ссылки на документы из фондов Центрального пограничного архива ФСБ РФ, две ссылки на книгу «Пограничные войска СССР. 1939 — июнь 1941 гг. Сборник документов и материалов» и на книгу очерков «Краснознаменный Северо-Западный пограничный округ», а также по одной ссылке на работы таких пограничных историков, как Г. П. Сечкин и А. М. Плеханов. И больше ничего найти не удалось. В шестом томе встречаются фамилии других историков Пограничной службы — В. В. Терещенко, В. И. Боярского и В. В. Платонова. При этом следует отметить, что ссылки на их работы использовались в основном при написании предисловия, а также тех глав, где речь идет о предвоенном периоде, участии пограничников в партизанском движении, в борьбе с националистическим бандподпольем на западе страны в 1944–1945 гг., а также в войне с Японией.

По всей видимости, именно из-за отсутствия новых достоверных источников авторский коллектив второго тома вышеназванного издания при освещении боевой деятельности пограничных войск в начальный период войны вынужден был ссылаться на статью бывшего председателя Организации ветеранов (пенсионеров) пограничных войск г. Москвы и Московской области генерал-майора в отставке А. С. Владимирова «Пограничные войска в Великой Отечественной войне» и даже на курсовую работу студентки 1-го курса Воронежского государственного технического университета Е. А. Кудиновой «Начальный период Великой Отечественной войны».

Не делает чести ведомственным историкам включение в число основных первоисточников новейшего научного издания о войне таких работ, как «Краснознаменный Северо-Западный пограничный округ» и «Граница. Документально-художественное повествование о Дальневосточной границе». Кто работал в свое время в структурах воспитательной работы пограничных округов, хорошо знают, что подготовкой подобных изданий в основном занимались политработники и сотрудники редакций окружных газет, в силу чего их научная ценность весьма и весьма сомнительна.

Несмотря на вышеприведенные факты, следует отметить, что авторскому коллективу нового 12-томного издания о Великой Отечественной войне все равно не удалось избежать повторения некоторых досадных ошибок и неточностей, присущих работам ученых Пограничной службы ФСБ России.

Начну с небольшой цитаты из второго тома о событиях, произошедших на границе за несколько часов до фашистской агрессии. «В 23 часа на четвертом участке, занимаемом Владимир-Волынском погранотрядом, был задержан солдат 222-го саперного полка Альфред Дисков. Он сообщил командованию отряда, что в ночь на 22 июня германская армия перейдет в наступление. В 3 часа ночи все коменданты участков доложили по телефону начальнику Владимир-Волынского погранотряда, что вдоль всего противоположного берега Западного Буга слышен сильный гул моторов»[74]. На мой взгляд, в этих двух небольших абзацах авторы допустили как минимум три ошибки. Во-первых, солдат немецкой армии А. Лисков был задержан не в 23 часа, а в 21 час 21 июня 1941 года. Во-вторых, проходил он службу не в 222-м, а в 221-м саперном полку 15-й пехотной дивизии. И, в-третьих, все коменданты погранучастков ночью 22 июня на сопредельной стороне ничего подозрительного не заметили, о чем и доложили начальнику пограничного отряда. Все эти детали отражены в докладной записке начальника 90-го (Владимир-Волынского) пограничного отряда майора М. С. Бычковского на имя начальника охраны тыла Юго-Западного фронта генерал-майора В. А. Хоменко, а также в телефонограмме УНКГБ по Львовской области своему руководству в Киеве. Почему авторы столь серьезного научного труда не воспользовались этими документами — мне непонятно.

В этом же томе также можно прочесть, что «на рассвете 22 июня сотни немецких самолетов вторглись в воздушное пространство СССР… от Баренцева до Черного моря»[75]. Но ведь это не соответствует действительности. Как известно, Финляндия начала военные действия только 29 июня. 22–23 июня произошли локальные боестолкновения на советско-румынской границе, но в наступление немецко-румынские войска здесь перешли только 2 июля 1941 года. Днем раньше боевые действия начала армия Венгрии. Поэтому в данном случае можно вести речь лишь о начале военных действий в первый день войны на фронте от Балтийского до Черного моря. Именно так и писали центральные газеты Советского Союза в первые дни войны.

В другом месте говорится о том, что «в Москву, в Главное управление пограничных войск, первое сообщение о вторжении поступило от пограничников Белорусского пограничного округа»[76]. Но это утверждение также не соответствует действительности. Первый доклад о начале войны в Главное управление пограничных войск, как ни странно, поступил в 4.15 из Молдавского пограничного округа, а из штаба Белорусского округа подобное сообщение поступило лишь в 8.25 22 июня 1941 года. А двумя часами раньше о начале войны сообщил дежурный по связи контрольной станции НКВД БССР, расположенной между Молодечно и Белостоком, капитан Мойленко.

В шестом томе на с. 361 утверждается, что в соответствии с Постановлением СНК СССР от 25 июня 1941 года на пограничные войска НКВД была возложена задача по охране тыла Действующей Красной армии. На самом же деле, как уже ранее отмечалось, эта задача была возложена на все войска НКВД, находящиеся в прифронтовой полосе. При этом Главное управление пограничных войск НКВД СССР к войскам по охране тыла ДКА в тот период, по сути, не имело никакого отношения. В этом можно легко убедиться, внимательно прочитав вышеназванное постановление СНК СССР. Там нет ни слова о том, что эта задача возложена на НКВД СССР.

Надеюсь, что вышеприведенные примеры, касающиеся деятельности пограничников в годы войны, дают повод усомниться в полной объективности нового фундаментального исторического труда о Великой Отечественной войне. В других главах этой книги придется еще не один раз обращать внимание читателей на те или иные неточности и ошибки в указанной работе отечественных историков.

Может быть, кому-то покажется, что я не совсем объективно и даже предвзято подхожу к оценке вклада историков в исследование сложнейшей темы — участия пограничных войск НКВД СССР в сражениях Великой Отечественной войны. Что моя позиция с преобладанием негативных оценок давно устоявшихся исторических фактов якобы не очень патриотична. Что, разоблачая некоторые мифы и указывая на многие фактологические ошибки, я тем самым подрываю авторитет Пограничной службы ФСБ России.

Если кто так думает, то он глубоко заблуждается. Ложь, в какие бы одежды она ни наряжалась, всегда останется ложью. Факты, не подкрепленные архивными документами, будут по-прежнему называться мифами или легендами. А это та же фальсификация истории, о необходимости борьбы с которой так много говорится в последнее время. Мне кажется, что очень точно и взвешенно позицию по данному вопросу высказал директор Российского государственного архива социально-политической истории А. К. Сорокин. На вопрос журналиста «Российской газеты» о том, что, владея страшной правдой о войне, очень непросто оставаться патриотом, он ответил так: «По моим представлениям, патриотизм никак не противоречит знанию трудных и тяжелых страниц истории своей страны. Более того, нормальный, реальный, практически действенный патриотизм только таким и может быть. Если мы не знаем своих ошибок, если мы их не анализируем, это патриотизмом назвать нельзя. Потому что в перспективе это нас приведет к повторению этих ошибок уже совсем в иных масштабах. Нужно извлекать уроки из своей истории. К слову, широко распространенная максима Гегеля: «История учит тому, что она ничему не учит» была оспорена сто лет назад Василием Ключевским, который в своих дневниках написал: «Не цветы виноваты, что слепой их не видит». Мне кажется, что это точная формула, которую мы все должны иметь в виду, начиная разговор об истории, о трудных ее вопросах. Мы живем не с чистого листа. Практически все, с чем мы имеем дело, было в истории до нас. И то, что война была такой трудной, такой чудовищной, такой жестокой, моему патриотизму никак не мешает, я реально горд этой Победой»[77].

Мне, честно говоря, нечего добавить к словам известного ученого.

На протяжении многих десятилетий, прошедших после окончания Великой Отечественной войны, в советской, а затем и российской историографии преобладало мнение о том, что Сталин в канун советско-германской войны, вплоть до 22 июня 1941 года, готовился исключительно к обороне, но делал это недостаточно продуманно, в результате чего оказался жертвой внезапного и вероломного нападения Гитлера. Но в начале 90-х годов прошлого столетия благодаря избавлению от советской цензуры и частичному открытию архивов наконец-то появились реальные условия для более беспристрастного и глубокого изучения данной проблемы.

Особенно продуктивной стала полемика среди российских историков по поводу предвоенных планов советского руководства после публикации работ скандально известного В. Суворова (Резуна), в которых тот настойчиво проводит мысль о подготовке Советского Союза к нападению на Германию, которое якобы планировалось на 6 июля 1941 года. Чуть позже широкой научной общественности стали доступны многие ранее неизвестные архивные документы, указывающие на то, что вышеназванный автор не так уж далек от истины, как может показаться на первый взгляд. Это прежде всего Стратегические планы 1939 и 1940 гг., выступления Сталина на заседании Политбюро 19.08.39, а также перед выпускниками военных академий в Кремле 5.05.41, проекты директив, подготовленных в ЦК ВКП(б) и Главном управлении политической пропаганды РККА, дневниковые записи предвоенного времени писателя Вс. Вишневского — председателя Оборонной комиссии Союза советских писателей, неопубликованное интервью Маршала Советского Союза А. М. Василевского «Накануне войны» и др. Но самые интересные документы были найдены в так называемой «Особой папке Политбюро». «Особая папка» — это высшая степень секретности, существовавшая в СССР. Она до сих пор хранит в себе документы, которые и сегодня боятся предавать огласке. Именно в этой «Особой папке» хранятся до сих пор документы о предвоенном периоде, часть из которых была совсем недавно рассекречена.

Среди них секретное постановление Политбюро от 19 февраля 1941 г. «О развертывании фронтов на базе военных округов»[78]. Его содержание абсолютно расходится с официальной версией начала Великой Отечественной войны. Постановление это вышло через три недели после вступления Г. К. Жукова в должность начальника Генштаба и за 4 месяца до начала военных действий — когда СССР еще был связан с «дружественной» Германией «Договором о дружбе и границе» от сентября 1939 г. Официальные толкователи истории войны до сих пор сообщали лишь о последствиях этого постановления Политбюро — когда с 14 по 19 июня телеграммами Г. К. Жукова военные советы западных военных округов обязывались к 22–23 июня вывести фронтовые управления (уже существовавшие до этого в течение нескольких месяцев) на полевые командные пункты.

Еще один интересный документ — подготовленные Генштабом «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза» (в «Особой папке» он называется «План стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» от 15 мая 1941 года)[79].

Разработанные Генштабом и адресованные Председателю СНК СССР И. В. Сталину, они вовсе не были отвергнуты, как утверждают некоторые историки, а были, наоборот, приняты (ибо писались по его же указанию) — и исполнялись в последующем по всем своим пунктам.

Многие ученые и публицисты утверждают, что эти и другие рассекреченные документы раскрывают истинную причину Катастрофы 1941 года. По их мнению, Сталин поверил дезинформации Гитлера о готовящейся в период с 4 по 10 июля 1941 года высадке немцев на Британские острова — и хотел ударить немцам в спину именно в этот момент. Так нападение на Германию становилось морально и политически как бы шагом помощи воюющей Англии и было как бы спровоцировано высадкой немецких войск на Британские острова. Это давало право СССР разорвать договор с Германией и не выглядеть агрессором в глазах мирового сообщества.

Несмотря на все вышесказанное, вопросы военного планирования в СССР в 1939–1941 годах и на сегодняшний день остаются одной из самых острых тем исторических дискуссий. Сообщество российских историков условно разделилось на две остро враждующие группы. С одной стороны — это сторонники традиционных «оборонительных» взглядов на внешнеполитические замыслы Сталина накануне 22 июня 1941 года. С другой — те, кто солидарен с точкой зрения В. Суворова (Резуна) о подготовке Советским Союзом наступательной войны против фашистской Германии и ее союзников. Среди последней группы ученых также нельзя не заметить наличия определенных разногласий по поводу конечных целей сталинских планов войны в Европе.

Одни — в лице В. Афанасьева, М. Солонина, С. Петрова, Д. Хмельницкого, И. Бунич, Б. Соколова, А. Гогун, В. Данилова, А. Никонова и ряда других — полностью поддерживают точку зрения В. Суворова (Резуна) о том, что Сталин, планируя наступление против фашистской Германии, готовился в конечном плане к советизации всей Европы.

Другие историки, такие как М. Мельтюхов, А. Исаев, А. Киселев, Р. Шиянов, В. Бобылев, А. Сахаров и ряд других, убеждены в том, что у Сталина действительно была запланирована наступательная операция, но только для разгрома главных сил противника, стоящего у наших границ.

Как бы там ни было, но обе эти группы ученых согласны между собой в главном: известные на сегодняшний день стратегические, оперативные, мобилизационные планы и планы прикрытия границы, разработанные накануне войны с Германией, выдержаны в наступательном духе и рассчитаны не на отражение вражеского нападения, а на начало войны по инициативе СССР.

По их мнению, советское руководство — вопреки распространенным в историографии представлениям — не испытывало страха перед военной мощью Германии и было вполне уверено в боевых возможностях Красной армии. В последние же месяцы перед нападением немцев советская пропаганда постепенно начала подготавливать население к возможному началу большой наступательной войны с Третьим рейхом. Очень подробно и аргументированно все эти вопросы рассмотрены в монографии М. Мельтюхова «Упущенный шанс Сталина: схватка за Европу 1939–1941 гг. (документы, факты, суждения)», книге И. Бунич «Операция «Гроза». Фатальная ошибка Сталина», работах М. Солонина «Три плана товарища Сталина» и «Июнь 1941-го. Окончательный диагноз», а также в исследованиях других авторов. Кстати, в последней книге М. Солонина не только детально проанализированы все пять уже известных вариантов общего стратегического плана Красной армии и текстовые документы, отражающие разработку планов оперативного развертывания войск каждого из четырех западных фронтов, но и впервые подробно исследованы несколько десятков недавно рассекреченных рабочих карт, на которых в графическом виде отражены упомянутые выше планы. Несколько из них представлены в этой же книге.

Понимая, что отрицать очевидные факты становится все труднее, представители официальной отечественной историографии о Великой Отечественной войне в последние годы также существенно подкорректировали свою позицию. В таком фундаментальном труде, как «СССР — победа во Второй мировой войне», вышедшем в издательстве «Логос» в 2008 году (руководитель проекта доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент Российской академии образования А. Ф. Киселев), может быть, впервые признано, что «Г. К. Жуков и С. К. Тимошенко, накануне войны не планировали наступательной войны против Германии, а только хотели нанести превентивный удар по немецким войскам в том случае, когда уже было бы полностью ясно, что германская армия вот-вот готовится сама нанести упреждающий удар. Германии удалось упредить СССР и нанести по нашим войскам превентивный удар, а советскому командованию не удалось определить момент готовности врага к нападению».

Вскоре пересмотрел свою точку зрения по данному вопросу и крупнейший российский ученый, бывший директор Института российской истории РАН Андрей Сахаров. В своей лекции, прочитанной на телеканале «Культура» в 2010 г., он утверждал, что весной 1941 года советское военное и политическое руководство пришло к выводу о том, что для разгрома немецких войск в тех условиях наиболее подходящим будет упреждающий наступательный удар. Далее он сказал следующее: «Есть сведения о том, что на первых порах Сталин начисто отверг этот план, но потом оказалось, что в реальности он начал осуществляться». Еще А. Сахаров в своей лекции заявил, что главной ошибкой Сталина он считает именно то, что тот не опередил Гитлера с нападением.

За этими учеными последовали и другие светила отечественной военной истории.

22 июля 2011 года на страницах газеты «Аргументы недели» было опубликовано интервью с военным историком, автором многочисленных исследований о Великой Отечественной войне, можно сказать, главным критиком небезызвестного В. Резуна — В. Суворова Алексеем Исаевым. На вопрос корреспондента И. Конева о том, что западные — да и некоторые российские — историки говорят, что Гитлер в июне 1941 года просто опередил Сталина, который готовился напасть первым, А. Исаев также заявил, что «у Сталина действительно была запланирована наступательная операция. Но только для разгрома главных сил противника, стоявших у наших границ. С точки зрения военной стратегии претензий к ней нет. Идет подмена понятий между наступательным военным планом и политической агрессией против другого государства, наступательной военной операцией можно решать политическую задачу защиты страны».

Чтобы убедиться в том, насколько трудным и мучительным был процесс осознания большинством ведущих историков России этого очевидного факта, достаточно сравнить позицию авторского коллектива нового 12-томного фундаментального издания «Великая Отечественная война 1941–1945 годов», изложенную в двух разных его томах.

К примеру, в первом томе, изданном в 2011 году, говорится о том, что «рассекреченные в 1990-е годы документы военно-стратегического планирования не дают оснований для утверждений о подготовке им (Советским Союзом. — Прим. автора/ нападения на Германию. Более того, нет достаточных оснований и для утверждений о подготовке Генеральным штабом Красной армии упреждающего удара по сосредотачивающимся у границы немецким войскам. СССР не намеревался нападать на Германию»[80]. Но уже во втором томе, увидевшем свет годом позже, авторы вынуждены были признать, что «при разработке последнего предвоенного варианта плана стратегического развертывания Красной армии на западном театре военных действий Генеральный штаб предусматривал нанесение упреждающего удара по противнику, который сосредотачивал силы у границ Советского государства»[81]. И хотя далее авторы продолжают утверждать, что этот план якобы не был одобрен Сталиным, тем не менее прежняя категоричность в их суждениях куда-то испарилась. Рассуждая по поводу того, рассматривался ли такой вариант начала войны с Германией, при котором инициатором начала военных действий выступил бы СССР, авторы этого тома уже употребляют выражения типа «подобные выводы сделаны., без серьезного обоснования», «вряд ли политическое руководство страны решилось бы на упреждающий удар»[82] и т. д. При этом каких-либо веских аргументов в пользу своей версии об отказе Сталина от предложенного военным руководством страны плана нанесения упреждающего удара по Германии представлено не было.

О том, что подготовка Красной армии к войне с Германией велась в строгом соответствии с наступательными планами советского Генштаба, убедительно свидетельствует тематика учений и командно-штабных тренировок, которые проводились в войсках в первом полугодии 1941 года.

Кстати, еще задолго до В. Суворова об этом очень откровенно поведал видный политработник Красной армии генерал-лейтенант Н. К. Попель. В своих воспоминаниях «В тяжелую пору», изданных еще в 1956 г., он писал:

«В апреле 1941 года в Ровно, в штабе армии, мы, как говорят штабники, «проигрывали» на картах начало войны. Исходным пунктом игры была вероятность, что враг не помешает нам отмобилизоваться, сосредоточиться и развернуться для боевых действий… В штабных играх и на учениях мы — упаси Господи! — ни в коем случае не допускали преимущества сил противника… Не предусматривали мы и оборонного варианта пограничных боев, не говоря уже об отступлении. Только вперед, только на чужой земле! У нас не было плана взаимодействия с пограничными войсками, плана взрыва мостов, минирования бродов и тому подобное. У нас не было даже удовлетворительных карт своей территории, только карты района к западу от границы».

Этот фрагмент из воспоминаний Н. К. Попеля после 1960 года был изъят. Да это и неудивительно. Ведь он прямо свидетельствовал о подготовке Сталиным в 1941 году наступательной войны против Германии.

Бывший начальник штаба 4-й армии Западного ОВО генерал Л. М. Сандалов также свидетельствует, что войска его армии настойчиво готовились не к обороне, а к форсированию реки Буг и наступлению к Висле. В марте — апреле штаб армии участвовал в окружной оперативной игре на картах. В ходе ее отрабатывалась фронтовая наступательная операция на Бяла Подляску. 21 июня прошло штабное учение 28-го стрелкового корпуса на тему «Наступление стрелкового корпуса с преодолением речной преграды», а на 22 июня было запланировано новое учение «Преодоление второй полосы укрепленного района»[83].

В Киевском ОВО еще 5 февраля 1941 года командующим 5-й, 6-й, 26-й и 12-й армиями было предписано в первом полугодии отрабатывать только наступательные операции, что они и делали. В марте — апреле состоялись учения стрелковых корпусов на тему «Наступательная операция», 7—10 мая во Львове была проведена фронтовая наступательная игра под руководством командующего округом генерал-полковника М. П. Кирпоноса.

Несколько иной была тематика учений в Прибалтийском особом военном округе, где Генеральный штаб РККА вначале планировал вести активные оборонительные действия против германской армии. В 8-й армии в феврале 1941 года было проведено командно-штабное учение на тему «Оборонительная операция фронта с последующим переходом в наступление для уничтожения противника при равенстве сил и средств». В марте на сборах комсостава отрабатывались вопросы «Организация прорыва укрепленной полосы и ввода в прорыв механизированного корпуса». В апреле — состоялась полевая поездка на тему «Наступательная армейская операция», а в июне — командно-штабное учение «Вариант контрудара в Тильзитском направлении».

Таким образом, можно сделать вывод о том, что тематика учений для вышеперечисленных округов соответствовала их месту и роли в общем замысле, четко прописанном в «Плане стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» от 15 мая 1941 года. Одни должны были наносить упреждающий удар по врагу, другие — первое время обороняться, а потом…

Ко всему вышесказанному следует добавить, что совсем недавно появились авторитетные свидетельства того, что планы наступательной войны существовали не только против Германии, Румынии и Финляндии, но и против Японии. Об этом поведал в своей книге «Дневники, записки, воспоминания 1939–1946 гг.» Маршал Советского Союза А. И. Еременко. В отличие от ранее изданных его воспоминаний «На западном направлении» (1959 г.) и «В начале войны» (1963 г.), по понятным причинам подвергнутых серьезной корректировке со стороны цензуры, эта работа, созданная на основе личных дневников известного военачальника, отличается предельной откровенностью и честностью.

В конце 1940 — начале 1941 года командующий Закавказским военным округом генерал-лейтенант А. И. Еременко, как и другие советские военачальники, принимал участие в многодневном совещании, проводимом Наркоматом обороны. По его окончании он получил новое назначение — на должность командующего 1-й Отдельной Краснознаменной армией, которая дислоцировалась на Дальнем Востоке.

Нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко 15 января 1941 года в ходе личной встречи с А. И. Еременко поставил перед ним следующую задачу: «Не трусить перед японцами, японцы большие консерваторы. В случае возникновения войны, на первых порах, нужно обороняться, опираясь на УРы, которых там много, а потом перейти в наступление. Продумайте насчет опытных учений, главным образом оборонительного характера»[84].

Исходя из этого, можно сделать вывод о том, что в начале 1941 года руководство Вооруженными силами СССР на случай войны на Дальнем Востоке планировало вести оборонительные операции с последующим переходом в решительное наступление. Судя по последующим записям в дневниках маршала, эта установка последовательно отрабатывалась в ходе окружного совещания командного состава Дальневосточного фронта (3—15.03.1941), а также в ходе сборов командного состава 1-й Отдельной Краснознаменной армии (8—12.04.1941). Оборонительная тематика была также присуща и абсолютному числу командно-штабных и войсковых учений, проводимых в этот период.

Но начиная со второй декады апреля 1941 года приоритеты в подготовке войск резко изменились. За 21 апреля 1941 года в дневнике маршала А. И. Еременко есть такая запись:

«С 14 по 21 апреля прожил в Хабаровске, участвовал в оперативной военной игре, которую проводил при штабе Дальневосточного фронта Генеральный штаб. В этой игре участвовали: штаб фронта и штабы армий. Главный руководитель игры — начальник оперативного Управления Генштаба тов. Маландин Г. К. … 8-й ударной армией командовал я, которая вместе с 7-й армией наносила главный удар в направлении Ханка… Игра показала, что Квантунская армия будет разбита»[85].

Начиная с этого момента вся деятельность А. И. Еременко и его подчиненных была направлена на подготовку войск к ведению наступательных операций на территории Китая. 23 мая А. И. Еременко в дневнике сделал такую запись: «22 мая… ездил на границу на участок высоты 737,5… Это направление доступно для действий всех родов войск… но главный удар наносить здесь нельзя, т. е. не следует. Здесь затруднен маневр и в особенности техники. Здесь много болотистых мест и падей. Зимой здесь действовать лучше, чем летом»[86].

Надеюсь, что приведенные примеры дают мне основание утверждать, что у руководства Вооруженных сил СССР существовали реальные планы ведения упреждающих наступательных действий не только против Германии и ее союзников на Западе, но и против Японии.

Говоря о различных точках зрения российских историков и публицистов на вышеобозначенную проблему, следует отметить, что абсолютное их большинство, исследуя документы и события той поры, как правило, обращают свое внимание на анализ глобальных проблем того периода: направленности сталинской политики внутри страны, политических и дипломатических коллизий на международной арене, деятельности Наркомата обороны СССР и Генерального штаба Красной армии, других союзных ведомств и организаций накануне войны. Для этого подбираются соответствующие документальные материалы, отображающие лишь то, что происходило в верхних эшелонах власти.

Но более предпочтительной является позиция тех исследователей, которые наряду с изучением документов высшего официального уровня пытаются, так сказать, заземлиться и более внимательно присмотреться к тому, что происходило накануне войны «внизу» — в соединениях, частях и подразделениях Красной армии, Военно-Морского флота, потому что именно здесь нередко кроются ответы на многие вопросы относительно направленности планов советского руководства и причин трагического начала Великой Отечественной войны летом 1941 года.

В этом плане особенно плодотворной, на мой взгляд, может стать работа ученых по более внимательному изучению разнообразной исторической литературы и всех доступных на сегодняшний день архивных документов, характеризующих строительство, развитие и деятельность пограничных войск НКВД СССР в предвоенный период и в первые месяцы войны. Объясняется это тем, что государственная граница всегда была, есть и еще долго будет наиболее точным индикатором направленности как внутренней, так и внешней политики любого государства. В этой связи следует напомнить, что вооруженный конфликт на границе у о. Хасан (1938 г.), война с Финляндией (1939–1940 гг.), а также «освободительные» походы Красной армии в предвоенные годы начинались с боевых действий именно пограничных войск, к тому же, не всегда правомерных с точки зрения международного права.

Учитывая это, попытаемся несколько под другим углом зрения посмотреть на многие хорошо известные события того времени, чтобы понять, к каким же на самом деле действиям готовились пограничники накануне Великой Отечественной войны. Для этого еще раз обратимся к тематике командно-штабных и войсковых учений, которые проводились штабами военных округов и армий в преддверии войны. Примеры, приведенные в начале этой главы, надеюсь, убедили читателей в том, что Киевский и Западный особые военные округа, а также Одесский военный округ в ходе проводимых учений отрабатывали в основном вопросы организации и ведения наступательных действий на чужой территории. И лишь войска Прибалтийского военного округа и две армии (3-я и 10-я) Западного особого военного округа готовились к активным оборонительным действиям. А если это так, то напрашивается вывод, что и пограничные войска западных округов готовились к подобным же действиям в предстоящей войне с Германией и ее союзниками.

Однако в работах современных пограничных историков нередко можно встретить сетование на то, что в предвоенный период такая форма подготовки старших офицеров-пограничников, как совместные учения со штабами приграничных соединений и объединений Красной армии, не практиковалась, в результате чего командование пограничных частей плохо знало свои задачи на случай войны[87]. При более внимательном изучении этого вопроса нетрудно убедиться в его абсурдности. Сегодня есть немало свидетельств того, что пограничники западных округов самым активным образом участвовали в большинстве проводимых штабами Красной армии учений и командно-штабных тренировок накануне войны.

Вот лишь несколько примеров. Начальник Главного управления пограничных войск НКВД СССР генерал-лейтенант Г. Г. Соколов принимал участие в декабрьском (1940 г.) совещании руководящего состава Красной армии, а также в двух оперативно-стратегических играх, состоявшихся в первой декаде января 1941 года[88].

В Указании начальника пограничных войск НКВД УССР генерал-майора Хоменко от 15 мая 1941 года высказано требование к командирам частей, чтобы «взаимодействие с частями Красной армии на основе действующих инструкций проводить регулярно, устранив недочеты, выявленные при проведении совместных учений в апреле — мае»[89]. Ну а какова была тематика этих учений, несколько раньше уже говорилось.

«В середине июня 1941 года, — вспоминает капитан-лейтенант П. И. Державин, — проводилось большое учение Черноморского флота. Дивизион пограничных кораблей участвовал на учениях в составе Одесской военно-морской базы. Начало учений совпало с выходом в свет газет, в которых было опубликовано сообщение ТАСС от 14.06.1941 г. и тут же, по замыслу учений, в Одесский порт двинулись части 150-й стрелковой дивизии для посадки на транспортные суда»[90]. О совместных учениях с пограничниками упоминают в своих воспоминаниях бывший начальник штаба Дунайской военной флотилии В. В. Григорьев, а также участник боев на Черном море военнослужащий второй бригады торпедных катеров (г. Очаков) А. М. Колесников и ряд других.

В некоторых исторических работах также можно встретить утверждения о том, что заместитель наркома внутренних дел по войскам генерал-лейтенант И. И. Масленников неоднократно участвовал в крупных учениях Красной армии в первом полугодии 1941 года. Более того, авторы книги «Хронотон генерала Масленникова. Забытый полководец» В. Боярский и А. Цветков утверждают, что И. И. Масленников, будучи начальником пограничных войск НКВД Белорусской ССР, еще летом 1938 года подготовил и лично провел командноштабное учение на тему «Охрана государственной границы СССР пограничным округом в условиях нарастания военной угрозы». В ходе этих учений, по версии авторов, пограничники учились действовать не только в предвоенный период, но и в условиях внезапного нападения агрессора на советскую территорию. При этом по ходу учений условный агрессор применил тактику исключительно немецкой армии.

В ходе разбора прошедших учений И. И. Масленников якобы отметил, что оборона застав в местах их дислокации в конечном итоге малоэффективна (они сразу попадут под артиллерийский огонь противника), и высказал мысль о целесообразности оборудования специальных опорных пунктов погранзастав вне мест их дислокации. В числе недостатков, выявленных в ходе учения, Масленников также назвал запоздалое прибытие на границу подразделений поддержки Красной армии, что объяснялось неподготовленностью маршрутов выдвижения и отсутствием связи в звене «застава — подразделение поддержки». Не все получилось в ходе учений с организацией эвакуации семей и имущества в тыловые районы, а также с переходом пограничных частей к охране тыла наших войск. Не в полной мере были готовы пограничники и к ликвидации погранохраны противника на его территории при переходе войск Красной армии в контрнаступление[91].

Не знаю, как у кого, но лично у меня пример с учением, проведенным под руководством генерала И. И. Масленникова, оставил противоречивое впечатление. Если за три года до начала войны с фашистской Германией в ходе учения были вскрыты столь серьезные недостатки, то почему к июню 1941 года они не были устранены? Ведь в некоторых исторических работах о боевой деятельности пограничников в первые часы войны указывается именно на те упущения, о которых шла речь несколько выше. К примеру, в Белорусском пограничном округе, которым, как известно, за 2 года до начала войны руководил тот же генерал-лейтенант И. И. Масленников, более 90 % пограничных застав накануне войны располагались в непосредственной близости от линии государственной границы, на удалении всего лишь 100–800 метров и, как правило, на открытой местности. В результате этого уже в первые минуты фашистской агрессии пограничники понесли ощутимые потери от внезапного артиллерийского и пулеметного обстрела. Опорные пункты за пределами мест дислокации погранзастав оборудованы так и не были. Абсолютное большинство семей командиров и политработников пограничных застав и комендатур с началом войны эвакуировать не успели, в результате чего они остались на территории, занятой противником. Впоследствии многие из них были расстреляны фашистами или оказались в концлагерях. С трудом верится, что генерал-лейтенант И. И. Масленников, став заместителем наркома внутренних дел по войскам, не смог или не захотел выявленные в ходе учений недостатки устранить. А если этого не произошло, то можно предположить, что за прошедшие годы или план войны принципиально изменился, а вместе с ним изменились задачи, которые предстояло решать пограничным войскам западных округов, или это выдумка авторов книги.

Как бы там ни было, но из всего вышесказанного следует, что пограничные войска на западной границе не только самым активным образом участвовали в учениях, которые проводили Генеральный штаб, штабы округов, объединений и соединений Красной армии, но и сами использовали подобную форму подготовки органов управления различного уровня накануне войны.

Следует также отметить, что первое полугодие 1941 года отмечено небывалой активностью Главного управления пограничных войск в вопросах повышения профессионального уровня всех категорий военнослужащих.

Так, на базе пограничного отделения Высшей школы войск НКВД СССР в две очереди были проведены сборы всех начальников линейных, резервных и учебных застав Карело-Финского, Ленинградского, Белорусского, Украинского и Молдавского пограничных округов.

В Ново-Петергофском военно-политическом училище войск НКВД имени К. Е. Ворошилова прошли многодневные (20–60 дней) сборы различных категорий партийно-политических работников в количестве 919 человек. Основное внимание в ходе их проведения уделялось «ознакомлению с новыми методами охраны границы, военной подготовке, в т. ч. полевой выучке», а также «проблемам перестройки ППР в пограничных войсках и ее организации в ходе боевых действий».

В марте — апреле 1941 года в Москве были проведены учебные сборы начальников войск и начальников штабов пограничных округов, начальников первых отделов штабов, начальников пограничных отрядов и командиров других частей[92].

В соответствии с директивой ГУПВ от 7.01.1941 серьезные изменения произошли в организации боевой и специальной подготовки военнослужащих срочной службы. Кроме ежедневных трехчасовых занятий на пограничных заставах, стали активно использоваться в боевом обучении личного состава сборы, проводимые при штабах пограничных комендатур и отрядов. К примеру, только в 17-м (Брестском) погранотряде до самого начала войны функционировали курсы шоферов (250 чел.), проводились сборы кавалеристов (150 чел.), ручных пулеметчиков (12 чел.), спортсменов-многоборцев (30 чел.), а на 3-й погранкомендатуре проходили трехдневные сборы наблюдателей. В других пограничных отрядах наблюдалась подобная же картина. В исторической литературе встречается упоминание о том, что в 97-м (Черновицком) и 90-м (Владимир-Волынском) погранотрядах проводились сборы снайперов. Следует отметить, что в ходе подобных мероприятий особое внимание уделялось не пограничной, а прежде всего тактической, огневой и физической подготовке пограничников. Со значительной долей уверенности можно предположить, что в ходе этих занятий также преобладала наступательная тематика с учетом опыта применения пограничных войск в советско-финляндской войне.

К слову сказать, активизация деятельности всех органов управления в сфере боевой и оперативной подготовки произошла сразу же после завершения декабрьского (1940 г.) совещания руководящего состава Вооруженных Сил СССР и двух оперативно-стратегических игр, состоявшихся в первой декаде января 1941 года.

Но, как известно, главным показателем направленности подготовки пограничных войск к войне являются конкретные планы их оперативно-боевого применения как в сражениях начального периода войны, так и на всем ее протяжении. В этой связи следует отметить, что в пограничной историографии утвердилось единое мнение о том, что советское военно-политическое руководство, готовясь к войне с фашистской Германией, исходило из предположения, что внезапное нападение противника исключено, что решительному наступлению с его стороны будут предшествовать либо объявление войны, либо фактическое начало военных действий ограниченными силами, что позволит советским войскам выдвинуться к своим оборонительным позициям и, заняв их, встретить главные силы врага.

Основываясь на этом, современные историки придерживаются той точки зрения, что предвоенными планами оперативное использование пограничных войск НКВД СССР в предстоящей войне с Германией условно было разделено на три основных этапа.

На первом этапе, когда станет очевидной подготовка противника к нападению на СССР, пограничные войска якобы должны были вести усиленную охрану границы и путем разведки установить подход к границе войск противника и характер его оборонительных работ.

На втором этапе, когда противник предпримет разведку боем по всей границе, пограничным войскам необходимо было отразить нападение разведывательных отрядов противника и обеспечить выход в намеченные районы главных сил войск прикрытия границы. С началом боя с разведывательными отрядами противника предусматривалась поддержка пограничных войск передовыми отрядами соединений первого эшелона войск прикрытия границы силой от роты до кавалерийского полка. Выход передовых отрядов к границе планировался в течение 30–45 минут после начала боя пограничников с противником. С выходом к границе передовые отряды должны были поступить в оперативное подчинение начальников погранотрядов.

Третий этап начинался после вторжения на территорию СССР основных сил противника. С началом приграничных боев и сражений пограничные войска должны были перейти в оперативное подчинение командования войск Красной армии и действовать по его указаниям. Конкретные задачи погранвойскам на этом этапе якобы не определялись[93].

Впервые эту версию высказал доктор военных наук профессор Г. П. Сечкин еще в начале 70-х годов прошлого столетия. Также в работах пограничных историков указывается на то, что Планы прикрытия государственной границы на западном направлении и задачи пограничным частям и соединениям на начальный период войны определяли штабы армий, которые недостаточно учитывали их специфику, организацию и боевые возможности. Штабы же пограничных войск якобы вообще не привлекались к этой работе. На основании этого авторы делают вывод о том, что с началом военных действий командиры и штабы пограничных войск, включая и Главное управление пограничных войск НКВД СССР, практически не имели четких указаний, какие именно задачи им предстоит решать, кому и каким образом они должны подчиняться. Также утверждается, что в планах прикрытия границы не был определен порядок действий пограничных войск при внезапном переходе крупных сил немецко-фашистских войск в наступление, когда советские войска прикрытия границы, находясь в местах своей постоянной дислокации, не смогут своевременно выйти к границе и занять запланированные им районы, участки и полосы обороны[94].

Вроде бы все складно получается, однако, на мой взгляд, эта версия оперативного использования пограничных войск НКВД СССР в войне с Германией явно ошибочна. Прежде всего потому, что она не соответствует основополагающим взглядам тогдашнего советского военно-политического руководства на содержание начального периода войны. В подтверждение сказанного приведу слова Сталина из его выступления 15 января 1941 года в Кремле перед высшим командным составом Красной армии и Военно-Морского флота при подведении итогов оперативно-стратегических игр. «Война, — заявил Сталин, — подкрадывается незаметно и начнется внезапным нападением, без объявления войны. Поэтому наши армии нужно держать в штатах военного времени. Это особо касается приграничных округов»[95]. И где же тут хотя бы намек на так называемый классический или цивилизованный вариант начала войны? Его нет и в помине. Это во-первых.

Во-вторых, содержание так называемых трех этапов применения пограничных войск в войне с Германией на самом деле отражает всего лишь порядок их действий совместно с частями и соединениями Красной армии в мирное время. Да-да! Именно в мирное время. В этом легко можно убедиться, сравнив три вышеназванных этапа оперативного использования погранвойск с положениями Директивы НКО и НКВД СССР от 22.06.1939 «О взаимодействии пограничных войск НКВД и частей РККА в пограничной полосе» (См. Приложение № 1). В этом документе подробно прописаны действия сторон при повседневной охране и обороне границы в период усиленной ее охраны в случае прорыва на нашу территорию террористов и диверсантов, а также при вторжении на советскую территорию вооруженных отрядов или незначительных групп войск сопредельного государства. При этом в директиве особо указывалось на то, что только в случае угрозы превращения пограничного конфликта в серьезное боевое столкновение с участием значительных войсковых сил с обеих сторон (а не с началом войны) руководство войсками РККА и пограничными частями в районе конфликта возлагается на общевойскового начальника, а пограничники поступают в его оперативное подчинение. Другими словами, вышеназванный документ регламентировал вопросы взаимодействия между воинскими частями двух силовых ведомств всего лишь в диапазоне от повседневной службы в мирное время до отражения военно-политической провокации на границе по типу советско-японского вооруженного конфликта у оз. Хасан. Поэтому выдавать его за план оперативного использования пограничных войск НКВД СССР в войне с Германией — верх легкомыслия.

К слову сказать, в планах западных военных округов по прикрытию границы на период отмобилизования, сосредоточения и развертывания войск предусматривался именно такой алгоритм их взаимодействия с пограничными отрядами. А если это так, то напрашивается вывод о том, что эти планы не были рассчитаны на отражение внезапного нападения крупных сил фашистской Германии на Советский Союз. Исходя из этого, можно предположить, что существовали совсем другие, вполне реальные планы применения пограничных войск в войне с Германией и ее союзниками. Но их, к сожалению, в архивных делах нет. В этом я смог лично убедиться в период работы в Российском государственном военном архиве (РГВА). Не особо рассчитывая на успех, я тем не менее особые надежды возлагал на документы, хранящиеся в фондах № 38652 «Секретариат зам. наркома внутренних дел СССР по войскам» и № 40926 «Политическое управление пограничных войск» за 1941 год. Надеялся, что хоть там удастся отыскать какие-либо документы, которые прольют свет на существовавшие в те годы планы использования пограничных войск в надвигающейся войне.

К сожалению, мои ожидания не оправдались. Внимательно изучив не одно дело под названием «Директивы, указания, донесения зам. наркома внутренних дел и переписка с ЦК ВКП(б), СНК, ГКО СССР, Генштабом Красной армии и с обкомами ВКП(б)» за 1941 год, мне так и не удалось найти хотя бы один документ, отражающий суть предвоенных планов использования пограничных войск в войне с Германией. Как оказалось, некоторые дела этих и ряда других фондов в послевоенный период то ли были основательно почищены, то ли многие документы до сих пор так и не рассекречены. Особенно большие пустоты в исследуемых делах обнаружены за период с апреля по конец июня 1941 года. За этот период мне не удалось найти не то что приказов или директив, но даже планов работы за II квартал 1941 года такого ведущего в системе войск НКВД СССР органа управления, как Управление политической пропаганды.

Хочу напомнить читателям, что как раз в самом начале апреля 1941 года советским военно-политическим руководством был утвержден окончательный план ведения войны с Германией. В этой связи можно предположить, что главной причиной отсутствия в ранее названных архивных делах каких-либо документов планирующего и директивного характера за второй квартал 1941 года как раз и является их полное соответствие общему плану войны. Иначе зачем уничтожать или прятать от исследователей документы за указанный период? Косвенным подтверждением правильности этого вывода может служить еще и тот факт, что даже начавшаяся война на первых порах не внесла каких-либо принципиальных изменений в работу Управления политической пропаганды войск НКВД. Об этом красноречиво свидетельствуют те указания, которые были направлены в войска после 22 июня 1941 года. К примеру, указанием № 1/8/1672 от 25 июня политорганам войск НКВД на западе страны разрешалось увеличить число художественных кинофильмов для просмотра личным составом с 4 до 8—10 в месяц, а распоряжением № 1/8/1706 от 29 июня 1941 года из войск запрашивались предложения для составления сметы расходов на 1942 год[96]. Да и другие документы, направляемые в части, соединения и пограничные округа в эти дни, носили, я бы сказал, довольно-таки мирный характер.

Кое-какие изменения в работе этого ведущего органа управления войск НКВД стали заметны лишь 27 июня 1941 года. В этот день было подписано указание по УПП за № 41 «Об изменении режима работы сотрудников», в соответствии с которым рабочий день продлевался до 23 часов, а в каждом отделе на сутки назначался дежурный[97]. Первый конкретный план работы Управления политической пропаганды в условиях начавшейся войны был утвержден его руководителем — дивизионным комиссаром П. Н. Мироненко только 28 июня, а все его мероприятия по срокам исполнения почему-то были рассчитаны всего лишь на десять дней[98]. Невольно складывается впечатление, что Управление политической пропаганды войск НКВД СССР в тот период руководствовалось какими-то совсем другими планами работы, рассчитанными на военное время.

Не встретив в архивах, а также в работах историков каких-либо конкретных документов, отражающих предвоенное планирование по использованию пограничных войск в войне с фашистской Германией, мне пришлось более основательно изучить всю доступную на сегодняшний день литературу, а также рассекреченные архивные документы, касающиеся боевой деятельности пограничников в ходе «освободительных походов» Красной армии в Западной Украине, Западной Белоруссии, в Бессарабии и Северной Буковине, а также в период советско-финляндской войны.

Как известно, во всех этих случаях действия Красной армии и пограничных войск НКВД СССР носили ярко выраженный наступательный характер, осуществленные исключительно по инициативе советской стороны. Исходя из этого, можно предположить, что если тот перечень задач, которые решали пограничные войска в ходе вышеназванных военных кампаний, будет отмечен в их деятельности в предвоенный период или с началом боевых действий на западной границе в июне 1941 года, то это будет главным аргументом в пользу версии о том, что пограничники готовились обеспечивать нанесение упреждающего удара Красной армии по вооруженным силам Германии.

Мои старания в этот раз увенчались успехом. Оказывается, что в научный оборот уже давно введено более десяти различных документов, которые дают довольно-таки полное представление о взглядах советского военно-политического руководства на место и роль пограничных войск именно в наступательной войне.

Одна часть этих документов определяла задачи пограничных округов, которые они должны были решать в интересах органов государственной безопасности (ГУГБ НКВД СССР), а другая — регламентировала их деятельность на период перехода в оперативное подчинение командования соединений и объединений Красной армии.

К первой группе документов следует отнести Приказ НКВД СССР от 10.09.39 «О мероприятиях по выполнению специального задания Правительства СССР пограничными войсками Белорусского и Украинского округов», а также Директиву НКВД СССР № 20177 от 15.09.39 «О задачах опергрупп НКВД СССР при вступлении советских войск на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии». Эти два документа в работах историков Пограничной службы ФСБ России практически никогда не упоминались. Причина этого заключается в том, что они очень подробно регламентировали деятельность оперативных групп НКВД СССР и особых пограничных батальонов на территории других государств, занятой советскими войсками. По сути — это были первые органы новой власти в областях, которые затем были включены в состав СССР. К тому же, по наличию или отсутствию в составе фронтов в первые дни войны оперативных групп НКВД СССР и подчиненных им особых пограничных батальонов можно очень точно определить — готовился ли просто разгром группировки немецких войск, сосредоточившихся у наших западных границ, или все же планировалась «советизация» ряда стран Западной Европы.

Как реакция на неудачное начало войны с Финляндией чуть позже появились Приказ НКО и НКВД № 003/0093 от 24.01.40 «О формировании контрольно-заградительных отрядов для пресечения случаев дезертирства», а также Директива ГВК № 01447 от 30.01.40 «О мероприятиях по борьбе со шпионажем». Эти задачи пограничники решали в тесном взаимодействии с Особыми отделами ГУГБ НКВД СССР.

Ко второй группе документов, определяющих задачи пограничных войск на период перехода их в оперативное подчинение командования Красной армии, следует отнести прежде всего Директиву НКО и НКВД СССР № 16662 от 14.09.39 «Об охране государственной границы СССР с началом военных действий» и Инструкцию для пограничных войск НКВД СССР Мурманского, Карельского и Ленинградского округов «Об охране государственной границы СССР в условиях боевых действий», утвержденную Наркоматом обороны СССР 2 января 1940 года. Обращаю внимание читателей на то, что оба эти документа подробнейшим образом регламентируют деятельность пограничных войск именно с началом войны.

Все остальные известные на сегодняшний день приказы и директивы того времени, на мой взгляд, в большей степени конкретизировали ранее поставленные перед пограничниками задачи или носили четко выраженный распорядительный характер, направленный на выполнение уже принятых решений.

Думается, что для поиска истины в столь непростом вопросе будет очень полезным более подробно рассмотреть содержание тех задач, которые были поставлены руководством страны, НКО и НКВД СССР перед пограничниками в тот период. Так сказать, совершить небольшой исторический экскурс в далекие 30-40-е годы прошлого столетия.

Как уже отмечалось ранее, самым первым документом, определяющим задачи пограничников в период ввода советских войск в восточные районы Польши, был Приказ НКВД СССР от 10.09.39 «О мероприятиях по выполнению специального задания Правительства СССР пограничными войсками Белорусского и Украинского округов». Этим приказом командованию этих двух округов предписывалось за счет личного состава всех пограничных отрядов сформировать 9 особых пограничных батальонов численностью по 300 человек каждый и передать их в подчинение НКВД Белорусской ССР и Украинской ССР. А двумя днями раньше нарком внутренних дел Л. П. Берия подписал приказ о создании девяти оперативно-чекистских групп в Киевском и Белорусском особых военных округах, в непосредственное подчинение которых и поступили вышеназванные особые пограничные батальоны. Общее представление о задачах, которые выполняли указанные оперативные группы НКВД, а вместе с ними и особые батальоны, дает Директива наркома внутренних дел № 20177 от 15 сентября 1939 года «Об организации работы в освобожденных районах западных областей Украины и Белоруссии».

Согласно этой Директиве оперативные группы, продвигаясь вслед за передовыми частями Красной армии, должны были создавать в занятых местностях временные органы власти, а в крупных населенных пунктах — аппараты НКВД. Следовало также немедленно занимать все учреждения связи (телеграф, телефонные станции, радиоузлы, почты), назначая для руководства ими надежных лиц, а также государственные и частные банки, правительственные учреждения, типографии, редакции газет и во всем оказывать содействие политическим органам армии, к которым были прикомандированы представители партийных органов приграничных областей Украины и Белоруссии. Оперативным группам предписывалось также брать под свой контроль все архивы, обратив особое внимание на периферийные органы 2-го (разведывательного) отдела польского Генштаба (экспозитуры и разведпляцувки), архивы жандармерии, полиции и пограничные учреждения.

Арестам подлежали наиболее реакционные представители административного аппарата, жандармы, полицейские, разведчики и контрразведчики и их агентура, руководители реакционных (с коммунистической точки зрения) политических организаций, эмигрантских структур националистической и белогвардейской направленности. Для этих целей предполагалось активно задействовать находившуюся на польской территории агентуру органов госбезопасности и разведаппаратов пограничных войск. При этом требовалось создать такую агентурно-осведомительную сеть, чтобы охватить «чекистским вниманием» как создаваемую управленческую структуру, так и контрреволюционные круги и нелегальные политические организации. К негласной работе рекомендовалось привлекать лиц, арестовывавшихся ранее польскими властями за революционную и иную антиправительственную деятельность. В директиве ставились также задачи по поддержанию общественного порядка в занятых областях.

В целях предупреждения утечки информации Директиву получили на руки лишь руководители оперативных групп в Киеве и Минске, заместитель наркома внутренних дел — начальник ГУГБ НКВД СССР В. Н. Меркулов и начальник Особого отдела НКВД СССР В. М. Бочков, а также наркомы внутренних дел Украины и Белоруссии И. А. Серов и Л. Ф. Цанава. О том, насколько засекреченным был этот документ, говорит и то, что о его содержании даже первые секретари ЦК компартий Украины и Белоруссии и командующие фронтами узнали лишь от вышеуказанных руководителей НКВД СССР.

С переходом Красной армией советско-польской границы оперативные группы НКВД, находясь в зоне действия передовых частей Красной армии, незамедлительно приступили к проведению намеченных мероприятий. Так, в занятом к исходу дня 17 сентября Тарнополе оперативно-чекистская группа захватила помещение разведпляцувки экспозитуры № 5, ее архив, картотеки и даже некоторое количество личного состава, а к концу ноября удалось разыскать и задержать 60 агентов и содержателей конспиративных квартир польских спецслужб. В руках оперативных групп оказалось большое количество личных и рабочих дел агентов и конфидентов польских разведывательных органов, что позволило выявить около 500 агентов на территории Западной Украины и Западной Белоруссии.

Говоря об особых пограничных батальонах, придаваемых оперативным группам НКВД, следует отметить, что они являлись временными воинскими формированиями и номеров не имели. В начале ноября 1939 года, после выполнения возложенных на них задач, они были расформированы. Приказом НКВД СССР 2 ноября 1939 года для укомплектования вновь организованных областных Управлений НКВД на территории Западной Белоруссии и Западной Украины из состава особых пограничных батальонов было передано в их состав около 150 оперативных сотрудников и более 300 человек из лиц командно-начальствующего, младшего начальствующего и рядового состава пограничных войск для организации там комендантской службы.

Точно по такому же сценарию развивались события через несколько месяцев в ходе советско-финляндской войны, а также в период ввода частей и соединений Красной армии в Бессарабию и Северную Буковину. Также были созданы оперативные группы из числа сотрудников НКВД и политработников погранвойск, которые во взаимодействии с партийными и советскими работниками приграничных областей и республик оказывали помощь «народным» правительствам в установлении новой власти в захваченных районах. В их подчинение также передавались особые батальоны пограничных войск для обеспечения деятельности указанных групп.

К примеру, 29 ноября 1939 года начальником особого отдела Ленинградского военного округа майором госбезопасности Сидневым подписано приказание, в котором говорится:

«Для выполнения специального задания назначаю оперативную группу… и 20 человек красноармейцев с четырьмя пулеметами. Транспорт — две грузовых автомашины.

Тов. Лавнееву подготовить группу к 24.00, иметь трехсуточный запас продовольствия и боевой комплект боеприпасов.

ЗАДАЧА: После занятия передовыми частями Красной армии населенного пункта Терийоки, прибыть в Терийоки, занять все государственные учреждения: телеграф, почту, радиоузлы, места заключения, полицейское управление и т. п., поставить охрану, изъять архивы, немедленно выбрать два лучших здания, освободить и привести в порядок для размещения народного Финляндского правительства, также выбрать место для размещения батальона триста человек»[99].

Этим приказанием также был утвержден «План мероприятий по обеспечению операции 29 ноября 1939 года», в котором было предписано начальнику войск НКВД Ленинградского округа — комбригу Степанову (начальнику Ленинградского пограничного округа) выделить из 13-го мотострелкового полка один батальон, который после занятия Терийок поступает в оперативное подчинение начальника 1-го отдела УГБ УНКВД по Ленинградской области — капитана госбезопасности т. Антонова.

В НКВД по Карельской ССР в начале ноября 1939 года приказом наркома внутренних дел республики Баскакова был утвержден «Список оперативной бригады НКВД КАССР», состоявшей из штаба и 10 оперативных групп, которые в последующем активно действовали на территории Финляндии[100].

В докладной записке НКВД УССР в НКВД СССР от 3 июля 1940 г. «О работе оперативно-чекистских групп на территории Бессарабии» отмечается, что «Оперативная группа т. Мартынова развернула свою работу в городах Северной Буковины.

По состоянию на 3 июля сего года арестовано 142 бывших работника полицейских и жандармских управлений…

По показаниям арестованных, вся верхушка административных и карательных учреждений Румынии с получением ноты Советского правительства стала эвакуироваться…

Оперативной группой т. Казина арестован 121 человек. Допросом устанавливается большое количество провокаторов среди Коммунистической партии Румынии… Оперативная группа т. Сазыкина работает в южном направлении. Всего оперативной группой арестовано 227 человек…

Кроме того, областям и погранотрядам, прилегающим к Бессарабии, дано указание об изъятии всей агентуры, расположенной в приграничье»[101].

Все вышеприведенные примеры, надеюсь, убедительно свидетельствуют о том, что при подготовке и осуществлении наступательных действий Красной армии руководство НКВД СССР заблаговременно проводило мероприятия по созданию оперативных групп для выполнения специальных задач на занятых советскими войсками территориях. В соответствии с количеством групп создавалось аналогичное число особых пограничных батальонов для обеспечения их деятельности.

Наиболее полное представление о тех задачах, которые предстояло решать сухопутным частям пограничных войск на период их перехода в оперативное подчинение командованию Красной армии, дает вторая группа документов. Как уже ранее отмечалось, первым документом, послужившим началом для формирования нормативно-правовой базы деятельности пограничных войск с началом военных действий, стала совместная Директива НКО и НКВД СССР № 16662 от 14.09.39 «Об охране государственной границы СССР с началом военных действий». Кстати, в работах историков Пограничной службы ФСБ РФ эта директива никогда даже не упоминалась. А ценность ее для любого исследователя заключается в том, что в ней очень четко прописаны условия перехода пограничных частей в оперативное подчинение командования Красной армии.

Из приведенной Директивы однозначно следует вывод о том, что заблаговременный переход пограничных частей в оперативное подчинение командования Красной армии происходил лишь в том случае, когда готовились упреждающие наступательные действия советских войск против того или иного противника.

Ниже впервые публикуется этот важнейший документ.

Директива Наркома обороны и Наркома внутренних дел Союза ССР 14 сентября 1939 года № 16662[102] Совершенно секретно Экз. № 2

Военным Советам ЛВО, КОВО, БОВО, КАЛВО и начальникам пограничных войск НКВД Ленинградского, Белорусского и Киевского округов

С началом военных действий в охране и обороне государственной границы Союза ССР руководствоваться следующим:

а). С момента выступления полевых войск из районов сосредоточения с целью перехода госграницы для действий на территории противника, все пограничные войска НКВД СССР, оставаясь на своих местах, переходят в оперативное подчинение Военных Советов соответствующих фронтов и армий.

б). С переходом полевых войск госграницы на глубину, равную расположения войскового тыла (30–50 км), пограничные войска выходят из оперативного подчинения Военных Советов фронтов и армий, выполняют службу по охране и обороне госграницы и несут полную ответственность за ее нерушимость. Момент выхода пограничных войск из оперативного подчинения РККА определяют Военные Советы фронтов и армий.

После установления нормальной охраны государственной границы вводится следующий порядок перехода линии государственной границы для частей, подразделений, транспортов, эшелонов и отдельных лиц:

1. Переход государственной границы осуществляется только через особые контрольно-пропускные пункты, открываемые пограничными войсками НКВД на грунтовых и ж. д. путях в пунктах по указанию Военных Советов фронтов и армий.

2. Пропуск через линию государственной границы в обе стороны войсковых частей, подразделений, команд, транспортов, эшелонов и отдельных лиц, особыми контрольнопропускными пунктами производятся по пропускам.

3. На грунтовых участках пропуска на право прохода границы выдают начальники грунтовых участков, которые для регулирования движения через линию государственной границы в районах расположения особых контрольно-пропускных пунктов по обе стороны линии границы организуют этапные пункты.

4. На железнодорожных участках поезда с грузом пропускаются на основании предъявления главным кондуктором (начальником поезда) служебных документов администрации НКПС, удостоверяющих состав поезда и обслуживающего персонала и предъявления начальником охраны транспортного служебного предписания. Воинские эшелоны пропускаются по предъявлению начальником и военным комиссаром эшелона служебного предписания. Главный кондуктор предъявляет те же документы, выдаваемые администрацией НКПС.

5. Все остальные военнослужащие, следующие по железным дорогам, должны иметь пропуска на право переезда границы, выдаваемые начальником военных сообщений округа (флота, армии) или комендантами пограничных железнодорожных станций.

6. Отдельно следующие военнослужащие (повозки, автомашины) по грунтовым участкам, а также по железнодорожным путям, не имеющие установленных пропусков на право перехода или переезда границы, задерживаются и передаются — на грунтовом участке — начальнику этапа, а на железнодорожной линии — военному коменданту приграничной станции.

7. В отношении задержанных лиц гражданского населения пограничные войска руководствуются приказом НКВД СССР за № 0709–1939 г.

8. В особых случаях, для беспрепятственного движения через границу отдельных лиц командного, начальствующего и политического состава РККА и НКВД — устанавливаются постоянные пропуска, выдаваемые начальником и военным комиссаром Генштаба РККА, Военным Советом фронтов и армий, начальником пограничных войск НКВД СССР.

9. Во исполнение настоящей директивы, Военным Советам армий, совместно с начальниками пограничных войск округов, установить места особых контрольно-пропускных пунктов и разработать точную инструкцию, определяющую порядок пропуска через линию государственной границы.

Народный комиссар обороны Союза ССР Маршал Советского Союза К. Ворошилов Народный комиссар Внутренних дел Союза ССР Л. Берия

Классическим примером реализации на практике положений вышеназванной директивы могут служить действия пограничных войск в сентябре — октябре 1939 года в Западной Украине и Западной Белоруссии. Судя по архивным документам, 15 сентября 1939 года пограничные части Белорусского и Украинского округов перешли в оперативное подчинение командования Красной армии. Выполнив задачу по уничтожению польских пограничных стражниц и обеспечив в течение 4 дней беспрепятственное пересечение границы первым эшелоном советских войск, они уже 19 сентября из подчинения фронтов вышли и продолжили выполнять задачи по охране Государственной границы СССР. Из этого следует, что время нахождения пограничных войск в подчинении командования Красной армии изначально рассматривалось военно-политическим руководством страны как очень непродолжительный период. По истечении еще одного месяца по приказу советского правительства вновь сформированные пограничные отряды приняли от соединений Красной армии новый участок советско-германской границы. Вот именно так на первых порах предполагалось использовать основную часть пограничных войск в наступательной войне.

Таким образом, на момент начала советско-финляндской войны руководство Главного управления пограничных войск НКВД СССР располагало тремя основными документами, которые регламентировали деятельность пограничных войск в условиях военного времени. Однако неудачное начало боевых действий с финнами, повлекшее за собой долгое «топтание» наших войск в непосредственной близости от линии госграницы и ряд других факторов, вынудило командование Красной армии импровизировать, искать новые способы применения сил и средств пограничных войск в начавшейся войне. Не последнюю роль в этом сыграло и то обстоятельство, что абсолютное большинство пограничных частей и подразделений в ходе боевых действий, в отличие от частей и соединений РККА, зарекомендовало себя с гораздо лучшей стороны.

Из пограничников стали создаваться разведывательнопоисковые группы и разведывательные отряды, высылаемые от подразделений и частей пограничных войск на удаление от 3 до 20 км и 30–40 км соответственно. В их задачу входили не только разведка противника, но и уничтожение диверсионно-разведывательных групп и отрядов противника, ликвидация их баз, особенно на направлениях, где войска Красной армии боевых действий не вели или вели с ограниченными целями.

Пограничные войска также стали использоваться для охраны тыла действующей армии. 16 декабря 1939 года НКВД СССР был издан приказ № 001487, в соответствии с которым на карельском и ленинградском направлениях (участки боевых действий 9-й, 8-й и 7-й армий) были сформированы пограничные полки для охраны тыла Действующих армий. Это имело важное значение, поскольку отсутствие охраны тыла в ряде случаев позволяло диверсионным группам противника нападать на армейские части, которые находились на большом удалении от своих баз, что приводило к значительным потерям в личном составе.

Итогом напряженной деятельности по поиску наиболее эффективных способов применения пограничных частей в ходе боевых действий с сильным противником стало утверждение наркомом обороны 2 января 1940 года Инструкции пограничным войскам НКВД Мурманского, Карельского и Ленинградского округов «Об охране государственной границы СССР в условиях боевых действий». В этом документе впервые были изложены все основные задачи, которые в зависимости от складывающейся обстановки должны были решать пограничники накануне и с началом войны. К их компетенции были отнесены: организация усиленной охраны государственной границы до начала боевых действий; ведение разведки противника в интересах командования армий и фронтов; ликвидация погранполицейских кордонов и постов противника в полосах наступления частей и соединений Красной армии; организация пропуска советских войск через государственную границу; обеспечение флангов наступающих войск, переходящих границу в целях ведения боевых действий на сопредельной территории; прикрытие промежутков по линии границы между оперативными направлениями наступающих войск; организация охраны тыла действующей армии; борьба с диверсионно-разведывательными группами противника и ряд других.

Чуть позже пограничные формирования, учитывая их принадлежность к НКВД СССР, стали использоваться советским командованием в качестве охранных подразделений. Пограничники охраняли командные пункты армий, несли заградительную службу, для чего в соответствии с Приказом народного комиссара обороны СССР К. Е. Ворошилова и народного комиссара внутренних дел СССР комиссара госбезопасности Л. П. Берии № 003/0093 от 24 января 1940 года были сформированы 27 контрольно-заградительных отрядов по 100 человек каждый и 4 отдельные пограничные роты по 200 человек. Они подчинялись Особым отделам ГУГБ НКВД СССР. Следует отметить, что контрольно-заградительные отряды остаются одной из малоосвещенных сторон деятельности пограничных войск в «Зимней войне».

Кроме этого, во исполнение Директивы Ставки «О мерах по борьбе со шпионажем» № 01447 от 30 января 1940 года пограничники участвовали в переселении гражданского населения. В число переселяемых попали как советские граждане, проживавшие в пограничных с Финляндией районах, так и жители Финляндии, оказавшиеся на территории, занятой частями Красной армии в конце 1939 — начале 1940 года.

Подводя итог сказанному, следует отметить, что в ходе советско-финляндской войны на практике были апробированы все возможные варианты использования пограничных войск в ходе широкомасштабных боевых действий с сильным противником, как в наступлении, так и в обороне, что в свою очередь нашло закрепление в конкретных Директивах и Приказах Ставки Главного Военного Командования, Наркомата обороны и Наркомата внутренних дел СССР. В этой связи можно предположить, что при планировании военных действий СССР против фашистской Германии командование Красной армии и руководство НКВД СССР в полной мере использовали ранее накопленный опыт применения пограничных войск в современной войне.

Если эти предположения верны, то для понимания того, к каким же на самом деле действиям — оборонительным или наступательным готовились пограничные войска весной и летом 1941 года, будет достаточно просто сравнить их действия накануне и в первые месяцы Великой Отечественной войны с теми задачами, которые они решали годом ранее в войне с Финляндией.

III

Начнем это исследование с такого вопроса, как причина изменения взглядов советского руководства по поводу рода войск НКВД, призванного охранять тыл Действующей армии. Позиция современных историков по этому вопросу хорошо известна. Суть ее заключается в том, что на втором этапе советско-финляндской войны, а также в течение первого периода Великой Отечественной войны эта задача была возложена на пограничные войска НКВД СССР. Затем в апреле 1942 года в составе Главного управления внутренних войск НКВД СССР было образовано Управление войск НКВД по охране тыла Действующей Красной армии, в полное подчинение которого перешли и пограничные части. А ровно через год это Управление было преобразовано в самостоятельное Главное управление с аналогичным названием. После завершения советско-японской войны оно было расформировано, а оставшиеся войска были переданы в состав внутренних войск НКВД СССР. Из всего вышесказанного напрашивается вывод о том, что пограничные войска как отдельный род войск НКВД СССР принимали участие в охране тыла Действующей армии только в период с 22 июня 1941 года по 28 апреля 1942 года. То есть всего лишь десять месяцев. Однако, несмотря на эти очевидные факты, большая часть историков Пограничной службы ФСБ России продолжает утверждать, что пограничные войска выполняли эту задачу до самого конца войны.

Причины передачи функций охраны тыла Действующей Красной армии от пограничных войск к внутренним войскам эти ученые объясняют тем, что Главному управлению пограничных войск НКВД СССР якобы было очень сложно заниматься охраной государственной границы на Юге, в Средней Азии и на Дальнем Востоке и одновременно руководить войсками по охране тыла Действующей армии. Поэтому все вышеперечисленные организационные изменения в этом вопросе, на их взгляд, преследовали всего лишь одну цель — улучшить руководство войсками по охране тыла Действующей Красной армии[103].

На мой взгляд, это весьма примитивное объяснение. Как известно, Наркомат обороны СССР и Наркомат ВМФ СССР, а также ряд управлений войск НКВД СССР на протяжении всей войны вполне успешно осуществляли руководство подчиненными войсками как на фронте, так и на остальной территории Советского Союза.

Проведенное мною собственное исследование этого вопроса позволяет сделать несколько иной вывод. Прежде всего хочу напомнить читателям, что в предстоящей войне основные силы пограничных войск НКВД СССР командование Красной армии планировало использовать в виде войск по охране тыла Действующей армии под непосредственным руководством Главного управления пограничных войск. Подтверждением этому могут служить несколько фактов.

Как уже ранее отмечалось, в декабре 1940 г. в работе совещания высшего командного состава Красной армии, а в январе 1941 г. — в двух оперативно-стратегических играх от НКВД принимал участие лишь один человек — начальник Главного управления пограничных войск генерал-лейтенант Г. Г. Соколов. В соответствии с планами прикрытия государственной границы на период отмобилизования, сосредоточения и развертывания в состав группировок фронтов от войск НКВД были включены только пограничные войска.

Еще одним веским подтверждением этой версии может служить тот факт, что «Журнал оперативной записи боевых действий», который велся оперативными дежурными ГУПВ НКВД СССР с первых минут войны и на который ссылаются практически все российские историки, на самом деле назывался так: «Главное управление войск НКВД по охране тыла ДКА (оперативный отдел). Журнал оперативной записи»[104].

Но в таком варианте пограничники должны были использоваться только в ходе наступательных действий Красной армии. Неожиданное же нападение фашистской Германии и ее союзников спутало все предвоенные планы СССР. Поэтому уже 25 июня 1941 г. Совет Народных Комиссаров СССР, учитывая, что пограничные войска с первых дней войны были втянуты в тяжелые оборонительные бои, а многие из них оказались в окружении, принял решение «организовать институт фронтовых и армейских начальников охраны войскового тыла». Слово «организовать» свидетельствует о том, что это были новые органы управления, которые еще несколько дней назад не планировалось создавать для ведения войны с Германией. Другими словами, это была вынужденная мера, но она лучше всего свидетельствует о том, что Советский Союз готовился совсем к другому сценарию ведения войны.

Подтверждением этому является также тот факт, что замнаркома внутренних дел И. И. Масленников 28 июня 1941 года отдал руководству Главного управления пограничных войск распоряжение впредь заниматься руководством пограничными войсками только на территории СССР, где не велись боевые действия[105]. Таким образом, первый период руководства со стороны ГУПВ НКВД СССР пограничными войсками, пытающимися в сложных условиях отступления наладить охрану тыла фронтов, продолжался с 22 по 28 июня 1941 года. Всего лишь семь дней! Какого-либо другого органа управления войсками по охране тыла Действующей Красной армии тогда создано не было. В оперативное подчинение начальников войск по охране тыла фронтов были переданы не только большинство пограничных частей, но и все другие войска НКВД, дислоцирующиеся на западе страны.

10 июля 1941 года Государственный Комитет Обороны принимает решение об образовании Главнокомандований Северо-Западного, Западного и Юго-западного направлений и преобразовании Ставки Главного Командования в Ставку Верховного Командования. В связи с этим в НКВД СССР предпринимается вторая попытка взять на себя часть функций по руководству уже всеми войсками НКВД по охране тыла действующей Красной армии. Для этого создается Штаб войск НКВД во главе с начальником 2-го управления ГУПВ НКВД СССР генерал-майором Н. Н. Яценко.

В записке по «ВЧ» № 18/1085 от 10.07.1941, которую подписал заместитель наркома внутренних дел генерал-лейтенант И. И. Масленников в адрес начальников войск по охране тыла фронтов, говорится, что «для руководства войсками НКВД СССР по выполнению правительственного задания по охране прифронтовой полосы и тыла страны организован штаб войск НКВД СССР.

Приказываю:

1. Обстановку докладывать в оперативном отношении подчиненным соответствующим командующим фронтов к 12.00 за ночь и к 22.00 за день; ежесуточно, используя все виды связи, доносить оперативные сводки штабу войск.

2. Принять меры бесперебойной связи со штабом войск НКВД, ставя перед ним все оперативные и организационные вопросы, подлежащие решению НКВД»[106].

Однако, несмотря на то, что на этот штаб была возложена функция общего руководства деятельностью войск НКВД в прифронтовой полосе, начальникам войск охраны тыла ДКА были предоставлены весьма большие полномочия для выполнения поставленных перед ними задач. В подтверждение сказанного можно привести несколько примеров. Генерал-лейтенант Г. Г. Соколов, будучи начальником охраны войскового тыла Западного фронта, в конце июля 1941 года самостоятельно, без согласования с руководством НКВД утвердил штат управления охраны войскового тыла 13-й, 20-й, 21-й и 22-й армий Западного фронта, а также «Инструкцию по службе заставы по охране войскового тыла Западного фронта». В конце августа — подписывает Приказ № 00162 «О введении в штат 87, 16 и 83-го пограничных полков кавалерийского эскадрона». А, как известно, накануне войны утверждение штатов пограничных частей было прерогативой только наркома внутренних дел СССР.

Начальник охраны тыла Юго-Западного фронта полковник Рогатин 23 июля 1941 года подписал приказ № 0011/т «О мероприятиях по созданию аппаратов начальников охраны тыла корпусов и дивизий ЮЗФ и активизации действий заградительных отрядов»[107]. Следует отметить, что этот приказ в своей основе противоречил Постановлению СНК СССР от 25.06.1941 «О начальниках охраны войскового тыла», в котором речь шла о формировании только фронтовых и армейских аппаратов начальников охраны тыла. По всей видимости, обстановка в тылу Юго-Западного фронта вынудила руководство Управления охраны тыла пойти на столь неординарное решение.

Штаб войск НКВД по охране тыла ДКА просуществовал всего лишь полтора месяца — и уже в конце августа был упразднен. Все войска НКВД, по сути, перешли в полное подчинение Военных Советов фронтов. На Главное управление пограничных войск в соответствии с Приказом НКВД СССР № 001155 от 26.08.1941 была возложена лишь функция обобщения и обработки материалов, поступающих от начальников охраны тылов Действующих фронтов. Судя по этой формулировке, НКВД СССР от руководства войсками по охране тыла Действующей Красной армии был практически отстранен. Подтверждение этому можно найти в подготовленной на имя Л. П. Берии докладной записке «Об итогах боевой и оперативно-служебной деятельности Пограничных войск по охране тыла Действующей Красной армии» за № 18/6474 от 27.02.42, в которой говорится, что «при пересмотре штатов в Куйбышеве (Октябрь 1941 г. — Прим. автора) предполагалось, что руководство частями пограничных войск НКВД по охране тыла будет полностью осуществляться армейским командованием, в связи с чем штаты ГУПВ НКВД СССР были соответственно сокращены (38 единиц)»[108].

В этой связи можно предположить, что назначение в сентябре 1941 года бывшего начальника Главного управления пограничных войск НКВД СССР генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова на должность заместителя начальника Генерального штаба Красной армии как раз и преследовало цель создания в структуре этого главного органа управления Вооруженными Силами СССР соответствующего подразделения для выполнения этих функций. Однако тяжелейшая ситуация, сложившаяся на советско-германском фронте, и огромные потери, понесенные пограничниками в первые месяцы войны, вынудили руководство Красной армии отказаться от этой затеи и оставить пограничные части и другие войска НКВД в подчинении Военных Советов фронтов и армий.

В декабре 1941 г., расценив победу Красной армии под Москвой как начало полного изгнания фашистских войск с территории СССР, Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение вновь подчинить все войска по охране тыла Действующей Красной армии Народному комиссариату Внутренних дел СССР в лице ГУПВ НКВД СССР. Однако уже 5 января 1942 года решением Ставки ВГК в подчинении начальников войск по охране тыла Действующей армии были оставлены лишь пограничные части, а все остальные войска НКВД приступили к исполнению своих прямых обязанностей. Этот факт можно считать еще одним подтверждением того, что в наступательной войне функции охраны тыла Действующей Красной армии изначально планировалось возложить в основном на пограничные войска. После возвращения в середине января 1942 года из Куйбышева в Москву Главное управление пограничных войск НКВД СССР приступило к непосредственному руководству подчиненными частями. Но потребовался почти месяц для того, чтобы эта задача была реализована на практике. Как-никак, в течение более чем трех месяцев ГУПВ НКВД СССР этой работой практически не занималось.

Только в середине февраля 1942 года войска получили табель срочных донесений в Главное управление пограничных войск НКВД СССР (по линии оперативного и разведывательного отделов), а в начале марта — указание начальника пограничных войск генерал-майора Н. П. Стаханова «О повышении качества службы в пограничных войсках НКВД СССР по охране тыла Действующей Красной армии». 17 марта в войска поступил документ, который регламентировал порядок донесений о происшествиях в пограничных войсках, охраняющих тыл фронтов, а еще через две недели — указание о том, что все проекты документов по вопросам прифронтового режима, разрабатываемые для постановки перед Военными Советами фронтов, предварительно представлять в ГУПВ НКВД для получения санкций. Были предприняты и другие меры по повышению уровня руководства пограничными войсками, охраняющими тыл ДКА.

Но, наверное, самым важным событием этого периода можно считать разработку и утверждение 13 марта 1942 года Положения «О пограничных войсках СССР, охраняющих тыл Действующей Красной армии»[109]. В этот же период в войска были направлены «Инструкция по службе Пограничных войск НКВД СССР по охране тыла фронтов Действующей Красной армии», а также Директива ГУПВ НКВД СССР № 18/1213 от 17.3.42 «Об организации агентурно-оперативной работы в частях Пограничных войск НКВД, охраняющих тыл Действующей Красной армии». С самого начала войны части, охранявшие тылы действующих фронтов, не имели подобных документов, что серьезно затрудняло выполнение возложенных на них задач.

Однако уже в конце апреля 1942 года И. В. Сталиным неожиданно было принято решение о передаче функций охраны тыла фронтов внутренним войскам НКВД СССР. О возможных причинах подобного решения поговорим чуть позже.

В самое короткое время было переработано и 28 апреля 1942 года утверждено новое Положение, которое теперь называлось «О войсках НКВД по охране тыла Действующей Красной армии». И если в Положении от 13 марта 1942 года говорится о том, что охрана тыла фронтов осуществляется войсковыми частями и тыловыми учреждениями НКО и специально выделенными для этой цели пограничными частями, подчиненными во всех отношениях начальнику пограничных войск НКВД СССР, то в новом варианте Положения о пограничных войсках уже не сказано ни одного слова. В нем особо подчеркивалось, что «руководство деятельностью войск НКВД в пределах фронта осуществляет начальник войск НКВД по охране тыла фронта, который подчиняется во всех отношениях начальнику Главного управления внутренних войск НКВД СССР»[110]. Вслед за этим была утверждена Инструкция начальнику Управления войск НКВД по охране тыла фронта Действующей Красной армии, которая конкретизировала задачи войск НКВД по охране тыла фронта, определяла задачи агентурно-оперативной работы разведывательных органов, а также взаимоотношения начальников управлений с военным командованием и местными органами власти.

Таким образом, можно утверждать, что Главное управление пограничных войск НКВД СССР на самом деле осуществляло руководство войсками по охране тыла фронтов в годы войны только в течение четырех месяцев (с 22.06. по 28.06.1941 и с 15.12. по 27.04.1942). В промежутках между этими периодами пограничные части западных округов находились в оперативном подчинении Военных Советов фронтов, а с конца апреля 1942 года все они влились в состав внутренних войск НКВД СССР. Основываясь на этом, можно с полным основанием утверждать, что с этого момента оставшаяся часть пограничных войск как род войск НКВД СССР в боевых действиях на советско-германском фронте участия уже не принимала. Их заменили внутренние войска НКВД СССР, в составе которых находились и пограничные части. И подчинялись они Главному управлению внутренних войск НКВД СССР. Следует отметить, что историки Пограничной службы ФСБ России стараются на этих нюансах особо не заострять внимания своих читателей.

В этой связи возникает вопрос: почему И. В. Сталин в конце апреля 1942 года принял решение о возложении задачи по охране тыла ДКА на внутренние, а не на пограничные войска НКВД СССР? Какие события в стране или в мире подвигли его к принятию подобного решения? Есть все основания утверждать, что это было не просто очередное организационно-штатное мероприятие в рамках НКВД СССР. На мой взгляд, оно отражало прежде всего важные изменения, которые произошли во взглядах советского руководства в первые месяцы 1942 года на дальнейший ход войны и послевоенное устройство мира.

Как уже отмечалось ранее, успешное завершение контрнаступления Красной армии под Москвой, в результате которого были освобождены Московская, Тульская и значительная часть Калининской области, было воспринято И. В. Сталиным как начало полного изгнания фашистских войск с советской территории. Перед руководством Вооруженных сил СССР и НКВД СССР была поставлена амбициозная задача — добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск.

К этому следует добавить, что союзники по антигитлеровской коалиции — США и Англия особо не спешили с открытием второго фронта в Европе. По этой причине очень непросто шла работа по подготовке союзного договора между СССР и Великобританией, а также соглашения между правительствами Советского Союза и США о принципах, применимых к взаимной помощи при ведении войны против агрессии и о сотрудничестве в послевоенное время в целях обеспечения мира и безопасности. Решение затягивалось прежде всего из-за требования И. В. Сталина о признании западных границ СССР на период 1941 года, против чего возражали Соединенные Штаты и некоторые влиятельные круги Англии. А насколько был важен для Сталина этот вопрос, можно судить всего лишь по одному примеру, приведенному в книге Лоуренса Риса «Сталин, Гитлер и Запад. Тайная дипломатия великих держав». В ней он повествует о ходе не очень простых переговоров Сталина с британским министром иностранных дел Энтони Иденом в декабре 1941 года. Следует отметить, что на момент начала переговоров немецкие войска все еще находились в опасной близости от Москвы — и Советский Союз все еще балансировал на краю гибели. Тем не менее, несмотря на это, «Сталин, — отмечает Л. Рис, — предпочел обсудить вопросы хоть и не первостепенной важности, но, однако серьезные, например, будущие послевоенные границы Советского Союза.

Сталин весьма убедительно объяснил Идену, что примет ни больше ни меньше (правда, с небольшими изменениями) существовавшие до 1941 года границы СССР, согласованные с нацистами. Советы, таким образом, стремились узаконить свой контроль над огромным фрагментом того, что перед войной представляло собой Польшу. Сталин также потребовал, чтобы прирост территории страны за счет финнов также был узаконен, как и контроль Советов над бывшими странами Балтии и еще над несколькими меньшими территориями на западных границах Советского Союза. Сопровождавший Идена дипломат, сэр Фрэнк Робертс, позже вспоминал сделанное Сталиным заявление. «И когда я вместе с Энтони Иденом в декабре 1941 года прибыл в Москву, когда немцы все еще находились всего в 19 километрах от нас, когда мы говорили, первое, о чем завел разговор Сталин на той встрече было: «Г-н Иден, мне хотелось бы заручиться вашими гарантиями, что в конце войны вы поддержите мои требования всех этих областей». Иден тогда ответил: «Может, уместнее будет сейчас подумать о том, как выиграть эту войну?» «Нет, нет, — не согласился Сталин, — мне хотелось бы с самого начала иметь обо всем ясное представление». Естественно, Иден только и мог сказать, что, дескать, мы не наделены соответствующими полномочиями для обсуждения подобного рода вопросов, во всяком случае до окончания войны.

Что примечательно, — пишет далее Лоуренс Рис, — Сталин также предложил на встрече, чтобы Великобритания и Советский Союз подписали некий «секретный протокол», определявший послевоенные границы СССР. Выражение «секретный протокол» сразу же напомнило о позорном альянсе с нацистами, оформленном здесь же, в этом же кабинете немногим более двух лет ранее. Иден, по очевидным причинам, считал такое предложение «неприемлемым»[111].

Однако трагедия американского флота в Перл-Харборе 7 декабря 1941 года и последовавшее после этого объявление войны Соединенным Штатам Америки со стороны Германии и Италии, а также неудачи англичан в Северной Африке, по всей видимости, дали Сталину повод предположить, что ситуация в мире принципиально изменилась и что теперь он сможет самостоятельно, без участия союзников (пусть и с небольшим опозданием) реализовать свой план по «советизации» ряда стран Центральной и Западной Европы.

Только этим, на мой взгляд, можно объяснить принятое Ставкой ВГК в середине декабря 1941 года решение о возложении на Главное управление пограничных войск НКВД СССР руководство войсками по охране тыла ДКА. Последовавшие за этим решением события в начале 1942 года первоначально подтвердили обоснованность этого решения Сталина. Советские войска, перейдя в наступление на ряде участков фронта, достигли определенных успехов. А вот у союзников дела на фронте по-прежнему шли неважно. 15 февраля 1942 года японцы захватили Сингапур, в результате чего 70 тыс. британских и союзных солдат и офицеров оказались в японском плену. В марте 1942 года на Филиппинах потерпели второе тяжелое поражение от японцев и американцы. Именно в этот наиболее тяжелый период для союзников Черчилль 7 марта 1942 года в телеграмме на имя Рузвельта предложил уступить Сталину в его требованиях о признании границ СССР на день нападения на нее Германии. Можно не сомневаться, что об изменении позиции Черчилля по столь важному для Сталина вопросу он узнал ненамного позже американского президента.

Однако начавшееся в декабре 1941 года контрнаступление советских войск по всему фронту к середине апреля 1942 года полностью иссякло.

Не достигла целей наступательная операция в районе Барвенково (к югу от Харькова), проведенная 18–31 января 1942 года. Сил и искусства для ее успешного развития явно не хватало. Неудачей окончилась попытка прорвать блокаду Ленинграда. 2-я ударная армия Волховского фронта, на которую возлагались особые надежды по прорыву блокады, в январе попала в окружение и несла огромные потери.

Все это окончательно убедило руководство страны в том, что освобождение советской земли от немецко-фашистских захватчиков вновь откладывалось на неопределенный срок и что без военной и экономической помощи союзников победить в этой войне будет очень и очень сложно. Поэтому И. В. Сталин был вынужден пойти на определенные уступки на переговорах с США и Великобританией. Он снял с обсуждения конфликтную тему о признании западных границ СССР 1941 года и дал указание Молотову взять за основу предложенный англичанами проект союзного договора, в котором этот вопрос даже не упоминается.

Думается, что и принятое 28 апреля 1942 года Ставкой ВГК решение о передаче функций охраны тыла Действующей армии внутренним войскам НКВД также объясняется именно этой причиной. Ведь пограничные войска изначально были призваны охранять государственную границу Советского Союза и в мирное, и военное время. Поэтому их нахождение в тылу воюющих фронтов Красной армии с учетом планируемого освобождения Европы от фашистской оккупации могло быть расценено союзниками как приверженность И. В. Сталина прежней политике силовой экспансии. Да и опыт применения пограничных войск НКВД СССР в советско-финляндской войне политиками западных стран еще не был забыт. Поэтому с мая 1942 года Главное управление пограничных войск НКВД СССР вновь переключилось только на охрану государственной границы на тех территориях, где не велись боевые действия.

За этим последовал ряд принципиально важных для Советского Союза событий в международных делах:

• 26 мая 1942 года Молотов и Иден поставили свои подписи под договором СССР и Великобритании о союзе в войне против Германии и ее сообщников, а также о сотрудничестве и взаимной помощи после войны;

• 11 июня 1942 года посол СССР в США Литвинов и К. Хэлл подписали в Вашингтоне Соглашение между правительствами СССР и США о принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии. Процесс формирования антигитлеровской коалиции в основном был завершен.

Очень важно отметить, что и в первом, и во втором документах впервые были определены взаимоотношения сторон в послевоенное время в целях обеспечения мира и безопасности народов.

Последовавшая за этим высадка британских и американских войск на побережье Северо-Западной Африки (операция «Torch», ноябрь 1942 года), по всей видимости, окончательно убедила политическое руководство Советского Союза в том, что послевоенное устройство Европы будет происходить под неусыпным контролем мирового сообщества — и с этим надо было считаться. Не исключено, что именно поэтому 12.04.1943 на совещании в Ставке ВГК, на котором обсуждался план летне-осенних операций 1943 года, было принято решение о преобразовании Управления по охране тыла Действующей Красной армии в самостоятельное Главное управление НКВД с таким же названием. И в этом есть своя логика! Внутренние войска СССР в соответствии с советскими законами могли действовать только на своей территории. Пребывание их на территории любых других государств могло означать тайное стремление Советского Союза захватить их в качестве трофея. После образования антигитлеровской коалиции подобный сценарий развития событий уже был невозможен.

В начале 1943 года США и Англия, пообещав в ближайшее время открыть второй фронт в Европе, потребовали распустить штаб мировой революции Коминтерн. Сталину пришлось уступить, и уже 15 мая 1943 года было объявлено о прекращении деятельности Исполкома Коминтерна. Но это отнюдь не означало, что Сталин полностью отказался от идеи «советизации» Центральной и Западной Европы. Теперь распространение сталинского социализма должно было происходить не в варианте новых советских республик, присоединенных к СССР, а в варианте независимых социалистических государств. Послевоенные события в Европе полностью подтверждают этот вывод.

Таким образом, изменение взглядов советского руководства на место и роль пограничных войск в войне с фашистской Германией, на мой взгляд, всецело определялось политической ситуацией в мире и оперативными планами командования Красной армии на том или ином этапе вооруженного противостояния. Также нельзя не заметить, что пограничники всегда привлекались к охране тыла действующих фронтов только в наступательных войнах и только в тех случаях, когда инициатором их проведения выступала исключительно советская сторона. Так было в советско-финляндской и советско-японской войнах, точно так же планировалось использовать пограничные войска и в наступательной войне против фашистской Германии. Однако Гитлер, напав на СССР первым, вынудил политическое и военное руководство страны вносить коррективы в свои предвоенные планы, что, естественно, отразилось на сроках участия и способах использования пограничных войск в сражениях Великой Отечественной войны.

IV

О наступательной направленности предвоенных планов руководства НКВД СССР могут свидетельствовать еще несколько давно известных исторических фактов. Прежде всего это касается организационно-штатных изменений как самого Наркомата внутренних дел, органов управления его войсковых структур, а также состава группировки пограничных войск на западе страны накануне и в первые месяцы войны. Как известно, 8 марта 1939 года на базе Главного управления пограничных и внутренних войск НКВД СССР было образовано шесть самостоятельных Главных управлений: пограничных войск, войск по охране железнодорожных сооружений, войск по охране особо важных предприятий промышленности, конвойных войск, военного снабжения и военного строительства. В августе 1940 года в структуре НКВД появляется Главное управление политической пропаганды. Однако по истечении месяца Главное управление конвойных войск и Главное управление военного снабжения были преобразованы в управления, а Главное управление военного строительства — в отдел. На базе двух других Главных управлений было создано одно — Главное управление войск НКВД по охране железнодорожных сооружений и особо важных предприятий промышленности.

Не исключено, что за счет оргштатных изменений в вышеназванных структурах на базе оперативных частей, ранее организационно входивших в состав пограничных войск, был образован новый род войск НКВД СССР — оперативные войска. Для руководства их деятельностью было создано специальное управление. В этот же период было образовано управление учебных заведений НКВД.

В итоге все войска НКВД (общая численность 344 717 чел.), до недавнего времени входившие в одно Главное управление пограничных и внутренних войск, вступили в Великую Отечественную войну, организационно объединенные в два Главных управления, пять управлений и один отдел. Если исходить из того, что все эти войска НКВД и их органы управления создавались для выполнения только оборонительных задач, то можно со значительной долей уверенности утверждать, что с началом войны структура управления войсками наркомата, а также статус органов управления не должны были бы кардинально измениться. Однако мы наблюдаем совсем противоположную картину. В течение двух месяцев, прошедших с начала войны, три управления (по охране железнодорожных сооружений, охране особо важных объектов промышленности и конвойных войск) преобразуются всего лишь в отделы в составе Главного управления внутренних войск. Ликвидируется Управление учебными заведениями НКВД. Чуть позже эта участь постигла и военно-строительный отдел НКВД.

Общее представление об изменении численности органов управления пяти основных войсковых структур НКВД СССР за период с 1.04.40 по 20.05.42 дает нижеприведенная Таблица № 1.

Таблица № 1[112]

Столь разительные изменения в структуре органов управления войсками НКВД СССР можно объяснить лишь одним — они готовились к выполнению совсем других задач, чем те, которыми они вынуждены были заниматься с началом войны. И это никак не связано с понесенными войсками потерями. Как известно, наибольшие потери в личном составе в начале войны понесли пограничники, тем не менее Главное управление пограничных войск практически без каких-либо радикальных преобразований просуществовало на протяжении всей войны. Причина в другом. Фашистские войска, сумевшие за короткое время оккупировать огромные территории Советского Союза, образно говоря, лишили некоторые рода войск НКВД их привычной работы. Резко уменьшилось количество железнодорожных объектов и промышленных предприятий, которые следовало охранять, так как многие из них остались на оккупированной немцами территории. Число пленных даже к середине 1942 года не превышало и 20 тысяч человек. Число мест заключения также резко уменьшилось, поэтому держать в составе конвойных войск запланированное на случай войны число командиров и бойцов также было нецелесообразно.

О том, что это не просто мои догадки, а вполне реальная действительность того времени, свидетельствует один документ. Он называется так: «Пояснительная записка к схеме организационного развертывания конвойных войск НКВД СССР». Она была составлена 27 марта 1941 года и подписана врид начальника Управления конвойных войск комбригом М. С. Кривенко. Обосновывая необходимость увеличения штатной численности конвойных войск в военное время с 38,3 тыс. почти до 60 тыс. человек, авторы записки приводят следующие аргументы: «увеличение численности необходимо для выполнения дополнительных задач военного времени:

1. Охрана 21 лагеря военнопленных по 150 чел. на каждый — 3 150 чел.

2. Охрана 40 приемных пунктов военнопленных по 50 чел. на каждый — 2 000 чел.

3. Охрана складов ОУВС, зданий УНКВД и выделение боесостава для оперативных надобностей УНКВД — 922 чел.

4. Конвоирование военнопленных из приемных пунктов в лагеря военнопленных и из лагерей в среднем до 8 000— 30 000 ежедневно, при нахождении конвоя в пути до 6 суток.

5. Резерв конвойных войск — 319 чел.»[113].

Итак, за три месяца до начала войны с Германией руководство конвойных войск НКВД СССР планировало развернуть 21 лагерь и 40 приемных пунктов для военнопленных, а число военнослужащих противника, которых «планировалось» брать в плен, колебалось в пределах от 8 до 30 тысяч человек ежедневно. Практически по 1–2 вражеские дивизии в день!

Читая подобные документы, как-то с трудом верится в то, что такое количество пленных планировалось захватить в ходе оборонительных сражений.

Ситуация в этом плане стала меняться после успешного завершения контрнаступления советских войск под Москвой. Уже 19 января 1942 года на базе отделов Главного управления внутренних войск были вновь организованы Управление конвойных войск, Управление войск по охране железных дорог и Управление по охране особо важных предприятий промышленности. Трудно не заметить, что с этого момента структура войск НКВД фактически приобрела свой предвоенный вид. В этот же период на базе Управления оперативных войск было организовано Главное управление внутренних войск НКВД СССР.

А после разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом структура органов управления войск НКВД приобрела свой окончательный вид, который с небольшими изменениями просуществовала фактически до самого конца войны.

Точно такая же ситуация наблюдается и в самом Наркомате внутренних дел СССР. Как известно, в феврале 1941 года он решением Президиума Верховного Совета СССР был разделен на два наркомата — НКВД и НКГБ, а военная контрразведка была передана в Народный комиссариат обороны и Народный комиссариат Военно-Морского флота. Однако уже по истечении первого месяца войны происходит их слияние в один Наркомат — внутренних дел. В апреле 1943 года, как только инициатива на фронте перешла к Красной армии, НКВД снова был разделен на те же два наркомата — внутренних дел и государственной безопасности, а военная контрразведка вновь перешла в НКО СССР и стала называться ГУКР «Смерш».

Л. П. Берия, будучи уже арестованным, в одном из писем на имя Г. М. Маленкова так объяснял причину этих оргштатных изменений: «т. Сталин выделил МГБ из МВД, Особый отдел передал Наркомату обороны и только в начале войны, когда надо было остановить бегущие, отступающие наши войска, были вновь объединены МГБ и МВД, возвращен Особый отдел из Наркомата обороны. И после проделанной работы по остановке бегущих войск, когда было расстреляно несколько десятков тысяч дезертиров, созданы заградительные отряды и др., вновь было выделено МГБ»[114]. Как видно из текста письма, в начале войны речь не шла о необходимости борьбы с вражеской агентурой, диверсантами и террористами. Прекратить бегство наших войск и любой ценой заставить их сражаться с врагом — вот какая главная задача стояла перед органами и войсками НКВД (НКГБ) СССР в тот период. А как только Красная армия летом 1943 года перешла в наступление и началось освобождение советской территории от фашистских захватчиков, все вернулось на круги своя.

В том, что предвоенные планы Главного управления пограничных войск НКВД СССР носили явно не оборонительный характер, можно убедиться, исследуя динамику изменения боевого и численного состава западных пограничных округов накануне и в первую неделю войны.

Как уже ранее отмечалось, когда речь заходит о группировке пограничных войск НКВД СССР на западной границе накануне войны, в современной исторической литературе, как правило, упоминаются две разные цифры — 87,5 тыс. и около 100 тыс. военнослужащих. Пограничные историки этот факт объясняют очень просто. Первая цифра якобы характеризует численность только восьми западных пограничных округов, а вторая — их же численность, но уже вместе с 11 полками оперативных войск НКВД СССР, используемых для увеличения плотности охраны государственной границы. На мой взгляд, эта версия явно ошибочна.

На самом же деле все эти разногласия по численности пограничных войск объясняются тем, что в первом случае авторы ведут речь о штатной численности восьми западных пограничных округов по состоянию на 17 мая, а во втором — на 22 июня 1941 года.

Говоря о создании группировки пограничных войск на случай войны с Германией, следует отметить, что первые конкретные шаги по ее наращиванию руководство ГУПВ НКВД СССР начало осуществлять еще в конце 1940 года. В соответствии с решением Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 18 декабря 1940 года № 2582-1176сс в западных пограничных округах было задержано увольнение в запас сроком на один год 7 тыс. человек рядового и младшего начальствующего состава[115]. При этом все они были направлены на укомплектование пограничных частей зоны заграждения, а не пограничных отрядов первой линии.

Если помнят читатели, чуть ранее я приводил выдержки из архивного документа, в котором речь шла о создании с началом войны на базе частей зоны заграждения особых пограничных батальонов. И это решение было принято за полгода до начала войны!

Затем в начале апреля 1941 года в Главном управлении пограничных войск НКВД СССР была разработана и утверждена заместителем наркома внутренних дел СССР генерал-лейтенантом И. И. Масленниковым «Схема организационного развертывания пограничных войск на военное время». Вскоре в западные пограничные округа была направлена Директива от 18 апреля 1941 года № 1/1197, в соответствии с которой командование на местах приступило к разработке своих мобилизационных планов на случай войны с Германией и ее союзниками.

Во исполнение этой директивы практически во всех пограничных округах уже к началу войны было сформировано 11 резервных пограничных, стрелковых и кавалерийских полков, 6 отдельных пограничных батальонов и 1 отдельный кавалерийский дивизион общей численностью более 25 тыс. военнослужащих. В шести западных пограничных округах (Мурманском, Карело-Финском, Ленинградском, Белорусском, Украинском и Молдавском) группировка войск выросла на 10 тыс. человек. За указанный период в их составе появилось 4 резервных пограничных полка и 2 резервных пограничных батальона[116].

В этой связи у читателей может возникнуть вполне законный вопрос: «А для каких целей в составе пограничных войск более чем за месяц до начала Великой Отечественной войны начали создаваться столь необычные части?». В современной исторической литературе на этот вопрос ответа мне пока найти не удалось.

Но если обратиться к опыту советско-финляндской войны (1939–1940 гг.), то можно довольно-таки точно определить предназначение подобных частей. Как уже ранее отмечалось, Приказом НКВД СССР от 16.12.1939 № 001478 на базе пограничных отрядов Мурманского, Карельского и Ленинградского пограничных округов было сформировано 7 пограничных стрелковых полков по 1 500 человек в каждом.

На эти пограничные части возлагались задачи борьбы с разведывательно-диверсионными группами противника, обеспечения быстрейшего продвижения войск Красной армии, а также создания нормальных условий работы тыла наступающих советских войск на территории Финляндии.

Из этого следует, что пограничные полки и отдельные погранбатальоны, созданные накануне Великой Отечественной войны в составе пограничных округов, также предназначались для охраны тыла наступающих войск на территории противника, а в необходимых случаях их могли использовать и для создания контрольно-заградительных отрядов в тылу действующих фронтов. Лично у меня определенное недоумение вызвал лишь тот факт, что эти части были одновременно сформированы практически во всех пограничных округах — от Мурманска и до Владивостока. Не является ли это очередным подтверждением того, что у советского командования были разработаны наступательные планы не только на Западном, но и на Среднеазиатском и Дальневосточном ТВД, которые, к тому же, должны были реализовываться практически одновременно?

Правда, нельзя исключать, что все части, сформированные в Закавказье, Средней Азии и на Дальнем Востоке, в определенный момент могли оказаться и в составе западных пограничных округов.

Следует особо отметить, что в середине июня 1941 года после передачи значительной части пограничных отрядов западных округов в оперативное подчинение командования Красной армии перегруппировка пограничных войск вступила в свою завершающую стадию. Так, из состава Украинского и Черноморского пограничных округов в Молдавский пограничный округ были переданы 97-й (Черновицкий) и 26-й (Одесский) пограничные отряды[117].

На ряде участков государственной границы пограничные отряды за несколько дней до начала войны приступили к передаче своих участков соединениям и частям Красной армии, а сами начали отход в тыл. На этот счет интересные воспоминания оставил Герой Советского Союза генерал-майор в отставке А. А. Свиридов — в начале войны командир 144-го отдельного разведбатальона 164-й стрелковой дивизии 17-го стрелкового корпуса. Он свидетельствует, что «на реке Прут наша дивизия сменила пограничников. Покидая государственный рубеж, они передали нам укрепленный берег и оставили не совсем обычные сувениры — ореховые удочки, разбитый пулемет и старую овчарку». Следует отметить, что 17-й стрелковый корпус дислоцировался на участке 97-го (Черновицкого) пограничного отряда. В другом месте А. А. Свиридов утверждает, что «если почти на всех участках западной границы первый удар на себя приняли незначительные отряды пограничников, а полевые войска только выдвигались в приграничную зону, то на юге до начала войны границу охраняли соединения и части 18-й и 9-й армий»[118].

Об этом же свидетельствует в своих мемуарах «В годы испытаний» бывший комиссар 74-й стрелковой дивизии Е. Е. Мальцев. Он утверждает, что «две дивизии 48-го корпуса заняли рубежи на реке Прут, а наша 74-я Таманская находилась во втором эшелоне в районе города Бельцы». Учитывая, что в г. Бельцы дислоцировался штаб 24-го погранотряда Молдавского пограничного округа, можно быть уверенным в том, что две дивизии первого эшелона 48-го стрелкового корпуса заняли оборону в непосредственной близости от р. Прут, по которой в то время проходила государственная граница.

Есть немало свидетельств того, что подобные действия происходили и на других участках западной границы. Историк А. Исаев утверждает, что «в Прибалтике 8-я армия, заняла назначенные планом позиции на границе и на этих позициях встретила противника утром 22 июня».

В одном из пунктов приказа командующего Прибалтийским особым военным округом от 19 июня 1941 года перед командующими армий была поставлена задача: «в районе позади своих позиций проверить надежность и быстроту связи с погранчастями»[119]. Из этого следует, что за несколько дней до начала войны какие-то пограничные части или подразделения уже располагались за боевыми порядками дивизий первого эшелона, а не охраняли границу на порученном участке.

В подтверждение вывода о том, что на ряде участков границы после их передачи соединениям и частям Красной армии пограничники начали отходить на рубеж зоны пограничного заграждения, приведу еще один пример. Как свидетельствуют архивные документы, 86-й (Августовский), 88-й (Шепетовский) и 17-й (Брестский) пограничные отряды Белорусского погранокруга до середины июля 1941 года находились в окружении. А вот 87-й (Ломжинский) погранотряд, охранявший до войны самый западный участок границы, так называемого Белостокского выступа, уже в конце июня 1941 года вместе с пограничными отрядами, дислоцирующимися на рубеже зоны пограничного заграждения, приступил к выполнению задач по охране тыла Западного фронта. Как ему удалось за 2–3 дня под непрерывным авиационным воздействием противника, по запруженным беженцами и отступающими войсками Красной армии дорогам преодолеть более 350 км, избежав тем самым окружения в районе Белостока или Минска?

Долго я не мог найти ответ на этот вопрос, пока еще раз более внимательно не прочитал уже упоминавшийся ранее «Журнал оперативной записи», который с первых минут войны велся оперативным дежурным Главного управления пограничных войск НКВД СССР. Там я обнаружил следующие две записи, касающиеся боевой деятельности 87-го (Ломжинского) пограничного отряда в первый день войны, которые потом стали ключом к разгадке вышеназванной проблемы. Первая запись звучит так: «Из Белостока. Курлыкин. На 10.35 противник силой до роты занял северную окраину Ломжа. 87 ПО отошел на Рудники». Во второй раз заместитель начальника пограничного округа комбриг Курлыкин по состоянию на 14.00 сообщил, что «1, 2, 3 погранкомендатуры 87ПО отошли в Визня. 4 комендатура в Ломжа. С 5-й комендатурой связи нет».

На первый взгляд — ничего необычного в вышеприведенных сообщениях из штаба Белорусского пограничного округа нет. Обычный доклад о местонахождении подразделений одного из пограничных отрядов округа. Сперва я также не придал им никакого значения. А потом решил отыскать указанные в донесениях населенные пункты Рудники и Визня на карте.

Проведенное мною небольшое исследование дало неожиданный результат. На участке, который охранял Ломжинский или какой-либо другой пограничный отряд Белорусского пограничного округа, таких населенных пунктов не было в 40-е годы, нет их и сейчас. Тщательно изучив шесть населенных пунктов с названием Рудники (пять в Белоруссии и один на Украине), я пришел к выводу, что в донесении речь идет о деревне с таким названием, расположенной между городами Барановичи и Минск, на территории нынешней Минской области. Но это уже свыше 300 километров на восток от линии государственной границы. Получается, что штаб погранотряда и некоторые его подразделения еще до начала фашистской агрессии покинули место своей дислокации и направились в сторону Минска. Все эти населенные пункты и маршруты движения ряда пограничных отрядов Белорусского округа от западной границы на восток показаны на нижеприведенной схеме.

Косвенное подтверждение этому факту можно найти в книге Ю. Г. Кисловского «Победа зарождалась в боях на границе», где на стр. 94 сказано, что в первые минуты войны в пограничном отряде началась эвакуация и «лишь оперативная группа продолжала руководить боем пограничников там, где была возможность с ними связаться». Это, кстати, единственное упоминание в исторической литературе о существовании наряду с управлением отряда еще какой-то оперативной группы. На мой взгляд, подобное маловероятно.

А вот если предположить, что штаб и другие органы управления с подразделениями обеспечения еще до начала войны убыли в новый район своей дислокации, то создание оперативной группы для организации передислокации оставшихся пограничных застав и комендатур вполне оправдано.

Что же касается поселка Визня, то думается, что в данном случае произошла досадная ошибка — и оперативный дежурный ГУПВ НКВД неправильно записал название населенного пункта. На самом же деле речь могла идти не о поселке Визня, а о старинной польской крепости Визна, расположенной в 10–12 км восточнее Ломжи или на удалении 30–35 км от линии государственной границы. В вышеприведенной схеме я обозначил все ранее упоминавшиеся места нахождения подразделений 87-го пограничного отряда, а также районы выхода из окружения пограничных отрядов, охранявших до начала войны государственную границу в районе Белостокского выступа.

Обобщая все вышесказанное, можно сделать вывод о том, что начиная с 21 июня 1941 года командование 87-го пограничного отряда, завершив передачу участка границы частям 6-го кавалерийского корпуса, приступило к передислокации своих подразделений вглубь страны. Судя по докладам в ГУПВ НКВД СССР, первыми начали выдвижение в район г. Дзержинска, где дислоцировался 16-й погранотряд, командование, штаб и другие органы управления с подразделениями обеспечения. Только этим можно объяснить тот факт, что к середине дня 22-го июня они оказались в районе п. Рудники, всего лишь в нескольких десятках километров от пункта назначения. К началу войны в гарнизоне пограничного отряда, по всей видимости, была уже сосредоточена большая часть застав 1-й, 2-й, 3-й и 4-й погранкомендатур, а личный состав 5-й должен был прибыть к утру 22-го июня, но помешала война.

В приведенной схеме обращает на себя внимание тот факт, что четыре пограничных отряда Белорусского пограничного округа (86, 87, 88 и 17-й) выходили из окружения не где попало, а в строго определенных местах — в районе городов Могилев и Гомель. Не исключено, что происходило это в строгом соответствии с предвоенными планами ГУПВ НКВД СССР.

В пользу того, что моя гипотеза не беспочвенна, свидетельствует стенограмма совещания у и. о. начальника войск НКВД СССР генерал-майора А. Н. Аполлонова, проходившего 15 сентября 1941 года в Москве[120]. На этом совещании был заслушан доклад начальника войск охраны тыла Западного фронта полковника С. А. Сухарева, занимавшего в начале войны должность начальника штаба Белорусского пограничного округа НКВД СССР. И вот что он сказал в начале своего выступления: «В Москве было известно и можно было за два дня до войны границу не охранять, а комендатуры собрать в одно единое». В этом месте его перебил начальник Политуправления войск НКВД СССР дивизионный комиссар П. Н. Мироненко, произнеся, что «это Ваше собственное измышление». Судя по тексту, выступление полковника С. А. Сухарева записано не полностью. Отсутствует начало вышеприведенного предложения. О чем было известно в Главном управлении пограничных войск НКВД СССР за два дня до начала войны? Почему так резко выступающего оборвал дивизионный комиссар П. Н. Мироненко? Попытаемся разобраться в этом вопросе. О дате и точном времени начала войны 19 или 20 июня никто еще не знал, так как сигнал «Дортмунд» поступил в штабы немецких групп армий «Север», «Центр» и «Юг» только в 13.00 (среднеевропейское время) 21 июня 1941 года. О планах советского командования нанести упреждающий удар по войскам вермахта, сосредоточившимся у границ СССР, в ГУПВ НКВД СССР тем более вряд ли кто знал. Все становится на свои места, если предположить, что начиналось вышеприведенное предложение в выступлении полковника С. А. Сухарева приблизительно так: «О том, что передача участков границы соединениям и частям Западного особого военного округа должна завершиться 19 июня…» и далее по тексту. На мой взгляд, именно так могло звучать начало этого выступления. Однако чтобы скрыть этот исторический факт, даже из стенограммы указанного совещания, имеющего гриф «Совершенно секретно», эти слова были изъяты.

В этой связи не исключено, что одной из причин появления в Белорусском пограничном округе накануне войны начальника пограничных войск НКВД СССР генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова как раз и была организация передачи государственной границы в пределах участков 12, 105, 106, 107, 86, 87 и 88-го пограничных отрядов командованию Северо-Западного и Западного фронтов, а сами отряды, как уже ранее говорилось, должны были отойти на линию пограничного заграждения. Да и запланированный накануне войны маршрут передвижения Г. Г. Соколова по участку Белорусского пограничного округа (Белосток — Ломжа — Августов — Белосток — Вильно) свидетельствует о том, что вышеприведенная версия вполне обоснована[121].

К этому следует добавить, что в Литве предварительную работу такого же плана до прибытия туда генералов Г. Г. Соколова и И. А. Богданова, по всей видимости, проводил начальник штаба пограничного округа все тот же полковник С. А. Сухарев, убывший в Каунас за несколько дней до начала войны. Подтверждением моей версии о передаче пограничниками ряда отрядов своих участков соединениям Красной армии может также служить телеграмма, направленная 25 июня 1941 года из ГУПВ НКВД СССР в адрес командиров частей зоны заграждения, в которой есть такие слова: «По прибытию пограничников с линии границы повсеместно проведите митинги, передайте бойцам и командирам наше приветствие: Родина благодарна своим сынам-пограничникам, доблестно выполнившим боевой приказ по защите государственной границы. Вы первые дали должный отпор зарвавшимся гитлеровцам. Вы дрались как истинные патриоты нашего великого Отечества, достойные сыны своих предков»[122]. Ну и так далее в таком же духе. Подписали эту телеграмму начальник ГУПВ НКВД СССР генерал-лейтенант Г. Г. Соколов и начальник управления политической пропаганды НКВД СССР дивизионный комиссар П. Н. Мироненко. Если учесть, что Г. Г. Соколов прибыл в Москву из Белоруссии не ранее 24 июня 1941 года и обстановкой на западной границе на тот момент в полной мере еще не владел, то вышеприведенный текст телеграммы больше похож на предвоенную заготовку в виде формализованного документа, чем на серьезный документ, отражающий реальное положение дел на фронте.

То, что накануне войны Главное управление пограничных войск НКВД СССР приступило к созданию на западе страны группировки войск, руководствуясь какими-то вполне реальными планами, продемонстрирую еще на одном примере.

Если судить по имеющимся на сегодняшний день документам, пограничные войска западных округов военно-политическим руководством страны планировалось использовать в двух совершенно разных вариантах. Во-первых, на этапе реализации плана прикрытия государственной границы на период отмобилизования, сосредоточения и развертывания Красной армии. И, во-вторых, с началом войны. В Таблице № 2 представлен боевой и численный состав сухопутной группировки пограничных войск НКВД СССР, предназначенной для выполнения вышеназванных боевых задач в составе различных фронтов. Напомню читателям, что накануне войны на Западном театре военных действий границу охраняли 49 пограничных отрядов и 10 отдельных погранкомендатур. При этом общая численность сухопутных частей на этом участке границы к 25.06.41 составляла около 90 тыс. военнослужащих.

Первое, что бросается в глаза при знакомстве со статистикой в приведенной таблице, так это одинаковое количество пограничных частей, предусмотренных предвоенными планами для охраны тыла действующей армии, а также реально выделенных на эти цели с началом войны (36 пограничных отрядов, 4 резервных пограничных полка и 2 резервных пограничных батальона).

Также нельзя не заметить резкого сокращения (в 2 раза) количества пограничных отрядов, выделенных для охраны тыла ДКА в полосе действий Северо-Западного и Западного фронтов, по сравнению с той группировкой пограничных войск, которая предназначалась для прикрытия этого же участка государственной границы на период отмобилизования, сосредоточения и развертывания советских войск. При этом численность личного состава, выделенного на эти цели в указанных округах, уменьшилась почти в 2,5 раза. Причина этого, на мой взгляд, заключается в том, что с началом войны на большинстве участков этих фронтов советским командованием планировалось вести оборонительные действия, в которых роль пограничных войск была весьма незначительной. И только в полосе ответственности 17-го (Брестского) пограничного отряда Белорусского округа предполагалось после начала наступательных действий Юго-Западного фронта нанести вспомогательный удар по немецким войскам с целью овладения Варшавой и переноса обороны наших войск на р. Нарев. В связи с этим можно предположить, что как минимум 11 пограничных отрядов и 7 отдельных пограничных комендатур (без учета частей Черноморского пограничного округа) общей численностью 29 тыс. человек в соответствии с предвоенными планами ГУПВ НКВД СССР предполагалось использовать не для охраны тыла ДКА, а совсем для других целей.

Таблица № 2 Сухопутная группировка пограничных войск НКВД СССР в составе созданных фронтов на западной границе[123] (в соответствии с предвоенными планами и в первые дни войны)

Авторская версия изменения численности сухопутной группировки пограничных войск на западной границе, основанная на архивных документах, представлена в Таблице № 3.

Таблица № 3 СПРАВКА о численности сухопутной группировки пограничных войск НКВД СССР по состоянию на 27.06.41 и количестве войск, выделенных для охраны тыла ДКА[124]

Говоря о составе группировки западных пограничных округов, предназначенной для охраны тыла ДКА, нельзя также не отметить, что с началом войны численность практически всех пограничных отрядов в течение нескольких дней странным образом уменьшилась в общей сложности почти на 7 тыс. человек. В состав войск по охране тыла Действующей армии также не были включены управления пограничных войск НКВД Белорусской ССР и Прибалтийского пограничного округа.

Чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить численность пограничных отрядов западных округов по состоянию на 21 и 27 июня 1941 года, представленных в Приложениях № 7 и № 13 книги доктора военных наук Г. П. Сечкина «Советские пограничные войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. и возможные их действия в современных операциях».

Около 54 % личного состава, не вошедшего в состав войск по охране тыла действующих фронтов, приходится на Украинский пограничный округ. Численность личного состава 90-го, 91-го и 92-го пограничных отрядов, переданных в состав войск по охране тыла Юго-Западного фронта, за этот период уменьшилась в 2,8 раза. И это несмотря на то, что в пределах участков именно этих трех погранотрядов разворачивались основные ударные группировки Красной армии. На мой взгляд, это объясняется тем, что командование западных пограничных округов, руководствуясь предвоенными планами, с началом войны выделило более 10 тыс. военнослужащих на формирование особых пограничных батальонов, а численность пограничных отрядов, накануне передавших свои участки государственной границы соединениям Красной армии (общей численностью 18,5 тыс. чел.), планировалось использовать для формирования мотострелковых дивизий войск НКВД СССР. Таким образом, и этот пример наглядно свидетельствует о том, что предвоенные планы ГУПВ НКВД СССР не имели ничего общего с подготовкой войск к отражению внезапного нападения фашистской Германии и ее союзников на Советский Союз.

Приведу еще один аргумент в пользу этого вывода. Уже стало хрестоматийным утверждение современных историков о том, что в конце июня — первой половине июля 1941 года командование войск НКВД по решению правительства приступило к формированию из состава пограничных и внутренних войск 15 стрелковых дивизий. На эти цели из состава войск НКВД было выделено по 1000 человек рядового и младшего начальствующего и по 500 человек командно-начальствующего состава на каждую дивизию. На создание дивизий из пограничных войск Грузинского, Армянского, Азербайджанского, Туркменского, Среднеазиатского, Казахского и Забайкальского пограничных округов было выделено 3 тысячи офицеров и генералов, 10 тысяч солдат и сержантов. В те же дивизии якобы направлялось до 500 человек из частей Ленинградского, Белорусского, Украинского и Молдавского пограничных округов, вышедших из окружения после боев на границе. Это так гласит официальная версия историков Пограничной службы ФСБ России. Должен отметить, что она в основном соответствует действительности. Эти дивизии предназначались для усиления группировок Красной армии в полосе действий Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов.

Однако по непонятным причинам во всех исторических работах скромно умалчивается о том, что сразу с началом войны, в соответствии с планом мобилизационного развертывания, НКВД СССР приступил к формированию не стрелковых дивизий для Красной армии, а крупных соединений войск НКВД. 26 июня 1941 года заместитель наркома внутренних дел по войскам генерал-лейтенант И. И. Масленников отдал распоряжение о начале формирования отдельного корпуса оперативных войск и 12 дивизий войск НКВД СССР. Шесть дивизий (29-я, 30-я, 31-я, 32-я, 33-я и 34-я) поручалось сформировать Главному управлению пограничных войск НКВД, для чего предлагалось снять с границы 12 тысяч человек кадрового состава, в том числе 3 тысячи начальствующего состава[125]. Надеюсь, нет необходимости объяснять читателям, что корпус оперативных войск и мотострелковые дивизии войск НКВД предназначались явно не для ведения оборонительных боевых действий на фронте.

Но уже 28 июня 1941 года в соответствии с Приказанием генерал-лейтенанта И. И. Масленникова № 36 в этот план вносятся первые коррективы. В вышеназванном документе речь уже шла о формировании для НКВД СССР всего лишь пяти мотострелковых, одной танковой дивизий и противотанковой бригады, а также о передаче на укомплектование десяти стрелковых дивизий для Красной армии 15 тыс. кадрового состава, в т. ч. 5 тысяч человек начальствующего состава из состава войск НКВД СССР[126]. Не исключено, что это явилось следствием постепенного осознания руководством страны того очевидного факта, что боевые действия на фронте развиваются явно не по предвоенным планам советского командования. К этому моменту уже было известно, что проведенные в соответствии с Директивой № 3 контрудары советских войск в Белоруссии и на Украине не смогли остановить наступления немецких войск. Ну а после того, как 29 июня 1941 года Сталин и его ближайшее окружение не от руководства Вооруженными Силами СССР, а из сообщения английского радио узнали о взятии немецкими войсками г. Минска и окружении в Белоруссии трех советских армий, наступило полное осознание масштабов постигшей страну трагедии. Вот в этой обстановке и было принято решение о формировании вместо дивизий НКВД пятнадцати стрелковых дивизий для Красной армии.

В период с 29 июня по 9 июля 1941 года типы дивизий, которые предстояло сформировать, меняются как минимум трижды. Сначала речь шла о 5 мотострелковых и 10 стрелковых дивизиях, затем 5 горнострелковых и 10 стрелковых дивизиях и в конце концов было принято решение о формировании пятнадцати стрелковых дивизий каждая общей численностью 12 271 человек. На Главное управление пограничных войск НКВД СССР была возложена задача по формированию шести стрелковых дивизий: 243-й (г. Ярославль), 244-й (г. Дмитров), 246-й (г. Рыбинск), 247-й (г. Муром), 249-й (г. Загорск) и 250-й (г. Владимир). Для этих целей было предписано выделить из состава пограничных войск 9 тысяч кадровых военнослужащих, в том числе три тысячи человек командно-начальствующего состава.

Таким образом, изменение структуры органов управления войсковых структур НКВД СССР, боевого и численного состава западных пограничных округов накануне и в ходе войны, а также отказ от формирования крупных соединений и объединений войск НКВД, предусмотренных планами мобилизационного развертывания на случай войны, в пользу создания стрелковых дивизий для Красной армии также свидетельствуют о том, что в Наркомате внутренних дел СССР в мае — июне 1941 года шла напряженная работа по подготовке именно к наступательным действиям на случай войны с фашистской Германией, а не к обороне страны.

V

Но ключевым моментом для понимания истинных планов военно-политического руководства страны в предстоящей войне с фашистской Германией и ее союзниками могут служить ответы на два очень важных вопроса: когда пограничные войска перешли в оперативное подчинение командования Красной армии — и создавались ли в начале войны особые пограничные батальоны?

На сегодняшний день во всех известных работах пограничных историков утверждается, что переподчинение пограничников командованию РККА произошло 22 июня 1941 года, с началом первых боев на границе. Однако в последние годы появилось немало свидетельств того, что передача многих сухопутных пограничных отрядов в оперативное подчинение командования военных округов произошло значительно раньше.

К примеру, профессор Дипломатической академии МИД России Игорь Панарин, основываясь на архивных документах, утверждает, что решение о передаче пограничников в оперативное подчинение командования Красной армии состоялось 12 июня 1941 года. «Проанализировав ситуацию, — пишет он, — Сталин 12 июня 1941 года начал вывод частей Красной армии на позиции, предназначенные им согласно плана обороны границы. Пограничники заранее перешли в оперативное подчинение Красной армии. Последние предвоенные 7—10 дней войска готовились к агрессии. Однако по невыясненным причинам большинство частей Красной армии оказались не готовыми к отражению агрессии»[127]. Как мне представляется, в предпоследнем, а может, и в последнем предложении вышеприведенной цитаты автором допущена досадная ошибка, в результате которой трудно понять, к каким же конкретным действиям готовились войска — к нападению на Германию или к отражению агрессии.

В официальной справке о прохождении службы генерал-лейтенантом В. А. Хоменко, бывшим начальником пограничных войск НКВД УССР, также упоминается о том, что с 12 июня 1941 года он одновременно занимал должность заместителя командующего войсками Киевского особого военного округа по охране тыла, а с началом войны — в той же должности на Юго-Западном фронте.

Историк В. Рунов в книге «1941. Первая кровь» приводит воспоминания генерала П. И. Абрамидзе, командира 72-й стрелковой дивизии из Киевского особого военного округа, который утверждает, что уже 19 июня 1941 года в его распоряжение перешли пограничные подразделения, осуществлявшие охрану границы в полосе ответственности дивизии.

Это мнение сегодня разделяют и такие известные историки, как А. Мартиросян и С. Кремлев. Но, по их мнению, заблаговременная передача погранвойск в оперативное подчинение командования РККА — якобы убедительное подтверждение того, что СССР готовился не к нападению на Германию и ее союзников, а к отражению фашистской агрессии.

Что же могло послужить толчком для принятия подобного решения со стороны советского военно-политического руководства в июне 1941 года? Как мне представляется, исчерпывающий ответ на этот вопрос дает один документ, введенный в научный оборот известным историком И. Буничем. Он отыскал его в Особой папке ЦК КПСС. Вот основные положения этого документа:

«Наркомат обороны СССР Генеральный штаб РККА Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Особая папка. 11 июня 1941 года 7 экземпляров. Только для сведения Военных Советов. Передаче по радио и проводной связи не подлежит!

По информации, поступающей по разведывательным и правительственным каналам, в период с 4 по 10 июля 1941 года немецкие войска предпримут широкомасштабные боевые действия против Англии, включая высадку на Британские острова крупных сил воздушного и морского десантов.

В связи с этим может возникнуть необходимость в проведении мероприятий военного характера для защиты государственных интересов СССР в свете изменившейся военнополитической обстановки в Европе.

Штабам военных округов (фронтов) и подчиненных им армейским и корпусным штабам к 1 июля 1941 года быть готовыми к проведению наступательных операций, завершив соответствующие командно-штабные игры… Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Нарком обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко. Начальник Генерального штаба РККА генерал армии Г. Жуков. Член Главного военного совета секретарь ЦК ВКП(б) А. Жданов»[128].

Судя по содержанию этой директивы, она и послужила отправной точкой к принятию решения о передаче пограничников с 12 июня 1941 года в оперативное подчинение командования западных военных округов. В тот же день Главный Военный Совет СССР отдал указание командующим западными военными округами о перемещении войск вторых эшелонов ближе к государственной границе.

Вслед за этими событиями последовали известное заявление ТАСС от 13 июня 1941 года, а также начало массовой депортации определенной части населения из предполагаемого оперативного тыла, осуществленная войсками НКВД. К слову сказать, пограничники принимали самое активное участие в этих спецмероприятиях.

После 16 июня на ряде участков Прибалтийского и Белорусского пограничных округов начались мероприятия по передаче участков государственной границы командованию соединений и объединений Красной армии. 19 июня нарком обороны отдал приказ Военным Советам Северо-Западного и Юго-Западного фронтов о выведении к 22–23 июня их штабов на полевые командные пункты.

Надеюсь, что факт заблаговременной передачи большинства пограничных отрядов западной границы в оперативное подчинение Военных Советов округов ни у кого теперь не вызывает сомнения. Как и то, что происходило это только накануне нанесения упреждающего удара Красной армии по противнику.

А теперь попытаемся ответить на вопрос: «А создавались ли особые пограничные батальоны накануне или в первые дни Великой Отечественной войны?». Если ответ будет положительным, то это будет означать, что пограничники готовились к наступательной войне. А если отрицательный — напротив, об их подготовке к обороне страны.

Прежде всего следует отметить, что в приказе НКВД от 10 сентября 1939 года, в котором речь шла о создании на базе погранотрядов Белорусского и Украинского погранокругов особых батальонов для участия в освободительном походе в Польшу, сказано, что на комплектование их обратить личный состав маневренных групп. Другими словами, маневренные группы являлись как бы ядром для создания особых батальонов[129].

Сегодня уже известно, что на основании приказов НКВД № 008 от 4.01.41 и 00137 от 5.02.41 в составе 14 пограничных отрядов (86, 87, 88, 90, 91, 92, 93, 94, 95, 97, 98, 105, 106, 107-го), охранявших границу с Германией и Венгрией, были сформированы маневренные группы. Через некоторое время пять маневренных групп были созданы и в пограничных отрядах Молдавского пограничного округа.

К этому следует добавить, что в соответствии с Приказом НКВД № 133 от 13.01.41 при специальном отделении Высшей школы НКВД с 3 мая 1941 года началась подготовка оперативных работников из числа поляков, румын и чехов общей численностью 110 человек[130]. Нельзя исключать, что эти кадры предполагалось использовать в предстоящей войне в составе оперативно-чекистских групп.

Но все это, так сказать, косвенные факты, свидетельствующие о возможных планах создания этих самых особых батальонов — и не более того. Обратимся к другим известным на сегодняшний день фактам. С началом войны уже в конце дня 22 июня 1941 года в Ленинград, Кишинев, Львов и Симферополь за подписью заместителя наркома внутренних дел И. И. Масленникова на имя начальников войск округов поступила записка по прямому проводу, где говорится: «Пограничным частям зоны заграждения продолжать нести усиленную охрану зоны. Одновременно составить расчет на время, потребное для стягивания постов зоны и формирования на их базе батальонов для выполнения оперативных боевых заданий»[131]. О том, что в этом документе речь идет именно об особых батальонах, которым на территории противника предстояло действовать совместно с сотрудниками Наркомата государственной безопасности, а не Наркомата внутренних дел, свидетельствует, во-первых, тот факт, что передал его в пограничные округа оперативный дежурный 4-го отдела НКГБ Павлов. Не НКВД, а НКГБ СССР! Во-вторых, судя по тексту, им предстояло решать не служебно-боевые, а оперативно-боевые задачи.

Обращаю внимание читателей также на тот факт, что среди адресатов вышеназванной записки отсутствуют Мурманский, Карело-Финский, Прибалтийский и Белорусский пограничные округа. Именно те округа, на участках которых Генеральный штаб на первом этапе войны планировал вести в основном активные оборонительные действия.

Во исполнение этого указания, к примеру, начальник Молдавского пограничного округа НКВД СССР генерал-майор Н. П. Никольский направил в адрес начальников отдельных погранкомендатур, охранявших зону пограничного заграждения, следующее распоряжение: «В связи с усилением охраны зоны заграждения приказываю: 1) Наряды высылать в составе 2 человек; 2) Усилить работу по выявлению и задержанию перебрасываемых через зону разведчиков и диверсантов; 3) К 16.00 23.06.41 г. составить расчет на время, потребное для стягивания постов к штабу комендатуры, если об этом мною будет дано специальное приказание. При проработке этого вопроса предусмотреть необходимость взять с погранпостов: все документы, вооружение, боеприпасы, инженерное имущество, продовольствие, зернофураж, обозно-вещевое, людское и конское снаряжение, шинели, палатки, нательное, постельные принадлежности полностью; 4) Зимнее обмундирование, постовую одежду и все другое ненужное в настоящее время имущество, теперь же начать стягивать в штаб комендатуры; 5) Овощи, непрессованное сено, инвентарь и помещения постов, в случае снятия постов, передать по сохранным запискам исполкомам местных Советов или колхозам; 6) К 18.00 23.06.41 г. донести, в какой срок могут быть стянуты с постов, в случае отдачи такого приказания»[132].

Судя по четвертому и пятому пункту этой телеграммы, пограничные части не планировалось в ближайшее время возвращать в пункты постоянной дислокации, а тем более готовить их к оборонительным боям. 25 июня 1941 года генерал-майор Н. П. Никольский обратился к руководству ГУПВ НКВД с предложением немедленно приступить к формированию особых пограничных батальонов[133]. Обобщив поступившие доклады с комендатур, штаб и тыл Управления войск НКВД по охране тыла Южного фронта чуть позже подготовили расчет трехсуточного возимого запаса для указанных подразделений.

К этому следует добавить, что в приказах по войскам охраны тыла Южного фронта № 125 от 7.08.41 и № 127 от 8.08.41 упоминается о перемещении по службе отдельных политработников, проходивших службу в особых пограничных батальонах. Так, военным комиссаром особого батальона был назначен старший политрук П. П. Грищенко — военный комиссар 3 комендатуры 79-го погранотряда, политическими руководителями рот особого батальона в этот период были назначены политруки В. П. Козин, В. Е. Герасимов и младший политрук И. И. Пузырев. В другом приказе говорится о возвращении к прежнему месту службы из особых батальонов батальонного комиссара Н. П. Поветкина и политруков С. Н. Ершова, В. В. Кузьмина, Д. Н. Юденкова и А. С. Шимана[134]. Таким образом, даже в августе 1941 года, несмотря на трагедию, постигшую нашу страну в начальный период войны, в составе войск по охране тыла Южного фронта продолжали существовать подразделения пограничных войск, которые изначально предназначались для совместных действий с оперативными группами НКВД на территории противника.

Для тех, кто еще сомневается по поводу существования в первые дни войны в составе некоторых округов оперативно-чекистских групп и особых пограничных батальонов, приведу еще несколько примеров. До недавнего времени мало кто знал, что известный писатель, Герой России Юрий Колесников (Гольдштейн) служил во внешней разведке, а в годы войны являлся одним из сотрудников особой группы «Я», подчинявшейся лично Сталину. Вспоминая о начале войны, он неоднократно подчеркивал, что она его застала в составе оперативной группы НКВД УССР при 25-м (Кугульском) пограничном отряде Молдавского пограничного округа. Затем эта группа была прикомандирована к штабу Южного фронта[135]. В данном случае речь идет именно о тех оперативных группах, которым на определенном этапе придавались отдельные пограничные батальоны.

О том, что эта работа была организована и в некоторых других пограничных округах, свидетельствует доклад, поступивший в 12.50 22 июня 1941 года в ГУПВ НКВД СССР из Львова, следующего содержания: «Получена копия боевого приказа погранчастям УССР о формировании из всех отрядов и отдельных комендатур батальонов»[136]. В том, что речь в данном случае также шла именно об особых батальонах, нет никакого сомнения.

К примеру, в биографии Героя Советского Союза майора А. М. Грабчука есть упоминание о том, что в начале войны он был командиром особого пограничного батальона в составе 97-го пограничного отряда Пограничных войск НКВД Украинской ССР. В годы же войны он особо прославился как командир крупного партизанского соединения, действовашего в оккупированных районах Белоруссии и Украины[137].

К этому следует добавить, что долгие годы историки старательно замалчивали сам факт создания в начале войны при Военных Советах ряда фронтов групп особого назначения (осназ) из числа высших партийных работников ряда советских республик. Однако из официальной работы Института военной истории о боевом пути 18-й армии, которая прошла сквозь все цензурные органы, сегодня можно узнать, что наряду с другими крупными партийными работниками в составе одной из таких групп был и бывший Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев. В этой работе на одной из страниц сказано, что «до середины сентября 1941 года Л. И. Брежнев принадлежал к группе особого назначения при Военном Совете Южного фронта». Подобные группы должны были тесно взаимодействовать с оперативно-чекистскими группами НКВД СССР на территориях европейских государств, занятых войсками Красной армии.

В этой связи нельзя не отметить, что накануне войны руководство НКВД СССР предпринимало серьезные меры по повышению мобильности частей пограничных войск на западной границе. Ранее уже упоминалось о том, что в Брестской крепости с мая 1941 года проходили окружные сборы по подготовке водительского состава Белорусского пограничного округа. Подобные сборы накануне войны также проводились и в Украинском округе на базе 97-го (Черновицкого) пограничного отряда[138].

До недавнего времени я, как и многие другие, считал, что эти меры были направлены исключительно на повышение надежности охраны государственной границы. Однако со временем мое мнение изменилось. Причина этого заключалась в том, что дорожная сеть на западе СССР накануне войны и по количеству, и по качеству значительно уступала всем европейским странам. К примеру, если в западных областях РСФСР на 100 кв. км площади имелось 6 км дорог с твердым покрытием, в БССР — 5,4, в УССР — 4,8, то в Польше было 23, в Австрии — 34, в Германии — 43,5, а в Чехословакии — 46,5 км таких дорог. К западным границам из глубины страны подходили только три сквозные автомобильные дороги с твердым покрытием (Москва — Ленинград, Москва — Минск и Москва — Подольск — Брест). Киевский особый военный округ, по существу, имел только одну магистральную дорогу (Киев — Ровно — Львов), подходившую к юго-западной границе. На северном направлении в полосе от Петрозаводска до Мурманска не было ни одной автомобильной дороги, обеспечивающей беспрепятственное движение транспорта.

Судя по воспоминаниям гитлеровских генералов, уже в первые дни войны они также столкнулись с проблемой отсутствия хороших дорог на советской территории, что значительно замедляло темп наступления их войск. В «Военном дневнике» Франца Гельдера встречается немало мест, где автор с горечью сетует на то, что продвижение войск «задерживается, вследствие проливных дождей, которые совершенно размыли дороги», что «состояние дорог крайне плохое. Это замедляет продвижение» и т. д.

Так что версия о том, что планы ГУПВ НКВД СССР насытить автомобильным транспортом части западных пограничных округов преследовали цель повысить эффективность охраны государственной границы, как видно из приведенных примеров, очень неубедительна. А вот для действий особых пограничных батальонов в составе оперативно-чекистских групп НКВД и частей, предназначенных для охраны тыла Действующей армии на территории стран Центральной и Западной Европы с их развитой сетью шоссейных дорог, автомобили были весьма кстати.

Подтверждением этой гипотезы может служить один документ, подготовленный на имя наркома внутренних дел Л. П. Берии его заместителем В. Н. Меркуловым в сентябре 1939 года, который был изъят у последнего при аресте. В нем В. Н. Меркулов жаловался на то, что, несмотря на ранее достигнутые договоренности с Наркоматом обороны СССР об обеспечении за счет Киевского особого военного округа оперативно-чекистских групп автотранспортом для действий на территории Восточной Польши, командующий фронтом С. Т. Тимошенко и член Военного Совета Н. С. Хрущев в категоричной форме отказались это сделать. Только по истечении какого-то времени, и то после вмешательства наркома обороны К. Е. Ворошилова, эта проблема была частично решена. В заключении В. Н. Меркулов пишет: «Анализируя происшедшее, считаю, что Тимошенко — человек, не изживший еще партизанских привычек, нетактичный и самодур. По-моему, он держит под своим влиянием Хрущева. Считаю поведение Хрущева и Тимошенко абсолютно недопустимым и могущим вредно отразиться на дальнейшей работе, так как, естественно, о нормальном контакте в дальнейшем между нами не может быть и речи»»[139].

Не исключено, что именно этот инцидент, с учетом назначения С. Т. Тимошенко в 1940 году наркомом обороны СССР, вынудил руководство НКВД накануне войны с Германией самостоятельно решать вопрос обеспечения оперативно-чекистских групп и особых пограничных батальонов автотранспортом, а также по подготовке необходимого количества водительского состава из числа пограничников.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод о том, что особые пограничные батальоны в первые дни войны были созданы как минимум в Украинском и Молдавском пограничных округах. А их наличие в составе группировок пограничных войск на направлении главных ударов Красной армии лучше всего свидетельствует о том, что пограничные войска на этих направлениях готовились не просто к наступательным действиям, которые должны были начаться по инициативе советской стороны, а к советизации ряда стран Европы.

В подтверждение сказанного сошлюсь на мало кому известное высказывание по данному вопросу Маршала Советского Союза И. Х. Баграмяна. В нем он очень откровенно поведал о содержании доклада командующего Киевским особым военным округом генерала армии Г. К. Жукова на декабрьском, 1940 года совещании высшего руководящего состава Вооруженных Сил СССР. Как известно, этот доклад готовил сам И. Х. Баграмян, будучи в ту пору начальником оперативного отдела штаба этого же округа. Как бы полемизируя с историками по поводу внешнеполитических замыслов Сталина накануне войны, выдающийся советский полководец свидетельствует:

«Должен заметить, что мне совершенно не хочется иметь дело с нашими горе-историками. В докладе для Жукова я писал о том, что главная цель — это продолжение и завершение мировой революции, и методом для достижения этой цели являются внезапные сокрушительные наступательные стратегические операции. Я писал о завершении Мировой революции путем агрессивной войны. А что же написали историки?! Что они говорят слушателям военных академий?! Они утверждают, что Жуков в том докладе на совещании планировал одним взмахом отразить агрессию немцев и тут же перейти в решительное наступление. И это-то мои слова?! Но этого не могло быть в тексте, ведь я об этом не писал.

Но если историки такие умные и говорят, что в докладе было написано про отражение агрессии, тогда я хочу спросить наших военных историков и заодно Жукова: почему же генерал армии Жуков не отразил агрессию в 1941 году? Отвечу на этот вопрос, потому что историки высказали дурацкое мнение и это дурацкое мнение подхватил Жуков. В декабре 1940-го, и вплоть до начала боевых действий никто никогда не думал и, конечно, не говорил, что агрессия Германии против СССР возможна. Потому стратегическая оборона нашей армии не предусматривалась и не планировалась.

Я хорошо помню лекции Бориса Михайловича (Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников. — Прим. автора) в Академии Генштаба. Я участвовал во многих закрытых секретных совещаниях, и ни от одного из военачальников не слышал о планах обороны. Только и была речь о том, что мы разгромим врага на его территории. Да что там говорить, об этом свидетельствует и стенограмма декабрьского совещания. Как-то я спросил Георгия Константиновича: «Почему ты тему совещания назвал в своих воспоминаниях, а текст совещания не опубликовал?». Не опубликовал. Все, что я писал в том докладе, он предложил Сталину и Сталин решил воспользоваться этими предложениями. Можно говорить и о том, что я говорил о стратегических запасах, о господстве авиации в воздухе, о дислокации аэродромов вблизи от фронта, — все это было принято, все рекомендации были учтены. Но не все было сделано»[140].

Думается мне, что на закате жизни прославленному военачальнику не было смысла лгать. К тому же, есть немало свидетельств того, что подобные взгляды на предстоящую войну с Германией были известны практически каждому военнослужащему Красной армии, ВМФ и войск НКВД СССР. Вот о чем вполне открыто 13 июня 1941 года писал своему другу в г. Петрозаводск красноармеец одного из полков 23-й стрелковой дивизии Особого Прибалтийского военного округа Петр Поваляев: «Надо прямо тебе сказать (беру из лекции для бойцов), что капитализм доживает последние два года. Наша международная обстановка резко изменилась после выступления т. Сталина на выпуске академиков Красной армии и флота. Он говорил два часа, но это в печати не было опубликовано, а только было написано: выступил и все. На гражданке говорят, что Красная армия существует для мира, а т. Сталин сказал, что теперь она существует не для мира, а для войны. Он ярко охарактеризовал наши задачи в настоящий момент. Мы исходим из 3-х установок Ленина, когда мы расширяем свои территории:

1. Когда происходят революции в других странах. Этого пока нет.

2. Когда государства воюют и не достигают цели. Это есть сейчас. По Ленину армия наша имеет право идти на Запад.

3. При национально-освободительном движении.

Германия доживает последние свои минуты. Солдаты очень плохо настроены, бросают воевать. В стране голод, стоит только сделать один толчок и будет по всей Европе революция, особенно в Германии и Франции. Все уже так тщательно подготовлено, что удивляешься, когда слышишь об этом. Армия наша так сейчас вооружена, что уже больше некуда. Даже получена инструкция, как вести себя при движении по новой территории»[141].

Сравнив высказывание Маршала Советского Союза И. Х. Баграмяна с содержанием письма простого солдата одной из дивизий Красной армии, трудно не заметить, что их мысли по поводу предстоящей войны с Германией как две капли воды схожи. Более того, их высказывания по поводу ближайших внешнеполитических планов советского руководства по содержанию мало чем отличаются от проекта директивы начальника Главного управления политической пропаганды Красной армии А. С. Щербакова «О состоянии военно-политической пропаганды» от июня 1941 года. В ней, к примеру, также говорится, что «внешняя политика Советского Союза ничего общего не имеет с пацифизмом, со стремлением к достижению мира во что бы то ни стало». Чуть дальше со ссылкой на В. И. Ленина утверждается, «что страна социализма, используя благоприятно сложившуюся международную обстановку, должна и обязана будет взять на себя инициативу наступательных военных действий против капиталистического окружения с целью расширения фронта социализма. До поры до времени СССР не мог приступить к таким действиям ввиду военной слабости. Но теперь эта военная слабость отошла в прошлое»[142]. А слова в письме рядового П. Поваляева «беру из лекции для бойцов», на мой взгляд, лучше всего свидетельствует о том, что, несмотря на то, что вышеназванная Директива до начала войны так и не была направлена в войска, ее основные положения самым активным образом использовались в политико-воспитательной работе с личным составом армии, флота и войск НКВД СССР накануне войны. Случайностью подобное назвать вряд ли можно.

Надеюсь, что после этих примеров должны развеяться последние сомнения о том, что главной целью предстоящей наступательной войны Советского Союза против Германии была советизация ряда стран Западной и Центральной Европы.

К слову сказать, в исторической литературе встречаются воспоминания офицеров-пограничников, участников первых боев на границе, которые убедительно свидетельствуют о том, что военнослужащие пограничных войск западных округов довольно-таки четко представляли, какие задачи им предстоит выполнять в предстоящей войне.

К примеру, бывший начальник 98-го (Любомлинского) погранотряда полковник Г. Г. Сурженко в своих воспоминаниях утверждает, что «командование округа потребовало тщательно разработать план действий разгрома немецких погранзастав, нацеливая весь личный состав на то, что воевать будем на чужой территории. Примерно за десять дней до начала войны я с командующим 5-й армией генерал-майором Потаповым объезжал участки, где находились укрепрайоны. Командующий собрал весь офицерский состав и заверил, что воевать будем на той территории»[143].

Командир взвода связи 106-го (Таурагского) погранотряда М. И. Махнев, встретивший войну на 4-й погранзаставе, свидетельствует, что «в 2.00 22-го июня 1941 года нас подняли по тревоге, выдали личные вещи, предупредив, что можем не вернуться. Политрук роты объяснил обстановку: «В связи с маневрами в Германии, на границу подтянуты наши войска. Эти маневры могут превратиться в войну. Ждем приказа. Наша задача — уничтожить немецкие стражницы, а потом пойдем с полевыми войсками или останемся на границе!»[144].

Откровеннее вряд ли скажешь! Даже непрофессионалу ясно, что речь идет о наступательных действиях и конкретных задачах, которые предстоит решать пограничникам в этих условиях.

Завершая исследование проблемы о направленности предвоенных планов НКВД СССР по использованию пограничных войск в войне с фашистской Германией, можно со значительной долей уверенности констатировать, что они по сути были идентичны тем планам, которые годом ранее прошли успешную апробацию в ходе войны с Финляндией.

Наглядным подтверждением этого может служить сравнительный анализ служебно-боевых задач, выполняемых пограничниками в годы Второй мировой войны, который представлен в приведенной Таблице № 4.

Таблица № 4 СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ служебно-боевых задач, выполняемых пограничными войсками в 1939–1945 гг.

Таким образом, Советский Союз самым тщательным образом готовился к нанесению упреждающего удара по фашистской Германии. Однако нападение немецкой армии, в возможность которого Сталин и его ближайшее окружение до самого последнего дня не верили, не позволило реализовать этот замысел на практике.

Известный историк М. Мельтюхов утверждает, что в случае нападения Советского Союза на Германию примирение между ней и формирующейся англо-американской коалицией было практически исключено, так как и в Лондоне, и в Вашингтоне главным врагом в тот момент, безусловно, признавали не СССР, а Третий Рейх.

С этим выводом трудно не согласиться. Тогда возникает вопрос: а зачем вообще открещиваться от того очевидного факта, что Генеральным штабом Красной армии были разработаны планы нанесения упреждающего удара по фашистской Германии? Ведь подобные намерения советского руководства никак не компрометируют СССР в глазах мирового сообщества. Вот подписать с нацистами в августе 1939 года секретный протокол и вместе с ними делить Европу — да, это плохо. Это сегодня главный аргумент в пользу существующего в ряде стран Европы мнения об одинаковой ответственности Гитлера и Сталина за развязывание Второй мировой войны. Торговаться с Гитлером в ноябре 1940 года об условиях присоединения к Тройственному пакту (Германия, Италия, Япония), направленного на дальнейший передел мира, — да, это не красит СССР, ибо свидетельствует о беспринципности и политическом авантюризме советского руководства во внешнеполитической деятельности в тот период. А открыто выступить против государства, которое подмяло под себя почти всю Центральную и Западную Европу — что в этом плохого?

К тому же, как очень точно подметил известный историк И. Бунич, не следует забывать, что классическое право всегда разделяет намерение совершить преступление от совершившегося преступления. Да, у Сталина был план нанесения упреждающего удара по фашистской Германии и ее союзникам. Спорить с этим глупо. Но Гитлер первый напал на СССР, ведя войну с невероятной жестокостью, и все намерения Сталина поблекли перед судом мировой истории. СССР был и остается потерпевшим от преступления, а понесенные им жертвы таковы, что он с огромной лихвой заплатил за свои намерения, какими бы утопическими они ни были. С подобным утверждением трудно не согласиться.

Как это ни странно прозвучит, но одной из самых больших загадок первого дня войны, на мой взгляд, и по сей день является точное время начала фашистской агрессии против Советского Союза. И это несмотря на то, что за послевоенные годы изданы десятки тысяч книг, написано огромное количество монографий и диссертаций, сняты многие сотни художественных и документальных фильмов. Как известно, в советской историографии временем начала Великой Отечественной войны было принято считать 4 часа утра 22 июня 1941 года. Это же время указано в выступлении по радио заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров СССР В. И. Молотова в полдень 22 июня, а также в ряде документов Наркомата обороны СССР и Генерального штаба Красной армии, направленных в войска в первый день фашистской агрессии. Казалось бы, все ясно и понятно. Но не тут-то было. Первые нестыковки в этом вопросе встречаются уже в воспоминаниях прославленного советского полководца Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. В проекте своего выступления на Пленуме ЦК КПСС в мае 1956 года, которое он направил Первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву на согласование, он так описал момент начала войны:

«22 июня в 3.15 немцы начали боевые действия на всех фронтах, нанеся авиационные удары по аэродромам, по военно-морским базам и по ряду крупных городов в приграничной зоне. В 3.25 Сталин был мною разбужен и ему было доложено о том, что немцы начали войну, бомбят наши аэродромы, города и открыли огонь по нашим войскам. Мы с товарищем С. К. Тимошенко просили разрешить дать войскам приказ о соответствующих ответных действиях. Сталин, тяжело дыша в телефонную трубку, в течение нескольких минут ни чего не мог сказать, а на повторные вопросы ответил: «Это провокация немецких военных. Огня не открывать, что бы не развязать более широких действий. Передайте Поскребышеву, что бы он вызвал к 5 часам Берия, Молотова, Маленкова, на совещание прибыть Вам с Тимошенко»[145].

Как следует из этого документа, боевые действия на советско-германском фронте начались не в 4 часа утра, а в 3 часа 15 минут, а Сталину об этом было доложено в 3 часа 25 минут. Заседание же Политбюро было назначено на пять часов утра.

Согласно же мемуарам Г. К. Жукова, хронология вышеприведенных событий выглядит несколько по-другому. В них автор утверждает, что «в 3 часа 07 минут мне позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотом адмирал Ф. С. Октябрьский и сообщил: «Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов; флот находится в полной боевой готовности. Решение одно: встретить самолеты огнем противовоздушной обороны флота».

Переговорив с С. К. Тимошенко, я ответил адмиралу Ф. С. Октябрьскому:

— Действуйте и доложите своему наркому.

В 3 часа 30 минут начальник штаба Западного округа генерал В. Е. Климовских доложил о налете немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа генерал М. А. Пуркаев доложил о налете авиации на города Украины. В 3 часа 40 минут позвонил командующий Прибалтийским военным округом генерал Ф. И. Кузнецов, который доложил о налетах вражеской авиации на Каунас и другие города.

Нарком приказал мне звонить И. В. Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос генерала Власика (начальника управления охраны).

— Кто говорит?

— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

— Что? Сейчас?! — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

— Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война…

Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит…

Наконец И. В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро…

В 4 часа 10 минут Западный и Прибалтийский особые округа доложили о начале боевых действий немецких войск на сухопутных участках округов.

В 4 часа 30 минут утра мы с С. К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет.

И. В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках не набитую табаком трубку.

Он сказал:

— Надо срочно позвонить в германское посольство, — обратился он к В. М. Молотову.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения.

Принять посла было поручено В. М. Молотову.

Тем временем первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н. Ф. Ватутин передал, что сухопутные войска немцев после сильного артиллерийского огня на ряде участков северо-западного и западного направлений перешли в наступление.

Через некоторое время в кабинет быстро вошел В. М. Молотов:

— Германское правительство объявило нам войну.

И. В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза.

Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.

— Не задержать, а уничтожить, — уточнил С. К. Тимошенко.

— Давайте директиву, — сказал И. В. Сталин»[146].

Из этого небольшого отрывка воспоминаний Маршала Советского Союза Г. К. Жукова можно сделать вывод, что бомбардировки советских городов в зоне ответственности Западного, Киевского и Прибалтийского особых военных округов начались в 3.15, 3.20 и в 3.30 утра 22 июня 1941 года соответственно. В 4.10 — 4.15 сухопутные войска немцев на ряде участков северо-западного и западного направлений перешли в наступление. Доклад И. В. Сталину состоялся не позже 3 часов 50 минут, а уже в 4 часа 30 минут нарком обороны С. К. Тимошенко и начальник Генерального штаба Красной армии Г. К. Жуков были у него в кабинете.

Сравнив временные рамки начала войны, изложенные в двух разных источниках одного и того же человека, которые отделяют друг от друга чуть больше десяти лет, трудно не заметить существенных их отличий. Суть их сводится к тому, что в мемуарах Г. К. Жукова время начала войны в полосе ответственности трех западных особых военных округов, в отличие от проекта его выступления на Пленуме ЦК КПСС, указано разное. Это во-первых. Во-вторых, время доклада И. В. Сталину о начале немецкого наступления указано на 25–30 минут позже, а время начала заседания Политбюро ЦК ВКП(б) — на 30 минут раньше.

Не исключено, что Г. К. Жуков попытался несколько подкорректировать свою точку зрения по этому вопросу с учетом существующей тогда советской официальной версии. Однако и в этом случае она по-прежнему не соответствовала реальным временным показателям относительно начала фашистской агрессии против СССР. Получается, что бомбардировки и артиллерийский обстрел советской территории начались на 45–50 минут раньше, чем это было на самом деле.

К этому следует добавить, что Г. К. Жуков также неверно указал время начала заседания Политбюро ЦК ВКП(б) в то утро. Судя по записи в кремлевском журнале, оно началось не в 4 часа 30 минут, а в 5 часов 45 минут 22 июня 1941 года.

В подтверждение ошибочности версии Г. К. Жукова о времени начала Великой Отечественной войны предлагаю читателям ознакомиться с точкой зрения по этому вопросу еще трех крупных военачальников того периода: маршалов Советского Союза А. М. Василевского и С. М. Буденного, а также генерала армии Д. Г. Павлова, командовавшего в начале войны Западным фронтом.

Маршал Советского Союза А. В. Василевский в своих мемуарах «Дело всей жизни» так описал начало войны:

«В первом часу ночи на 22 июня нас обязали в срочном порядке передать поступившую от начальника Генерального штаба Г. К. Жукова, подписанную наркомом обороны и им директиву в адрес командования Ленинградского, Прибалтийского Особого, Западного Особого, Киевского Особого и Одесского военных округов.

В роковую ночь начала войны командование приграничных округов держало непрерывную связь с руководством Наркомата обороны и Генеральным штабом. В 4 часа с минутами нам стало известно от оперативных органов окружных штабов о бомбардировке немецкой авиацией наших аэродромов и городов. Одновременно или несколько ранее эти данные стали известны руководству Наркомата обороны и почти тут же Советскому правительству. Отборные фашистские орды, обладавшие двухлетним опытом ведения современной войны, обрушились на наши пограничные войска и войска прикрытия.

Так началась Великая Отечественная война»[147].

Маршал Советского Союза С. М. Буденный в своем военном дневнике по данному вопросу высказался так:

«В 4.00 22.06.41 г. мне позвонил нарком т. Тимошенко и сообщил, что немцы бомбят Севастополь, и нужно ли об этом докладывать Сталину? Я ему сказал, что немедленно надо доложить, но он сказал: «Звоните вы!». Я тут же позвонил и доложил не только о Севастополе, но и о Риге, которую немцы тоже бомбят. Тов. Сталин спросил: «Где нарком?». Я ответил: «Здесь со мной рядом» (я уже был в кабинете наркома). Тов. Сталин приказал передать ему трубку. Так началась война!»[148].

Судя по приведенным цитатам из воспоминаний двух прославленных военачальников советского государства, война началась после четырех часов утра 22 июня 1941 года, а не в 3 часа 15 минут, как утверждает Г. К. Жуков.

Более подробно о точном времени начала широкомасштабных боевых действий немецко-фашистских войск в Белоруссии поведал следователю НКВД СССР в ходе одного из допросов бывший командующий Западным фронтом генерал армии Д. Г. Павлов. Привожу дословно его показания:

«В час ночи 22 июня с. г. по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. Вместе со мной туда явились член Военного Совета корпусной комиссар Фоминых и начальник штаба фронта генерал-майор Климовских.

Первым вопросом по телефону народный комиссар задал: «Ну, как у вас, спокойно?» Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланге, по донесению командующего 3-й армией Кузнецова, в течение полутора суток в Сувальский выступ шли беспрерывно немецкие мотомехколонны. По его же донесению, на участке Августов — Сапоцкин во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения. На других участках фронта я доложил, что меня особенно беспокоит группировка «Бялоподляска».

На мой доклад народный комиссар ответил: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните». На этом разговор закончился.

Согласно указанию наркома я немедленно вызвал к аппарату ВЧ всех командующих армиями, приказав им явиться в штаб армии вместе с начальниками штабов и оперативных отделов…

…Этот разговор с командующими армиями происходил примерно около двух часов ночи.

В 3 часа 30 мин. народный комиссар обороны позвонил ко мне по телефону снова и спросил — что нового? Я ему ответил, что сейчас нового ничего нет, связь с армиями у меня налажена и соответствующие указания командующим даны.

… Я обещал народному комиссару дальнейшую обстановку на моем участке доложить после вторичных переговоров с командующими армий.

В течение дальнейших 15 минут я получил от командующих следующую информацию:

От командующего 10-й армией — «все спокойно»; от 4-й армии — «всюду и все спокойно, войска выполняют поставленную вами задачу»…

… Я отправился доложить новую обстановку народному комиссару обороны и прежде чем добился Москву, мне позвонил по телефону Кузнецов, доложив: «На всем фронте артиллерийская и оружейно-пулеметная перестрелка. Над Гродно до 50–60 самолетов штаб бомбят, я вынужден уйти в подвал». Я ему по телефону передал ввести в дело «Гродно-41» (условный пароль плана прикрытия) и действовать не стесняясь, занять со штабом положенное место. После этого я срочно позвонил в Белосток. Белосток ответил: «Сейчас на фронте спокойно».

Примерно в 4.10 — 4.15 я говорил с Коробковым, который также ответил: «У нас все спокойно».

Через минут 8 Коробков передал, что на Кобрин налетела авиация, на фронте страшенная артиллерийская стрельба. Я предложил Коробкову ввести в дело «Кобрин 41 года» и приказал держать войска в руках, начинать действовать с полной ответственностью»[149].

Обобщив все вышесказанное генералом армии Д. Г. Павловым, можно сделать вывод о том, что г. Гродно подвергся бомбардировке немецкой авиацией ориентировочно в 4.10 утра, г. Кобрин — в 4.20, а г. Белосток на две-три минуты позже. Артиллерийский обстрел советской территории начался в 4.00 — 4.05 практически одновременно с пересечением границы немецкой авиацией. Из этого следует, что первый доклад о начале боевых действий в Белоруссии мог поступить в Генеральный штаб Красной армии не ранее чем 4.25 — 4.30 утра по московскому времени, но ни в коем случае не в 3 часа 30 минут, как утверждает Г. К. Жуков. На мой взгляд, свидетельские показания генерала армии Д. Г. Павлова более точны, так как они были сделаны по свежим следам произошедших событий, в отличие от воспоминаний Г. К. Жукова, написанных по истечении более чем двадцати пяти лет с момента начала Великой Отечественной войны.

Совсем другую версию начала войны нам поведал бывший ближайший соратник И. В. Сталина В. М. Молотов. Как известно, накануне и в годы Великой Отечественной войны он занимал должность заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров и наркома иностранных дел СССР. Как уже ранее отмечалось, в своем выступлении по радио в полдень 22 июня 1941 года В. М. Молотов заявил, что вероломное нападение фашистских войск на Советский Союз произошло в 4 часа, а посол Германии Шуленбург якобы вручил ему меморандум об объявлении войны лишь в 5.30 утра.

В беседе же с писателем И. Ф. Стаднюком он совсем по-другому осветил этот трагический момент в истории нашей страны. «Молотов, — пишет И. Ф. Стаднюк, — взял с меня слово, что пока буду держать в тайне подробности, которые тогда, в конце шестидесятых годов, могли наделать шуму за рубежом.

Вот что услышал я от Вячеслава Михайловича: 22 июня 1941 года между двумя и тремя часами ночи на даче министра иностранных дел Молотова раздался телефонный звонок германского посла графа фон Шуленбурга. Он просил срочно принять его для вручения важнейшего государственного документа. Молотову нетрудно было догадаться, что речь идет о меморандуме Гитлера об объявлении войны. Он ответил послу, что будет ждать его в Наркомате иностранных дел, и тут же позвонил на дачу Сталину, разбудил его и сообщил о разговоре с Шуленбургом. Сталин ответил: «Езжай в Москву, но прими немецкого посла только после того, как военные нам доложат, что вторжение началось… Я тоже еду и собираю Политбюро. Будем ждать тебя…» Молотов так и поступил.

— А как же тогда относиться к мемуарам маршала Жукова? — спросил я у Вячеслава Михайловича. — Уважаемый маршал пишет, что он, получив известие о начале немцами военных действий, с трудом заставил по телефону охранников Сталина разбудить его…

— Я тоже об этом размышлял, — перебил меня Молотов. — Полагаю, что дежурный генерал охраны Сталина, получив звонок Жукова, не доложил ему, что Сталин уехал. Не полагалось… И в это же время Сталин позвонил Жукову, тоже не сказав ему, что он не в Кремле… Вам же советую писать в книге, что я узнал о намерении Шуленбурга вручить нам меморандум об объявлении войны от позвонившего мне дежурного по Наркомату иностранных дел. А то буржуазные писаки могут сейчас завопить, что никакого внезапного нападения Германии на нас не было, а была объявлена война, как полагалось по международным нормам»[150].

Думается мне, что просьба ближайшего соратника Сталина к писателю И. Ф. Стаднюку описать этот эпизод в его будущей книге совсем по-другому красноречиво свидетельствует о его попытке скрыть этот важный исторический факт от исследователей.

Через двадцать с небольшим лет, в эпоху горбачевской перестройки, писатель Феликс Чуев в своей книге «Сто сорок бесед с Молотовым» более подробно изложил позицию В. М. Молотова по этому вопросу. Вот что он поведал своим читателям:

«Много раз за семнадцать лет наших встреч разговор возвращался к 22 июня. В целом со слов Молотова получилась такая картина.

— То ли Жуков ошибается, то ли я запамятовал, — говорит Молотов. — Позвонил Жуков. Он не сказал, что война началась, но опасность на границе уже была. Либо бомбежка, либо получили другие тревожные сведения. Вполне возможно, что настоящей войны еще не было, но уже накал был такой, что в штабе поняли: необходимо собраться. В крайнем случае, около двух часов ночи мы собрались в Кремле, у Сталина, — когда с дачи едешь, минут тридцать-тридцать пять надо.

— Но Жуков пишет, что разбудил Сталина и доложил, что бомбят. Значит, уже в час ночи бомбили?

— Подождите. В этой части, он, может быть, не точен. Жуков и Тимошенко подняли нас: на границе что-то тревожное уже началось. Может, кто-то раньше сообщил им о какой-то отдельной бомбежке, и раньше двух началось, это уже второстепенный вопрос. Мы собрались у товарища Сталина в Кремле около двух часов ночи, официальное заседание, все члены Политбюро были вызваны. До этого, 21 июня, вечером мы были на даче у Сталина часов до одиннадцати-двенадцати. Может быть, даже кино смотрели, в свое время мы часто так делали вечером — после обеда смотрели кино. Потом разошлись, и снова нас собрали. А между двумя и тремя ночи позвонили от Шуленбурга в мой секретариат, а из моего секретариата — Поскребышеву, что немецкий посол Шуленбург хочет видеть наркома иностранных дел Молотова. Ну, и тогда я пошел из кабинета Сталина наверх к себе, мы были в одном доме, на одном этаже, но на разных участках. Мой кабинет выходил углом прямо на Ивана Великого. Члены Политбюро оставались у Сталина, а я пошел к себе принимать Шуленбурга — это минуты две-три пройти. Иначе было бы так: если б на дачу мне позвонили, что просится на прием Шуленбург, то я должен был позвонить Сталину — послы министрам иностранных дел по ночам не звонят. И, конечно, в таком случае я без ведома Сталина не пошел бы встречать Шуленбурга, а я не помню, чтоб я звонил Сталину с дачи. Но, я бы запомнил, потому что у меня не могло быть другой мысли, кроме того, что начинается война или что-то в этом роде. Но звонил мне не Шуленбург, а чекист, связанный с Поскребышевым: Сталин дал указание собраться. Шуленбурга я принимал в полтретьего или в три ночи, думаю, не позже трех часов. Германский посол вручил ноту одновременно с нападением. У них все было согласовано, и, видно, у посла было указание: явиться в такой-то час, ему было известно, когда начнется. Этого мы, конечно, знать не могли.

— Но и в три немец еще не напал на нас.

— В разных местах по-разному. В Севастополе отразили налет. Часа в два-три напали. Чего вы держитесь за пустяковую часть этого дела? Все, конечно, интересно, и эти детали можно уточнить до минуты путем документов и расспросов, но они не имеют значения. Маленков и Каганович должны помнить, когда их вызвали. Это, по-моему, было не позже, чем в половине третьего. И Жуков с Тимошенко прибыли не позже трех часов. А то, что Жуков это относит ко времени после четырех, он запаздывает сознательно, чтобы подогнать время к своим часам. События развернулись раньше»[151].

В приведенном Ф. Чуевым диалоге заметна определенная нервозность и несдержанность В. М. Молотова в выражениях в тех случаях, когда писатель пытается сравнить его позицию с мнением Г. К. Жукова по поводу точного времени начала боевых действий на западной границе.

Если в сжатом виде изложить хронологию развития событий 22 июня 1941 года по версии В. М. Молотова, то она выглядит примерно так. Какие-то боестолкновения советских войск с подразделениями немецких войск на ряде участков государственной границы, а также бомбардировка некоторых советских городов произошли после одного часа ночи. Доклад Г. К. Жукова об этом И. В. Сталину состоялся в начале второго часа ночи. Некоторые члены Политбюро ЦК ВКП(б) собрались в кабинете вождя около 2-х часов. Жуков и Тимошенко прибыли в Кремль не позже трех часов ночи. Исходя из этого, можно сделать вывод, что все вышеназванные события произошли еще до начала авианалетов немецких самолетов на главную базу Черноморского флота г. Севастополь.

Что касается объявления войны Советскому Союзу со стороны Германии, то в воспоминаниях В. М. Молотова обращают на себя внимание как минимум два момента. Во-первых, посол Германии Шуленбург не через дежурного по Наркомату иностранных дел, а лично попросил В. М. Молотова «срочно принять его для вручения важнейшего государственного документа». Как утверждает сам В. М. Молотов, он без труда догадался, что речь идет о меморандуме Гитлера об объявлении войны. Во-вторых, посла фашистской Германии он принял в своем кабинете не в пять тридцать утра, как об этом было заявлено в его выступлении по радио, а на рассвете, сразу после четырех часов. Об этом свидетельствуют слова В. М. Молотова о том, что германский посол вручил ему ноту об объявлении войны практически одновременно с нападением немецких войск. А широкомасштабные военные действия на советско-германском фронте, как известно, начались также после четырех часов утра 22 июня 1941 года. Подтверждение этому можно найти в воспоминаниях другого участника этого исторического события — советника посла Германии в СССР Г. Хильгера, который в качестве переводчика присутствовал на той встрече. Немецкий дипломат свидетельствует, что «22 июня в три часа утра из Берлина была получена телеграмма, в которой послу приказывалось отправиться к Молотову и вручить ему следующую декларацию: концентрация советских войск у германской границы достигла размеров, которые германское правительство не считает возможным терпеть. Поэтому оно решило принять соответствующие контрмеры. Телеграмма заканчивалась приказом не вступать с Молотовым в какие-либо дальнейшие дискуссии. Чуть позже четырех часов утра мы вновь входили в Кремль, где нас сразу же принял Молотов. У него было усталое и измученное выражение лица. После того как посол вручил свое послание, в течение нескольких секунд царила тишина. Молотов явно старался изо всех сил сдержать свое внутреннее возбуждение. Затем он спросил: «Это следует считать объявлением войны?» Посол отреагировал в типичной для него форме, приподняв плечи и безнадежно разведя руками. Затем Молотов произнес в слегка повышенном тоне, что послание, которое ему только что вручили, не может означать, конечно, ничего иного, кроме объявления войны, поскольку германские войска уже пересекли советскую границу, а советские города Одесса, Киев и Минск подвергались бомбардировке в течение полутора часов. А потом дал волю своему возмущению. Он назвал действия Германии нарушением доверия, беспрецедентным в истории. Германия без какой бы то ни было причины напала на страну, с которой заключила Пакт о ненападении и дружбе. Объяснения, представленные Германией, — пустой предлог, поскольку нет смысла говорить о сосредоточении советских войск у границы. Если там и были какие-то советские войска, то только для целей проведения обычных летних маневров. Если германское правительство считает себя обиженным этим, советскому правительству было бы достаточно, чтобы последнее отвело свои войска. Вместо этого германское правительство развязывает войну со всеми ее последствиями. «Мы не заслужили этого» — такими словами Молотов завершил свое заявление.

Посол ответил, что не может ничего добавить к тому, что поручено его правительством. Он лишь хотел бы добавить просьбу, чтобы членам посольства было разрешено покинуть Советский Союз в соответствии с нормами международного закона. Молотов кратко ответил, что обращение с германским посольством будет сугубо на принципах взаимности. С этим мы молча оставили его, но с обычным рукопожатием»[152].

При сравнении советской и немецкой версий состоявшегося диалога между В. М. Молотовым и Ф. В. Шуленбургом (а они, как известно, записывались дословно) бросается в глаза одно принципиальное их отличие. В советском варианте беседы почему-то отсутствует упоминание о том, что города Одесса, Киев и Минск уже подверглись бомбардировке в течение полутора часов. Вместо этого В. М. Молотов якобы заявил, что «в четыре часа утра германская армия произвела нападение на СССР без всякого повода и причины». Однако если верить воспоминаниям В. М. Молотова, то он об этом еще не мог знать, так как Ф. В. Шуленбург вручил ему меморандум об объявлении войны одновременно с началом боевых действий на западной границе.

О том, что немецкая версия временных рамок происходящих событий в ту ночь более правдоподобна, свидетельствует один факт, приведенный в книге Александра Осокина «Великая тайна Великой Отечественной. Ключи к разгадке». В ней он пишет, что ему удалось найти очевидца, указавшего точное время выезда автомобиля немецкого посла из Кремля. Это народный артист СССР В. А. Этуш, который неоднократно в газетных публикациях рассказывал о том, как для него началась война: «Шел домой с вечеринки часов в пять утра, а мимо меня пронеслась машина немецкого посольства. Посол фашистской Германии возвращался из Кремля, вручив Молотову меморандум об объявлении войны». Позвонив Владимиру Абрамовичу, историк попросил его назвать точное время и место встречи с машиной немецкого посла. Тот ответил, что видел ее 22 июня 1941 года в 4.50 утра, когда машина выехала из Боровицких ворот Кремля, пересекла Манежную площадь и ушла на Моховую. Накануне 70-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне В. А. Этуш в одной из своих статей еще раз озвучил эту версию, уточнив лишь, что машину немецкого посла он встретил на Манежной площади 22 июня 1941 года в пятом часу утра[153].

Таким образом, со значительной долей уверенности можно утверждать, что посол Германии в СССР Шуленбург пробыл в кабинете В. М. Молотова приблизительно с 4.05 до 4.40 утра. Это лишний раз подтверждает правдивость слов В. М. Молотова о том, что официальное объявление войны Советскому Союзу со стороны Германии произошло практически в одно время с началом боевых действий на западной границе, а не в 5.30, как утверждает современная историография.

Ко всему вышесказанному хочу добавить, что сам перечень городов Советского Союза, в числе первых подвергшихся бомбардировке немецкой авиацией 22 июня 1941 года, также вызывает немало вопросов. К примеру, В. М. Молотов в своем выступлении по радио, а также при встрече с послом Германии Шуленбургом назвал шесть таких городов (Житомир, Киев, Севастополь, Каунас, Одесса и Минск). С. М. Буденный утверждает, что он лично докладывал Сталину после четырех часов утра о бомбардировке немецкой авиацией городов Севастополь и Рига. Однако в оперативной сводке Генерального штаба РККА № 01 на 10.00 22.06.41 говорится о том, что бомбежке были подвергнуты аэродромы, расположенные в тридцати трех городах и других населенных пунктах западной части Советского Союза. Из всех городов, названных В. М. Молотовым и С. М. Буденным, в сводке упоминаются лишь Каунас и Рига.

Заинтересовавшись этим вопросом, я попытался выяснить точную дату первых налетов вражеской авиации на ранее названные советские города. В итоге удалось установить, что Киев 22 июня 1941 года немцы бомбили, но лишь после 9 часов утра. Минск первый раз подвергся бомбардировке только 24 июня, а Одесса еще позже — 22 июля 1941 года. Что касается Риги, то, судя по разведсводке Прибалтийского военного округа № 03 по состоянию на 12 часов 22 июня 1941 года, столица Латвийской ССР утром этого дня вообще не подвергалась бомбардировке. Так что Маршал Советского Союза С. М. Буденный никак не мог об этом случае докладывать Сталину сразу после четырех часов утра. Как не могли два заместителя наркома обороны Г. К. Жуков и С. М. Буденный по поручению Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко одновременно докладывать Сталину о начале фашистской агрессии.

Завершая сравнительный анализ позиций В. М. Молотова и Г. К. Жукова по поводу точного времени начала войны, а также других событий, произошедших ночью и ранним утром 22 июня 1941 года, следует отметить, что, несмотря на их существенные различия, в одном вопросе они едины: какие-то серьезные вооруженные инциденты на западной границе, а также бомбардировки некоторых советских городов начались за несколько часов до начала фашистской агрессии против СССР. Но если Г. К. Жуков все их квалифицирует как начало фашистской агрессии против СССР, то В. М. Молотов их условно разделил на две самостоятельные группы. Первая из них — это неизвестно кем организованные боестолкновения на западной границе и бомбардировки некоторых советских городов, которые очень сильно всполошили высшее военно-политическое руководство Советского Союза. А вторая — сам момент начала войны. К сожалению, в архивах и современных исторических работах бесполезно искать ответ на вопрос: «Где и когда произошли эти боестолкновения и бомбардировки, а также кто их организатор?». Но в том, что они были, уже нет никакого сомнения.

В этой связи можно предположить, что наиболее полную информацию о всех произошедших в то время событий по обе стороны границы можно почерпнуть из сохранившихся архивных документов Главного управления пограничных войск НКВД СССР, журналов боевых действий пограничных отрядов, а также соединений и объединений немецкого вермахта, первыми ранним утром 22 июня 1941 года атаковавших наши пограничные заставы. Нельзя сбрасывать со счетов и воспоминания непосредственных участников тех далеких и трагических событий, особенно те, которые по разным причинам ранее нигде не публиковались, а значит, и не подвергались какой-либо цензуре. Особую ценность в этом плане представляет «Журнал оперативной записи», куда оперативные дежурные Главного управления пограничных войск НКВД СССР заносили все поступающие из округов доклады об обстановке на границе в течение 21–22 июня 1941 года. Однако в этом журнале, который, кстати, и сегодня доступен любому желающему для ознакомления, записи оперативного дежурного начинаются с 4 часов 15 минут 22 июня 1941 года. Поэтому узнать о том, что происходило на западной границе СССР за 2–3 часа до этого, весьма проблематично. А вот точное время начала войны в нем отражено более-менее точно.

Первый доклад в Москву поступил из Кишинева в 4.15 22 июня 1941 года следующего содержания: «Начался обстрел из ручных пулеметов с румынской стороны застав 24 и 25 ПО. Застава № 3 24 ПО подверглась нападению. С 24 ПО связь порвалась. 11 и 12 заставы 25 ПО подверглись обстрелу с румынской стороны огнем ручных пулеметов». Через двадцать минут из Кишинева поступил еще один доклад: «В 4.18 со стороны Румынии начался артиллерийский обстрел г. Кагул (уч.24 ПО)».

Затем в 4.50 последовал доклад из Львова (Управление ПВ НКВД УССР. — Прим. автора): «Немцы после краткой артподготовки в р-не Пархач перешли в наступление на участке 97 ПО 15 заставы, произвели нападение, которое отбито. На остальных участках идет артобстрел и пулеметный огонь. В данное время с воздуха бомбят г. Владимир-Вольнск и Любомль. Все отряды и полки подняты по тревоге, приняли оборону, связались с частями Красной армии. Просим указаний»[154].

Третий доклад о начале военных действий поступил в 4.55 из Прибалтийского пограничного округа, в котором сообщалось, что «в 4.20 6 немецких самолетов появились над Либавой, обозначив стрельбу трассирующими пулями. Нарком Шустин передал об обстреле г. Виндава (данные не проверены)».

В последующем доклады стали поступать и из других пограничных округов. При этом командование Мурманского, Ленинградского и Карело-Финского пограничных округов в основном сообщало о передвижении войск на сопредельной территории, задержанных нарушителях границы и нарушениях воздушного пространства СССР неизвестными самолетами. Боевые же действия, судя по «Журналу оперативной записи», здесь начались лишь 28, 29 и 30 июня соответственно.

Из управления Белорусского пограничного округа первый доклад в ГУПВ НКВД СССР почему-то поступил лишь в 8.25 утра. До этого в 6.20 и в 6.40 сообщения о начале боевых действий в Белоруссии поступали от капитана Мойленко с контрольной станции, расположенной между городами Молодечно и Белосток, а также от дежурного по связи из Управления НКВД БССР. К сожалению, ни в одном из них не указано точное время начала боевых действий. И лишь по разговору начальника пограничных войск СССР генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова, который, как известно, в момент начала войны находился на участке 5-й погранкомендатуры 86-го (Августовского) пограничного отряда с оперативным дежурным ГУПВ, можно установить точное время начала фашистской агрессии на этом участке. 23 июня 1941 года в 12 часов дня он сообщил в Москву, что «в 4.20 22 июня 1941 года заставы в результате сосредоточенного артогня взлетели в воздух. Связь застав с комендатурами сразу была потеряна»[155].

Из вышеприведенных докладов можно сделать вывод о том, что широкомасштабные действия на западной границе начались в промежутке между четырьмя часами и четырьмя часами тридцатью минутами 22 июня 1941 года. Таким образом, временные рамки начала войны на участке того или иного пограничного округа ненамного отличаются от тех, которые приведены в Оперативной сводке Генерального штаба Красной армии № 01 по состоянию на 10.00 22 июня 1941 года. К слову сказать, абсолютное большинство участников первых боев на границе, как с советской, так и с немецкой стороны, также придерживаются подобных взглядов относительно точного времени начала войны.

Однако в исторической литературе можно встретить и другие свидетельства участников Великой Отечественной войны, которые подтверждают слова В. М. Молотова о том, что на западной границе отдельные боестолкновения между пограничниками и подразделениями регулярных немецких войск, а также бомбардировки некоторых объектов на советской территории начались раньше четырех часов утра.

К примеру, полковник в отставке Д. С. Аврамчук, занимавший в начале войны должность начальника 2-го отделения штаба 86-го (Августовского) пограничного отряда Белорусского пограничного округа, утверждает, что для него война началась в 2 часа ночи. В своих воспоминаниях он пишет: «Я вышел из дежурной комнаты во двор штаба и заметил, что большая группа немецких самолетов летит в нашу сторону. С границы слышна артиллерийская стрельба. От штаба отряда до границы было всего 4 километра. Я немедленно позвонил на квартиру капитану Янчуку (Начальник штаба отряда. — Прим. автора) и доложил о происходящей обстановке на границе. Он немедленно прибыл в штаб. Так началась война»[156].

Бывший сержант 10-й заставы 91-го (Рава-Русского) пограничного отряда М. Данилов утверждает, что еще «в 24.00 21 июня на участке правого фланга началась стрельба и взрывы гранат. Через несколько минут недалеко от нас метров в 600 тоже стала слышна стрельба, но мы не стали сниматься. И вот минут через 20 граница загрохотала. Мы вступили в бой, нас было трое, а их больше взвода»[157].

Владимир Хорьков в интернете разместил воспоминания своего отца, военнослужащего 23-го (Липканского) пограничного отряда Молдавского пограничного округа. Привожу короткую выдержку из этого воспоминания: «22 июня в 1.00 ночи я сменился с наряда, почистил винтовку, перекусил и собрался ложиться спать. Вдруг начался обстрел. Схватив оружие, мы выскочили на улицу и бросились в укрытие. Потом заняли позиции на берегу Прута. Немцы и румыны до утра не переправлялись. А когда начали переправляться, мы огнем их отбросили»[158].

Полковник в отставке С. С. Сидоров, занимавший в июне 1941 года должность редактора многотиражной газеты 25-го (Кагульского) пограничного отряда Молдавского пограничного округа, также утверждает, что широкомасштабные боевые действия на участке отряда начались около часа ночи 22 июня 1941 года. Ранее я уже приводил его воспоминания о первом дне войны.

Генерал А. Г. Потатурчев, в начале войны командовавший 4-й танковой дивизией 6-го механизированного корпуса (г. Белосток), оказавшись в плену, на одном из допросов рассказал немцам, что «ночью 22.06.41 г. ему приказали явиться к командиру 6-го танкового корпуса генерал-майору Хацкевичу. В 02.00 он встретился с возвращавшимся от командующего 10-й армии генерал-майора Голубева командира корпуса, который сообщил ему о том, что началась война с Германией. После двух часов ожидания он получил первый приказ: «Тревога! Занять подготовленные позиции!»[159].

А вот заместитель Председателя КГБ СССР генерал-полковник в отставке С. С. Бельченко (В начале войны начальник УНКГБ по Белостокской области Белорусской ССР. — Прим. автора) так вспоминает начало войны: «в 3 часа 15 минут 22 июня в небе раздался рев моторов. Над Белостоком завязался ожесточенный воздушный бой. Первые бомбы упали рядом с домами, где располагался штаб 10-й армии и управления НКГБ-НКВД… Гитлеровцы бомбили вокзал и другие объекты, имевшие оборонное значение. На границе в это время разыгрались трагические события. Первый удар артиллерия и авиация противника нанесли по пограничным заставам, штабам пограничных комендатур и отрядов»[160].

Легендарный разведчик-диверсант П. А. Судоплатов, возглавлявший в годы войны 4-е Управление НКГБ СССР, также утверждает, что война началась гораздо раньше четырех часов утра. В своих воспоминаниях он пишет, что «в три часа ночи зазвонил телефон — Меркулов (Нарком госбезопасности. — Прим. автора) потребовал, чтобы я немедленно явился к нему в кабинет. Там я застал начальников всех ведущих управлений и отделов. Меркулов официально объявил нам, что началась война: немецкие войска перешли границу»[161].

Генерал армии С. М. Штеменко так описывает, как для него началась война: «21 июня утром наш поезд прибыл к перрону Казанского вокзала столицы. День ушел на оформление и сдачу документов. М. Н. Шарохин добился разрешения для участников поездки отдыхать два дня. Но, отдыхать не пришлось. В ночь на 22 июня, ровно в 2 часа, ко мне на квартиру прибыл связной и передал сигнал тревоги. А еще через полчаса я уже был в Генштабе. Война началась»[162].

Должен отметить, что подобных примеров в исторической литературе достаточно много. В нижеприведенной Таблице № 5 мною предпринята попытка обобщить лишь небольшую часть существующих точек зрения по поводу точного времени начала Великой Отечественной войны. Большая их часть принадлежит военнослужащим пограничных войск НКВД СССР, первыми встретившим внезапный удар немецко-фашистских войск. С целью более объективного исследования этого вопроса в расчет брались также сведения, содержащиеся в журналах боевых действий соединений и объединений вермахта, первыми вступивших на советскую землю, а также воспоминания некоторых немецких генералов.

На карте № 1 мною наглядно отображены те места, где, по мнению участников первых боев на границе, еще до 4 часов утра якобы произошли боестолкновения пограничников западных округов с ДРГ и мелкими подразделениями вермахта, а также авианалеты и артиллерийские обстрелы советской территории.

Карта № 1. Участки государственной границы СССР, где по версии командования РККА еще до 4.00 22 июня 1941 года произошли боестолкновения пограничников с подразделениями противника, а также артобстрелы и бомбардировки городов Белоруссии, Украины и Молдавии.

Тщательный анализ известных на сегодняшний день подобных фактов позволяет сделать несколько принципиальных выводов по этому поводу.

Во-первых, трудно не заметить весьма существенных отличий точек зрения немецкой и советской сторон по поводу времени начала войны. В немецких документах и воспоминаниях гитлеровских генералов время начала военных действий точно совпадает с тем, которое установил А. Гитлер за несколько дней до начала войны: 3.00 — 3.30 утра 22 июня 1941 года (время среднеевропейское). Московское время — на один час больше, т. е. 4.00 — 4.30. Раньше этого времени на территории Советского Союза начали действовать только диверсионно-разведывательные группы из числа националистического бандподполья Западной Украины, Западной Белоруссии и прибалтийских республик. Но это, как известно, еще не начало войны между двумя государствами.

Судя же по советским и российским источникам, временные рамки начала фашистской агрессии выглядят несколько по-другому. Более 33 % участников первых боев на границе утверждают, что налет вражеских самолетов, а также артиллерийский обстрел советской территории и боестолкновения пограничников с подразделениями регулярных войск вермахта, которые они приняли за начало войны, начались в промежутке между одним и тремя часами ночи 22 июня 1941 года. То есть до официального начала войны между Германией и Советским Союзом.

Наибольшее число подобных инцидентов произошло в западных районах Украины и Молдавии, то есть там, где была развернута наиболее сильная группировка Красной армии.

Таблица № 5 АНАЛИЗ документов, а также точек зрения участников войны по поводу начала немецко-фашистской агрессии против СССР 22 июня 1941 года

Во-вторых, подобные инциденты на самой границе за несколько часов до начала войны произошли в основном в двух местах — в Белорусском пограничном округе в пределах участков 86-го и 107-го пограничных отрядов, а также в Молдавском пограничном округе в пределах участков 2-го, 23-го, 25-го и 79-го пограничных отрядов. По странному стечению обстоятельств именно на участки этих двух пограничных округов за несколько дней до начала войны прибыли группы офицеров Главного управления пограничных войск НКВД — якобы для проведения инспекторской проверки. В Белоруссии такую группу офицеров возглавил лично начальник пограничных войск НКВД СССР генерал-лейтенант Г. Г. Соколов. В исторической литературе также встречается информация о том, что за несколько дней до начала войны в Минске побывал нарком внутренних дел Л. П. Берия. Кто возглавлял подобную группу офицеров ГУПВ НКВД СССР в Молдавском пограничном округе — пока выяснить не удалось. Известно лишь то, что с 17 по 19 июня 1941 года в районе г. Измаил находился контр-адмирал С. М. Воробьев, заместитель начальника пограничных войск по морской части. Проведя в течение двух дней рекогносцировку советской части дельты Дуная и ряд других мероприятий, он убыл в Одессу. В это же время в Одессе в служебной командировке находился нарком государственной безопасности СССР В. Н. Меркулов.

И, в-третьих, число так называемых боестолкновений на границе более чем в три раза превысило число объектов, которые реально были атакованы немецкими подразделениями до начала артиллерийской подготовки. Это с учетом действий диверсионных групп полка «Бранденбург-800».

На сегодняшний день известен всего лишь один документально подтвержденный факт боестолкновения пограничников с группой спецназначения полка «Брандербург-800» за два часа до начала войны. Произошло это на участке 11-й заставы 86-го (Августовского) пограничного отряда Белорусского пограничного округа. Со значительной долей уверенности можно утверждать, что целью этой акции был захват двух мостов — железнодорожного и шоссейного, пересекавших границу на этом участке. Но благодаря бдительности пограничников это нападение противника совместно с подразделениями Красной армии было успешно отражено. Об этом факте есть упоминание в воспоминаниях 2 офицеров-пограничников этого отряда, а также в ряде немецких документов. К примеру, в журнале боевых действий 20-го армейского корпуса в 2.30 22 июня 1941 года сделана запись следующего содержания: «Операция 800-го полка особого назначения при 256-й ПД, намеченная до наступления времени «Ч», провалилась. Задействованные в операции подразделения отведены назад, чтобы не нарушать спокойствие на границе и не привлекать внимание противника»[163].

Судя же по статистике, представленной в Таблице № 5, до начала войны в полосе ответственности Белорусского, Украинского и Молдавского пограничных округов произошло более сорока случаев подобных боестолкновений пограничников с военнослужащими сопредельных государств и обстрелов советской территории. Подобная ситуация маловероятна. На мой взгляд, этому странному факту может быть лишь два объяснения. Либо это послевоенные фантазии участников войны в угоду политической конъюнктуре 60–70 годов прошлого столетия, либо подобные события за несколько часов до начала войны на самом деле происходили, но только к началу немецкой агрессии против Советского Союза они не имели никакого отношения.

Продолжая начатый разговор по поводу подрывной деятельности подразделений полка «Бранденбург-800» на участке трех вышеназванных округов, следует отметить, что в первый день войны против советских войск действовало 8 групп спецназовцев из трех батальонов указанной части. Численность каждой 30–60 человек. Кроме одной группы, о которой уже шла речь несколько выше, остальные 7 приступили к выполнению поставленных задач лишь за несколько минут до начала артиллерийской подготовки.

Так, подразделение лейтенанта Катвица, незаметно преодолев советско-германскую границу на участке 2-й комендатуры 86-го (Августовского) пограничного отряда, практически без боя захватило стратегический мост через реку Бобр (левый приток Березины) под Липском и удерживало его до подхода основных сил 256-й пехотной дивизии.

Перед командиром 7-й роты 2-го батальона полка «Бранденбург» лейтенантом Котешке была поставлена задача захватить ряд мостов через реку Юра в окрестностях ближайшего к тогдашней советско-германской границе литовского райцентра Таураге, где дислоцировался 106-й погранотряд Белорусского пограничного округа. Однако эти планы были сорваны благодаря загодя изготовившимися к обороне частям 125-й стрелковой дивизии Красной армии.

На участке 107-го пограничного отряда Белорусского пограничного округа переодетые в форму немецких таможенников диверсанты «Бранденбург-800», расстреляв наряд советских пограничников, захватили мост, обеспечив тем самым быстрый прорыв пограничных укреплений на этом направлении.

В авангарде ударных танковых частей генерала Г. Гудериана в начале войны действовала 12-я рота третьего батальона полка «Бранденбург» под командованием лейтенанта Шадера. Именно это подразделение за несколько минут до начала войны захватило располагавшийся к югу от Бреста Коденьский мост через реку Буг. Установление контроля над этим мостом позволило немцам уже утром первого дня войны перебросить по нему входившие в состав группы Гудериана части 3-й танковой дивизии и развернуть их наступление в северо-восточном направлении.

На участке 90-го (Владимир-Волынского) пограничного отряда два диверсионных отряда в форме красноармейцев в разгар артподготовки 22 июня 1941 года захватили автодорожный мост в г. Устилуг и железнодорожный у с. Выгоданка.

Севернее г. Перемышля (участок 92-го (Перемышльского) погранотряда Украинского округа. — Прим. автора) рота батальона «Нахтигаль», состоящая из выходцев с Западной Украины, сумела за несколько часов до начала войны также незаметно просочиться через границу. С первых минут войны начали действовать две группы из ее состава: одна в самом городе, а другая на участке 9-й погранзаставы. Вскоре первая из них была ликвидирована пограничниками, а вторая смогла при поддержке пехотных и саперных подразделений 257-й ПД вермахта захватить мост через реку Сан в районе Радимно[164].

Таким образом, из восьми групп специального назначения, принадлежащих полку «Бранденбург-800», только трем не удалось выполнить поставленные перед ними задачи. В том числе двум помешали это сделать пограничники. Большинству же диверсантов все-таки удалось беспрепятственно преодолеть государственную границу и в назначенное время выйти к своим объектам.

III

Сегодня от тех далеких и трагических событий нас отделяют более семидесяти пяти лет. Казалось бы, срок вполне достаточный для того, чтобы раз и навсегда расставить все точки над «i» относительно точного времени начала Великой Отечественной войны. К большому сожалению, этого до сих пор так и не произошло. В подтверждение сказанного приведу несколько примеров.

Прежде всего следует отметить, что в большинстве военно-энциклопедических словарей и другой исторической литературы, изданных в конце прошлого и начале этого столетия, не указывается точное время начала фашистской агрессии против СССР. Чаще всего употребляется выражение «ранним утром 22 июня», «на рассвете 22 июня» и т. д. Это же касается и изданных в этот период фундаментальных исторических работ ведущих историков страны. А вот в «Советском энциклопедическом словаре», изданном в 1979 году, в статье, посвященной Великой Отечественной войне, говорится, что фашистская Германия напала на СССР «в ночь на 22 июня 1941 года».

Президент Академии военных наук, доктор военных и доктор исторических наук генерал армии М. А. Гареев, несколько лет назад комментируя факт несоответствия времени начала фашистской агрессии в мемуарах Г. К. Жукова и ряде исторических работ реальным событиям того времени, заявил, что «разница во времени по разным источникам объясняется, во-первых тем, что немецкие войска не одновременно начали боевые действия и в самом начале их в разных местах на 3 — 40 минут практическое начало действий расходилось. Действительно, Севастополь бомбили где-то в 3 часа 7–8 минут, Белоруссию — в 3.30 и т. д. Ну, например, полоса Ленинградского военного округа — в 4 часа. Румынские войска перешли в наступление только через неделю, финские войска тоже не сразу перешли в наступление. Молотов обобщил и сказал усредненное время, не мог же он в выступлении перед народом перечислять — 3.07, 3.30. Фактически точного времени начала войны нет и не нужно, потому, что жизнь гораздо сложнее. Немцы назначили на 3.30 начало действий авиации, для сухопутных войск было назначено другое время»[165].

Надеюсь, что читатели смогут сами дать объективную оценку столь странному объяснению крупного военного историка интересующей нас проблемы. Меня же больше всего поразило утверждение М. А. Гареева о том, что «фактически точного времени начала войны нет и не нужно». Это что-то новое в военной историографии.

Что же касается бомбардировки Севастополя, то, на мой взгляд, этот факт ни в коей мере нельзя считать началом войны потому, что если бы в 4 часа утра немецкие войска не начали боевые действия на советско-германской границе, он так бы и остался в истории как авианалет «неопознанных» самолетов. И не более того!

Другой известный историк А. Исаев в одной из своих последних работ умудрился на разных страницах указать разное время начала войны. В одном месте он утверждает, что «в 3.05 по берлинскому времени (В 4.05 по московскому. — Прим. автора) по всей границе между СССР и Германией загрохотала артиллерийская подготовка». К слову сказать, это утверждение лишь частично соответствует действительности. На самом деле это время начала войны в Прибалтике. В Белоруссии и на Украине боевые действия начались на 10–20 минут позже. Однако в другом месте он уже пишет, что агрессия фашистской Германии против СССР началась в 3.30, имея в виду время московское. Вот и пойми, когда же началась война[166].

Совсем недавно мне на глаза попалась книга Юрия Вяземского «Умники и умницы. История СССР в вопросах и ответах», изданная в 2014 году Московским государственным институтом международных отношений (МГИМО). И хотя этот труд предназначался в основном для тех, кто готовился поступать в вышеназванное учебное заведение, можно было надеяться, что это не помешает известному ученому дать точный и исчерпывающий ответ на этот, в общем-то, простой вопрос. Но не тут-то было! В этой книге Ю. Вяземский вполне серьезно утверждает, что артиллерийская подготовка немецких войск в Белоруссии началась в 3.15. В 3.40 якобы произошел первый налет пикирующих бомбардировщиков, а в 4.15 началась переправа через Западный Буг передовых частей танковых дивизий вермахта. Сравнив эти временные рамки начала боевых действий в Белоруссии с теми, которые приведены в мемуарах известного военачальника фашистской Германии Г. Гудериана, я убедился в том, что они похожи как две капли воды. Но ведь немецкий генерал в своих воспоминаниях о начале войны с Советским Союзом оперировал берлинским (среднеевропейским) временем, а не московским, которое в то время было на один час больше. Из этого следует, что военные действия в Белоруссии начались не в 3 часа 15 минут, а в 4 часа 15 минут по московскому времени, что в целом соответствует архивным документам и воспоминаниям абсолютного большинства участников первых боев на западной границе.

Немало и других историков, которые до сих пор со спокойной совестью утверждают, что война началась в промежутке между 3.15 и 3.30 по московскому времени. Не внес ясности в этот вопрос и авторский коллектив нового 12-томного издания «Великая Отечественная война 1941–1945 годов». К удивлению, в самом тексте я также нигде не встретил упоминания о точном времени начала войны. Вместо этого также употребляются выражения типа «рано утром 22 июня», «в воскресенье 22 июня 1941 года», «на рассвете 22 июня» и т. п. И только по двум абзацам в первом и втором томах этого фундаментального издания можно сделать вывод о том, что авторский коллектив также придерживается той точки зрения, что война началась в 3 часа 30 минут по московскому времени. В них, в частности, говорится, что нарком обороны и начальник Генерального штаба около 4 часов утра доложили Сталину о вторжении немецких войск на советскую территорию. Если помнит читатель, это же время упоминается в мемуарах Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. Но, как уже неоднократно ранее отмечалось, война началась сразу после четырех часов утра. Так что ни в 3.45, ни в 3.50 22 июня С. К. Тимошенко и Г. К. Жуков не могли докладывать Сталину о начале фашистской агрессии против СССР по причине того, что началась она на 15–20 минут позже. С учетом прохождения этой информации от войск до Генерального штаба Красной армии доклад Сталину, на мой взгляд, мог поступить не ранее 4.25 — 4.30 утра.

При исследовании этой проблемы трудно не обратить внимание на то, что абсолютное число историков и публицистов практически полностью игнорируют точку зрения по данному вопросу такого видного политического деятеля Советского государства, как В. М. Молотов, которая довольно-таки подробно изложена в произведениях писателей И. Стаднюка и Ф. Чуева. И это несмотря на то, что в те годы он был куда более информированным человеком, чем Г. К. Жуков. Причина этого, на мой взгляд, заключается в том, что в своих воспоминаниях В. М. Молотов неоднократно уличал Г. К. Жукова в его необъективности при освещении начального периода войны, а также в стремлении любым способом выгородить себя и одновременно с этим в негативном свете показать роль других — и прежде всего И. В. Сталина. К тому же, точка зрения заместителя Председателя СНК СССР по поводу некоторых событий накануне, а также в первые дни войны не всегда совпадает с официальной ныне точкой зрения.

На фоне искусственно созданной путаницы в этом, казалось бы, простом вопросе среди определенной группы историков в последние годы стала активно обсуждаться тема о возможной подготовке и осуществлении в ночь с 21 на 22 июня 1941 года руководством Красной армии, НКВД и НКГБ СССР по приказу И. В. Сталина серии военно-политических провокаций на западной границе по типу Глейвица или Майнилы с целью обвинить в этом Германию и ее союзников и тем самым получить моральное право нанести упреждающий удар по вчерашним союзникам. При этом приводятся примеры о якобы заранее (13-го или 19-го июня 1941 года) напечатанных листовках об объявлении мобилизации в СССР с 23 июня 1941 года, о странных приказах об объявлении выходного дня во многих частях в воскресенье 22 июня, а также о массовом посещении командованием военных округов, армий, корпусов и дивизий, со своими семьями — культурных и спортивных мероприятий субботним вечером 21 июня 1941 года.

Эта версия дополняется конкретными фактами о разоружении истребительных авиационных частей, расположенных вблизи границы, изъятии из танков боезапасов и сдаче их на склады, отправки зенитной и полевой артиллерии на полигоны, удаленные от мест дислокации частей на 50— 100 километров, и многими другими труднообъяснимыми примерами сознательного снижения боевой готовности соединений и частей западных военных округов.

На этом фоне, мягко говоря, странным выглядит информация о бомбардировках и артобстрелах гражданских и военных объектов на советской территории, в непосредственной близости от границы в ночь на 22 июня 1941 года. Не будем спешить с выводами, а попытаемся разобраться, на основе каких еще исторических фактов могла появиться эта гипотеза.

Вначале попытаемся ответить на один очень простой вопрос: «А была ли заинтересована в провокационных действиях на границе фашистская Германия?». Думается, что нет! Чтобы убедиться в этом, предлагаю более внимательно исследовать давно уже опубликованные документы немецкого командования, касающиеся подготовки их вооруженных сил к войне с СССР. Они помогут нам более объективно оценить истинные замыслы германского командования.

Итак, Директива № 21 от 18.12.1940 «План “Барбаросса”». В ней четко и ясно сказано, что «решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны». В Директиве по сосредоточению войск (план «Барбаросса») от 31.01.1941 говорится о том, что «выдвижение прибывших соединений к границе должно производиться по возможности в последний момент и незаметно. Окончательное выдвижение войск, особенно подвижных соединений, следует производить только в ночное время». Еще в одном документе под названием «Подготовка операции «Барбаросса». Ответы на различные вопросы» от 29.05.1941 говорится, что «если возникнет необходимость в использовании военных сил на отдельных участках самой границы, то об этом нужно ходатайствовать перед главным командованием сухопутных войск. Однако следует учесть, что подобные меры могут быть проведены только в исключительных случаях». В этом же документе есть и такие слова: «…следует избегать ненужного беспокойства противника…». В ходе совещания в штабе 6-й армии 21.05.1941 перед войсками была поставлена задача — «…начало наступления с началом рассвета (или при лунном свете). До этого ничего не предпринимать. Захваты мостов начинать максимум на несколько секунд раньше».

А вот какие задачи ставились немецким командованием перед подразделениями, выделенными для несения сторожевой службы на западном берегу р. Буг за несколько дней до начала войны. Цитирую: «Выставленные охранения и подвижные разведывательные дозоры ни в коем случае не имеют права переходить р. Буг с западного берега на восточный. Избегать каких-бы то ни было провокаций русских. Отдельные русские самолеты, перелетающие границу, не должны обстреливаться». Ну и далее в таком же духе[167].

Из процитированных документов можно сделать вывод, что на всех этапах подготовки к агрессии против СССР немецкое командование пыталось сохранить в строжайшей тайне свои намерения. А это значит, что оно ни в коей мере не было заинтересовано в осуществлении каких-либо провокаций на советской территории или захвате пограничников в качестве «языка».

Исследуя этот вопрос, многие историки обращают свое внимание на небольшой отрывок из воспоминаний известного советского контрразведчика и диверсанта П. А. Судоплатова. Вот что он пишет: «В тот день (16 июня. — Прим. автора), когда Фитин вернулся из Кремля, Берия вызвал меня к себе, отдал приказ об организации особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении. Она должна была осуществлять разведывательно-диверсионные акции в случае войны. В данный момент нашим первым заданием было создание ударной группы из числа опытных диверсантов, способных противостоять любой попытке использовать провокационные инциденты на границе как предлог для начала войны. Берия подчеркнул, что наша задача — не дать немецким провокаторам возможности провести акции, подобные той, что была организована против Польши в 1939 году, когда они захватили радиостанцию в Гляйвице на территории Германии. Я немедленно предложил, чтобы Эйтингон (Один из самых заслуженных советских диверсантов. — Прим. автора) был назначен моим заместителем. Берия согласился, и в канун войны мы стали искать людей, способных составить костяк специальной группы, которую можно было бы перебрасывать по воздуху в районы конфликта на наших европейских и дальневосточных границах.

… 20 июня 1941 года, — далее пишет в своей книге П. А. Судоплатов, — Эйтингон сказал мне, что на него произвел неприятное впечатление разговор с генералом Павловым, командующим Белорусским военным округом. Поскольку они с Эйтингоном знали друг друга по Испании, он попросил дружеского совета у Павлова, на какие пограничные районы, по его мнению, следовало бы обратить особое внимание, где возможны провокации со стороны немцев. В ответ, — сетует Судоплатов, — Павлов заявил нечто, по мнению Эйтингона, невразумительное, он, казалось, совсем ничего не понимал в вопросах координации действий различных служб в современной войне. Павлов считал, что никаких особых проблем не возникнет даже в случае, если врагу удастся в самом начале перехватить инициативу на границе, поскольку у него достаточно сил в резерве, чтобы противостоять любому крупному прорыву. Одним словом, Павлов не видел ни малейшей нужды в подрывных операциях для дезорганизации тыла войск противника»[168].

Эти откровения старейшего советского диверсанта наводят на определенные размышления. Как известно, провокация «польских» солдат (а на самом деле — немецких заключенных, переодетых в польскую форму) по захвату вспомогательной радиостанции произошла 31 августа 1939 г. в Глейвице, на немецкой территории. Если предположить, что у поляков в то время был хорошо подготовленный спецназ, то спрашивается: каким же образом он мог бы помешать гитлеровцам осуществить эту провокацию? Или, может быть, подобный отряд и его успешные действия помогли бы финнам избежать Зимней войны, начавшейся после провокации, организованной советской стороной в районе Майниле?

Любому здравомыслящему человеку ясно, что, чем бы ни закончились события 31 августа 1939 года в Глейвице и 26 ноября — в Майниле, войн избежать все равно бы не удалось, потому что таков был приказ высшего политического руководства Германии и СССР. Ну а описанная П. А. Судоплатовым реакция командующего Западным особым военным округом Павлова на просьбу Эйтингона кого угодно поставит в тупик. Ведь последний «попросил дружеского совета у Павлова, на какие пограничные районы, обратить особое внимание, где возможны провокации со стороны немцев», а получил в ответ от командующего округом заявление о том, что у него достаточно сил, чтобы противостоять немцам на любом участке фронта, и он не видит «ни малейшей нужды в подрывных операциях для дезорганизации тыла войск противника»». По всей видимости, ответ генерала Павлова более точно отразил истинную суть вопроса, заданного ему Эйтингоном. В этом случае трудно не согласиться с историком Андреем Мелеховым, который в своей книге «1941. Козырная карта вождя. Почему Сталин не боялся нападения Гитлера» так прокомментировал вышеприведенный отрывок из воспоминаний Судоплатова. «Та версия создания упомянутой «зондеркоманды», которую предложил вниманию читателей бывший чекист-диверсант, — откровенная и явная галиматья. Но гораздо интереснее другое: а зачем в действительности в самый канун войны был создан специальный мобильный отряд отборных диверсантов, деятельность которого курировалось лично Берией и тесно координировалось с руководством Красной армии и ВВС? Отвечаю: именно для того, чтобы организовать советскую провокацию и найти формальный повод для начала войны с Германией. Другого разумного объяснения этому судоплатовскому «псевдообъяснению» не существует…»»

С этим выводом согласен другой историк — Дмитрий Винтер, который в своей книге «Военные преступления Сталина и Берии» пишет, что «…немцы, конечно, могли устроить провокацию по образцу Глейвица, например, переодеть отряд СС в форму советских пограничников и вырезать население какого-нибудь пограничного хутора в Восточной Пруссии, а заодно обстрелять соседнюю погранзаставу. А потом сделать вид, что отходят на территорию СССР. Вот только как Красная армия могла «поддаться» на такую провокацию? Она (как и все руководство СССР) о ней вряд ли и узнала бы раньше, чем немцы напали бы на СССР! А поддаться (или не поддаться) Красной армии можно было только на провокацию, устроенную кем-то на советской территории. Но этим «кем-то» была бы уж наверняка не Германия!»»

Известный историк и публицист Марк Солонин в своей книге «23 июня: день М» высказал версию о подготовке Сталиным грандиозной провокации: инсценировки бомбардировки якобы немецкими самолетами нескольких советских городов, которую впоследствии можно было бы использовать как повод для начала советского наступления.

«Тезис о назначенной на 22 июня провокационной инсценировке, — пишет М. Солонин, — не только соответствует общему стилю сталинских «освобождений» (вторжению в Финляндию также предшествовал «обстрел позиций советских войск в Майниле»), но и позволяет объяснить сразу несколько наиболее «необъяснимых» фактов кануна войны.

Прежде всего, становятся понятными действия по демонстрации благодушия и беспечности (начиная от «большого театрального вечера» 21-го июня и до удаления зенитных дивизионов из расположения войск и объявления выходного дня в частях ВВС Западного ОВО), которые происходили 20 — 21-го июня. Для большого пропагандистского эффекта провокации бомбы должны были обрушиться на советский город (города?) в мирной, внешне совершенно спокойной обстановке. Кроме демонстративной «показушной» стороны дела, понижение боеготовности войск (прежде всего ВВС и ПВО) накануне запланированной провокации имело и совершенно конкретный функциональный смысл. Провокационная бомбардировка должна была состояться — а для этого надо было снизить (в намеченном районе бомбардировки — снизить до нуля) возможность вооруженного противодействия…

.Загадочные, если не «вредительские» действия командующего округом (фронтом), командующего ВВС округа и «московской комиссии». становятся совершенно логичными, если только предположить, что именно город Гродно и его жители должны были стать жертвой кровавых игр Сталина.

Выбор города Гродно в качестве объекта для провокационной бомбардировки также выглядит достаточно логично. Логично с точки зрения эффективности последующих действий (начала операции прикрытия и удара советских ВВС по «установленным аэродромам и базам противника»). Сувалский выступ был в эти дни буквально нашпигован немецкими авиационными, танковыми, пехотными частями. Такой концентрации сил не было больше нигде. Не исключено, что с задуманной провокационной инсценировкой бомбардировки города Гродно связана и гибель командующего ВВС Западного округа (фронта)».

О том, что версия о подготовке советской стороной провокаций на границе с целью получения формального повода для начала войны с Германией не лишена основания, свидетельствует и ряд других хорошо известных исторических фактов. К примеру, как можно объяснить поведение наркома обороны СССР маршала С. К. Тимошенко, который напутствует своего заместителя генерала армии К. А. Мерецкова, убывающего в Ленинградский военный округ в качестве представителя Главного командования, такими словами: «Возможно, завтра начнется война. Главное — не поддаваться на провокации. Выдержка прежде всего. Суметь отличить реальное нападение от местных инцидентов и не дать им перерасти в войну. В случае нападения — сами знаете что делать»[169].

Или слова, сказанные им командующему Западным особым военным округом генералу армии Д. Г. Павлову за три часа до начала фашистской агрессии: «вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может что-нибудь и случиться неприятное, но смотрите ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните…»[170].

И даже первое боевое донесение, направленное в Москву в 4.20 22 июня 1941 года из штаба Западного фронта о начале боевых действий на государственной границе, не обеспокоило наркома обороны СССР, как будто бы все шло по плану советского командования. Около 4.30 заместитель командующего Западным фронтом генерал-лейтенант Болдин услышал от народного комиссара обороны шокирующие любого нормального человека слова: «Товарищ Болдин, учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не предпринимать. Ставлю в известность вас и прошу передать Павлову, что товарищ Сталин не разрешает открывать артиллерийский огонь по немцам. Разведку самолетами вести не далее шестидесяти километров»[171]. И только в 5.25 генерал армии Д. Г. Павлов, получив указание из Москвы, отдал войскам приказ: «Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю поднять войска и действовать по боевому».

А вот что рассказал о поведении С. К. Тимошенко в первый день войны бывший в то время начальником Главного управления ПВО страны главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов: «Всю ночь мы не спали. Вести с границ поступали все более тревожные. Около четырех часов получили первое сообщение о бомбежке вражеской авиацией Севастополя. Вскоре через ВНОС поступили сведения о воздушных налетах на Виндаву и Либаву. Я позвонил народному комиссару обороны С. К. Тимошенко и попросил принять меня немедленно по особо важному делу. Через несколько минут я уже был у него с данными о бомбежках целого ряда наших городов. В кабинете наркома находился и начальник Главного политического управления Л.3. Мехлис.

Я доложил все имевшиеся в моем распоряжении данные о действиях авиации противника. Не высказав никаких замечаний по моему докладу, нарком подал мне большой блокнот и предложил изложить донесение в письменном виде. Когда я писал, за спиной стоял Мехлис и следил, точно ли я излагаю то, что говорил. После того как я закончил, Мехлис предложил подписаться. Я поставил свою подпись, и мне разрешили продолжать исполнять текущие обязанности.

Я вышел из кабинета с камнем на сердце. Меня поразило, что в столь серьезной обстановке народный комиссар не поставил никакой задачи войскам ПВО, не дал никаких указаний. Мне тогда показалось: ему не верилось, что война действительно началась. Зачем нужно было в это время, когда дорога каждая минута, краткий и ясный устный доклад обращать в письменный документ?»[172].

Ну и как все это можно понимать? Как известно, дури в армии во все времена хватало, но не до такой же степени. Но если же предположить, что советские провокации на западной границе по времени почти совпали с началом фашистской агрессии против СССР, то тогда действия наркома обороны приобретают определенную логику. Ведь сразу поверить в такое невероятное совпадение было невозможно.

В том, что именно здесь находится разгадка тщательно скрываемой многими десятилетиями одной из тайн Великой Отечественной войны, свидетельствует также реакция некоторых руководителей Коммунистической партии и Советского государства на сообщения о бомбардировках неизвестными самолетами в 3.15 главной базы Черноморского флота — г. Севастополя. В своих мемуарах адмирал флота СССР Н. Г. Кузнецов, в годы войны нарком ВМФ, вспоминает, что, получив доклад от командующего Черноморским флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского о том, что в 3.15 на г. Севастополь осуществлен воздушный налет, попытался немедленно доложить об этом лично И. В. Сталину. С первого раза не получилось. «Снова по разным номерам звоню И. В. Сталину, пытаюсь добиться личного разговора с ним. Ничего не выходит. Опять звоню дежурному.

— Прошу передать товарищу Сталину, что немецкие самолеты бомбят Севастополь. Это же война!

— Доложу кому следует, — ответил дежурный. Через несколько минут слышу звонок. В трубке звучит недовольный, какой-то раздраженный голос:

— Вы понимаете, что докладываете? — Это Маленков.

— Понимаю и докладываю со всей ответственностью: началась война.

Казалось, что тут тратить время на разговоры! Надо действовать немедленно: война уже началась! Г. М. Маленков вешает трубку. Он видимо не поверил мне. Кто-то из Кремля звонил в Севастополь, перепроверял мое сообщение»[173].

Удивительное дело: секретарь ЦК ВКП(б), член Главного Военного Совета РККА не поверил наркому ВМФ СССР о том, что вражеская авиация нанесла бомбовый удар по военно-морской базе Черноморского флота. Может, он знал что-то такое, о чем не был поставлен в известность адмирал флота СССР? Не знаю. Но вопросы остаются.

Еще больше вопросов возникает после прочтения воспоминаний адмирала Ф. С. Октябрьского.

«То, что произошло в следующие минуты, — пишет он, — врезалось в память навсегда. В трубке раздался властный голос потревоженного не вовремя человека.

— Говорит Берия. Что там у вас произошло?

Не дослушав мой доклад, Берия грубо прерывает меня:

— Какой там на вас налет! Вы с ума сошли!

— Я со всей ответственностью докладываю, что в Севастополе идет самый настоящий бой с авиацией противника, идет война!

Берия снова раздраженно кричит:

— Какая война? Какой противник?

— Доложить точно какой противник я не могу, но что это враг — никакого сомнения быть не может.

Он вновь кричит:

— Какой может быть враг! Вы провокатор! Вас свои бомбят! Вы не знаете, что у вас под носом делается! Это ваша авиация! Какое вы имеете право говорить о войне?

Тогда я докладываю:

— Мы имеем уже с полсотни раненых, десятки убитых, уже сбили несколько неизвестных самолетов.

Берия бросил трубку… Я до конца дней своих не смогу забыть содержание этого разговора»[174].

Если учесть, что за несколько часов до описанных выше событий и Маленков, и Берия в кабинете Сталина якобы обсуждали наряду с другими вопрос о первоочередных мерах в связи с возможным нападении Германии на СССР 22 июня, то их реакция на поступившие доклады о начале войны была явно неадекватной.

Конечно, все ранее приведенные факты могут служить лишь косвенным подтверждением ранее высказанной версии о подготовке советской стороной в ночь с 21 на 22 июня 1941 года серии крупномасштабных провокаций-инсценировок на государственной границе и в пограничной полосе с целью обвинить в этом немецкую сторону. Прямых документальных подтверждений у этой гипотезы на сегодняшний день нет, и шансы обнаружить их в российских архивах равны нулю. Почему надеюсь, объяснять не надо.

IV

Однако в научной литературе иногда встречаются исторические факты, которые недвусмысленно свидетельствуют о правдоподобности этой версии. К примеру, в Журнале оперативного дежурного Главного управления пограничных войск НКВД СССР за 22 июня 1941 года есть такая запись, сделанная со слов начальника Ленинградского пограничного округа генерал-лейтенанта Г. А. Степанова: «На участке 5 ПО (Энсонского. — Прим. автора) 12 заставы нарушили границу иностранные самолеты неустановленной национальности. В 3.15 2 истребителя, высота 3000 м, курс 94, пересекли границу, координаты 09213, скрылись в нашем тылу. В 3.25 тем же курсом, высота 3000 м, 3 истребителя и 1 бомбардировщик скрылись в нашем тылу. В 3.45 тем же курсом 9 самолетов скрылись в нашем тылу через участок 9 заставы. В 3.40, курс 95, высота 2000 м, 1 бомбардировщик перелетел в координате 07764, скрылся в нашем тылу. В 3.45 22 самолета, курс 94, высота 3000 и выше, скрылись в нашем тылу. ВВС ЛВО и штаб ЛВО оповещены. Наши самолеты в Ленинграде и Выборге поднялись в воздух»[175].

Как следует из этого донесения, тридцать восемь неопознанных самолетов нарушили воздушное пространство СССР из Финляндии. До недавнего времени считалось, что это были самолеты германских или финских ВВС. И это несмотря на то, что ни одна пограничная застава по истечении определенного времени не зафиксировала возвращение указанных самолетов на свои аэродромы. На самом же деле это были советские самолеты, возвращавшиеся после выполнения каких-то боевых заданий в воздушном пространстве Финляндии. В том, что это было именно так, можно убедиться, ознакомившись с двумя архивными документами.

Первый из них — это уже упоминавшаяся мною Оперативная сводка Генерального штаба РККА № 01 на 10.00 22.6.41, в которой, в частности, говорится, что в полосе ответственности Северного фронта «противник звеном самолетов типа бомбардировщик нарушил границу и вышел в район Ленинграда и Кронштадта. В воздушном бою сбито нашими истребителями два самолета. До 17 самолетов противника пытались пройти в район Выборг, но не дойдя повернули обратно. На остальных участках фронта спокойно». Как следует из этого документа, всего лишь два, а не 38 вражеских самолетов рано утром нарушили советско-финскую границу. Таким образом, в промежутке между 3.15 и 3.45 пограничники могли зафиксировать перелет через границу только советских самолетов — и ничьих других.

В подтверждение сказанного приведу второй документ под названием «Записка о проведенных переговорах между министром иностранных дел Финляндии М. Виттингом и советским послом в этой стране М. Орловым 21–23 июня 1941 года». Вот ее содержание:

«21 июня 1941 года министр Виттинг сообщил М. Орлову, что финское правительство наслышано о большей, чем обычно, концентрации советских войск на финской границе и спросил будет ли начата война между СССР и Германией. Орлов заверил, что начало войны невероятно. Во время вечерней беседы с Орловым 22 июня Виттинг констатировал состояние войны, существующее между Германией и СССР. М. Виттинг перечислил случаи бомбардировки территории Финляндии со стороны авиа и сухопутных сил СССР, случившиеся за день (Альскар, два финских военных транспорта, финский транспорт на пути к Аландским островам) и заявил протест. Орлов заявил, что он не может принять протест, сославшись на речь комиссара Молотова, произнесенную в этот день, что никаких бомбардировок не было, и что наоборот полеты совершались на территорию СССР с территории Финляндии.

Виттинг ответил, что 14 советских бомбардировщиков, которые бомбили Финляндию, действительно прилетели на советскую территорию из Финляндии и повторил свой протест. Орлов пообещал разобраться в этом деле. Орлов спросил о позиции Финляндии в возникшем конфликте. Министр Виттинг ответил, что парламент будет обсуждать этот вопрос 25 июня и добавил, что дальнейшие нападения на финскую территорию не улучшат отношения между Финляндией и СССР.

23 июня министр Виттинг информировал М. Орлова, что в соответствии с соглашением от 1921 года Финляндия размещает войска на Аландских островах, выразил протест в связи с обстрелами русскими в районе озера Иммола, и вручил Орлову ответ на запрос, данный советским консулом Орленко в Мариенхамме к губернатору Остербергу о разрешении на перемещения его служб с Аландских островов в Хельсинки»[176].

Из вышеприведенного документа также напрашивается вывод о том, что самолеты, рано утром нарушившие границу на участке 5-го (Энсонского) пограничного отряда Ленинградского округа, принадлежали ВВС Советского Союза, а не Германии или Финляндии, и возвращались они на свои аэродромы после бомбардировки ряда объектов на финской территории. Значительно большее их число, названное в докладе генерал-лейтенанта Г. А. Степанова, по всей видимости, объясняется тем, что на обратном пути над территорией Финляндии бомбардировщики встретили и сопровождали до своих аэродромов более 20 советских истребителей.

К этому следует добавить, что посол СССР в Финляндии М. Орлов чуть позже был вынужден от имени советского правительства принести извинения финской стороне за ошибочное упоминание в выступлении В. М. Молотова по радио в полдень 22 июня 1941 года того, что «налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с финской территории».

На сегодняшний день есть все основания утверждать, что подобные неправомерные действия за несколько часов до начала войны были осуществлены и советскими пограничниками. В исторической литературе мне пока встретился всего лишь один подобный факт, который произошел на участке 79-го (Измаильского) пограничного отряда Молдавского пограничного округа. Чтобы меня не обвинили в клевете или искажении фактов, привожу дословно выдержку из работы одного известного историка Пограничной службы ФСБ России.

«Командование округа не ограничилось пассивным ожиданием вторжения немецко-румынских войск, а активно собирало данные, осуществляло разведывательную работу. В сборник документов «Пограничные войска СССР. 1941 г.» включена оперативная сводка штаба пограничных войск Молдавского округа от 22 июня 1941 г. по состоянию на 20.30. В ней говорится: «С целью достать «языка» 5-е отделение Измаильского погранотряда из своего сержантского состава выслало группу пограничников, которая в 18.00 доставила на нашу сторону семь румынских солдат и одного сержанта».

Обратимся к воспоминаниям непосредственного исполнителя этой операции. Свидетельствует генерал-майор Никольский (Начальник Молдавского пограничного округа. — Прим. автора): «Такая трактовка этого события (говорит он о вышеизложенном документе) не отвечает действительности и приводит читателя к неправильным выводам. Думаю, это произошло оттого, что переданное мной в Москву донесение было записано дежурным офицером-пограничником неточно».

Фактически, утверждает Никольский, четыреста человек румын в Тульче добровольно перешли на сторону Советов, а подразделения 33-го пехотного полка, рассредоченные по разным селам, окружающим Тульчу, также не оказали сопротивления нашим пограничникам, тоже перешли на нашу сторону.

«Должен дать и вторую справку о том, что меня заставило направить группу пограничников в тыл врага 21 июня 1941 г. Мой заместитель по разведке полковник Троицкий доложил, что разместившаяся неподалеку от Измаила транспортная авиация гитлеровцев готовит заброску парашютистов. Подготовлены два отряда до ста человек каждый для заброски в Одессу, и три отряда такой же численности — в Крым. Это сообщение было очень важное. Его надо было проверить боевой разведкой».

«Однако, — как пишет дальше Никольский, — вторая задача не была выполнена. Группа пограничников была заброшена в Тульчу еще до начала войны, а ее действия не ограничились только подрывом склада боеприпасов, но и захватом командования крепости в Тульче, от которого мы потребовали отдать распоряжение своим артиллеристам открыть огонь по собственным объектам. Подумав минутку, продолжает Никольский, начальник крепости согласился открыть огонь из орудий с крепостных площадок по порту Сулин, городу Исакча и Галац.

Эти выстрелы крепостных румынских орудий известили немцев и румын о том, что русские заняли Тульчу»[177].

Из приведенного отрывка из воспоминаний генерал-майора Н. П. Никольского следует, что уже 21 июня 1941 года крупное подразделение пограничников перешло границу и своими активными действиями якобы поддержало стихийное восстание жителей г. Тульчи и личного состава 33-го пехотного полка румынской армии против собственного правительства. Конечно, в подобное верится с трудом, но, как говорится, «что написано пером, то не вырубишь топором». Затем последовал подрыв румынского склада боеприпасов, захват командования крепости в этом городе, которое по требованию пограничников приказало гарнизону крепости открыть артиллерийский огонь по ряду объектов и городов на территории Румынии. Если учесть, что к этому моменту Румыния еще не находилась в состоянии войны с Советским Союзом, то можно с уверенностью утверждать, что подобные действия пограничников могли быть использованы Германией и Румынией как повод для развязывания войны.

Что касается румынских городов, которые, по мнению генерал-майора Н. П. Никольского, были подвергнуты артиллерийскому обстрелу, то, на мой взгляд, это не что иное, как выдумка уважаемого ветерана, и вот почему. Расстояние между г. Тульча, откуда велась стрельба, до городов Исакча, Галац и порта Сулин 28, 56 и 60 километров соответственно. Как известно, в тот период крепостных орудий с такой дальностью стрельбы еще не существовало. Поэтому обстрел мог вестись лишь по румынским военным объектам, находящимся на расстоянии 15–20 километров от крепости, а также по советской территории, до которой было всего лишь 6–7 километров. Но даже если представить, что обстрел из крепостных орудий велся только по военным объектам на территории Румынии, то он в любом случае мог спровоцировать ответный огонь румынских частей, расположенных вдоль рек Прут и Дунай, по территории Советского Союза. Ведь никому из румынских генералов и офицеров и в голову не могла прийти мысль о том, что именно их артиллерия стреляет по своим. Если эта версия верна, то тогда становится понятно и происхождение тех ночных обстрелов пограничных застав, комендатур и населенных пунктов Молдавской ССР, о которых в своих воспоминаниях упоминают некоторые участники первых боев на советско-румынской границе. Напомню, что произошли эти обстрелы за 2–3 часа до начала фашистской агрессии против СССР.

Надеюсь, каждому понятно, что подобные действия на границе не могли быть предприняты без санкции высшего военно-политического руководства страны.

В этой связи хочу привлечь внимание читателей к одному документу, который многим любителям истории известен довольно-таки давно. Имеется в виду Директива № 1 от 21 июня 1941 года за подписью наркома обороны СССР и начальника Генерального штаба Красной армии. Как известно, впервые об этом документе и о том, как непросто шел процесс ее согласования со Сталиным, в своих мемуарах поведал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Он же первым опубликовал ее якобы полный текст. Ниже публикуется этот вариант Директивы.

«Военным советом ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдОВО. Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота

1. В течении 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, Приб. ОВО, Зап. ОВО, КОВО, Од. ОВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

Приказываю:

а) в течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточено и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко, Жуков. 21 июня 1941 года.»[178]

В таком виде этот документ многие десятилетия кочевал по страницам всевозможных книг и научных исследований.

Однако в декабре 2009 г. в интернете был выложен несколько другой вариант этой Директивы, ранее никогда не публиковавшийся в каких-либо сборниках или исторических работах. По мнению исследователя Сергея Чекунова, первым опубликовавшего этот документ, он представляет собой написанный в явной спешке текст той самой «Директивы № 1 от 21 июня 1941 г.», который ориентировочно в 23.30 последний раз был представлен Сталину на согласование.

В этом варианте указанного документа сохранились все пометки и зачеркивания, которые были сделаны, по всей видимости, рукой Сталина. Ниже приводится копия этого рукописного текста Директивы со всеми исправлениями и дополнениями. Жирным шрифтом мною выделены те предложения, которые отсутствуют в жуковском варианте вышеназванного документа.

«Шифром. Расшифровать немедленно. Военным советом ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдОВО. Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота

1. В течение в ночь 22.6.41. 23.6.41 возможно внезапное нападение немцев на фронтах участках ЛВО, Приб. ОВО, Зап. ОВО, КОВО, Од. ОВО, ЛВО. Нападение немцев может начаться с провока- Сегодня 22.6.41 г. на рассвете сосредоточить ционных действий. Особенно со стороны Румынии.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, западного, Киевского и Одесского округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

3. Приказываю:

а) В течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов и полевые сооружения вдоль на государственной границе.

б) Перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать.

в) Все части расположенные в лагерях привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточено и замаскированно и зарывшись в землю.

г) В случае каких-либо провокаций со стороны немцев или их союзников ни на какие провокации не поддаваться, приняв все меры к немедленному урегулированию недоразумений мирных путем.

г) Противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов.

д) Эвакуац Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко, Жуков. 21 июня 1941 года.»[179]

На Директиве, не имеющей номера, есть служебные пометки: «Директива поступила в шифровальный отдел в 23.45 21 июня 1941 года. Машинистка Грибкова отпечатала две копии в 23.50. Первый экземпляр машинописной копии передан в НКВМФ. Второй экземпляр машинописной копии передан Покровскому». Директива отправлена в 00.30 в ЛВО, ЗОВО, КОВО, ОдВО, ПрибОВО под номерами: 19942, 19943, 19944, 19945, 19946 соответственно.

В этом варианте Директивы № 1 обращает на себя внимание два момента. Во-первых, в нем трижды в разной интерпретации говорится о возможных провокациях со стороны немцев и их союзников, а также дважды высказывается требование — не поддаваться ни на какие провокации. Не многовато ли для довольно-таки небольшого по объему документа? Ведь главное требование к любому военному документу — это краткость и ясность изложения основных его положений.

И, во-вторых, в ожидании нападения немцев Директива акцентирует внимание Военных Советов округов на том, что эти вооруженные провокации наиболее вероятны со стороны Румынии. На мой взгляд, в этом нет никакой логики. Как известно, абсолютное большинство (около 90 %) провокационных действий на границе накануне войны происходили именно на советско-германском участке, а не на советско-румынском. Но если предположить, что упоминание Румынии как наиболее вероятного организатора провокаций на границе на самом деле было окончательным утверждением места ее осуществления советской стороной, то тогда все становится на свои места.

В русле этого вывода можно рассматривать также один из пунктов рукописного варианта указанной директивы, который в мемуарах Г. К. Жукова почему-то отсутствует. Имеется в виду первый пункт «г», в котором говорится, что «в случае каких-либо провокаций со стороны немцев или их союзников, ни на какие провокации не поддаваться, приняв все меры к немедленному урегулированию недоразумений мирным путем». В этой связи хочу напомнить, что ведение погранпредставительской работы на границе — это функция пограничных войск. В случае любых провокаций на государственной границе именно начальники пограничных отрядов первыми предпринимают меры по их мирному урегулированию. Убрав из своего варианта Директивы № 1 от 21 июня 1941 года упоминание о Румынии как наиболее вероятном организаторе вооруженной провокации на границе, а также пункт, требующий мирным путем урегулировать любой конфликт, Г. К. Жуков тем самым косвенно подтвердил правдоподобность ранее приведенного рассказа начальника Молдавского пограничного округа генерал-майора Н. П. Никольского о боевых действиях его подчиненных на территории Румынии за несколько часов до начала войны. А, как известно, международное право подобные действия одного государства в отношении другого, которые не находятся в состоянии войны, квалифицирует как военно-политическую провокацию.

На мой взгляд, очень странные события ночью 22 июня 1941 года происходили также и на участке 86-го (Августовского) пограничного отряда Белорусского пограничного округа. Как следует из воспоминаний полковника в отставке Г. И. Здорного, занимавшего в начале войны должность начальника вышеназванного отряда, около 2-х часов ночи на стыке 6-й и 7-й застав произошло довольно-таки крупное боестолкновение пограничников с подразделением немецких войск, которое вторглось на советскую территорию[180]. В ходе ожесточенного боя нападавшие, якобы потеряв несколько человек убитыми и ранеными, были отброшены за границу. Следует, однако, заметить, что этот факт никакими документами или свидетельскими показаниями других участников первых боев на участке этого пограничного отряда не подтверждается. Даже полковник в отставке Д. С. Аврамчук, исполнявший в ночь с 21 на 22 июня 1941 года обязанности оперативного дежурного 86-го пограничного отряда, ни словом об этом в своих воспоминаниях не обмолвился. О произошедшем в это же время боестолкновении на участке 11-й заставы, которое он принял за начало войны, он упоминает, а вот о других случаях — нет. Странно. Как известно, оперативный дежурный во все времена считался самым информированным человеком в пограничном отряде. Мимо него не могла пройти малейшая информация, касающаяся обстановки на границе, не говоря уже о боестолкновении на участке той или иной пограничной заставы. Не подтверждает этот факт и бывший начальник 7-й пограничной заставы майор А. Е. Шацкий[181]. Из этого следует, что никакого боя пограничников 6-й и 7-й застав с солдатами вермахта ночью 22 июня не было. Однако если в исторической литературе на протяжении многих десятилетий об этом говорится как о реальном факте, то можно предположить, что какие-то события в это время там все-таки имели место. Но какие?

Изучив всю доступную на сегодняшний день информацию о тех далеких событиях, я склоняюсь к выводу о том, что в районе стыка 6-й и 7-й застав 86-го (Августовского) пограничного отряда была осуществлена инсценировка провокационных действий немецких войск на советской территории. Трудно в это поверить, но известные на сегодняшний день факты свидетельствуют о том, что все могло быть именно так.

Прежде всего следует отметить, что на протяжении многих послевоенных десятилетий пограничные историки скрывали сам факт нахождения 21–22 июня 1941 года начальника Пограничных войск СССР генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова на участке 86-го пограничного отряда, утверждая, что войну он встретил на стыке 86-го и 87-го пограничных отрядов. На самом же деле с 14 часов 21 июня и до самого начала фашистской агрессии он вместе с начальником Пограничных войск НКВД БССР генерал-лейтенантом И. А. Богдановым и группой офицеров ГУПВ НКВД СССР находился на участке этого отряда. Сперва в штабе пограничного отряда, а затем в штабе 5-й погранкомендатуры в п. Граево. Там и застала его война. Но если на протяжении стольких лет этот факт тщательно скрывался от исследователей, значит, в этом был какой-то определенный смысл.

Об этом же свидетельствует и довольно-таки странный маршрут запланированного передвижения группы генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова в г. Вильно Литовской ССР. Самый короткий путь к указанному городу в то время пролегал от г. Августов через Гродно и далее на г. Вильно. Однако начальник Пограничных войск Советского Союза выбрал иной маршрут, который в несколько раз длиннее первого: г. Августов — п. Граево — г. Белосток — г. Вильно. Почему он поступил именно так, станет понятно чуть позже.

Есть еще один факт, подтверждающий ранее высказанную мною гипотезу. По завершении служебного совещания с офицерами, проведенного генерал-лейтенантом Г. Г. Соколовым в штабе Августовского погранотряда, заместитель начальника пограничного отряда по политчасти батальонный комиссар И. Г. Герасименко около 18 часов убыл на 7-ю заставу. Пробыв там до 2-х часов ночи, он затем выехал в штаб 2-й погранкомендатуры в п. Липск[182]. Но, как известно, именно в это время на правом фланге 7-й заставы якобы происходило боестолкновение пограничников с вторгнувшейся на советскую территорию группой немецких солдат и офицеров. Если бы это были реальные боевые действия, а не исценировка провокации вермахта на одном из участков советско-германской границы, то заместитель начальника пограничного отряда по политчасти ни в коем случае не покинул бы указанную выше заставу. Это аксиома. Иначе бы его обвинили в трусости — со всеми вытекающими отсюда последствиями. А если он так поступил, то можно предположить, что ему было поручено осуществить политический контроль за проведением указанной акции. К этому следует добавить, что, несмотря на строжайшее указание Сталина не давать повода немцам для развязывания войны, командующий 3-й армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов за день до этого события передал в подчинение командира 345-го стрелкового полка, дислоцировавшегося в г. Августове, отдельный разведывательный батальон и батарею 53-го легкого артиллерийского полка 27-й стрелковой дивизии, которые уже к исходу 21 июня 1941 года выдвинулись в район стыка участков 10-й и 11-й погранзастав.

О том, что на правом фланге 86-го (Августовского) пограничного отряда в ночь на 22 июня 1941 года готовилась инсценировка якобы крупного боестолкновения пограничников с войсками вермахта, свидетельствует еще и тот факт, что в субботу вечером о предстоящих якобы учениях вблизи границы военнослужащих подразделений Западного особого военного округа, которые были привлечены для строительства оборонительных сооружений вдоль Августовского канала, уведомили именно пограничники.

В подтверждение сказанного приведу небольшую выдержку из воспоминания пулеметчика 1-го батальона 184-го стрелкового полка 56-й СД М. И. Алексеенко. «Наш полк, — пишет он, — располагался недалеко от западной границы около деревни Гожа, на реке Неман. В мае 1941 года 1-й батальон нашего полка послали на самую границу рыть противотанковый ров. Мы разбили наши палатки около вспаханной контрольно-пограничной полосы. Каждый день нас пропускали пограничники на работу и с работы через эту вспаханную контрольную полосу. Задание мы выполнили в срок. 21 июня 1941 года (это было в субботу) мы закончили работу. Нам пообещали, что в воскресенье мы работать не будем. Наш командир батальона, капитан Корнух (Трофим Федорович) и командир роты капитан Палащенко уехали в отпуск. Нас предупредили, что в воскресенье будут маневры соседних частей и, что все будет, как на войне, чтобы не было паники. Вечером, когда мы возвращались в свои палатки, и переходили контрольную полосу, пограничники сказали нам, что немцы нарушили границу в Августовском лесу. В лагере нам велели привести все в полную боевую готовность. Ввиду сложной обстановки нам велели лечь спать одетыми. Спал я очень плохо. С немецкой стороны раздавался страшный грохот. Что они там делают? Неужели Олеся права? Неужели немцы подтягивают танки к границе и собираются на нас напасть? Стало сереть. Шум у немцев прекратился, и стало тихо-тихо. Вдруг началась страшная стрельба со стороны немцев, а в воздухе, на большой высоте засновали самолеты. Я слышал, что стреляют боевыми снарядами, и разбудил рядом лежащего Юрия Колпащикова: «Слушай, а ведь стреляют не холостыми!» «Спи! — сказал он. Тебе сказали, что в воскресенье будут маневры, и все будет, как на войне». Снаряды разрывались где-то далеко за нами. Потом они стали приближаться. И тут мы услышали: «Первый батальон, подъем, в ружье!» По боевой тревоге мы схватили из пирамид винтовки и пулеметы, перешли контрольную полосу и заняли дзоты. На нашем участке немцы не пошли»[183].

К сказанному уважаемым ветераном позволю себе сделать небольшое уточнение. Вечером 21 июня 1941 года еще ни на одном участке советско-германской границы, проходящей по Августовскому лесу, немцы ее не нарушали. Таким образом, информация, переданная пограничным нарядом военнослужащим стрелкового батальона, следует рассматривать не иначе как элемент дезинформации накануне тех событий, которые должны были произойти ночью 22 июня 1941 года на стыке 6-й и 7-й застав 86-го пограничного отряда.

Что-то подобное, но чуть раньше, происходило и на участке 107-го (Мариямского) пограничного отряда Белорусского округа. Судя по работам некоторых пограничных историков, ночью 22 июня 1941 года здесь также произошли боевые столкновения военнослужащих 5 и 7-й застав с подразделениями немецких войск[184]. По странному стечению обстоятельств и в этом случае ровно за сутки до вышеназванных событий в соответствии с Директивой командующего 11-й армией от 20.06.41 № 005 в район п. Кальвария, что в тылу 7-й заставы 107-го пограничного отряда, занял позиции батальон 374-го стрелкового полка 126-й СД, усиленный одним дивизионом гаубичного артиллерийского полка 128-й СД. Нельзя исключать, что и в этом случае мы имеем дело с хорошо спланированной и грамотно осуществленной инсценировкой нападения подразделений немецкого вермахта на советских пограничников.

На первый взгляд все, что было сказано выше, больше похоже на выдумку, чем на реальные исторические факты. Однако если оба ранее приведенных примера так называемых боестолкновений пограничников с немецкими войсками, произошедшие всего лишь за 2–3 часа до начала официального начала войны, рассматривать в тесной связи с другими, такими, как создание при Л. П. Берии специальной группы диверсантов, содержание разговоров видного советского диверсанта Эйтингона — в середине июня и наркома обороны СССР Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко — ночью 22 июня 1941 года с командующим Западным особым военным округом генералом армии Д. Г. Павловым и рядом других, то ранее высказанная мною гипотеза приобретает вполне реальные очертания.

В пользу этого вывода свидетельствует и тот факт, что ни один из ранее приведенных примеров так называемых боестолкновений пограничников с подразделениями немецких войск, а также артиллерийских обстрелов советской территории ночью 22 июня 1941 года не нашли своего отражения в «Журнале оперативной записи» дежурных по Главному управлению пограничных войск. Подобное может быть лишь в одном случае — если это были не реальные события, а обыкновенные инсценировки провокационных действий советской стороны с целью получить формальный повод для начала упреждающих наступательных действий против Германии и ее союзников.

Все это вместе взятое вынуждает еще больше усомниться в правдоподобности официальной историографии относительно хронологии тех событий, которые произошли накануне и в первые часы войны на западной границе. Возьму на себя смелость, используя всю имеющуюся на сегодняшний день открытую информацию, хотя бы частично реконструировать основные события последних предвоенных суток, произошедшие на государственной границе начиная с 21 июня 1941 года.

Итак, какими же событиями отмечены последние сутки перед началом войны, а также первые ее часы?

Хочу особо подчеркнуть, что это авторская версия основных событий, произошедших на западной границе СССР в течение последних суток перед началом войны. Но основывается она не на слухах, а на тех конкретных фактах, которые приведены в работах пограничных историков, воспоминаниях некоторых участников Великой Отечественной войны, а также на ряде архивных документов, которые в разное время были введены в научный оборот. Тем не менее думаю, что потребуется еще немало времени для того, чтобы до конца распутать весь клубок противоречивых фактов и событий того непростого времени в истории нашей страны.

О мужестве и героизме пограничников в годы Великой Отечественной войны написано и сказано немало. Это утверждение стало уже своего рода аксиомой, не вызывающей ни у кого даже и тени сомнения. В работах многих историков, писателей и публицистов приведены сотни реальных примеров их героических подвигов, что избавляет меня от необходимости их вновь подробно перечислять. Ясно одно, что в первые дни войны в условиях всеобщей растерянности и потери управления на всех уровнях государственной и местной власти, паралича воли у военного командования абсолютное большинство пограничников не только стойко оборонялись, но и умело вели наступательные действия. В последующем, выполняя задачи по охране тыла Действующей армии, они вписали немало ярких страниц в боевую летопись советских пограничных войск.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин в своем приветствии по случаю 25-летия со дня образования пограничных войск НКВД СССР, отмечая их заслуги перед Отечеством, подчеркивал: «В настоящей войне советские пограничники вписали славные страницы в историю пограничных войск. Они первыми приняли на себя удар фашистских полчищ и, можно смело сказать, не посрамили славных традиций русского оружия. В тяжелых условиях борьбы с внезапно напавшими и колоссально преобладающими вражескими силами, пограничники героически сражались и погибали, отстаивая границы нашей земли»[185].

Сегодня также хорошо известны высокие оценки боевой деятельности пограничников в годы войны со стороны таких выдающихся полководцев Великой Отечественной войны, как Г. К. Жуков, А. М. Василевский, К. К. Рокоссовский, И. Х. Баграмян, Н. В. Ватутин и некоторые другие. В этом с ними вполне солидарны многие руководители партийных органов пограничных областей, а также другие военные и гражданские должностные лица, наблюдавшие за их действиями в годы войны.

К примеру, в докладной записке секретаря Белостокского обкома КП(б) Белоруссии А. П. Эльмана в ЦК КП(б) «Об эвакуации в Белостокской области» отмечено, что «стойко и мужественно действовали пограничники, которые фактически одни, держали оборону. Командование погранвойск держало все время тесную связь с обкомом и информировало обком о ходе военных действий и продвижении врага»[186].

Секретарь Брестского обкома КП(б)Б М. Н. Тупицын, информируя ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)Б о положении на фронте Брест-Кобринского направления по состоянию на 25 июня 1941 года, отметил, что «в частях 4-й армии началась паника. Застигнутые внезапным нападением, командиры растерялись. Можно было наблюдать такую картину, когда тысячи командиров и бойцов обращались в бегство. Работники обкома партии вместе с группой пограничников пробовали задержать бегущих с фронта, и временно удалось приостановить это позорное бегство»[187].

В рапорте начальника 3-го отдела 10-й армии Западного фронта полкового комиссара Лося на имя начальника 3-го Управления НКО СССР говорится, что «из отходящих пограничников в 200 человек под руководством оперативного состава были созданы заградотряды, задерживающие всех бегущих и направлявшие их на пункты, где штабом армии формировались полки и отправлялись на фронт. Во все основные, решающие пункты направлялся оперативный состав, которому придавались группы пограничников и командиров. Кроме того, в связи с тем, что город остался без власти, и так как Белосток является еще базой снабжения наших частей, была сформирована оперативная группа при коменданте города, усиленная пограничниками, в Белостоке был восстановлен порядок с применением всех мер военного времени»[188].

Достаточно высоко оценивало морально-боевые качества пограничников и немецкое командование. В воспоминаниях некоторых немецких генералов, а также на страницах Журналов боевых действий соединений и объединений вермахта встречаются упоминания о пограничных заставах и других подразделениях на западной границе, которые оказали их войскам наиболее упорное сопротивление. Так, начальник штаба 4-й армии группы армий «Центр» генерал Г. Блюментрит, отмечая повсеместно очень слабое сопротивление частей Красной армии в первые часы войны, вынужден был признаться, что «только в Брестской крепости, где находилась школа ГПУ, русские, оказывали фанатическое сопротивление»[189]. Как известно, в Брестской крепости в тот момент, кроме частей Красной армии, находились батальон конвойных войск НКВД СССР неполного состава, сборы спортсменов и наблюдателей, курсы по подготовке водительского состава, транспортная рота, а также управление и взвод связи третьей погранкомендатуры, 3-я резервная и 9-я линейная застава 17-го (Брестского) пограничного отряда.

Бывший офицер вермахта Вернер Хаупт в своей книге «Сражение группы армий «Центр», описывая первые бои на границе, отмечал: «…русские повсюду отступают. Только в казарме ГПУ в Мельнике гарнизон занял оборону и отражал любую атаку. К 7.15 удалось овладеть Мельником и окончательно выйти на простор…». В данном случае речь могла идти о 1-й пограничной заставе 17-го (Брестского) пограничного отряда Белорусского пограничного округа. Немецкий писатель-исследователь Пауль Карель в книге «Гитлер идет на Восток (1941–1943)», основываясь на рассказах фронтовиков, дает высокую оценку стойкости и мужеству пограничников 5-й заставы 17-го (Брестского) и 14-й заставы 92-го (Перемышльского) пограничных отрядов соответственно Белорусского и Украинского округов. В Журнале боевых действий 24-го танкового корпуса вермахта, который форсировал р. Буг несколько южнее г. Брест, есть такая запись: «3.15. На всем фронте никакого или слабое сопротивление противника. Мост у Кодень захвачен неповрежденным в результате внезапного налета. В некоторых местах у Приборово, в лесу юго-восточнее Липлевки, у Домачево, у Отоки и у Страдечь противник оказывает местное упорное сопротивление»[190]. Как удалось установить, в указанных населенных пунктах кроме 13, 15, 16, 17 и 18-й пограничных застав в тот момент других воинских подразделений не было. «Русская пехота плохо дралась в противоположность ГПУ», — говорится в боевом донесении 445-го пехотного полка вермахта.

Таким образом, и по мнению немецкого командования в первых боях на границе пограничники продемонстрировали более высокий уровень профессионализма, мужества и стойкости в бою, нежели военнослужащие Красной армии. Более того, у нас, может быть, впервые появились конкретные данные о пограничных заставах, которые, по оценкам врага, наиболее стойко оборонялись против его превосходящих сил в первые часы начавшейся войны.

А вот дальше начинается самое интересное. Сравнив номера пограничных застав, указанных выше, с теми, которые чаще других упоминаются в работах пограничных историков как наиболее героически сражавшиеся с немецкими захватчиками, можно убедиться, что в большинстве случаев они не совпадают. О 1, 16, 17 и 18-й заставах 17-го пограничного отряда мне не удалось найти упоминания ни в одной работе ведомственных ученых-историков. Также ни одна из вышеперечисленных застав после войны не удостоилась звания именной. Из всех упомянутых немецким командованием пограничных застав, кому в отечественной литературе уделено хоть какое-то внимание, остаются 5-я и 15-я заставы Брестского и 14-я заставы 92-го (Перемышльского) пограничных отрядов. И все! Получается, что наш главный противник в той войне в своих официальных документах отдает должное мужеству и героизму советских пограничников указанных ранее застав, а в отечественной исторической литературе о многих из них даже не упоминается.

Также ничего не сказано в работах пограничных историков о десятках других примеров мужества и героизма советских пограничников в годы войны. И это несмотря на то, что все они отражены в архивных документах — и с ними может ознакомиться любой желающий.

Как уже отмечалось, мне не удалось найти в исторических исследованиях упоминаний о боевых действиях Отдельной противодесантной бригады пограничных войск, входившей в состав войск охраны тыла Южного фронта. А ведь личный состав этого соединения очень достойно сражался с фашистскими захватчиками.

Пытаясь остановить прорыв немецких войск в районе г. Умань с севера, который грозил полным окружением 6-й и 12-й армий, командование Южного фронта приняло решение нанести контрудар по наступающему противнику. Для этого была создана группировка войск в составе 2-го механизированного корпуса и сводного отряда пограничников. Основой для создания этого отряда послужили 1-й и 3-й батальоны 43-го резервного пограничного полка и 2-я комендатура 23-го пограничного отряда, входившие в состав противодесантной бригады. Общая его численность составила 1651 человек.

Вот что сказано об их действиях в Донесении командования Южного фронта Главнокомандующему Юго-Западным направлением Маршалу СССР С. М. Буденному:

«20.7. по инициативе Южного фронта в р-н Умань, Христиновка были переброшены части 2МК и отряд, сформированный из запасного полка и одного погранотряда, которые отбросили противника на 20 км на север и на протяжении 10 дней удерживали Поташ, Яроватка, Цибермановка, создав ворота, в которые выходили части Понеделина и Музыченко. По существу выход был обеспечен».

В тех боях пограничники понесли тяжелейшие потери, однако поставленная задача ими была выполнена.

Не оценены историками в полной мере героизм и мужество бойцов, командиров и политработников 95-го пограничного полка особого назначения. Хочу сразу оговориться, что эта воинская часть не имеет ничего общего с 95-м (Надворненским) пограничным отрядом Украинского пограничного округа. Как следует из архивных документов, 95-й пограничный полк особого назначения был сформирован в декабре 1941 года за счет личного состава 21-го кавалерийского полка, 157-го полка по охране особо важных промышленных объектов НКВД СССР и остатков 95-го пограничного отряда. Вот что говорится в приказе командования 74-й стрелковой дивизии от 13 февраля 1942 года о смелых и самоотверженных действиях личного состава этого пограничного полка: «Находясь в подчинении 74 СД, 95 ППОН героически дрался с заклятыми врагами нашей Великой социалистической Родины и за период с 5 декабря 1941 по 13 февраля 1942 года уничтожил 2 945 солдат и офицеров противника, ранил 1 421 чел., и взял 7 человек пленных.

95 ППОН на протяжении 8 дней, несмотря на бешенный натиск превосходящих сил врага, держал оборону Еленовки, Софиевки, Убежища, Ольховатки. С 13-го декабря по сегодняшний день стойко обороняет рубеж Вергелевка-Октябрьский… В операции 22 декабря 1941 г. по взятию города Дебальцева 95-й пограничный полк сыграл решающую роль. Личный состав полка во главе с командиром майором Фадеевым и военкомом батальонным комиссаром Майсурадзе самоотверженно и блестяще выполнил свою задачу. За несколько часов город был очищен от немцев, в течение трех дней и четырех ночей полк удерживал его, ведя непрерывные бои. И только после неоднократных атак превосходящих сил противника по приказу штаба дивизии 95-й полк вышел из окружения на прежний рубеж».

Следует также отметить, что этот пограничный полк за героические действия на фронтах Великой Отечественной войны впоследствии был отмечен высшей наградой СССР — орденом Ленина. Однако о его существовании нет упоминания в большинстве современных исторических работ.

Практически забытым оказался и подвиг личного состава 181-го отдельного пограничного батальона Мурманского пограничного округа, который одним из первых в июле 1941 г. осуществил морской десант на северо-западное побережье губы Большая Западная Лица. Действующие в тылу противника пограничники отвлекли на себя часть его сил с фронта, чем способствовали успешным действиям 52-й стрелковой дивизии, которая энергичными контратаками смогла сбросить немцев с восточного берега реки Западная Лица и восстановить прежнее положение на своем участке фронта. Об успешных действиях пограничников 8 июля 1941 г. в своем сообщении упомянуло Совинформбюро.

Очень поверхностно и не совсем объективно, на мой взгляд, в ведомственной исторической литературе отображено участие курсантов Ленинградского военно-морского пограничного училища в обороне г. Ленинграда.

К примеру, кандидат исторических наук В. В. Терещенко по этому поводу утверждает, что «в ночь на 1 сентября 1941 г. сформированный батальон курсантов в 400 человек под командованием капитана 3 ранга Чиркова и военкома Хоша занял оборонительный рубеж на правом берегу Невы в районе Ивановских порогов и три месяца держал оборону, отразив все попытки немцев сходу форсировать Неву в этом районе. 18 сентября 1941 г. из этого батальона выделена рота курсантов в составе 150 человек для участия в десантной операции в районе Шлиссельбурга. В бой их повел политрук Каширкин Под огнем врага с пением «Интернационала» курсанты преодолели водную преграду и закрепились на берегу, что позволило приступить к высадке второго эшелона десанта. За проявленную при этом отвагу и мужество многие курсанты были награждены орденами и медалями. 6 декабря 1941 г. отряд училища возвратился с линии фронта в Ленинград, потеряв в боях 46 человек убитыми и 18 раненными»[191]. И больше никаких подробностей, кроме нескольких фамилий награжденных из числа личного состава училища.

А ведь это в высшей степени не только героическая, но одновременно и трагическая страница в истории пограничных войск СССР. Как известно, 8 сентября 1941 г. немецкие войска, взяв город Шлиссельбург, полностью блокировали Ленинград с суши. Советское командование спешно приступило к подготовке операции по деблокаде Ленинграда, предусматривающей нанесение встречных ударов в наиболее узком месте блокадного кольца южнее Ладоги. Частью общего замысла был план высадки 1-й дивизии НКВД и батальона Ладожской военной флотилии в район Шлиссельбурга с целью овладения городом и последующего соединения с войсками 54-й армии юго-восточнее Синявино. Однако с самого начала дело с организацией высадки десанта не заладилось. Из-за шторма намеченную на 19 сентября высадку перенесли. Дважды — в ночь на 21 и на 22 сентября — также предпринимались безуспешные попытки высадить десант.

Днем 22 сентября командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков потребовал в ультимативной форме высадить десант во что бы то ни стало в назначенном месте. Однако и в этот раз (в ночь с 23 на 24 сентября) десант не был высажен. Утром 25 сентября Г. К. Жуков, выведенный из себя безуспешными попытками высадки десанта ночью, приказал произвести высадку десанта днем на восточной окраине Шлиссельбурга, в расположении оборонительных позиций противника. Причем сделать это нужно было немедленно, в тот же день. Десантный отряд численностью около 200 человек был сформирован из оказавшихся «под рукой» подразделений, куда вошли и 105 курсантов военноморского пограничного училища. Как и следовало ожидать, плохо подготовленная десантная операция, да еще днем, завершилась неудачно. Обнаружив приближение десанта, немецкие войска открыли по нему с берега огонь из орудий, минометов и пулеметов, скоро налетела фашистская авиация. Бой продолжался до поздней ночи. Из 189 человек, десантировавшихся 25 сентября, в живых осталось лишь 14 человек. В отечественной исторической литературе по поводу этой операции делается вывод, что она позволила десанту оттянуть на себя значительные силы противника. Однако этот вывод не подтверждается никакими документами.

Таким образом, и по числу моряков-пограничников, участвовавших в этом десанте, и по понесенным ими потерям картина вырисовывается совсем иная. Бесспорным остается лишь тот факт, что курсанты училища, понимая, что их посылают на верную смерть, тем не менее до конца исполнили свой долг перед Родиной.

Можно привести десятки других примеров мужества, героизма и воинской доблести пограничников в годы войны, которые, к сожалению, не попали в работы современных историков.

Наряду с этим сплошь и рядом встречаются, я бы сказал, легковесные повествования о подвигах отдельных военнослужащих, подразделений и даже пограничных частей, которые, на мой взгляд, не имеют ничего общего с реальными событиями того времени.

К примеру, в одном научном труде приведены воспоминания бывшего военнослужащего 20-й погранзаставы 2-го (Каларашского) пограничного отряда Молдавского округа Г. С. Сарафанова о первых боях на границе, в которых он якобы лично принимал участие. Один небольшой отрывок привожу дословно:

«Девять суток мы защищали заставу, сутками не принимали пищу, но у нас всегда был бодрый вид, а в душах кипела ненависть к врагу, которого мы беспощадно истребляли. За девять дней нашей героической заставой было уничтожено 1 000 вражеских солдат и офицеров, до 40 танков и автомашин. Я сам за время обороны уничтожил пятнадцать солдат и одного офицера, взорвал два танка. Врагу не удалось сломить нашу оборону»[192].

Не буду подробно комментировать эту байку уважаемого ветерана. Замечу лишь, что на участке этого отряда противник 22 июня проводил лишь разведку боем, а перешел в наступление лишь 2-го июля 1941 года — и в тот же день прорвал оборону наших войск. К этому следует добавить, что в его боевых порядках не было ни одного танка.

Через несколько страниц в этой же книге рассказывается о том, как при обороне г. Очакова «только два поста комендатуры (30–35 чел.) за три часа боя с противником, уничтожили более 600 солдат и офицеров» [193]. В данном случае ссылка сделана на серьезный научный труд под названием «Пограничные войска СССР 1941 г. Сборник документов и материалов», подготовленный под эгидой Академии наук СССР, Главного и Политического управления пограничных войск СССР в 1976 году.

Уже не одно десятилетие многие историки в своих работах каждый по-своему описывают подвиг военфельдшера 4-й погранкомендатуры 90-го (Владимир-Волынского) погранотряда В. П. Карпенчука. Первым привел его в своей книге «1941. 22 июня» известный историк-диссидент Александр Некрич. Привожу эту выдержку дословно: «Идет ожесточенный бой в пограничном городке Сокале. Советский воин Корнейчук, накинув на себя смоченный бензином пылающий халат, бросается под вражеский танк. Устрашенные, поспешно отходят другие немецкие танки».

В более поздних работах пограничных историков этот же случай преподносится в несколько другом плане. В одной из них герой-пограничник, объятый пламенем, бросается на моторный люк танка. В другой уже смоченный бензином пылающий халат бросает на решетку моторного люка, а сам, объятый пламенем, кидается под танк, в результате чего тот взрывается.

Неужели до сих пор никто не усомнился в том, что подобным способом танк уничтожить невозможно? Это понятно каждому и без специальных военно-технических знаний, тем не менее этот сомнительный пример уже многие десятилетия не сходит со страниц книг о войне. К слову сказать, ничего об этом подвиге не сказано в докладной записке начальника этого пограничного отряда майора М. С. Бычковского на имя начальника Украинского пограничного округа генерал-лейтенанта В. А. Хоменко. В итоговом же докладе «О служебно-боевой деятельности пограничных войск НКВД Юго-Западного фронта за период с 22 июня 1941 года по 1 апреля 1942 года» дана такая оценка боевым действиям пограничников 4-й пограничной комендатуры этого отряда: «Штаб 4-й погранкомендатуры, 13, 14, 15, 16 и 4-я резервная заставы, мангруппа и другие подразделения, находящиеся в г. Сокаль, подверглись ураганному артиллерийскому, минометному и пулеметному огню, оставив часть семей начсостава отошли на Тартакув»[194]. Судя по приведенному отрывку из официального документа, никаких танков на тот момент в районе г. Сокаль не было. Объясняется это тем, что первыми начали форсировать пограничную реку Западный Буг на участке 90-го (Владимир-Волынского) пограничного отряда 57-я и 75-я пехотные дивизии вермахта. С передовыми подразделениями именно этих двух дивизий и вступили в ожесточенный бой пограничники. Танковые же соединения немецкой группы армий «Юг» на этом участке были введены в сражение ближе к обеду первого дня войны. Но к этому времени какое-либо сопротивление со стороны пограничников уже было окончательно подавлено.

Нередко, приводя примеры героических действий пограничников, авторы даже не сверяют их с другими известными на сегодняшний день официальными документами. К примеру, ряд историков и публицистов, повествуя о подвиге заместителя политрука 7-й заставы этого же пограничного отряда В. Петрова, утверждают, что он в одном бою из станкового пулемета уничтожил несколько сот (в другом месте — целый батальон) гитлеровцев, а когда закончились патроны и гитлеровцы попытались взять его в плен, он подорвал гранатой себя и наседавших на него врагов. Однако эта версия тех далеких событий разительно отличается от их описания в некоторых официальных документах военного времени.

К примеру, в докладной записке начальника 90-го погранотряда НКВД СССР майора М. С. Бычковского начальнику охраны тыла Юго-Западного фронта генерал-майору В. А. Хоменко о боевых действиях в первые дни войны об этом случае сказано следующее: «Заместитель политрука 6-й заставы Петров, член ВКП(б), отличный пулеметчик-станкист своим пулеметом, установленным в районе железнодорожного моста через р. Буг-Выгаданка, расстрелял все патроны по немецким подразделениям, форсировавшим реку. Героически погиб, будучи расстрелян в упор артиллерийским снарядом»[195]. Если не брать в расчет анекдотическое выражение «будучи расстрелян в упор артиллерийским снарядом», то в остальном все понятно — ни о каком уничтоженном немецком батальоне в данном случае речь не идет.

А вот выдержка из другого документа, опубликованного в ранее упоминавшемся мною фундаментальном труде «Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941»: «В течении четырех часов отражали атаки, противника пограничники 7-й заставы. Заместитель политрука Петров В. В. …меняя позиции, в течение 4 часов сдерживал немецкую пехоту, пытавшуюся переправиться через р. Буг. За время боя герой-пограничник из своего пулемета уничтожил более 30 гитлеровцев и на 5 часов задержал их переправу через р. Буг в районе Цуцнева. Героический подвиг Василия Петрова уже в первые дни войны стал широко известен в нашей стране. В последующих боях Петров также мужественно сражался с врагом»[196]. Вот те на! Оказывается, герой-пограничник не просто расстрелял патроны, а уничтожил 30 гитлеровцев, и не погиб, а выжил в том бою и продолжал дальше громить врагов.

Обращаю внимание читателей на то, что начальник пограничного отряда в своей докладной записке говорит о подвиге заместителя политрука В. В. Петрова с 6-й погранзаставы в районе с. Выгаданка, а в другом документе утверждается, что этот пограничник служил на 7-й заставе и сражался в районе с. Цуцнева. Доктор исторических наук И. И. Петров со своей стороны утверждает, что герой-пограничник служил и погиб, сражаясь с немецкими захватчиками на участке 2-й пограничной заставы этого же отряда[197]. Так где же на самом деле служил, сражался и как погиб герой-пограничник? И откуда взялся целый батальон немцев, который он якобы уничтожил?

Но еще больший вред авторитету пограничной службы наносят вымышленные примеры, подобные тому, что связан с именем героя-пограничника И. Г. Стеблецова, чье имя носит одна из погранзастав в Республике Молдова. Официальная пограничная историография гласит, что накануне войны старшина Иван Стеблецов служил в 24-м (Бельцском) пограничном отряде в Молдавии. 22 июня 1941 года противник начал форсировать р. Прут. И. Г. Стеблецов возглавил группу пограничников из 12 человек с задачей оборонять заставу (Непонятно, куда подевался остальной личный состав. — Прим. автора). Получив ранение, продолжал руководить боем. Трое суток пограничники стойко удерживали свои позиции. С оставшимися в живых восемью пограничниками предпринял штыковую атаку, в ходе которой погиб. Похоронен на сельском кладбище. Приказом МВД СССР от 2.08.1946 имя И. Г. Стеблецова присвоено 5-й (бывшей 10-й) пограничной заставе 24-го пограничного отряда, на которой он служил[198].

Художники М. В. Мальцев и А. И. Сологуб в 1950 году запечатлели подвиг Ивана Стеблецова и его боевых товарищей на холсте. В настоящее время эта картина хранится в Центральном пограничном музее ФСБ России.

Однако совсем недавно мне в интернете на глаза попалось несколько материалов об этом пограничнике совсем другого содержания, которые кого угодно повергнут в шок. Приведу один из них, так как он принадлежит офицеру-пограничнику Анатолию Селютину, который несколько лет прослужил на этой именной заставе. Вот что он рассказал:

«Я служил на 9-й ПЗ им. И. Г. Стеблецова. Так вот, в период прохождения моей службы к нач. заставы стали приходить письма от некоего И. Г. Стеблецова. Который писал, что на самом деле он жив и все было совсем не так, как в описании его подвига. Начальник заставы Наний Валера естественно пересылал все эти письма в политотдел округа, откуда неизменно приходили ответы, что это мол АЛКОГОЛИК, который желает примазаться к доблестной славе пограничника. Так продолжалось в течение года. Но в один прекрасный день, а это был день заставы, съехалась большая толпа народа, в разное время проходившие службу на нашей заставе. И вот в кабинет начальника заставы входит мужиченка и представляется — Я Иван Григорьевич Стеблецов. Наний чуть со стула не рухнул, но вида не подал, а попросил его пройти в Ленинскую комнату, а сам быстренько в УАЗик и пулей к леснику Ивану Михайловичу Мамаю, который по молодости водил дружбу со старшиной Стеблецовым, и по словесному описанию, которого делался бюст героя на заставе. Ну Валера ему объясняет, что мол так и так. Выручай, надо бы супостата на чистую воду вывести. «Да я его самозванца здесь в лесу закопаю…» — орет дурниной ему в ответ Иван Михалыч. Приезжают они на заставу, входят в Ленинскую комнату… Валера потом мне рассказывал, что то время, которое они смотрели друг на друга показалось ему ВЕЧНОСТЬЮ. И вдруг, как они бросились друг другу на встречу. Ванька, ты ЖИВОООЙ!!! — орет Михалыч. «ДА ЖИВОЙ Я, ВАНЬКА!!!» — вторит ему Григорьевич. Короче Валерка, ушлый молдованин, три дня поил Стеблецова, не выпуская его из Ленинской комнаты. А что он мог еще придумать, ведь дело то ИДЕОЛОГИЧЕСКОЕ, а ему то всего года 24 на тот момент было. Затем отвез его на вокзал, посадил на поезд. А сам постарался все это забыть. Рассказал он мне эту историю через 20 лет после этих событий. Когда уж и Стеблецова то наверное в живых не было, да и страны, которую мы охраняли уже тоже НЕ БЫЛО…»[199].

В других материалах по этому поводу упоминаются фамилии подполковника Евдокии Рачковой, которая еще в 70-х годах прошлого столетия раскопала подробности этой истории, учительницы Раисы Павловны Журчак, которая со своими учениками в 1985 году разыскала сначала сестру, а затем и самого героя-пограничника, бывшего начальника райотдела КГБ МССР Василия Калмоева, который поспособствовал приезду реального И. Г. Стеблецова на пограничную заставу, носящую его имя.

Как на самом деле развивались события в те далекие дни, поведал сам герой-пограничник И. Г. Стеблецов в своем письме от 29 сентября 1988 года на имя начальника пограничной заставы. «Вы просите сообщить об отходе моей группы, которая держала оборону на высотке у села Кетриш. Это было 3 июля 1941 года. Мы ждали смены, нас должны были сменить регулярные части армии, но в это время 2-го, а особенно, 3-го был длительный и сильный артобстрел со стороны Румынии. В это время я получил приказ от связного Герасева (Начальника пограничной заставы. — Прим. автора) сняться и прибыть на 13-ю заставу. К ним уже прибыла смена. Но, так как на мой участок еще смена не пришла, то я вынужден был на время задержаться, потому что участок оголить я не имел права. Через некоторое время подошла смена. Я доложил старшему лейтенанту-артиллеристу обстановку, сдал участок и ушел на 13-ю, но там уже никого из наших не было. Сказали, что ушли на выручку 10-ой заставе, так как она вроде окружена. Мы пошли на 10-ю, и там оказалось — никого нет. И нам пришлось возвращаться и путь держать на комендатуру. Прибыли, я доложил Герасеву о прибытии, но мне думается, что Герасев поспешил доложить коменданту, что группа Стеблецова погибла, а писари дали ход, это я так думаю, а может что и другое»[200].

К этому следует добавить, что, кроме И. Г. Стеблецова, после войны в живых остались еще несколько человек из его группы, а также начальник заставы М. Герасимов и его заместитель по политчасти М. Фомушкин. Так что при желании можно было бы без труда востановить картину тех далеких событий. Однако в советское время Политуправление пограничных войск КГБ СССР решило не исправлять допущенную ошибку, а оставить все как есть в качестве символа героизма пограничников в боях с немецко-фашистскими захватчиками.

О том, что это не выдумка каких-то злопыхателей, свидетельствует тот факт, что в последних работах историков Пограничной службы ФСБ России об этом мифическом подвиге уже даже не упоминается. Наверное, о нем также решили просто забыть. К слову сказать, в архивных документах об этом случае также не удалось отыскать каких-либо следов.

Некоторые ведомственные историки, чтобы убедительней показать небывалый патриотический подъем, который царил в рядах пограничников в первые дни войны, их морально-политическое превосходство над врагом, нередко приводят не очень убедительные примеры героических действий не только военнослужащих, но и их жен, детей, а также гражданского персонала пограничных отрядов. Ни минуты не сомневаясь в том, что отдельные подобные факты имели место в тот период, тем не менее как-то с трудом верится в то, что 20-летняя прачка М. Е. Уткина с 4-й заставы 102-го (Элисенваарского) пограничного отряда топором запросто укокошила одного матерого фашиста, в одиночку ходила в разведку, в течение нескольких дней освоила снайперское дело и даже несколько раз возглавляла контратаки пограничников[201]. Резонно возникает вопрос: а что же тогда делали офицеры, сержанты и рядовой состав той заставы, где работала эта отважная девушка?

В ряде исторических работ повествуется о том, как жена начальника пограничной заставы капитана Я. Г. Лебедя, Анастасия Никитична, связкой гранат уничтожила немецкий танк. Как утверждают авторы этих книг, отважная женщина и ее муж героически погибли в том неравном бою. Однако имеющиеся на сегодняшний день документы вызывают немало сомнений в достоверности этого исторического факта. Во-первых, капитан Я. Г. Лебедь не погиб, а в первый же день попал в плен, откуда через некоторое время бежал. Всю войну он сражался с фашистами, сперва в бригаде прославленного партизанского командира Константина Заслонова, затем был начальником штаба ряда партизанских отрядов в Белоруссии[202]. Во-вторых, на участке заставы, которой командовал указанный офицер, в составе наступавших немецких войск не было не то что танков, но даже захудалых танкеток. Но еще больше сомнений в достоверность этого факта вносит то обстоятельство, что в разных исторических работах этот пример упоминается применительно к совершенно разным пограничным отрядам. В одной книге утверждается, что данный факт произошел на 8-й заставе 86-го (Августовского) пограничного отряда[203]. В другой — упоминается 8-я застава 87-го (Ломжинского)[204], а в третей — 8-я застава 88-го (Шепетовского)[205] пограничных отрядов Белорусского округа.

Думается мне, что это очередная послевоенная выдумка некоторых ведомственных историков. Наряду с этим авторы ранее названных исторических работ ни одним словом не обмолвились о реальных боевых подвигах некоторых женщин, военнослужащих пограничных войск. К примеру, выпали из их поля зрения героические подвиги женщин-снайперов, проходивших службу в пограничных полках, выполнявших задачи по охране тыла действующей армии. И это при том, что восемь из них вошли в сотню лучших снайперов среди женщин, воевавших на фронтах Великой Отечественной войны. Среди них особо отличились Саньян Н. А., Хохлова В. П., Дунаева К. А., Косолапова В. В., Бененсон Л. М., Копнина Н. М., Юшина А. Н. и Романова В. Е. На их общем счету более 440 уничтоженных фашистских солдат и офицеров. К сожалению, они, как и многие другие герои-пограничники, оказались забытыми.

Несерьезный, с элементами очковтирательства подход присущ и для документов, характеризующих боевую деятельность некоторых пограничных отрядов, округов и управлений войск по охране тыла фронтов. Так, при описании боевых действий 18-го (Житковического) погранотряда приводится такой пример: «за период боев с 7-го июля по 1-е августа 1941 года отряд уничтожил около 2 тыс. фашистских солдат и офицеров, разгромил 510-й и 512-й полки 293-й пехотной дивизии противника, уничтожил полностью штабы этих полков и эскадрон кавалерии»[206]. При этом почему-то умалчивается, что численность 18-го погранотряда на тот период была всего 548 (по другим источникам — 556) человек и за указанное время отряд потерял всего лишь 49 военнослужащих, из них — 7 убитых. Может ли такое быть? Конечно же, нет!

В ряде исторических работ, а также архивных документов можно прочитать и о более впечатляющих результатах боевой деятельности некоторых пограничных частей. К примеру, в некоторых научных трудах утверждается, что личный состав 24-го (Бельцского) погранотряда за первые дни войны уничтожил до пяти полков немецко-румынских войск[207].

Не гнушались явными приписками своих побед и на более высоком уровне. В докладе командования войск НКВД по охране тыла Западного фронта о боевых действиях подчиненных частей за период с 27 июня по 10 декабря 1941 года говорится, что в боях с противником уничтожено свыше 50 тыс. немецких солдат и офицеров, а пограничники потеряли убитыми всего 238 и ранеными 406 человек[208]. Соотношение по безвозвратным потерям 1:210. Да, таких примеров не знала мировая история! Думается, что даже у не очень сведущих в военных вопросах людей подобные «исторические» факты и документы могут вызвать не только ухмылку, но и устойчивое недоверие к официальной пограничной историографии.

Основываясь на подобных докладах, историки Пограничной службы ФСБ России нередко делают вывод о том, что за период с 22 июня по 31 декабря 1941 года пограничники, проведя более 860 боев с немецко-фашистскими захватчиками и их союзниками, уничтожили более 110 тыс. вражеских солдат и офицеров, а еще около 200 тыс. человек — ранили.

Но всех превзошел в деле «героизации» пограничных войск известный историк А. Б. Мартиросян. Поставив перед собой цель развеять некоторые мифы относительно негативной роли НКВД в годы Великой Отечественной войны, он приводит цифры и факты о боевой деятельности пограничников, еще меньше похожие на правду. К примеру, он пишет, что соотношение потерь (убитых и раненых) у пограничников просто рекордное: за одного убитого или раненного пограничника своими жизнями или по меньшей мере серьезными ранениями платили от 5 до 7 вражеских солдат, а в отдельных случаях это соотношение равнялось 1 к 10. В итоге всего лишь за два дня войны пограничники уничтожили не меньше 120 тыс. вражеских солдат и офицеров, среди которых 85 % безвозвратные потери, а также одну танковую дивизию вермахта[209]. Обращаю внимание читателей, что эти потери, по версии вышеназванного автора, пограничники нанесли фашистским захватчикам всего лишь за первые два дня войны! Примерно в таком же духе освещает боевую деятельность пограничных войск еще один не менее известный историк С. Кремлев.

К сожалению, приводя подобные цифры, авторы не утруждают себя аргументами и ссылками на какие-либо документы. Чтобы больше не возвращаться к этой теме, приведу данные о потерях немецких войск, взятые из дневниковых записей бывшего начальника Генерального штаба сухопутных войск гитлеровской Германии Ф. Гальдера. Насколько мне известно, статистика, представленная в книге этого немецкого военачальника «Военный дневник: 1941 год», сегодня не вызывает у большинства историков серьезных возражений. Для удобства читателей я ее свел в отдельную таблицу.

С учетом союзников фашистской Германии реальные цифры потерь агрессора могли составить всего лишь на 10–12 процентов больше, чем указано в таблице.

К этому следует добавить, что по состоянию на 10 июля 1941 года немецкие войска потеряли 1 061 орудие и миномет, 350 танков и 826 самолетов. Если сравнить эти цифры с теми, которые я приводил чуть ранее, то получается, что Красная армия за первые месяцы войны не уничтожила ни одного захватчика и не подбила ни одного вражеского танка, а с многомиллионным вермахтом сражались одни только пограничники.

Учитывая реальную статистику потерь вермахта, представленную в таблице, а также тот факт, что группировка пограничников на западной границе в начале войны почти в 30 раз была меньшей, чем численность военнослужащих Красной армии (к тому же, имеющих на вооружении самое современное для того времени тяжелое вооружение), можно предположить, что число солдат и офицеров, выведенных из строя личным составом западных пограничных округов в первые месяцы войны, могло составить не более 5–6 процентов от вышеприведенных цифр.

Кстати, знакомясь с описанием первых боев на границе, невольно складывается впечатление, что единоборства с немецкими танками вели чуть ли не все заставы Прибалтийского, Белорусского, Украинского и Молдавского погранокругов, а на каждую из них наступало не менее 2–3 боевых машин. Все это, на мой взгляд, очередной миф. Сегодня уже доподлинно известно, что все свои наличные танковые и моторизованные соединения немецкое командование сосредоточило в составе четырех танковых групп, которые наступали на очень узких участках фронта и, как правило, вдоль основных шоссейных магистралей. Наложив известные на сегодняшний день полосы прорыва танковых группировок вермахта на участок государственной границы СССР от Балтийского и до Черного моря, можно смело утверждать, что с танками противника теоретически могли сражаться пограничники только 3–4 левофланговых застав 106-го, по 2–3 заставы 107-го и 17-го пограничных отрядов Белорусского округа, а также 5 застав 90-го пограничного отряда Украинского пограничного округа. Другими словами, личный состав не более чем 15–16 пограничных застав из 345, ранним утром 22 июня 1941 года вступивших в смертельную схватку с врагом, могли реально отражать атаки немецких танков. И все! Остальное — это послевоенные выдумки ветеранов и некоторых недобросовестных историков.

На мой взгляд, также не соответствует действительности утверждение некоторых пограничных ученых о том, что в первый день войны каждая из пограничных застав, подвергшихся нападению со стороны войск фашистской Германии и ее союзников, сражались против одного-двух батальонов противника, усиленных артиллерией, от нескольких часов до нескольких суток и даже месяцев[210].

Если верить вышеприведенной статистике, то получается, что не менее 35 немецких, румынских, венгерских и финских пехотных дивизий в течение многих часов и дней безрезультатно пытались преодолеть рубеж государственной границы СССР. На мой взгляд, немецкое командование, даже если бы и захотело выделить такие огромные силы на подавление сопротивления пограничников, вряд ли смогло это сделать. Ведь это почти 20 % всех войск, которые предназначались для ведения войны с Советским Союзом.

К тому же, столь упорное сопротивление пограничников в первый и последующие дни войны вряд ли бы остались незамеченным немецким командованием. Однако, судя по архивным документам нашего главного противника в той войне ничего подобного им замечено не было. Прежде всего, имеются в виду документы немецкого командования, в которых дается оценка степени напряженности боев при переходе их частями линии государственной границы. Эти оценки отражены в мемуарах и дневниках генералов вермахта, а самое главное — в боевых документах сухопутных соединений и объединений немецкой армии. На мой взгляд, эти документы характеризуют стойкость и героизм именно пограничников, так как абсолютное большинство частей и соединений Красной армии в тот период находились на некотором удалении от линии государственной границы. К этому следует добавить, что в условиях практически полного отсутствия каких-либо отечественных архивных документов, касающихся первых боев в зоне расположения пограничных застав и комендатур, это, наверное, единственная возможность более-менее объективно взглянуть на события той поры.

Итак, рано утром 22 июня 1941 года дивизии и корпуса 4-й, 9-й и 17-й армий, 1, 2, 3 и 4-й танковых групп из состава групп армий «Юг», «Центр» и «Север» после не очень продолжительной артиллерийской подготовки перешли советско-германскую границу. Их боевые действия с советскими войсками развернулись в зоне ответственности 105, 106, 107, 86, 87, 88, 17-го отрядов Белорусского, а также 90, 91 и 92-го отрядов Украинского пограничных округов.

Ниже представлены выдержки из журналов боевых действий и донесений штабов 14 соединений и объединений германской армии, в которых в хронологическом порядке отражены самые первые часы войны и впечатления немцев от увиденного.

Выдержки из журналов боевых действий и донесений штабов соединений и объединений германской армии о первых боях на советско-германской границе 22 июня 1941 года[211]

Надеюсь, что читатели обратили внимание на то, что в представленной таблице очень мало конкретных примеров, свидетельствующих о ведении фашистскими войсками вообще каких-либо боевых действий с пограничниками. Отдельные случаи были отмечены лишь на участках 17-го пограничного отряда Белорусского, а также 90, 91 и 92-го пограничных отрядов Украинского пограничных округов.

Наряду с этим в указанных документах встречаются упоминания и об отдельных примерах стойкости и мужества воинов Красной армии в первые дни войны в районе г. Августова, Гродно и Перемышля, а также в Брестской крепости, что в целом свидетельствует об объективном отражении происходящих в то время событий на фронте в документах немецкого командования.

А вот так описал первые часы начавшейся войны по истечении десяти лет после ее окончания бывший начальник штаба 4-й армии вермахта Г. Блюментрит. «В 3 часа 30 минут вся наша артиллерия открыла огонь. И затем случилось то, что показалось чудом: русская артиллерия не ответила. Только изредка какое-нибудь орудие с того берега открывало огонь. Через несколько часов дивизии первого эшелона были на том берегу. Переправлялись танки, наводились понтонные мосты, и все это почти без сопротивления со стороны противника. Прорыв был осуществлен успешно. Наши танки почти сразу же прорвали полосу пограничных укреплений русских и по ровной местности устремились на восток»[212].

Примерно в таком же духе освещают первые часы начавшейся войны бывший командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Бок, а также такие немецкие полководцы, как Г. Гот, Э. Манштейн и Г. Гудериан.

Следует особо отметить, что записи в Журналах боевых действий, а также в дневнике Ф. Гальдера делались по горячим следам происходящих событий. Элемент послезнания, характерный для мемуаров, в них отсутствует. Все это делает свидетельства, отраженные в Журналах боевых действий соединений и объединений германской армии, а также ежедневные записи Ф. Гальдера весьма ценным историческим источником. К тому же, их не планировалось предавать широкой огласке.

В подобном духе отображены эти же события в работах наиболее авторитетных немецких исследователей Второй мировой войны. Вернер Хаупт в своей книге «Сражение группы армий «Центр», основываясь на воспоминаниях немецких генералов и офицеров, пишет: «Редкие советские посты охраны были ошеломлены, поэтому в первые минуты никакого сопротивления не было. Русские повсюду отступают. Выскочившие на мост солдаты отбросили в сторону рогатки пограничного заграждения, побежали дальше, захватив четырех сонных русских солдат». Ему вторит Пауль Карель в своей книге «Гитлер идет на Восток»: «Русские на сторожевых заставах начали стрелять из автоматов и ручных пулеметов, но немцы быстро подавили огонь противника. Прошло всего полчаса, и немцы, сметя с лица земли советские заставы, создали плацдарм на восточном берегу. В течение четверти часа русские со своего берега вели огонь из винтовок и пулеметов. Потом все смолкло».

Спроецировав ранее приведенную информацию из немецких официальных документов, мемуаров генералов вермахта и наиболее известных исторических работ зарубежных авторов на карту западной границы СССР того времени, я неожиданно для себя обнаружил, что участие пограничников в боевых действиях в самые первые часы войны было отмечено лишь на тех участках, где по планам советского командования планировалось вести упреждающие наступательные действия. На приведенной карте это очень хорошо видно.

И это вполне объяснимо, так как во всех случаях, когда Красная армия первой начинала наступательные действия (война с Финляндией и Японией, ввод войск в Иран), пограничники, находясь в оперативном подчинении командования Красной армии, первыми приступали к уничтожению погранполицейских постов противника, а в последующем обеспечивали организованный переход советских войск на территорию сопредельного государства. Точно так же они планировались использоваться и с началом советско-германской войны, которая, как уже отмечалось ранее, должна была начаться по инициативе Советского Союза. Поэтому на участках 17, 98, 90, 91 и 92-го отрядов сопротивление пограничников немецким войскам в первые часы войны было наиболее упорным. А вот на тех участках государственной границы, где соединения и объединения РККА готовились вести активные оборонительные действия (105, 106, 107, 86 и 87-й пограничные отряды), пограничники с началом широкомасштабных действий в соответствии с предвоенными планами должны были немедленно отойти за боевые порядки дивизий первого эшелона. Абсолютное число пограничных застав и комендатур с первыми залпами немецкой артиллерии так и поступило. Однако противник наступал столь стремительно, что пробиться в районы запланированного сосредоточения погранотрядов удалось далеко не всем.

Подтверждением обоснованности моего вывода о том, что в послевоенный период в работах историков, писателей и журналистов при освещении участия пограничников в сражениях Великой Отечественной войны доля героического пафоса была явно завышена, может служить содержание докладной записки от 27 февраля 1942 года за № 18/6474 «Об итогах боевой и оперативно-служебной деятельности пограничных войск по охране тыла Действующей Красной армии», которая, по всей видимости, предназначалась для наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии. Подписали ее начальник войск НКВД СССР генерал-майор А. Н. Аполлонов и заместитель начальника пограничных войск генерал-майор Н. П. Стаханов. Полный текст этого документа представлен в Приложении № 19 в конце книги. Следует отметить, что в этом документе даны довольно-таки сдержанные оценки деятельности пограничных войск с момента начала войны.

К примеру, среди особо отличившихся названы всего лишь шесть пограничных отрядов (18, 91, 92, 23, 25 и 26-й) и два пограничных полка (16 и 88-й). А ведь сухопутная группировка пограничных войск на западе страны в первые дни войны, как известно, состояла из 49 пограничных отрядов, 4 резервных пограничных полков, 2 отдельных резервных пограничных батальонов и 10 отдельных пограничных комендатур. При этом в докладной записке ни слова не сказано о боевых подвигах личного состава 12-го (Лиепайского) и 17-го (Брестского) пограничных отрядов, которые в послевоенный период усилиями политиков и историков были представлены советской общественности как образцы героизма и стойкости пограничников в первые дни войны. К этому следует добавить, что, судя по докладной записке по состоянию на 1 февраля 1942 года, ни один погранотряд или погранполк не были удостоены государственных наград. Нет упоминания в этом документе ни об одной пограничной заставе, которая бы в течение нескольких суток сдерживала наступление превосходящих сил врага. Нельзя не обратить внимание и на то, что численность личного состава пограничных частей, принявших непосредственное участие в охране тыла Действующей Красной армии, не превышала и 37 процентов от общей численности войск НКВД, привлеченных к выполнению этой задачи.

Говоря о результатах служебно-боевой деятельности пограничных частей в 1941 году, авторы докладной записки недвусмысленно дали понять, что их главной задачей в тот период была не борьба с агентурой противника, террористами и диверсантами, а наведение элементарного порядка в прифронтовой полосе, пресечение несанкционированного отхода советских войск со своих позиций, а также борьба с дезертирством. Так, из 685 тыс. задержанных в тот период лиц было выявлено всего лишь 1 тыс. (0,2 %) шпионов, террористов и диверсантов.

Бросается в глаза и то, что в вышеназванном документе значительно больше места отведено описанию героических действий военнослужащих Мурманского и Карело-Финского пограничных округов, нежели Белорусского и Украинского, которые в июне 1941 года приняли на себя главные удары немецко-фашистских войск и понесли в годы войны наибольшие потери.

Во многих фундаментальных трудах по истории Великой Отечественной войны заслуги пограничников в тот период также представлены весьма скромно. К примеру, в вышедшей в 1960–1965 гг. шеститомной «Истории Великой Отечественной войны» о пограничниках упоминается лишь в первом томе (стр. 478), когда речь идет о борьбе против разведывательной и диверсионной деятельности гитлеровцев на западной границе накануне войны, и во втором томе (стр.13), где названы всего две заставы — Н. С. Слюсарева и А. В. Лопатина, которые вели героическую оборону в первые часы фашистского вторжения.

В книге Д. М. Проэктора «Агрессия и катастрофа», вышедшей в издательстве «Наука» в 1968 году, участие пограничников в первых боях на границе представлено только сюжетом о четырех неизвестных пограничниках, которые три часа сдерживали наступление одной немецкой роты. И больше ни слова!

В книге «Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945 гг.», изданной Воениздатом в 1984 году, вкратце рассказывается о подвиге погранзастав под командованием лейтенантов А. В. Лопатина, А. М. Кижеватова, Н. С. Слюсарева, вскользь упоминается об участии пограничников в обороне Брестской крепости и Лиепаи. К слову сказать, в большинстве последних исторических работ о подвиге лейтенанта Н. С. Слюсарева и его подчиненных уже не упоминается. Связано это, наверное, с тем, что он и его помощник лейтенант А. С. Трусов, а также более десяти других военнослужащих заставы уже в первый день войны оказались в плену, о чем стало известно лишь в середине 80-х годов прошлого столетия.

А в книге «Мировые войны XX века. Книга 3. Вторая мировая война. Исторический очерк», изданной издательством «Наука» в 2005 году, сказано, что с началом войны пограничные войска и дивизии, расположенные вблизи границы, вступили в бой с немецкими войсками и что в обороне г. Перемышля совместно с 99-й стрелковой дивизией участвовали пограничники.

Еще меньше материала на эту тему в одном из томов «Военной истории Государства Российского» под названием «История Великой Победы 1941–1945 гг.», вышедшем в том же 2005 году.

Приблизительно такой же подход к освещению деятельности пограничных войск НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны прослеживается и при чтении нового фундаментального 12-томника «Великая Отечественная война 1941–1945 годов». Прежде всего бросается в глаза изобилие общих фраз в тексте при описании боевых действий пограничников в первый день войны. Лишь вскользь упоминается об успешных совместных действиях 91-го (Рава-Русского) пограничного отряда в составе 41-й стрелковой дивизии, а также 92-го (Перемышльского) пограничного отряда совместно с 99-й стрелковой дивизией Юго-Западного фронта. О 86-м (Августовском) пограничном отряде сказано, что многие сутки упорно сражались отдельные заставы. Чуть больше места посвящено 90-му (Владимир-Волынскому) пограничному отряду и прежде всего его 11-й и 13-й пограничным заставам, которые наиболее стойко защищали свой участок границы. При этом ничего не сказано об участии пограничников в обороне Брестской крепости и г. Лиепаи, об их действиях в Молдавии, под Ленинградом и в Карелии. Также ни слова не сказано о мужестве и героизме личного состава застав под командованием В. Усова, А. Кижеватова, Ф. Морина, Н. Кайманова и др.

Причина столь странной ситуации, как уже ранее отмечалось, заключается в том, что тема участия пограничников в сражениях Великой Отечественной войны в послевоенный период была чрезмерно мифологизирована и очень слабо подкреплена серьезными документальными источниками. Почти все, что мы сегодня знаем о тех далеких событиях (особенно о начальном периоде войны), основывается, как правило, на воспоминаниях оставшихся в живых пограничников. Поэтому серьезные историки в нашей стране и за рубежом не рискуют ссылаться в своих научных трудах на столь сомнительные материалы.

II

В подтверждение сказанного приведу несколько примеров, которые, на мой взгляд, дают довольно-таки полное представление о степени объективности современной пограничной историографии при освещении боевой деятельности наиболее прославившихся в годы Великой Отечественной войны пограничников ряда частей.

Первый из них касается участия пограничников 12-го (Лиепайского) отряда Прибалтийского пограничного округа в обороне военно-морской базы Балтийского флота в г. Лиепае. Большинство историков утверждают, что в 6.25 22 июня 1941 года 25-я пограничная застава 12-го (Лиепайского) погранотряда была атакована передовыми частями 291-й пехотной дивизии. Через пять часов левофланговые пограничные заставы были сняты со своих участков и отведены в п. Руцаву, к штабу 5-й погранкомендатуры.

Здесь якобы пограничники под руководством начальника штаба пограничного отряда майора В. А. Черникова до позднего вечера сдерживали яростные атаки превосходящих сил частей 291-й немецкой пехотной дивизии.

Если верить современным пограничным историкам, то за 8–9 часов боев пограничники уничтожили более 300 немецких солдат и офицеров, а еще большее их число получили ранения. Одним словом, целый пехотный батальон врага был выведен из строя. На следующий день в районе населенного пункта Бернаты пограничники вновь были атакованы превосходящими силами пехоты и танков противника, в результате чего они были разгромлены. Погиб и майор В. А. Черников. Эта версия основана на исследованиях известного пограничного историка, доктора военных наук, профессора Г. П. Сечкина.

В более поздние годы усилиями других ученых она пополнились новыми фактами и эпизодами героических действий пограничников. Так, стало известно, что пограничники, оставшиеся в Лиепайском гарнизоне, якобы влились в сводный полк, куда, кроме них, вошли группы моряков, летчиков, сотрудников госбезопасности и милиции. Утверждается, что командиром полка был назначен начальник 12-го пограничного отряда майор В. И. Якушев. Приведены десятки примеров героических действий пограничников в боях с немецкими захватчиками.

Если все, что написано об этих событиях, воспринимать не задумываясь, механически — то вроде бы все складно получается. Но если прочитанное сравнивать с мемуарами некоторых военачальников, историческими работами других авторов, а также с отдельными архивными документами, то возникает немало сомнений по поводу объективности этой версии.

К примеру, нарком ВМФ СССР в годы войны адмирал флота Н. Г. Кузнецов, давая в своих мемуарах оценку деятельности Балтийского флота и сухопутных частей при обороне Лиепаи, об участии пограничников в ней не обмолвился ни словом.

В большинстве изданных за последние десять лет фундаментальных исторических работ о Великой Отечественной войне об участии пограничников в обороне Лиепаи также не упоминается. К примеру, в книгах «Мировые войны XX века. Книга 3. Вторая мировая война» (руководитель проекта доктор исторических наук О. А. Ржевский) и «Военная история государства Российского. История Великой Победы. 1941–1945» (под редакцией доктора исторических наук В. А. Золотарева), изданных в 2005 году, говорится о том, что в обороне Лиепаи участвовал личный состав 67-й стрелковой дивизии, моряки Балтийского флота и народное ополчение города. О пограничниках ничего не сказано.

Известный историк А. Исаев в своей книге «Приграничные сражения в июне 1941 г.», описывая боевые действия советских войск в районе Лиепаи, упомянул пограничников только один раз — в связи с их боестолкновением в районе Руцавы с 403-м велосипедным батальоном. И все! К этому следует добавить, что пограничники совместно с подразделениями Красной армии сдерживали наступление указанного батальона не до позднего вечера, а лишь в течение 2–3 часов, так как, по некоторым сведениям, уже в 12.00 22 июня 1941 г. фашистские войска заняли Руцаву[213].

Очень подробно эти события рассмотрены в работе С. Б. Булдыгина «Оборона Лиепаи» (2012 г.). Однако все, что связано с боевыми действиями пограничников, им изложено на основании воспоминаний бывшего начальника 12-го пограничного отряда В. И. Якушева и диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук В. И. Боярского еще советского периода. И даже несмотря на это, на десяти картах, размещенных автором в указанной книге, лишь в одной по состоянию на 22 июня 1941 года отмечены боевые порядки 5-й погранкомендатуры в районе м. Руцава. Местонахождение управления 12-го пограничного отряда, 4-й погранкомендатуры и штабных подразделений нигде не указано.

На состоявшемся 21 июня 2011 года круглом столе в Русском центре Балтийской международной академии (г. Рига), посвященном 70-летию обороны г. Лиепаи от немецко-фашистских захватчиков, также ни одним словом не были упомянуты действия советских пограничников. Как и раньше, говорилось о мужестве и героизме воинов 67-й стрелковой дивизии, моряков и курсантов военноморского училища ПВО, а также населения города.

Мне удалось отыскать три документа, которые подтверждают ранее приведенные оценки роли 12-го пограничного отряда в обороне Лиепаи. Первый документ — «Оборона базы ВМФ Лиепаи 1941 г.» составлен командиром 1-й бригады подводных лодок Краснознаменного Балтийского флота Героем Советского Союза капитаном 1 ранга Н. П. Ечинко, который 5 августа 1941 года был им представлен начальнику 3-го отделения Особого отдела 2-й бригады подводных лодок Балтийского флота. В нем есть упоминания только о пограничных катерах, которые 23 июня 1941 года вышли из базы и направились в Вентспилс. Два других документа называются «Отчет о боевой деятельности Лиепайской военно-морской базы с 22 по 27 июня 1941 года», утвержденный 7 марта 1942 года командующим Балтийским флотом Трибуцем, членами Военного Совета флота корпусным комиссаром Смирновым и дивизионным комиссаром Вербицким, и «Схема организации командования в обороне г. Либавы». Судя по ним, пограничный отряд как боевая единица в обороне Лиепаи не участвовал.

На подобные мысли наводит статья С. Петрова «Лиепайское сражение», опубликованная в журнале «Военноисторический архив» № 11 за 2012 год. В ней, в частности, говорится о том, что командир 76-й стрелковой дивизии за несколько часов до начала войны поставил своим заместителям задачу по восстановлению связи с 12-м пограничным отрядом, которую удалось выполнить только к исходу 22 июня. И далее сообщается, что начальник отряда майор Черников (Заметим, не Якушев. — Прим. автора) «с тревогой в голосе доложил комдиву: «Еле отбиваемся. Противник обходит нас с флангов». Вскоре пограничники отошли на новые рубежи». Как нетрудно догадаться, бой пограничники вели за пределами Лиепаи. Такое изложения событий наводит на мысль о том, что накануне войны управление и большинство подразделений 12-го погранотряда в городе отсутствовали. Иначе чем можно объяснить тот факт, что, находясь в одном городе, штабы дивизии и пограничного отряда до конца первого дня войны так и не смогли организовать взаимодействие?

Заинтригованный вышеперечисленными нестыковками, я занялся поиском других документов, чтобы более основательно разобраться в этом вопросе. Знакомясь с информацией, опубликованной в сборнике документов и материалов «Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941», я обнаружил, что в донесениях начальника пограничных войск Прибалтийского округа генерал-майора К. И. Ракутина уже с утра 23 июня 1941 года звучит тревога по поводу отсутствия какой-либо информации о местонахождении начальника 12-го пограничного отряда майора Якушева и офицеров управления отряда. В Журнале оперативной записи дежурного по ГУПВ НКВД СССР есть такие слова: «Майор Якушев в 5.40 23 июня 1941 года с 60 бойцами и командным составом штаба (количество неизвестно) выбыл в военный городок Либава. Связи с ним нет. Посланы на розыски группы Якушева четыре красноармейца. Предположительно, Якушев ушел с дивизией».

В донесениях за 24 и 25 июня отмечается, что «майора Якушева и начальника 1-го отделения Либавского погранотряда майора Кнехтуяна на участках 1, 2 и 3-й комендатур нет». 26 июня поступила информация, что майор Якушев якобы руководил боем на участке 16-й и 17-й застав. И дальше его следы теряются. В докладной записке начальника войск НКВД СССР генерал-майора Апполонова на имя Л. П. Берии от 27 июня 1942 года указано, что начальник 12-го пограничного отряда майор Якушев пропал без вести. Однако по истечении одного года в ГУПВ НКВД СССР стало известно, что майор Якушев на данный момент является заместителем командира 216-й стрелковой дивизии. На возникший вопрос «Где все это время пропадал бывший начальник Лиепайского погранотряда?» мне пока ответ найти не удалось. Таким образом, утверждение о том, что начальник 12-го пограничного отряда майор В. И. Якушев в ходе обороны Лиепаи командовал сводным полком и его КП находился рядом со штабом стрелковой дивизии, является ничем иным, как очередной выдумкой ведомственных историков. Кстати, до сих пор также не установлено, куда подевался заместитель начальника погранотряда по политической части батальонный комиссар М. С. Рудченко. О нем нигде не сказано ни единого слова.

Из всего вышесказанного следует, что сражаться с врагом непосредственно в городе могли только остатки батальона майора В. А. Черникова, отошедшие 23 июня 1941 года вместе с подразделениями 67-й стрелковой дивизии с рубежа реки Барта, а также некоторые подразделения, расположенные в г. Лиепая и его окрестностях. Но их число было весьма незначительным. А, как известно, всего в обороне города принимало участие более 9 тысяч командиров, политработников, солдат, матросов и более 950 человек из числа партийно-комсомольского актива и жителей города, объединенных в городское ополчение. Если моя версия верна, то и в самом деле вклад пограничников в оборону Лиепаи не столь уж и существенен. Наверное, именно поэтому на мемориальной стене с Вечным огнем, установленной в центре города в Зеленой роще в честь его защитников, изображены фигуры только солдат-пехотинцев, матросов, медсестры, рабочего и женщины-труженицы. Пограничника среди них нет.

К этому следует добавить, что за первые несколько недель войны Лиепайский пограничный отряд понес тяжелейшие потери. Только безвозвратные потери составили более одной тысячи человек, среди которых число оказавшихся в плену превысило 60 %. До сих пор не установлено, куда подевалось Боевое знамя пограничного отряда[214]. В этой связи вряд ли можно согласиться с утверждением одного известного пограничного историка о том, что «в целом командование, штаб, политический отдел 12-го пограничного отряда, показали себя с самой положительной стороны. В их конкретных действиях в ходе первых боев на границе, даже с позиции сегодняшних, крупных просчетов обнаружить трудно»[215]. Эта оценка, судя по ранее приведенным фактам, далека от истины.

Второй пример касается малоизвестных страниц деятельности 17-го (Брестского) пограничного отряда в первый день Великой Отечественной войны.

В современной пограничной историографии доминирует версия об очень организованном вступлении этого отряда в войну с фашистскими оккупантами, массовом героизме, проявленном личным составом пограничных застав в тот период. Особо подчеркивается, что этими действиями уверенно руководило командование пограничного отряда во главе с начальником отряда майором А. П. Кузнецовым. О том, что многие пограничные заставы этого пограничного отряда очень достойно показали себя в первые часы фашистской агрессии, уже говорилось ранее со ссылкой на документы немецкой стороны. А вот что касается организованности, четкости управления со стороны командования отряда, то здесь возникает немало вопросов.

Имеющиеся на сегодняшний день документы свидетельствуют совсем о другом. Прежде всего следует отметить, что накануне войны 17-й пограничный отряд НКВД БССР вызывал серьезное беспокойство у руководства Наркомата внутренних дел СССР по вопросам боевой подготовки личного состава, состояния воинской дисциплины, законности и правопорядка. В начале июня 1941 года в Белорусском пограничном округе, в том числе и в Брестском пограничном отряде, работала комиссия Главного управления пограничных войск НКВД СССР, которая выявила серьезные недостатки в деятельности руководителей всех уровней. В самом пограничном отряде были вскрыты факты участия личного состава 4-й заставы в контрабандной деятельности, пресечена попытка ухода за границу в мае 1941 года на 18-й погранзаставе одного из пограничников. Групповое пьянство и круговая порука процветали во многих подразделениях этого отряда. По итогам разбирательства был издан приказ НКВД СССР за подписью заместителя наркома внутренних дел генерал-лейтенанта И. И. Масленникова. Ниже публикуются выдержки из этого приказа:

Приказ НКВД СССР № 00792 г. Москва 20 июня 1941 года

Содержание: «О недостатках в состоянии и руководстве воспитательной работой в пограничных войсках Белорусского округа»

В июне с. г. по моим указаниям проверено состояние воспитательной работы в частях пограничных войск Белорусского округа. Проверкой установлено неблагополучие в руководстве политической работой, изучении и воспитании начсостава и красноармейцев и, как следствие этого, ухудшение политико-морального состояния и воинской дисциплины в некоторых подразделениях и даже пограничных отрядах (17ПО).

Отдельные командиры и политработники оказались неспособными политически правильно оценивать состояние службы и дисциплины, вскрывать причины отрицательных явлений и принимать меры организационного и воспитательного порядка для предупреждения и ликвидации отрицательных явлений.

Директивами НКВД и Управления Политической пропаганды неоднократно обращалось внимание командования округа на слабость работы в области укрепления воинской дисциплины и политико-морального состояния. Несмотря на это, до последнего времени в округе продолжали иметь место терпимость к недостаткам в службе и дисциплине, а также притупление бдительности, частые случаи пьянства и даже политическое и морально-бытовое разложение отдельных военнослужащих.

Только за 1 квартал 1941 года в округе вскрыто 6 круговых порук, часть из которых существовала в течение полугода и насчитывала десятки участников.

…

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Начальнику пограничных войск НКВД БССР генерал-лейтенанту тов. Богданову И. А. за слабое руководство политическим воспитанием в частях округа — объявить выговор.

2. Заместителю начальника погранвойск НКВД БССР по политической части бригадному комиссару тов. Верещагину Ф. А. за неудовлетворительную организацию и руководство политической работой — объявить выговор и перевести в меньший по численности округ.

3. Начальника 17 погранотряда майора т. Кузнецова А. П., как не справившегося с обязанностями командира-единоначальника — снять с должности и назначить на несамостоятельную работу.

4. Заместителя по политической части начальника 17 погранотряда батальонного комиссара т. Ильина Е. И. за беспринципность в руководстве воспитательной работой и безынициативность — с должности снять, назначив с понижением.

Зам. НКВД СССР генерал-лейтенант Масленников[216].

Судя по этому документу, в 17-м (Брестском) пограничном отряде накануне войны сложилась настолько тяжелая морально-психологическая обстановка, что руководство НКВД СССР пошло на крайние меры — смену командира и его заместителя по политической части. Такие решения, как известно, принимаются только в исключительных случаях. Последовавшие за этим события полностью подтвердили правильность этих шагов. К сожалению, они оказались явно запоздалыми.

Узнав об освобождении его от занимаемой должности, майор А. П. Кузнецов с 21 июня 1941 года от руководства погранотрядом практически самоустранился. Первым получив от своих разведчиков информацию о том, что в 4 часа утра 22 июня 1941 года Германия начнет войну против СССР, он даже пальцем не пошевелил, чтобы привести пограничный отряд в состояние полной боевой готовности. С началом же боевых действий он ничего не сделал для установления связи с погранкомендатурами, заставами, а также подразделениями, находящимися в Брестской крепости, не принял должных мер к уничтожению секретных документов и к эвакуации Боевого Знамени части. В результате бездействия майора А. П. Кузнецова в руках гестапо оказались многие документы пограничного отряда с грифами «Секретно» и «Совершенно секретно», в том числе материалы 5-го (разведывательного) отделения. Как стало известно совсем недавно, этот архив немцами был вывезен в Германию, а после войны его вернули в СССР с пометками на полях многих документов «исследователей» из гестапо. Сегодня можно только догадываться, сколько преданных нашей стране людей погибло по этой причине. Не исключено, что и Боевое Знамя пограничного отряда также досталось врагу.

Чтобы меня не обвинили в клевете, приведу еще один архивный документ, который дает достаточно полное представление по данному вопросу. Это письмо кандидата в члены ВКП(б), военнослужащего 17-го (Брестского) пограничного отряда Безчетного на имя И. В. Сталина.

К сожалению, до сих пор так и не удалось точно установить должностное положение кандидата в члены ВКП(б) Безчетного, его имя и отчество. Но, судя по письму, он был хорошо информированным человеком. В этом можно легко убедиться, ознакомившись с полным текстом письма, которое публикуется чуть ниже.

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) Товарищу СТАЛИНУ

22 июня 1941 г. в 4.00 утра немецкие фашисты напали на нашу любимую Родину. Я в это время находился в 17 КПО НКВД гор. Брест.

О переходе немецкой армии командование отряда знало еще 20 июня с. г. и 21 июня в 24.00 было доложено нач. отряда майору КУЗНЕЦОВУ капитаном СОЛДАТОВЫМ официально, что немцы переходят границу в 4.00 22.6 с. г. Майор КУЗНЕЦОВ ему по телефону ответил, что он об этом знает раньше его.

Мои соображения:

1) Я лично думаю можно было предупредить всю армию, находящуюся в укрепленных пунктах западной границы, для обеспечения обороны Родины и спасти армию от жертв. Он этого не сделал.

2) Из отряда осталось в живых, которые вышли из Бреста 250 человек, из двух корпусов осталось два неполных полка, которые находились в крепости (Бреста), автоколонна отряда, которая находилась в крепости (Остров) погибла, документы, которые можно было сжечь до отступления, он не разрешил, Красное знамя с орденом «Красного Знамени» оставил в отряде, т. е. не взяли. Оставил в руках врагов. При выходе из Бреста нам (13 чел) было приказано держать оборону до особого приказания майора КУЗНЕЦОВА. Мы это приказание выполнили. В это время, пользуясь моментом, майор КУЗНЕЦОВ сам сел в машину и бросил командовать, уехал в тыл за 70 клм. Приказания майора КУЗНЕЦОВА мы не дождались и в 14.00 решили самостоятельно отступать, потерь не имели.

После, мы встретили его в г. Кортузбереза, он даже этим не поинтересовался.

В м. Тимковичи мы сформировали из несколько отрядов роту в 200 человек для оказания помощи с тыла населению и армии от диверсантов, которые забрасывались к нам на парашютах фашистами, но это у нас не вышло: прибыл майор КУЗНЕЦОВ и приказал занять оборону в м. Филиппович, несмотря на то, что части РККА отступили, рота в это время была вооружена винтовками, не было ни одного пулемета. Пограничники начали выполнять это с честью, заняв рубежи обороны. Майор КУЗНЕЦОВ, бат. Комиссар ИЛЬИН, прокурор АСТАПОВ, в/юрист 2 ранга БОЛЫЧЕВ бежали с фронта на машине, оставив бойцов без командования и только, когда было сообщено майору ГУЦЕНКО, он тут же принял на себя командование отрядом.

Сейчас он находится в Западной Белоруссии, повидимому там все погибли, никого не осталось из отряда и хочет воспользоваться еще диверсионной работой.

Я прошу Вас, товарищ Сталин, разобрать мое письмо и сделать соответствующие выводы, после чего просим поставить нас в известность.

Я нахожусь в гор. Гомеле по охране города в распоряжении начотряда майора ГУЦЕНКО.

С приветом, кандидат ВКП(б) БЕЗЧЕТНОВ. 26 июня 1941 г.[217]

Следует отметить, что, несмотря на неразбериху, которая в первые недели войны царила в управлении советским государством, это письмо все-таки дошло до адресата. НКВД СССР было поручено провести тщательное разбирательство по всем фактам, изложенным в письме Бесчетного. К тому же, к этому времени ЦК ВКП(б) располагал и другой отрицательной информацией об этом пограничном отряде.

К примеру, секретарь Брестского обкома КП(б)Б Т. И. Новикова в своей докладной записке о положении в Брестской области также указывала, что с началом фашистской агрессии в течение 3 часов обком не имел связи с погранотрядом. Далее в этом документе говорится, что «неправильно вел себя нач. погранотряда т. Кузнецов, имевший сигналы и не поставивший обком в известность. Нам передавали, что наш осведомитель 21.VI заявил т. Кузнецову, что на границе большое скопление немецких войск, усилено подвозятся орудия и боеприпасы, т. Кузнецов об этом сообщил в Минск т. Богданову или дежурному по штабу, но ничего не сообщил обкому»[218].

Провести расследование по заявлению кандидата в члены ВКП(б) Безчетного было поручено начальнику Политуправления войск НКВД СССР дивизионному комиссару П. Н. Мироненко. В начале августа 1941 года на свет появилась его докладная записка на имя начальника войск НКВД СССР генерал-майора А. Н. Аполлонова, в которой все ранее приведенные факты нашли свое полное подтверждение. Главный политработник войск НКВД СССР предложил руководству Наркомата внутренних дел страны начальника отряда майора А. П. Кузнецова и начальника штаба отряда майора Д. И. Кудрявцева «за растерянность и бездеятельность в руководстве личным составом отряда и непринятие мер к уничтожению совершенно секретных документов и оставление Красного Знамени отряда врагу — от занимаемых должностей отстранить и материал предварительного расследования передать военному прокурору для привлечения к судебной ответственности»[219]. Полный текст этой докладной записки представлен в Приложении № 12.

Однако, несмотря на столь серьезные обвинения в адрес начальника пограничного отряда и начальника штаба, они не были осуждены судом военного трибунала, а продолжили службу на руководящих должностях в войсках по охране тыла действующей армии. Как известно, за подобную преступную халатность в условиях войны даже генералов ждало суровое наказание, не говоря уже о других военнослужащих.

Так в чем же тогда причина подобного либерализма в отношении вышеназванных руководителей 17-го (Брестского) пограничного отряда? На мой взгляд, ответ на этот вопрос следует искать в той же докладной записке, которую подготовил дивизионный комиссар П. Н. Мироненко. Особенно в той ее части, где речь идет о реакции руководства Главного управления пограничных войск, а значит, и лично Л. П. Берии, на поступающую за несколько часов до начала войны разведывательную информацию о полной готовности Германии к нападению на Советский Союз. Вот что говорится по этому поводу в указанном документе: «В 24.00 21.06.1941 г. на 3-ю заставу 1 комендатуры пришел закагент «Зарубежный», который сообщил высланному для встречи работнику 5 отделения капитану СОЛДАТОВУ, что в 4.00 22.6 немцы начнут наступление против СССР. Эти данные стали известны источнику со слов солдата 602 арт. полка немецкой армии.

Капитан СОЛДАТОВ о полученных данных сообщил по телефону заместителю начальника отряда по разведке майору ВЕДЯКИНУ Последний, по его словам, в первом часу ночи доложил начальнику отряда и тут же сообщил по телефону заместителю начальника 5 отдела УПВ НКВД БССР капитану РЫЖКОВУ и телеграфно донес начальнику погранвойск генерал-лейтенанту БОГДАНОВУ.

Никаких указаний по полученной информации со стороны округа не последовало.

Из рапорта капитана РОЖКОВА видно, что помимо этих данных им были получены сообщения из 106 и 88 погранотрядов о том, что немецкие войска приведены в боевую готовность и заняли исходные позиции в посевах около границы. Об этом им было немедленно доложено генерал-лейтенанту СОКОЛОВУ, находившемуся на участке 1 комендатуры 87 погранотряда вместе с генерал-лейтенантом БОГДАНОВЫМ.

Генерал-лейтенант СОКОЛОВ дал указание связаться с Москвой и доложить генералу ПЕТРОВУ. К проводу подошел начальник 1 отделения 1 Управления ГУПВ майор АЛЕКСАНДРОВ, который, выслушав сообщение, ответил, что доложит командованию и затем через несколько минут передал: указание получите на месте от генерала СОКОЛОВА. Однако никаких указаний не последовало и связаться вторично с генералом СОКОЛОВЫМ РЫЖКОВУ не удалось.

Начальник 17 погранотряда майор КУЗНЕЦОВ к полученным данным как это видно из его слов, отнесся с недоверием, так как данные аналогичного характера поступали до этого очень часто. В виду этого он ограничился донесением в округ»[220].

Приведенная выдержка из вышеназванного документа свидетельствует о том, что разведорганы Белорусского пограничного округа за 3–4 часа до фашистской агрессии сумели установить точное время ее начала. Об этом было доложено в Москву, а также начальнику пограничных войск СССР генерал-лейтенанту Г. Г. Соколову, который в это время находился на участке 86-го (Августовского) отряда этого же пограничного округа. Однако никаких указаний о приведении войск в полную боевую готовность так и не последовало. Ну а описанный в докладной записке пример того, как члены командования пограничных войск НКВД СССР всячески уклонялись от принятия какого-либо решения по поступившей от белорусских пограничников информации, напомнили мне позицию страуса, который в минуты опасности прячет голову в песок, оставляя туловище на поверхности. Но главный криминал в этой истории состоял в том, что эта архиважная информация не была доведена до руководства Наркомата обороны и Генерального штаба РККА, а также не была Л. П. Берией доложена лично И. В. Сталину.

О перебежчике, немецком солдате А. Лискове, который 21 июня 1941 года в 21.00 перешел границу на участке 90-го (Владимир-Волынского) пограничного отряда Украинского округа, и полученной от него информации о точном времени начала войны Сталину также стало известно не от руководителя НКВД, а от наркома обороны Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко. И произошло это лишь потому, что пограничные отряды Украинского пограничного округа еще 12 июня 1941 года перешли в оперативное подчинение командования Киевского особого военного округа. Реакция же руководства Наркомата внутренних дел на эту информацию из Львова была весьма специфической: поступило лишь указание «не поддаваться на провокации, а перебежчика утром направить самолетом в Киеву»[221].

На мой взгляд, именно по этой причине вариант докладной записки, подготовленной начальником Политуправления войск НКВД СССР дивизионным комиссаром П. Н. Мироненко, наркомом внутренних дел Л. П. Берией одобрен не был. В итоге этот документ в первоначальном виде на стол к И. В. Сталину так и не попал. Л. П. Берия был достаточно искушенным государственным деятелем, чтобы не понимать, к каким последствиям мог привести очень правдивый документ, подготовленный дивизионным комиссаром П. Н. Мироненко. Это был, по сути, смертный приговор ему лично, его заместителю по войскам генерал-лейтенанту И. И. Масленникову и начальнику Главного управления пограничных войск НКВД СССР генерал-лейтенанту Г. Г. Соколову. Нет, доклад о результатах разбирательства по письму кандидата в члены ВКП(б) Безчетного Сталину, конечно, был представлен, но, по всей видимости, совсем другого содержания.

III

Несмотря на это, И. В. Сталин, получив уже в первые дни войны по линии Наркомата государственной безопасности и военной контрразведки полную информацию о первых боях на границе, а также заслушав 25 июня 1941 года доклад начальника ГУПВ НКВД СССР генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова, смог самостоятельно сделать выводы об истинных профессиональных качествах тех или иных руководящих должностных лиц Наркомата внутренних дел и пограничных войск, наиболее полно проявившихся в первые дни войны. За этим последовали неожиданные кадровые изменения. Генерал-лейтенант Г. Г. Соколов был по сути отстранен от занимаемой должности и назначен начальником охраны тыла Западного фронта. На его место через некоторое время был назначен заместитель начальника ГУПВ НКВД СССР генерал-майор А. Н. Аполлонов, а затем — начальник организационно-строевого управления ГУПВ генерал-майор Н. И. Яценко. Но оба с приставкой «и. о.» (исполняющие обязанности).

Начальник 1-го (оперативно-разведывательного) управления ГУПВ НКВД генерал-майор Г. А. Петров был назначен начальником штаба истребительных батальонов НКВД СССР. Через полмесяца на должность всего лишь командующего одной из оперативных групп Западного фронта назначается заместитель наркома внутренних дел по войскам генерал-лейтенант И. И. Масленников. Через две недели он становится командующим 29-й армией Фронта резервных армий. Однако до сих пор никто из пограничных историков не хочет видеть в этих перемещениях какого-либо негативного подтекста. Главным аргументом в споре с оппонентами для них является тот факт, что генерал-лейтенант И. И. Масленников, занимая различные командные должности в действующей армии до 3 июня 1943 года, якобы оставался заместителем наркома внутренних дел СССР по войскам. С подобным утверждением можно было бы и согласиться, если бы не одно но. Вместе с И. И. Масленниковым на должности командующих армиями были назначены его вчерашние подчиненные — начальники пограничных округов генералы В. Н. Далматов, К. И. Ракутин и В. А. Хоменко. Еще один его подчиненный, начальник Управления оперативных войск НКВД СССР генерал-лейтенант П. А. Артемьев, был утвержден в должности командующего Московским военным округом. А командующим Фронтом резервных армий, куда вошла и 29-я армия, был назначен также бывший подчиненный И. И. Масленникова генерал-лейтенант И. А. Богданов, занимавший накануне войны должность начальника войск Белорусского пограничного округа. На мой взгляд, большего унижения для одного из руководителей НКВД СССР вряд ли можно придумать. И, несмотря на то, что в должности командующего фронтом генерал И. А. Богданов пробыл меньше месяца, сам этот факт лучше всего свидетельствует о том, что генерал-лейтенант И. И. Масленников именно за какие-то серьезные провалы в работе в начале войны (о них мы можем только догадываться) Сталиным также был понижен в должности.

Некоторые факты указывают на то, что и в отношениях между И. В. Сталиным и Л. П. Берией в середине июля 1941 года также наступило похолодание. Судя по записям в Журнале посетителей кабинета И. В. Сталина, с началом войны нарком внутренних дел практически каждый день бывал в нем, участвуя в тех или иных совещаниях. Но вот за период с 21 июля по 21 августа 1941 года нарком внутренних дел ни разу не появился в кабинете Сталина. 22 августа он участвует в нескольких совещаниях, а после этого вновь пропадает до 6 сентября 1941 года. Причиной могли стать первые неутешительные результаты разбирательства по поводу действий некоторых руководящих должностных лиц Наркомата внутренних дел накануне и в первые дни войны. Сталин, по всей видимости, окончательно убедился в том, что Л. П. Берия лично сам неправильно оценил поступавшую в большом количестве разведывательную информацию накануне войны по поводу планов немецкого командования, чем ввел в заблуждение все советское руководство.

К сказанному следует добавить, что не очень удачно в первый день войны действовали многие части и подразделения войск НКВД на западной границе, в результате чего фашистские войска в первые минуты войны, захватив абсолютное большинство мостов через пограничные реки Западный Буг и Сан, а также в ближайшем тылу наших войск, стремительно ринулись в глубь СССР. Об этом также стало известно И. В. Сталину. В общем, у него было достаточно причин для изменения своего отношения и к Л. П. Берии лично, и к НКВД СССР в целом.

Это в полной мере относится и к пограничным войскам. Как известно, накануне войны пограничные войска были одними из самых уважаемых и любимых в народе представителей Вооруженных Сил. Об их героических подвигах при охране государственной границы, в боях у о. Хасан и р. Халхин-Гол, а также в период советско-финляндской войны ходили легенды, а от желающих быть похожими на Н. Ф. Карацупу в военкоматах не было отбоя. Очень тепло относилось к ним руководство страны и лично И. В. Сталин. Подтверждением этому может служить тот факт, что на последнем предвоенном XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года именно пограничникам было предоставлено почетное право первыми среди других родов войск приветствовать делегатов партийного форума. К этому следует добавить, что с мая 1940 года они стали принимать участие в военных парадах на Красной площади. В феврале 1941 года пограничники и общественность страны широко и торжественно отметили 20-летие со дня образования пограничных войск НКВД СССР. В честь этой даты Президиум Верховного Совета СССР своим Указом от 15.02.1941 наградил 384 наиболее отличившихся воинов границы орденами и медалями. Несколькими годами раньше здравицы в честь пограничников стали появляться среди лозунгов ЦК ВКП(б), которые регулярно публиковались в периодической печати накануне 1 мая — Дня международной солидарности трудящихся и 7 ноября — к очередной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

И вот грянула война. Пограничники, первыми приняв на себя страшный удар немецкой армии, уже в первые часы нанесли врагу ощутимые потери. Однако, вооруженные лишь легким стрелковым оружием, к тому же, заблаговременно не приведенные своим командованием в состояние полной боевой готовности, они, конечно же, не смогли надолго задержать продвижение фашистских войск. Воспользовавшись внезапностью, враг сумел в течение первых 2–3 часов войны сбить со своих позиций пограничные заставы и редкие части прикрытия государственной границы и своими подвижными группировками к середине дня выйти на оперативный простор. В том, что именно так стали развиваться события на советско-германском фронте в первые часы войны, вины пограничников, конечно же, не было. Они в полной мере выполнили те задачи, которые руководство страны и НКВД ставило перед ними накануне войны. Более того, за несколько часов до начала фашистской агрессии они сообщили в Москву не только точное время начала войны, но и то, что немецкие войска уже заняли исходное положение для нападения на СССР. К сожалению, эту информацию, как и другие сообщения подобного плана, руководство НКВД СССР проигнорировало. А отдуваться в течение всей войны пришлось пограничникам.

Ведь если исходить из традиционных оценок стойкости, мужества и героизма пограничников в первых боях на границе, то, вне всякого сомнения, они должны были бы хоть как-то отражены в выступлениях руководителей Советского государства, приказах и директивах Ставки Верховного Главнокомандования или хотя бы в статьях центральных средств массовой информации того времени. К сожалению, ничего подобного в тот период отмечено не было. На протяжении всего 1941 года в выступлениях И. В. Сталина как руководителя Советского государства и его ближайшего соратника В. М. Молотова не удалось обнаружить даже упоминания о пограничных войсках, не говоря уже о каких-либо оценках их действий. Такая же картина наблюдается при изучении приказов и директив Ставки ВГК.

Анализ публикаций в двух центральных советских газетах «Правда» и «Известия» показал, что о боевых действиях пограничников специальными корреспондентами за первые две недели войны было подготовлено всего лишь пять небольших заметок — в основном в рубрике «Боевые эпизоды». И лишь в одной из них, под названием «Бой у реки», корреспондент П. Гринев со слов других попытался в общих чертах описать бой пограничной заставы в первый день войны. Больше никаких статей о действиях пограничников в первый месяц войны в этих двух газетах обнаружить не удалось.

Некоторые читатели могут мне возразить, напомнив о том, что 24 июня 1941 года газета «Правда» в своей передовой статье дала высочайшую оценку мужеству и героизму пограничников в первых боях на границе. При этом обязательно приведут хорошо известную любителям истории цитату, которая дословно звучит так: «Как львы дрались советские пограничники, принявшие на себя первый внезапный удар подлого врага. Бессмертной славой покрыли себя бойцы-чекисты, выученики Феликса Дзержинского, славные сыны Сталина. Они бились врукопашную, и только через мертвые их тела мог враг продвинуться на пядь вперед». Верно, есть такие слова в указанной газете! Но приведены они не в передовице центрального печатного органа ЦК ВКП(б), а всего лишь в небольшой статье корреспондента «Правды» П. Лидова под той же рубрикой «Боевые эпизоды». Таким образом, подобная оценка действий пограничников в первые часы войны принадлежит не ЦК ВКП(б) и даже не редколлегии этой газеты, а отражает всего лишь личное мнение одного из многих фронтовых корреспондентов. К этому следует добавить, что большая часть этой небольшой статьи посвящена не пограничникам, а летчикам одного из полков дальней авиации. Судя же по тексту, корреспондент главной партийной газеты готовил этот материал, даже не выезжая за пределы Москвы. Поэтому ранее приведенную цитату, на мой взгляд, следует рассматривать не иначе как продукт героико-патриотической пропаганды военного времени, а не как исторический документ. Несмотря на это, на протяжении более чем 70 лет эти слова не сходят со страниц исторических и публицистических работ, а также диссертационных исследований ученых в нашей стране. Если учесть, что при Сталине в СССР ничего просто так не делалось, а советская пресса чутко улавливала любые изменения в отношениях вождя к людям, тем или иным учреждениям, а также к конкретным событиям внутри страны и за рубежом, то во всем этом, на мой взгляд, прослеживается его неудовлетворенность деятельностью пограничников в первые дни войны.

Приведу еще несколько аргументов в пользу версии об изменении отношения Сталина к пограничным войскам в тот период. Как известно, пограничники первыми вступили в смертельную схватку с врагом и при этом, судя по историческим исследованиям, проявили незаурядное мужество и героизм. С учетом этого вполне логично было бы предположить, что они также окажутся в числе первых защитников Родины, удостоенных государственных наград СССР. Однако в реальной жизни все произошло совсем не так.

Первыми Героями Советского Союза и первыми орденоносцами в советских Вооруженных силах стали летчики ВВС Красной армии и Военно-Морского флота СССР. Еще через месяц после начала войны было подписано несколько Указов Президиума Верховного Совета Союза ССР о присвоении звания Героя Советского Союза и награждении орденами и медалями большой группы начальствующего и рядового состава сухопутных войск Красной армии. Всего же за два месяца войны звание Героя Советского Союза было присвоено 29 военнослужащим армии и флота, а число награжденных орденами и медалями превысило 3 тыс. военнослужащих. В этот же период состоялись Указы Президиума Верховного Совета СССР о награждении государственными наградами военнослужащих частей ПВО, пожарников, сотрудников милиции и членов истребительных батальонов г. Москвы, Народного комиссариата боеприпасов СССР, а также группы советских партизан. И лишь 26 августа 1941 года, по истечении более чем двух месяцев с начала войны, на свет появились два указа Президиума Верховного Совета СССР, в соответствии с которыми семь пограничников были удостоены звания Героя Советского Союза, а еще более 400 были награждены орденами и медалями. Обращаю внимание читателей на то, что абсолютное большинство награжденных в момент начала войны проходили службу в Молдавском, Ленинградском и Карело-Финском пограничных округах. Представителей же Белорусского и Украинского пограничных округов, принявших на себя главный удар немецких войск, в списке награжденных оказалось очень и очень мало. А среди Героев Советского Союза их вообще нет. За указанный период четыре части и соединения Красной армии, а также два завода Народного комиссариата авиационной промышленности были награждены орденами СССР. А вот среди пограничных отрядов ни один не был отмечен подобными наградами за мужество и героизм, проявленные в первых боях на границе.

Можно предположить, что эта ситуация стала в какой-то мере следствием итогов разбирательства, которое И. В. Сталин поручил провести после ознакомления с письмом военнослужащего 17-го (Брестского) пограничного отряда Безчетного по поводу преступно-халатного бездействия командования этого и ряда других отрядов в первые часы начавшейся войны. В пользу этого вывода свидетельствует и тот факт, что на протяжении всей войны советское руководство также особо не жаловало пограничников государственными наградами. К примеру, число пограничников, удостоенных звания Героя Советского Союза в годы Великой Отечественной войны, оказалось в 2 раза меньше, чем за период участия пограничников в боевых действиях с японцами у о. Хасан, на р. Халхин-Гол, а также в ходе советско-финляндской войны (9 чел. и 19 чел. соответственно). И это при том, что численность личного состава пограничных войск, участвовавших в боях с немецко-фашистскими захватчиками только в 1941 году, в четыре раза превосходила аналогичный показатель в 1938–1940 гг. Да и продолжительность участия в боевых действиях пограничных частей также нельзя сравнивать.

К этому следует добавить, что по итогам советско-японской войны (1945 г.) также ни одному из военнослужащих пограничных войск не было присвоено это высокое звание. Правда, уже после смерти Сталина число Героев среди пограничников выросло на восемь человек и в итоге составило 17 военнослужащих. Однако это кардинально ситуацию никак не изменило. Общее же число пограничников, удостоенных различных государственных наград за мужество и героизм, проявленные в годы Великой Отечественной войны (без учета послевоенных награждений), по моим подсчетам, не превысило и 6,5 тыс. человек[222]. Чтобы как-то подправить эту ситуацию, историки Пограничной службы ФСБ России стали разными сомнительными способами «улучшать» эту статистику. Наглядным подтверждением этому может служить информация, представленная в Таблице № 6. Трудно не заметить, что приведенная в этой таблице статистика в десятки раз превышает реальные показатели.

Таблица № 6 КОЛИЧЕСТВО военнослужащих частей пограничных войск СССР, отмеченных наградами Родины за мужество и героизм, проявленные в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.[223]

К сказанному хочу добавить, что по состоянию на 1 мая 1945 года во всех войсках НКВД СССР за мужество и героизм в годы войны 23 военнослужащих были удостоены звания Героя Советского Союза, а еще 86,8 тыс. человек были награждены орденами и медалями СССР[224]. Это касается не только числа Героев Советского Союза и награжденных другими государственными наградами, но и количества частей, удостоенных боевых орденов и почетных наименований. В это число абсолютное большинство историков ошибочно включили все части с приставкой «пограничные», хотя к пограничным войскам значительная их часть в годы войны не имела никакого отношения. К примеру, 17 пограничных полков, награжденных орденами и удостоенных почетных наименований, были созданы в 1943–1944 гг., а по окончании войны они были расформированы. Другими словами, эти части ни дня не были в подчинении Главного управления пограничных войск НКВД СССР, а значит, их не было и в составе пограничных войск.

Это в полной мере касается 103-й и 109-й отдельных маневренных групп войск НКВД СССР. Многие ведомственные историки ошибочно называют их маневренными группами пограничных войск НКВД СССР. Однако таких частей в подчинении ГУПВ НКВД СССР никогда не было! Несмотря на это, все они включены в число частей пограничных войск, удостоенных государственных наград и почетных наименований[225].

Не стали авторы научных трудов заострять внимание читателей и на том, что на рубеже 1944–1945 гг. в войсках НКВД существовали пограничные полки и пограничные отряды с одинаковыми номерами, что нередко и сейчас приводит к большой путанице. К примеру, в ноябре 1944 года для охраны западной границы в составе Украинского округа был сформирован 88-й пограничный отряд, так сказать, второго формирования. Его предшественник с таким же номером, Шепетовский пограничный отряд, в конце сентября 1941 года был расформирован. Параллельно с ним в составе войск по охране тыла ДКА действовал 88-й пограничный полк, который за особые боевые заслуги в годы войны и был награжден орденом Красного Знамени, а также удостоен почетного наименования «Карпатский». После войны этот полк был передан в состав внутренних, а не пограничных войск НКВД СССР. Таким образом, эта воинская часть к пограничным войскам, по сути дела, не имеет никакого отношения. Однако историки Пограничной службы ФСБ РФ почему-то и ее включили в число пограничных частей, удостоенных государственных наград и почетных наименований.

То же самое можно сказать и о 38-м пограничном Краснознаменном ордена Суворова III степени полке войск НКВД. Сформированный в начале войны как 38-й резервный стрелковый полк пограничных войск НКВД БССР, он в течение августа — ноября 1941 года, попав в окружение восточнее Минска, был практически полностью разгромлен. В январе 1942 года на базе оставшихся в живых военнослужащих и нового пополнения был заново восстановлен с последующим переформированием в 38-й пограничный полк с местом дислокации в г. Воронеже. В течение войны охранял тылы Юго-Западного, Брянского и 1-го Белорусского фронтов. С марта 1945 года дислоцировался в Германии, в г. Лейпциге. С 5 августа 1945 года и до момента расформирования (август 1955 года) находился в подчинении Управления войск НКВД по охране тыла советских оккупационных войск в Германии, а с мая 1946 года — Управления внутренних войск НКВД-МВД-МГБ СССР в Германии. Все свои боевые награды и почетное наименование «Померанский» полк получил в 1943 и 1945 годах. Так что и в этом случае историки, на мой взгляд, допустили досадную ошибку.

Исходя из этого, можно сделать вывод о том, что число пограничных частей, в годы войны награжденных орденами, составило не более 31, из которых около 50 % были отмечены высокими наградами Родины за мужество и героизм, проявленные в войне с Японией. Таким образом, историки в своих научных трудах этот показатель обычно завышают в 1,2–1,7 раза.

Если говорить о пограничных частях, удостоенных почетных наименований, то их количество искусственно завышено более чем в 2 раза.

Вызывает недоумение не только разнобой в статистике, но и введение в научный оборот некоторыми учеными такого понятия, как Герой Советского Союза — воспитанник пограничных войск. Под этим термином подразумеваются бывшие пограничники, в ходе войны переданные в состав Красной армии и Военно-Морского флота, а в апреле 1942 года — в состав внутренних войск НКВД и под их знаменами совершившие свои подвиги.

На мой взгляд, подобный подход вряд ли приемлем и с научной точки зрения, и с позиции здравого смысла. Ведь для совершения подвига (акта героизма, самоотверженного поступка) необходимы определенные условия, внешние обстоятельства, экстремальное психологическое состояние воина и азарт боя. Если этого нет, то нет и условий для боевого героического поступка конкретного человека.

К слову сказать, из 17 военнослужащих, удостоенных звания Героя Советского Союза за подвиги, совершенные в составе пограничных войск, 12 получили их за героизм, проявленный в первые дни войны (из них 6 человек после войны), 4 — в более позднее время и один — за подвиг, совершенный в боях с членами националистических банд в Западной Украине.

Нельзя также не отметить, что в некоторых изданиях в число пограничников, удостоенных звания Героя Советского Союза, ошибочно включены такие легендарные люди нашей страны, как сотрудники НКВД С. А. Ваупшасов, М. С. Прудников и И. Д. Кудря, неуловимый разведчик Н. А. Кузнецов, летчик-истребитель А. П. Маресьев и другие[226].

В Пограничной энциклопедии, изданной в 2008 году, в числе героев-пограничников числятся У. М. Аветисян, И. М. Ладушкин и Н. М. Руденко, которые в момент совершения подвига к пограничным войскам не имели никакого отношения, а Г. А. Гармаев службу в пограничных войсках проходил с 1942 г., уже будучи Героем Советского Союза. Также досадным недоразумением можно считать и факт включения в список Героев Советского Союза и полного кавалера ордена Славы пограничника В. Ф. Козлова, замученного японцами в плену в августе 1945 года. Как известно, за совершенный подвиг он был посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени.

В подтверждение ранее высказанной гипотезы об изменении отношения советского руководства к пограничникам в годы войны позволю себе привести еще несколько малоизвестных исторических фактов.

Многие знают, что по истечении двух недель после капитуляции фашистской Германии в Кремле состоялся прием в честь выдающихся полководцев Красной армии, на котором Сталин наряду с другими произнес свой знаменитый тост: «За русский народ!». Долгое время основным источником сведений о кремлевском приеме были официальный отчет, опубликованный в центральных советских газетах, и воспоминания очевидцев событий, главным образом — видных полководцев и военачальников. Совсем недавно для исследователей стала доступна сохранившаяся стенографическая запись, сделанная на приеме. В ней более подробно, чем в газетах, отражено происходящее в Большом Кремлевском дворце поздним вечером 24 мая 1945 года. Как мне представляется, в ходе этого приема руководством страны была дана оценка вклада не только военачальников, но и видов, родов войск Вооруженных сил СССР в общую победу над фашизмом. Стенографическая запись зафиксировала 31 тост (из которых пять принадлежали Верховному Главнокомандующему), в которых речь шла о сорока пяти человеках, а также о шести видах и родах войск советских Вооруженных Сил. Я не собираюсь подробно анализировать все тосты, прозвучавшие на этом приеме. Для меня было важным исследовать, так сказать, изменение рейтинга пограничных войск в общей системе Вооруженных Сил СССР по итогам Великой Отечественной войны. Так вот, о пограничниках, первыми вступивших в смертельную схватку с фашистскими захватчиками, на этом приеме не было сказано ни слова. Не был отмечен таким образом и ни один военачальник из числа тех, кто накануне войны проходил службу в составе пограничных войск НКВД СССР.

Причину этого, на мой взгляд, следует искать в событиях начального периода войны. Хотя нельзя исключить, что все это было связано с тем, что пограничные войска менее года участвовали в сражениях Великой Отечественной войны, так как с конца апреля 1942 года они переключились только на охрану государственной границы в Закавказье, Средней Азии, Казахстане и на Дальнем Востоке. Все же другие виды и рода войск Вооруженных Сил СССР, а также внутренние войска НКВД СССР от начала и до конца войны сражались с фашистскими захватчиками, приближая долгожданный День Победы.

Еще один пример. Как известно, в пограничных войсках СССР в 30-х годах прошлого столетия зародилась традиция присвоения заставам имен военнослужащих, ранее служивших на этих заставах и героически погибших в борьбе с врагами Отечества при охране и обороне государственной границы. Накануне Великой Отечественной войны таковых насчитывалось 18 застав. После завершения Второй мировой войны первое такое присвоение имен героев-пограничников произошло согласно Приказу министра внутренних дел № 307 от 2 августа 1946 года. Но из 10 человек, чьи имена были присвоены пограничным заставам, только 4 совершили свои подвиги в годы Великой Отечественной войны. Остальные шесть — в период советско-японской войны (август — сентябрь 1945 г.), а также в ходе боев с националистическими бандами в Западной Украине и Западной Белоруссии (1945 г.). Согласитесь, уважаемые читатели, что подобные пропорции в деле увековечения памяти героев-пограничников вызывает немало вопросов. Но еще большее недоумение вызывает тот факт, что среди четырех пограничников, совершивших свои подвиги в 1941 году, нет ни одного представителя Прибалтийского, Белорусского, Украинского и Черноморского пограничных округов. И это несмотря на то, что к тому времени руководству страны и НКВД СССР уже было известно о стойкости и мужестве пограничников при обороне Брестской крепости, городов Либава, Одесса и Севастополь, героических действиях многих военнослужащих 90-го (Владимир-Волынского), 91-го (Рава-Русского), 92-го (Перемышльского) и ряда других пограничных отрядов. В данном конкретном случае также прослеживается какая-то неудовлетворенность военно-политического руководства страны действиями вышеуказанных пограничных округов. Не исключено, что это было связано с большим количеством пленных среди пограничников этих округов в первые месяцы войны.

К этому следует добавить, что из трех парадов на Красной площади, которые проходили в 1941–1945 годах (в т. ч. Парад Победы), пограничники, в отличие от предвоенных лет, ни в одном из них участия не принимали. Это также наводит на определенные размышления.

Подводя итог сказанному, следует констатировать, что в годы Великой Отечественной войны, особенно в начальный ее период, пограничные войска НКВД СССР продемонстрировали более высокий уровень стойкости, мужества и героизма в боях с фашистами, нежели военнослужащие Красной армии. Это, можно сказать, общеизвестный исторический факт. Однако по причине того, что пограничники своим командованием не были приведены в состояние полной боевой готовности, а городки пограничных застав и комендатур, их оборонительные позиции находились в непосредственной близости от границы, то уже в первые минуты войны защитники советских рубежей от артиллерийского и минометного огня противника понесли огромные потери. Вследствие этого на большинстве участков западной границы пограничники не смогли сдержать мощный натиск немецких войск, которым, к тому же, удалось внезапным ударом захватить практически все мосты через пограничные реки Западный Буг и Сан. К этому следует добавить, что, по оценкам даже некоторых отечественных историков, война вскрыла и другие крупные недостатки в деятельности пограничных войск, их вооружении и техническом оснащении, боевой подготовке, планировании боевого применения войск с началом боевых действий, обнажила и определенное благодушие пограничного командования, его неспособность в критической ситуации проявить инициативу и принять целесообразное решение. Проявились узкие места и в таком важном вопросе, как политико-моральное состояние личного состава войск.

Несмотря на эти очевидные факты, в 70—80-е годы прошлого столетия в пограничной историографии стали преобладать тенденции по чрезмерной, порой надуманной героизации всего того, что было связано с деятельностью пограничных войск в годы Великой Отечественной войны, в ущерб объективному и самокритичному взгляду на события той далекой поры.

Большинство пограничных военачальников, а вместе с ними и ведомственных историков стали рассматривать боевой опыт пограничников в годы войны только как средство патриотического воспитания личного состава войск, а не как многогранный интегрированный опыт для будущих поколений защитников рубежей Отечества, где переплетены как героическое, так и трагическое в судьбах тех, кто в июне 1941 года первыми вступил в смертельную схватку с врагом. В современной очень непростой военно-политической обстановке в мире такой подход к изучению опыта боевых действий пограничников в годы Великой Отечественной войны, на мой взгляд, должен остаться в прошлом. Это в полной мере касается и такой важной проблемы, как пути укрепления политико-морального состояния пограничников, которое, как известно, является основой стойкости, мужества и героизма военнослужащих в любой войне.

Сегодня ни у кого не вызывает сомнения тот исторический факт, что наибольшие людские потери во Второй мировой войне понес Советский Союз. Казалось бы, наш человеческий долг перед погибшими и умершими от ран требует скорейшего и насколько возможно наиболее полного учета всех павших в борьбе с фашизмом. Однако этого не произошло.

Несколько послевоенных десятилетий любые исследования по данной проблеме находились под строгим запретом, а официальные цифры общих демографических потерь СССР неоднократно фальсифицировались. Как известно, официальная статистика потерь народов Советского Союза за годы войны менялась несколько раз.

Первым о величине потерь СССР в Отечественной войне объявил 13 марта 1946 года советским избирателям во время выборов в Верховный Совет И. Сталин. Отвечая на вопросы корреспондента газеты «Правда», он заявил: «В результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также благодаря немецкой оккупации и угону советских людей на немецкую каторгу около семи миллионов человек»[227]. Этим заявлением вождь наметил курс на занижение потерь, чтобы скрыть свои же ошибки и просчеты, допущенные накануне и в первой половине войны, поставившие страну на грань катастрофы.

В августе 1946 года на Парижской мирной конференции В. Молотов повторил, что «потери Советского Союза за период войны составляют 7 млн человек»». Вскоре член Политбюро ЦК ВКП(б), бывший председатель Госплана и заместитель Председателя Совета Министров СССР Н. Вознесенский обнародовал другие данные — 15 млн. жертв[228]. В 1961 году Н. Хрущев в письме шведскому премьер-министру Эрландеру впервые определяет людские потери СССР в «два десятка миллионов жизней советских людей»». Четыре года спустя в докладе на торжественном заседании, посвященном 20-летию Победы, Л. И. Брежнев сказал о «более 20 млн погибших»»[229]. Целых двадцать пять лет после брежневского откровения советские историки как заклинание повторяли цифры, разрешенные Политбюро: «Свыше 20 миллионов»». А сколько это «свыше»? Наконец, М. С. Горбачев, выступая на торжественном собрании по случаю 40-летия Победы, назвал еще одну цифру — 27 млн[230]. И снова более 20 лет историки повторяли новое число безвозвратных потерь народов СССР в той страшной войне.

На рубеже 80-90-х годов сотрудники Института военной истории Министерства обороны СССР, а в начале 90-х годов — авторская группа Генерального штаба и Военно-мемориального центра ВС РФ, используя ранее закрытые для печати архивные документы всех силовых структур, с помощью новейших методик подсчета предприняли попытку обосновать цифру 27 млн погибших за все годы Великой Отечественной войны. Однако современный накал дискуссии по данному вопросу свидетельствует о том, что эта цифра у многих исследователей — как в России, так и за рубежом — вызывает очень большие сомнения. На сегодняшний день величина потерь Советского Союза в той войне по оценкам разных ученых колеблется в пределах от 27 до 47 миллионов человек. Наиболее острые споры сегодня в России вызывает тема военных потерь СССР и их соотношение с потерями фашистской Германии и ее союзников. И этому есть свои причины.

В годы войны занижение своих потерь и завышение потерь противника диктовались как пропагандистскими соображениями, так и стремлением самих военных представить перед вышестоящим начальством результаты своей деятельности в наилучшем свете. Но и после войны, когда к определению величины потерь уже можно было подходить не с конъюнктурных позиций, а как к чисто научной задаче, ее решению мешали идеологические и политические взгляды исследователей.

Долгие годы ситуация складывалась и абсурдная, и позорная. Если о статистике немецких военных потерь любой желающий мог узнать из многочисленных работ советских историков, то вот о потерях Вооруженных Сил СССР можно было почерпнуть лишь отрывочные данные из мемуаров немецких генералов и некоторых западных исторических трудов.

Революционный переворот в нашей военной демографии произошел в 1993 году, когда вышла в свет работа авторского коллектива под руководством генерал-полковника Г. Ф. Кривошеева «Гриф “секретно” снят…», в которой впервые научной общественности были представлены подробные статистические исследования потерь личного состава и боевой техники советских Вооруженных Сил в войнах, боевых действиях и военных конфликтах за период с 1918 по 1989 год. Судя по нему, за годы Великой Отечественной войны (в том числе и за кампанию на Дальнем Востоке против Японии в 1945 году) общие безвозвратные демографические потери (убито, пропало без вести, попало в плен и не вернулось из него, умерло от ран, болезней и погибло в результате несчастных случаев) советских Вооруженных сил вместе с пограничными и внутренними войсками составили 8 млн 668 тыс. 400 чел. При этом армия и флот потеряли 8 509 300 человек, внутренние войска — 97 700 человек, пограничные войска, другие войска и органы госбезопасности — 61 400 человек. В число общих безвозвратных демографических потерь не вошли 939 700 военнослужащих, учтенных в начале войны как пропавшие без вести, но которые в 1942–1945 гг. были вторично призваны в армию на освобожденной от оккупации территории, а также 1 836 000 бывших военнослужащих, возвратившихся из плена после окончания войны. Эти военнослужащие (2 миллиона 775 тысяч 700 человек) из числа общих потерь исключены.

Точно такие же цифры потерь через 16 лет были опубликованы в другом фундаментальном труде этих же авторов «Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь»[231].

Вроде бы, все ясно и все сомнения рассеяны. Именно поэтому, чтобы прекратить различного рода спекуляции по данному вопросу, военное руководство России решило обратиться к руководству страны с предложением о закреплении официальных цифр общих людских потерь СССР 26,6 млн человек, в том числе безвозвратных потерь Советских Вооруженных сил 8,6 млн, так сказать, на государственном уровне. При этом бывший начальник Управления МО РФ по увековечению памяти погибших при защите Отечества генерал-майор А. Кирилин публично объявил, что эти цифры будут доложены руководству страны с тем, чтобы они были озвучены 9 мая 2010 года, в день 65-летия Победы. Однако политическое руководство России, зная о серьезной критике результатов труда авторского коллектива под руководством Г. Ф. Кривошеева, отказалось и в канун празднования Дня Победы, и после этой даты удовлетворить просьбу Генштаба. Не было это сделано и в дни празднования 70-летия Великой Победы. А это означает, что и на сегодняшний день мы по-прежнему не знаем истинного числа безвозвратных потерь народов бывшего СССР, а также его Вооруженных Сил в той страшной войне. Что и сейчас мы имеем дело с упорным стремлением некоторых исследователей занизить число военных потерь, а в ряде случаев — «списать» часть жертв на мирное население.

Если говорить об уровне исследования этой проблемы учеными Пограничной службы ФСБ России, то следует признать, что она находится в зачаточном состоянии. В их работах эта тема особой популярностью не пользуется, а если и приводится какая-либо статистика, то без коментариев и каких-либо обобщений. Более того, в силу слабой своей профессиональной подготовки в этом вопросе и элементарной невнимательности допускаются порой такие ошибки, которые искажают суть проблемы до неузнаваемости.

К примеру, в одной из последних работ пограничных историков утверждается что «безвозвратные потери советских войск составили 8,688 млн, в т. ч. пограничных и внутренних войск НКВД СССР 61,4 тыс. человек»[232]. На самом же деле безвозвратные потери Вооруженных сил СССР составили 8,668 млн человек, в т. ч. органов безопасности, пограничных и внутренних войск 159,1 тыс. человек. А цифра 61,4 тыс. — это безвозвратные потери только среди пограничников, других войск и органов безопасности. Без внутренних войск. А сколько погибло или пропало без вести только пограничников? К сожалению, на сегодняшний день пограничные историки на этот вопрос ответа не дали. В силу этих причин многие исследователи в своих работах приводят статистику потерь пограничных войск на советско-германском фронте по состоянию на 1 апреля 1942 года. За указанный период структура их потерь выглядит следующим образом: погибло и умерло от ран 3 684 чел.; погибло по другим причинам 956 чел.; пропало без вести 35 298 чел.; оказались в плену 136 чел.; ранено, контужено, обморожено, обожжено 8 240 чел. Из этого следует, что общие потери за указанный период составили 48 314 чел., в том числе безвозвратные — 40 074 военнослужащих[233].

К сожалению, комментируя даже эти цифры, некоторые авторы допускают грубейшие ошибки, которые в итоге полностью искажают суть этой проблемы. Вот лишь один, но весьма характерный пример. В одной из исторических работ, где проблема потерь пограничных войск рассмотрена более-менее полно, дословно говорится следующее:

«Общие потери пограничных войск западных округов за период с 22 июня 1941 по 1 апреля 1942 года составили 48 314 человек, или более 55 % от их довоенной численности.

Большинство пограничных частей Прибалтийского, Белорусского, Украинского и Молдавского округов, из-за понесенных потерь в личном составе войск, были доукомплектованы и преобразованы в пограничные полки.

Белорусский и Молдавский пограничные округа потеряли до 90 % довоенной численности.

Безвозвратные потери пограничных войск на 1 апреля 1942 года составили 17 851 человек (36,9 %), санитарные потери — 30 463 человека (63,1 % от общих потерь).

Учет общих потерь в пограничных войсках был налажен только в 1942 году, когда они перешли к выполнению задач по охране тыла фронтов. Соотношение безвозвратных и санитарных потерь пограничных войск в первый период Великой Отечественной войны составило 1:2».[234]

На следующей странице этой исторической работы автором впервые была предпринята попытка определить общие потери среди военнослужащих каждого пограничного округа в отдельности. Ниже представлена таблица, которая дает определенное представление о точке зрения автора по данному вопросу.

ОБЩИЕ ПОТЕРИ пограничных войск НКВД СССР западных округов по состоянию на 1 апреля 1942 года

Следует отметить, что вышеприведенная статистика потерь пограничных войск в годы Великой Отечественной войны в различных интерпретациях стала фигурировать и в других исторических работах, в том числе подготовленных с участием наиболее авторитетных ученых Пограничной службы ФСБ России[235]. В связи с этим можно предположить, что выводы известного ученого стали, по сути, официальной точкой зрения пограничной историографии по данному вопросу.

Какие же ошибки и неточности допущены при освещении проблемы потерь пограничных войск в годы войны? Прежде всего в данном конкретном случае мы имеем дело с неверной трактовкой содержания того или иного вида потерь. В современной исторической литературе проблема потерь в войнах и вооруженных конфликтах рассматривается, как правило, с двух позиций: демографической и военнооперативной (оперативной). Демографические потери в годы войны — это все случаи смерти личного состава независимо от причин, их вызвавших. Под потерями в военно-оперативном (оперативном) смысле понимаются не только случаи смерти военнослужащих, но и всякое их выбытие из строя хотя бы на время, то есть в потери включаются помимо убитых и умерших от ран и болезней все попавшие в плен, пропавшие без вести, дезертиры, а также раненые, контуженые, обгоревшие и больные, поступившие в лечебные учреждения. В свою очередь военно-оперативные потери делятся на безвозвратные и санитарные. К безвозвратным потерям относятся все погибшие на поле боя, умершие от ран и болезней, небоевые потери, а также пропавшие без вести и оказавшиеся в плену. К санитарным потерям принято относить раненых, контуженых, обмороженных, обожженных или перенесших ту или иную болезнь и эвакуированных из района боевых действий в лечебное учреждение[236]. Все вместе они составляют общие потери в войне. Это, так сказать, теория вопроса.

Тогда из ранее приведенной статистики следует, что на 1 апреля 1942 года число безвозвратных потерь составило не 17 851 чел. (36,9 %), а 40 089 военнослужащих, или 82,9 %. Санитарные же потери равнялись всего лишь 8 189 чел. (17,1 %), но никак не 30 463 военнослужащих. С учетом этого соотношение безвозвратных и санитарных потерь среди пограничников будет выглядеть не как 1: 2, а как 5: 1. То есть на одного раненого приходилось пять военнослужащих их числа погибших, умерших от ран, пропавших без вести и оказавшихся в плену, а также погибших по другим причинам. Это во-первых. Во-вторых, представленная версия общих потерь того или иного пограничного округа, на мой взгляд, также не соответствует действительности.

К примеру, доля потерь в Ленинградском пограничном округе никак не могла быть в 2,3 раза меньшей, чем в Мурманском и Карело-Финском пограничных округах. Ведь именно в направлении Ленинграда немецкие и финские войска наносили свои главные удары, а блокада города уносила жизни не только гражданских лиц, воинов армии и флота, но и пограничных войск. Этот аргумент в полной мере относится и к потерям частей Прибалтийского пограничного округа. Явно заниженной выглядит доля потерь Украинского пограничного округа по отношению к их довоенной численности. Огромные потери советских войск в немецких «котлах» под Киевом и Уманью не миновали и пограничников. Судя по архивным документам, доля потерь этого округа составила не менее 80 % от довоенной численности. Подтверждением этому может служить также тот факт, что именно после поражения Красной армии под Киевом (сентябрь 1941 года) в связи с малочисленностью были расформированы около 50 частей, в том числе 10 погранотрядов, 2 резервных стрелковых пограничных полка, 5 отдельных погранкомендатур и ряд других, более мелких частей.

Но самым весомым аргументом в пользу того, что мои предположения на этот счет верны, может служить статистика потерь Действующих фронтов Красной армии в 1941 году. Судя по ней, доля общих потерь фронтов за 1941 год по отношению к численности личного состава на начало боевых действий составляла: по Ленинградскому фронту — более 71 %; по Карельскому — свыше 56 %; по Северо-Западному — 73,1 %; по Западному — более 190 %; по Юго-Западному — 93,9 % и по Южному — 70 %[237].

Сравнив эти показатели с теми, которые приведены в таблице по состоянию на 1.04.1942, трудно не заметить их существенных различий. К примеру, если войска Северо-Западного фронта за шесть месяцев 1941 года потеряли 73,1 % своей предвоенной численности, то Прибалтийский пограничный округ за 9 месяцев войны — якобы всего лишь 38,4 % личного состава. Юго-Западный фронт за этот же период потерял 93,9 % военнослужащих, а Украинский пограничный округ за значительно больший период — только 40,8 %. Подобная картина наблюдается и по некоторым другим округам. Думается, что любому здравомыслящему человеку понятно, что подобного не могло быть. Ведь практически до конца 1941 года пограничные части находились в полном подчинении Военных Советов фронтов, в силу чего доля их потерь не могла существенно отличаться от общефронтовой. Досадной ошибкой также можно считать упоминание в ранее приведенной таблице такого термина, как «Западный пограничный округ». Такого округа в составе Пограничных войск НКВД СССР в годы войны не было.

Когда речь заходит о потерях среди офицеров-пограничников, в исторической литературе чаще всего приводятся следующие цифры: погибло и умерло от ран 1 178 чел., пропало без вести 3 055 чел. Таким образом, безвозвратные потери среди этой категории пограничников составили 4 233 человека[238]. Но, в работе доктора исторических наук Ю. Г. Кисловского утверждается, что «в первых неравных боях на границе, погиб, пропал без вести или был пленен каждый второй командир и политработник»[239]. Если учесть, что на западном театре военных действий накануне войны было сосредоточено около 60 % всего личного состава пограничных войск СССР, а общая численность командного, начальствующего и политического состава составляла около 24 тыс. человек, то в данном случае число безвозвратных потерь среди этой категории военнослужащих должно было бы составить не менее 7 тыс. человек.

Все вышеприведенные примеры, надеюсь, убедительно свидетельствуют об очень поверхностном исследовании историками Пограничной службы проблемы потерь пограничных войск в годы войны.

Мне могут возразить, что, мол, в трех томах «Книги памяти пограничников, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов», изданной в 1995 году, учтены поименно все пограничники, погибшие в бою, умершие от ран и пропавшие без вести в тот период. Должен разочаровать тех, кто так считает. Проведенный мною анализ позволяет сделать вывод о том, что почти 30 % фамилий, включенных в это издание, не имеют к пограничным войскам никакого отношения. На его страницах можно встретить фамилии военнослужащих других войск НКВД (по охране железных дорог, особо важных промышленных объектов, оперативных войск) и даже военнослужащих Красной армии. По ошибке или осознанно в число погибших и пропавших без вести в годы войны включены боевые потери пограничных войск так называемой «невоюющей границы» — в Закавказье, Средней Азии, Забайкалье и на Дальнем Востоке. В списках также встречаются фамилии военнослужащих, которые погибли еще в предвоенный период, а также в ходе боев с националистами в Западной Украине, Западной Белоруссии, в Прибалтике и даже после завершения Великой Отечественной войны. Для большей убедительности своих слов приведу всего лишь несколько примеров.

В первом томе Книги Памяти на с. 16 занесена фамилия рядового Абдулина, проходившего службу в 30-м Краснознаменном пограничном отряде Казахского округа и пропавшего без вести еще в 1930 году. Там же упоминается фамилия сержанта 130-го пограничного полка Р. А. Абрашитова, погибшего 20.06.1945 в Литве, т. е. уже после окончания войны. Младший лейтенант П. А. Бабич, начальник гарнизона 52-го железнодорожного полка, пропал без вести 20.08.1941 в районе г. Шуи Ивановской области (с. 79), а старшина 65-го погранотряда Е. Е. Гусев погиб 10.01.1943 на участке Аякской пограничной комендатуры Дальневосточного пограничного округа (с. 359). В данном случае оба военнослужащих погибли за сотни и даже тысячи километров от линии фронта, но их включили в Книгу Памяти пограничников, погибших якобы в сражениях Великой Отечественной войны. К этому следует добавить, что 52-й железнодорожный полк НКВД никакого отношения к пограничным войскам не имел. То же самое можно сказать о рядовом Л. Б. Пермякове, курсанте школы младшего начальствующего состава 63-го пограничного отряда (Т. 2, с. 537), рядовом А. З. Савкине, военнослужащем 75-го пограничного отряда (Т. 2, с. 13), и рядовом А. Н. Третьякове из 77-го пограничного отряда (с. 209), которые проходили службу в Дальневосточном пограничном округе. Все они погибли во второй половине 1942 года. Таким образом, ни один из вышеназванных военнослужащих участником Великой Отечественной войны не является, так что в Книгу Памяти они занесены явно по ошибке. И подобных примеров в вышеназванном издании огромное множество.

Порой доходит до абсурда. Пограничники, живыми вернувшиеся с войны, по-прежнему числятся среди пропавших без вести. К примеру, полковник Айрапетов Ваак Мартиросович, начальник 1-го отдела штаба Белорусского пограничного округа в «Книге памяти» учтен как пропавший без вести 23 июня 1941 года[240]. В действительности на третий день войны в районе г. Волковыска в Белоруссии попал в окружение. Не сумев выйти к своим войскам, он в оккупированном Минске включился в деятельность одной из подпольных организаций. С марта 1942 года он начальник штаба одного из партизанских соединений, которым командовал бывший командир 208-й моторизованной дивизии 13-го механизированного корпуса Западного фронта полковник В. И. Нечипорович. В одном из боев в сентябре 1942 года В. М. Айрапетов был тяжело ранен, после чего он вместе с полковником В. И. Нечипоровичем по распоряжению командования Западного фронта убыли в Москву. В мае 1943 года эти заслуженные офицеры по надуманному обвинению были арестованы органами НКВД. Оба обвинялись в измене Родине и других страшных преступлениях. В апреле 1944 года В. М. Айрапетов, не признав себя виновным, был, тем не менее, осужден к пяти годам заключения как «социально опасный элемент». В декабре 1946 года он был досрочно освобожден, приговор отменен, дело прекращено за отсутствием состава преступления. После войны В. М. Айрапетов жил в Средней Азии, а в конце 40-х годов вместе с семьей переехал на постоянное место жительства в город Ереван, столицу Армянской ССР. Умер от тяжелой болезни в начале 1960-х годов. Похоронен в городе Ереване.

Лейтенант С. Г. Захаров, начальник учебной заставы окружной школы младшего начальствующего состава Белорусского пограничного округа, в первые дни войны попал в плен, откуда был освобожден советскими войсками в 1945 году. Успешно прошел проверку в фильтрационном лагере НКВД, после чего многие годы работал в пос. Игра в Удмуртии. Умер в 1996 году. Тем не менее он также числится пропавшим без вести[241].

Политрук Х. И. Райхель после окончания Ново-Петергофского военно-политического училища войск НКВД СССР проходил службу на одной из застав 92-го (Перемышльского) пограничного отряда Украинского пограничного округа. Попал в плен в самом начале войны. После освобождения в мае 1945 года был направлен в советский исправительно-трудовой лагерь в Тайшете, где пробыл 8 лет. Остался жив и прожил довольно долгую жизнь. Однако в Книге Памяти он до сих пор числится среди погибших.[242]

Встречаются примеры и другого плана. К примеру, начальник 1-й заставы 86-го (Августовского) пограничного отряда старший лейтенант А. И. Сивачев в Книге Памяти учтен как пропавший без вести 23 июня 1941 г. И это несмотря на то, что уже в сентябре 1944 г. руководству ГУПВ НКВД СССР было известно о героической гибели в первый день войны и начальника заставы, и большинства его подчиненных, а в апреле 1968 года имя отважного офицера было присвоено одной из пограничных застав Западного пограничного округа.

Трудно не заметить, что все вышеприведенные примеры касаются исключительно офицеров-пограничников. А что же тогда говорить о достоверности информации по поводу судеб сержантского и рядового состава пограничных войск? На мой взгляд, число ошибочно включенных в Книгу Памяти фамилий военнослужащих может превысить 40 %. Все эти факты, надеюсь, убедительно свидетельствуют о том, что «Книга памяти пограничников, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» также не может быть признана объективным источником информации о безвозвратных потерях пограничных войск в той страшной войне. Причина всех этих и других недостатков заключается в том, что учет безвозвратных потерь в пограничных войсках в годы войны был поставлен неудовлетворительно. Это явилось следствием, с одной стороны, сложнейшей обстановки, в которой войскам пришлось действовать с первых дней фашистской агрессии, а с другой — результатом пренебрежительного отношения к человеческим жизням, которое долгое время культивировалось в Советском Союзе.

Наглядным подтверждением этому является тот факт, что даже по истечении 70 лет после окончания Великой Отечественной войны в структуре безвозвратных потерь доля без вести пропавших пограничников, по разным оценкам, колеблется в пределах от 70 до 90 %. Подобное положение дел, на мой взгляд, не делает чести Пограничной службе ФСБ России.

Говоря об организации учета безвозвратных потерь в войсках НКВД СССР, следует отметить, что вся эта деятельность регламентировалась приказами наркома внутренних дел СССР № 28 от 1940 г. и № 0185 от 15 апреля 1941 г. Однако трагическое развитие обстановки на советско-германском фронте с первых часов начавшейся войны не позволило его реализовать даже частично. Имеющаяся на сегодняшний день информация позволяет сделать вывод о том, что руководство НКВД впервые попыталось разобраться с потерями в собственных войсках лишь в конце июля 1941 года. До этого кое-какие сведения по этим вопросам из войск поступали лишь в первые две недели войны, и то эпизодически. Затем в силу как объективных, так и субъективных причин поступление докладов о потерях практически полностью прекратилось.

31 июля 1941 года и. о. заместителя начальника войск НКВД СССР генерал-майор А. Н. Аполлонов подписал приказание № 7, в котором подверг серьезной критике состояние персонального учета безвозвратных потерь, в том числе и в Главном управлении пограничных войск. В нем, в частности, говорится: «Установленный приказом НКВД СССР № 0185 от 15 апреля 1941 года порядок персонального учета безвозвратных потерь (убитые, умершие от ран, пропавшие без вести и взятые в плен) личного состава войск НКВД, по имеющимся данным в Главных Управлениях и Управлениях НКВД не выполняется. Приказ этот не изучен, работа по учету потерь не организована, никакого контроля за этим важнейшим делом не установлено и не ведется. Начальники управлений войск НКВД забыли эту серьезную работу и совершенно ослабили требовательность к начсоставу вверенных им Управлений и командирам соединений и частей, на которых возложено выполнение этой работы». Далее следовало требование к начальникам Главных управлений и Управлений войск НКВД «немедленно, под личную ответственность организовать персональный учет потерь личного состава подведомственных соединений и частей», а к 10.08.41 «представить цифровые данные о потерях со времени начала военных действий за свои войска согласно прилагаемой форме»[243].

Только после этого в Главном управлении пограничных войск и в войсках началась определенная работа по наведению порядка с учетом безвозвратных и санитарных потерь. Однако тяжелейшая ситуация, сложившаяся на всех фронтах Великой Отечественной войны в тот период, так и не позволила в полном объеме выполнить требования руководства войск НКВД по данному вопросу.

Красноречивей всего об этом свидетельствуют два документа, поступившие в ГУПВ НКВД из штабов управлений войск НКВД СССР по охране тыла Западного и Юго-Западного фронтов. В первом, за № 1706/4 от 10.12.41, подписанном начальником штаба Управления по охране тыла Западного фронта полковником Трофимовым и военным комиссаром штаба старшим батальонным комиссаром Кудрявцевым, говорится следующее:

«Уточняя отмеченные Вами недостатки по отчетности о потерях личного состава с начала военных действий по 1 ноября 1941 года, доношу:

1. Вашу директиву № 19/55143 от 27.09.41 г. получили 1.10.41 г., в тот период, когда части войск НКВД по охране тыла Западного фронта постоянной дислокации не имели, а некоторые из них находились непосредственно в бою с противником и оказались в окружении. Связь с этими частями отсутствовала, вследствии чего в срок представить отчетность о потерях личного состава за период с 22.6. по 1.10.41 г. не представилось возможным, о чем Вам было донесено 1.11.41 г.

2. Именные списки безвозвратных потерь за части, составлялись со слов отдельных должностных командиров и даже красноармейцев, т. к. все учетные данные по личному составу были уничтожены при отходе от госграницы, а 86, 87, 88 пограничные отряды и Управление пограничных войск НКВД БССР оказались в окружении и выходили отдельными группами и одиночками. Списки безвозвратных потерь составлялись по восстановленным спискам по памяти отдельных командиров и опроса красноармейцев, поэтому учесть все потери личного состава и заполнить графы списка безвозвратных потерь не было возможности.

3. За четвертый месяц войны списки безвозвратных потерь личного состава не представлены за 16 погранполк, 86 отдельный батальон и управления ОВТ16 и 20 армий, которые в период наступления противника в начале октября с. г. не вышли из окружения. Из-за отсутствия в штабе войск НКВД именных списков этих частей, установить персональные потери не предоставляется возможным»[244].

Подобного содержания докладная записка поступила в ГУПВ НКВД и из штаба Управления войск НКВД по охране тыла Юго-Западного фронта. В ней, в частности, говорится, что «в сентябре месяце 1941 г. пограничные отряды: 91, 92, 94, 98, 20, отдельный мотострелковый батальон, отдельная рота связи, штаб войск оказались в окружении в районе Пиретин-Лубны, откуда вышло из окружения в первые дни не больше 15–20 %. 20-й погранотряд, находясь в обороне Киевского Ура, имея в своем составе 937 человек, командование, штаб отряда — из окружения полностью не вышел. По состоянию на 1.2.42 г. из 20-го погранотряда вышло из окружения всего 24 человека. Восстановить потери по 20-му погранотряду невозможно. Не вышли из окружения штабы 92, 94, 98 пограничных отрядов и отчитаться за потери этих погранотрядов почти также не возможно, т. к. нет никаких штабных документов этих отрядов»[245].

Критическая ситуация с организацией учета потерь в пограничных войсках, находящихся в составе Действующей армии, вынудила и. о. начальника Главного управления пограничных войск генерал-майора Н. Н. Яценко до конца 1941 года дважды напоминать начальникам управлений войск НКВД по охране тыла ДКА о необходимости принятия всех мер по наведению строгого порядка в деле учета безвозвратных и санитарных потерь в подчиненных частях. В конце сентября 1941 года в войска была направлена Директива за № 19/55143, а 24 декабря 1941 года еще одна — за № 19/55672, в которых давалась оценка состояния дел с учетом боевых потерь, а также определялись меры по созданию стройной системы персонального учета потерь среди различных категорий военнослужащих и ежемесячной отчетности о движении личного состава подчиненных пограничных частей. Для понимания ситуации в этом вопросе на конец 1941 года приведу выдержки из последней Директивы ГУПВ НКВД СССР. В ней, в частности, говорится:

«Учет боевых потерь личного состава в войсках, поставлен неудовлетворительно. Причинами этого являются:

1. Штабы войсковых частей НКВД не выполняют приказ НКВД от 15.04.41 г. № 0185 «О порядке учета боевых потерь личного состава». До некоторых частей этот приказ даже не доведен.

2. Ряд частей совершенно выпал из учета боевых потерь, как например: 17 и 105 погранотряды, 1, 4, 6, 58, 83, 77, 327 и другие полки, или же в частях учтена только некоторая доля действительных потерь. ГУПВ имеет из 97 погранотряда именной список безвозвратных потерь только на 33 человека.

3. Отдельные штабы частей НКВД утратили учетные документы личного состава частей и не принимают мер к тому, чтобы полностью восстановить их. Поэтому штабы этих частей зачастую представляют именные списки безвозвратных потерь без указания имени, отчества, года рождения и призыва, места призыва, состава и адреса семьи погибшего или пропавшего без вести военнослужащего.

4. В ходе войны многие бойцы и командиры войск влились в состав частей Красной армии, где находятся в настоящее время. Командиры и военкомы частей, командование округов и соединений войск НКВД (за исключением Южного фронта) не принимают мер к возвращению этих бойцов и командиров в войска НКВД. В результате они, как правило, вносятся в безвозвратные потери в разряд «пропавшие без вести».

ПРЕДЛАГАЮ:

1. На учет боевых потерь в личном составе и контроля за ним выделить постоянных и опытных командиров, которых закрепить на этой работе. Добиться, чтобы каждый младший, средний и старший командир или начальник твердо знал и строго соблюдал свои обязанности по учету личного состава, боевых потерь и отчетности по ним (Приказ НКВД СССР № 28 — 1940 г. и № 0185–1941 г.).

2. Немедленно принять меры к восстановлению учетных документов на весь списочный личный состав в каждой части. В течении января месяца 1942 года проверить это на местах через командиров штабов ОВТ фронтов.

3. Поставить перед Военным Советом фронтов вопрос о возвращении в войска НКВД, влившихся в полевые части Красной армии. При этом не требовать именных списков от частей и подразделений дивизий Красной армии: 243, 244, 246, 247, 249, 250, 251, 252, 254, 256, 257, 259, 262, 265 и 268, а также от взводов, рот и батальонов, обслуживающих особые отделы НКВД дивизий, армий, фронтов, куда был выделен кадровый личный состав из войск НКВД, ныне учитываемый Красной армией»[246].

Основываясь на вышеприведенных примерах, можно сделать вполне обоснованный вывод о том, что руководство Пограничных войск НКВД СССР на протяжении длительного времени пыталось восстановить персональный учет безвозвратных потерь всех категорий военнослужащих. Однако, судя по архивным документам, в полной мере это им сделать так и не удалось.

II

Когда речь заходит о потерях пограничных войск в годы Великой Отечественной войны, ученые Пограничной службы ФСБ России в своих работах чаще всего упоминают в разных интерпретациях официальную статистику потерь по состоянию на 27.02.1942, на 01.04.1942, а также ту, что опубликована в книге группы военных историков (руководитель генерал-полковник Г. Ф. Кривошеев) «Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь». Вся эта статистика представлена в таблице № 7.

Таблица № 7 СТРУКТУРА ПОТЕРЬ пограничных войск в различные периоды Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.)[248]

Следует особо отметить, что абсолютное большинство ведомственных историков указанное в книге число безвозвратных потерь за все годы войны (61,4 тыс. чел.) ошибочно приписывают только пограничным войскам, что в корне неверно[247]. Как известно, в это число наряду с пограничниками включены также потери среди сотрудников органов государственной безопасности, органов государственной охраны и войск правительственной связи. Этот пример в очередной раз подтверждает обоснованность моих слов о том, что за несколько последних десятилетий ни один историк, представляющий Пограничную службу, так и не удосужился выяснить, каковы же истинные потери пограничных войск НКВД за период их участия в сражениях Великой Отечественной войны. Оказывается, что декларировать известный лозунг «Никто не забыт и ничто не забыто» гораздо легче, чем на деле организовывать работу по установлению конкретных фамилий, а также общего количества пограничников, погибших или пропавших без вести в годы той страшной войны.

На самом же деле разобраться в этом вопросе не составляет большого труда. Еще в начале 90-х годов прошлого столетия группа ученых и сотрудников Центрального архива ФСБ России, работая в рамках созданной межведомственной комиссии по подсчету потерь Вооруженных сил СССР в годы Великой Отечественной войны, установила, что безвозвратные потери среди военнослужащих пограничных войск НКВД СССР составили 48 тысяч 972 человека.

Если к вышеприведенному числу потерь среди пограничников прибавить число погибших и пропавших без вести сотрудников контрразведки, подразделений центрального аппарата и территориальных органов, ОМСБОН и командиров истрибительных батальонов (11 398 чел.), сотрудников государственной охраны (98 чел.), а также военнослужащих войск правительственной связи (932 чел.), в итоге получится цифра 61 400 человек, которая затем и была включена в общее число военных потерь Советского Союза в Великой Отечественной войне (8 млн 668 тыс. 400 человек). В последующие годы были установлены фамилии еще 582 сотрудников органов государственной безопасности, погибших в боях за Родину. Таким образом, общие безвозвратные потери органов и войск государственной безопасности на сегодняшний день составили почти 62 тыс. человек[249].

Должен заметить, что вся имеющаяся на сегодняшний день статистика позволяет достаточно точно определить виды и структуру потерь пограничных войск в годы войны. К примеру, если сравнить число пропавших без вести и оказавшихся в плену среди всех сотрудников органов и войск государственной безопасности за четыре года войны, а также их число только среди пограничников по состоянию на 1.04.1942, то можно с удивлением обнаружить одну и ту же цифру — 35,4 тыс. человек. Подобное, на мой взгляд, может быть лишь в том случае, если эта цифра отражает число пропавших без вести только среди военнослужащих пограничных войск. Надеюсь, что в этом вопросе двух мнений быть не может.

Для определения числа небоевых потерь среди пограничников обратимся к исследованиям доктора исторических наук, начальника Управления регистрации и архивных фондов ФСБ России В. С. Христофорова. Судя по его монографии «Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг.», число безвозвратных потерь среди сотрудников органов государственной безопасности, а также среди личного состава войск правительственной связи полностью совпадает с количеством фамилий, включенных в ведомственные Книги Памяти погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны. А, как известно, в эти издания включались только боевые потери. Без умерших по болезни, погибших в результате происшествий или осужденных к расстрелу. Исходя из этого, можно сделать вывод о том, что и число небоевых потерь (7,1 тыс. чел.), включенное в таблицу № 15 уже ранее упоминавшейся книги «Великая Отечественная война без грифа секретности. Книга потерь», также относится только к пограничным войскам НКВД СССР. После этого уже не составляет большого труда определить число пограничников, погибших на поле боя или умерших от ран. Отняв от общего числа безвозвратных потерь среди пограничников (48,9 тыс. чел.) количество тех, кто пропал без вести или погиб в плену (35,4 тыс. чел.), а также число небоевых потерь (7,1 тыс. чел.), мы получим официальную цифру погибших в бою и умерших от ран — 6,4 тыс. военнослужащих.

Для определения общего числа потерь пограничных войск в годы Великой Отечественной войны не хватает лишь статистических данных, характеризующих их санитарные потери. В эту категорию потерь, как уже ранее отмечалось, включались раненные, контуженные, обожженные, обмороженные и заболевшие военнослужащие. Но если исходить из того очевидного факта, что учет санитарных потерь в годы войны как в Красной армии, так и в пограничных войсках велся значительно лучше, чем учет безвозвратных потерь, а пограничники в составе действующей армии находились лишь до начала мая 1942 года, то можно со значительной долей уверенности утверждать, что число этих потерь ненамного будет отличаться от той цифры, которая указана по состоянию на 1.04.1942 (8,2 тыс. чел.).

Подводя итог всему вышесказанному, можно констатировать, что общие потери пограничных войск НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны могли составить чуть более 57,2 тыс. военнослужащих. В их числе 48,9 тыс. — безвозвратные потери и чуть более 8,3 тыс. — санитарные. Надеюсь, что проведенное мною небольшое исследование дает более-менее полное представление об общем количестве и структуре потерь пограничников за весь период их участия в боевых действиях в составе действующей армии.

К сожалению, приведенная мною статистика не позволяет судить о потерях среди различных категорий пограничников, не проясняет ситуацию по поводу того, в каких пропорциях находится число убитых пограничников по отношению к умершим от ран. Также непонятно, какую долю среди пропавших без вести составляют неучтенные погибшие на поле боя, а также те, кто в силу разных причин оказался во вражеском плену или дезертировал из своих частей. Да-да! К сожалению, и среди пограничников были такие! В структуре санитарных потерь неясно, каково соотношение числа раненых по отношению к контуженым, обгоревшим и обмороженным. Немало и других «белых пятен» до недавнего времени оставались неисследованными.

Более основательно разобраться в этих вопросах мне помогли ряд новых архивных документов, выявленных в фондах Российского государственного военного архива (РГВА) в 2015 году. Имеются в виду прежде всего различные справки и докладные записки по вопросам потерь, которые готовились для руководства войск НКВД СССР и Главного управления пограничных войск, доклады из штабов войск по охране тыла ДКА, различные статистические отчеты и алфавитные книги потерь пограничных округов и частей за разные периоды. В силу определенных причин наиболее полно в этих документах отражены интересующие нас вопросы по Украинскому и Молдавскому пограничным округам.

Вся имеющаяся на сегодняшний день новая информация о потерях всех Пограничных войск НКВД СССР, а также некоторых пограничных округов в годы Великой Отечественной войны представлена в таблицах № 8—13. Нижеприведенные статистические данные, на мой взгляд, позволяют довольно-таки полно и объективно осветить многие вопросы, касающиеся структуры как безвозвратных, так и санитарных потерь пограничных войск за весь период их участия в сражениях Великой Отечественной войны.

Но прежде чем приступить к исследованию этого вопроса, хочу обратить внимание читателей на несколько очень важных моментов. Прежде всего, трудно не заметить, что число персонально, т. е. пофамильно, учтенных погибших и пропавших без вести пограничников в 2,6 раза меньше их реального числа, основанного на ежемесячных донесениях из войск о движении личного состава. В этом легко можно убедиться, сравнив статистику, представленную в таблицах № 7 и № 8, по состоянию на 1 апреля 1942 года. Другими словами, на момент передачи пограничных частей, охранявших тыл действующей армии, в состав внутренних войск НКВД СССР руководство Главного управления пограничных войск, несмотря на предпринятые меры, смогло пофамильно отчитаться лишь о 38 % своих безвозвратных потерь. Это во-первых.

Во-вторых, невольно бросается в глаза стремление должностных лиц, ответственных за учет потерь пограничных войск в годы войны, несколько «подкорректировать» существующую статистику. Понятно, что это была не их личная инициатива. Без директивных указаний руководства НКВД СССР и Главного управления пограничных войск здесь, конечно, не обошлось. Продемонстрирую это на нескольких примерах.

Как видно из статистики, представленной в таблице № 8, по состоянию на 10 мая 1942 года в ГУПВ НКВД было учтено 33 военнослужащих, попавших в плен, и 359 дезертиров. Эти данные относятся только к тем частям, которые находились в составе действующей армии. Однако, судя по статистике, представленной в таблице № 10, только в пограничных частях, охранявших тылы Юго-Западного и Черноморской группы Закавказского фронтов, количество пленных составило 121, а число дезертиров — 239 человек. С учетом частей, охранявших тылы других фронтов, можно предположить, что реальное число указанных видов потерь было как минимум в несколько раз больше.

Вот еще один пример. Если верить официальной статистике, то пограничные войска, охранявшие тыл Юго-Западного фронта, за период нахождения в составе действующей армии безвозвратно потеряли в общей сложности 8 160 человек. В алфавитной книге безвозвратных потерь фигурирует несколько другая цифра — 9 185 человек. Но это, по всей видимости, с учетом пограничных частей других округов, переданных в подчинение командования войск по охране тыла Юго-Западного фронта. Однако, по моим подсчетам, число безвозвратных потерь в вышеназванном управлении пограничных войск было значительно большим. Чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить представленную в таблице № 13 статистику с численностью перечисленных в ней частей на начало войны. Итак, из окружения под Киевом смогли вырваться 2 064 человека, или чуть более 30 % от общего числа угодивших в киевский «котел». С учетом того, что накануне войны численность указанных пограничных частей составляла в общей сложности 16,2 тыс. человек, можно с полным основанием утверждать, что реальное число их безвозвратных потерь могло составить не менее 12 тыс. военнослужащих, или 86 % от первоначальной численности.

Еще одним аргументом в пользу вывода о том, что в этом случае не обошлось без фальсификации статистических данных о потерях, могут служить два момента, касающихся ведения той же «Алфавитной книги учета боевых и небоевых потерь личного состава пограничных частей, охраняющих тыл Юго-Западного фронта»[250].

Прежде всего мне бросилось в глаза то, что все записи от начала до конца сделаны чернилами одного цвета и рукой одного и того же человека. И в июне 1941 года, и в апреле 1942 года. К этому следует добавить, что фамилии военнослужащих в учете размещены не в хронологическом, а в строго алфавитном порядке. Многие страницы учета начинаются с фамилий пограничников, погибших в марте — апреле 1942 года, и лишь затем — в июне — июле 1941 года. Из всего этого можно сделать лишь один вывод: вышеназванный документ в том виде, в каком он хранится в РГВА, появился на свет в более позднее время. Не исключено, что произошло это уже в послевоенный период.

Эти примеры, на мой взгляд, довольно-таки убедительно свидетельствуют о том, что полностью доверять официальной статистике потерь пограничных войск в годы Великой Отечественной войны, основанной даже на архивных источниках, ни в коем случае нельзя.

Несмотря на это, даже в таком виде представленная в таблицах № 7-13 статистика позволяет довольно-таки точно определить структуру безвозвратных и санитарных потерь пограничников. Основываясь в основном на статистике, представленной в таблице № 8, можно предположить, что среди всех погибших и пропавших без вести военнослужащих пограничных войск доля офицеров могла составить около 15,5 %, сержантов — 13,5 %, а рядовых — 71,0 %. В данном случае обращает на себя внимание тот факт, что среди рядового состава этот показатель почти на 2 % превысил его долю в общей численности войск западных пограничных округов на момент начала войны. Среди офицерского состава он также оказался несколько выше. А вот среди сержантов картина вырисовывается несколько иная. Составляя в общей численности войск 16,3 %, доля потерь сержантского состава оказалась на три процента меньшей[251]. Объяснений этому факту мне пока найти не удалось.

Таблица № 8 СВЕДЕНИЯ о безвозвратных потерях личного состава пограничных войск, состоящих на карточном персональном учете в ГУПВ НКВД СССР[252] Таблица № 9 СВЕДЕНИЯ об общих потерях пограничных частей, охранявших тыл Юго-Западного фронта и Черноморской группы войск Закавказского фронта, за период с 22.06.41 по 1.04.1942 Таблица № 10 СВЕДЕНИЯ о структуре безвозвратных боевых и небоевых потерь пограничных частей, охранявших тылы Юго-Западного фронта и Черноморской группы войск Закавказского фронта, за период с 22.06.41 по 1.04.1942 Таблица № 11 СВЕДЕНИЯ об общих потерях офицерского состава пограничных частей, охранявших тыл Юго-Западного фронта и Черноморской группы войск Закавказского фронта, за период с 22.06.41 по 1.04.1942[253] Таблица № 12 СВЕДЕНИЯ об общих потерях различных категорий военнослужащих пограничных частей, охранявших тыл Юго-Западного фронта, за период с 22.06.41 по 1.04.1942 Таблица № 13 СВЕДЕНИЯ о численности военнослужащих пограничных частей, охранявших тыл Юго-Западного фронта, сумевших выйти из окружения в районе Киева (по состоянию на 1.04.42)

Примечание: Вся статистика по потерям пограничных частей, входивших в состав войск по охране тыла Юго-Западного фронта и Черноморской группы войск Закавказского фронта, взята из документов, хранящихся в РГВА (Ф. 32925. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 132–134; Ф. 32880. Оп. 1. Д. 142. Л. 76-106; и др.)

Основываясь на вышепредставленной статистике, можно сделать еще один важный вывод. Речь пойдет о соотношении числа погибших и умерших от ран к числу санитарных потерь (Без заболевших и обмороженных. — Прим. автора). Как уже ранее отмечалось, идеальным считается соотношение этих потерь как 1 к 3, где первая цифра отражает долю погибших, а вторая — долю раненых в структуре общих потерь. Однако если судить по архивным документам, то доля этих видов потерь среди всех категорий пограничников ненамного отличается друг от друга. Среди офицерского состава число раненых несколько превосходило число погибших и умерших от ран. Среди других категорий военнослужащих — наоборот, преобладает доля погибших. В конечном счете все зависело от того, на каком участке фронта сражались те или иные части пограничных войск. В полосе ответственности Прибалтийского, Белорусского и Украинского пограничных округов, где наносились главные удары немецких войск, доля погибших несколько превышала число раненых. На советско-финляндском фронте обстановка была совсем иной, поэтому доля раненых в структуре общих потерь была больше числа убитых и умерших от ран.

Подводя итог всему ранее сказанному, можно со значительной долей уверенности утверждать, что то соотношение видов потерь среди различных категорий военнослужащих, которые были представлены в таблицах № 8—13, в значительной мере будут характерны и для официальных потерь пограничных войск НКВД СССР за весь период их участия в боевых действиях на фронтах Великой Отечественной войны. В нижепредставленных таблицах № 14 и № 15 изложена авторская версия по этому вопросу.

Таблица № 14 СТРУКТУРА общих потерь пограничных войск НКВД СССР за весь период участия в Великой Отечественной войне (1941–1945 гг.) Таблица № 15 СТРУКТУРА безвозвратных потерь пограничных войск НКВД СССР за весь период участия в Великой Отечественной войне (1941–1945 гг.)

К большому сожалению, более подробно рассмотреть структуру потерь пограничных войск в годы Великой Отечественной войны, основываясь только на нижепредставленной статистике, вряд ли удастся. И главная причина этого заключается в том, что абсолютное большинство безвозвратных потерь среди пограничников объединены таким общим термином, как пропавшие без вести и оказавшиеся в плену. Их доля в структуре безвозвратных потерь, по моим подсчетам, составляет более 72 %.

Хочу напомнить читателям, что к данной категории потерь специалисты, как правило, относят военнослужащих, оказавшихся в плену; тяжелораненых, попавших в плен и скончавшихся до прибытия в концентрационные лагеря; тяжелораненых, подобранных своими «соседними» частями или сочувствующим населением и скончавшихся вскоре после этого; некоторое число раненых, попавших в лечебные заведения помимо «своих» частей и о судьбе которых штабы не имели каких-либо сведений.

Следует особо отметить, что вопрос определения структуры именно этого вида потерь на сегодняшний день является самым малоизученным. Поэтому в таком сочетании эта формулировка чаще всего используется историками и публицистами для того, чтобы не утруждать себя поиском ответа на вопрос о количестве военнослужащих, оказавшихся во вражеском плену. Несмотря на существующие объективные трудности, попытаемся все-таки разобраться в данном вопросе, так как без этого невозможного определить реальную структуру потерь пограничных войск в годы Великой Отечественной войны.

На сегодняшний день известно несколько вариантов возможного соотношения числа погибших к тем, кто волею судьбы оказался в плену, в общей структуре без вести пропавших военнослужащих. Все они представлены в таблице № 16.

Таблица № 16 СТРУКТУРА потерь среди пропавших без вести и оказавшихся в плену военнослужащих Красной армии в разные периоды Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.)[254]

Нельзя не заметить, что, несмотря на определенный разброс мнений по поводу соотношения числа погибших военнослужащих к тем, кто оказался во вражеском плену, представленная статистика довольно-таки объективно отражает структуру этих потерь на разных этапах войны. Как известно, к 1 октября 1941 года войска Западного фронта понесли тяжелые потери в Белоруссии и под Смоленском. До 90 % этих потерь составили пропавшие без вести. Отсюда и такая большая доля пленных. В декабре 1941 года советские войска, перейдя в контрнаступление под Москвой, нанесли противнику ощутимые потери. В результате этого доля пленных по отношению к погибшим несколько сократилась с 87 до 70 %. В начале 1942 года неудачные наступательные операции советских войск на всех фронтах привели к росту числа пленных среди пропавших без вести. Затем было поражение наших войск под Харьковом, в излучине рек Дона и Волги, в предгорьях Кавказа, в результате чего число пленных снова выросло. За все годы войны разброс мнений на этот счет не слишком большой.

Но для определения реальной структуры потерь среди пропавших без вести пограничников из всех представленных версий, на мой взгляд, наиболее предпочтительной является та, которую предложил историк М. Солонин, и вот почему. Его аргументация основывается на конкретном документе — справке, подготовленной начальником организационно-учетного отдела Оперативного управления Генерального штаба Красной армии полковником Ефремовым «О численности Красной армии, пополнении и потерях за период с начала войны и до 1 марта 1942 года». К этому следует добавить, что структура потерь Вооруженных сил СССР за период с 22 июня 1941 года по 1 марта 1942 года в процентном соотношении очень схожа со структурой потерь пограничных войск по состоянию на 1 апреля 1942 года. Невольно складывается впечатление, что вышеназванная справка составлялась на основе сведений, представленных штабами всех фронтов, видов и родов войск РККА, а также ВМФ и НКВД СССР. Чтобы убедиться в этом, предлагаю ознакомиться с таблицей № 17.

Таблица № 17 СТРУКТУРА общих потерь военнослужащих Красной армии и пограничных войск НКВД СССР за первые 8 месяцев Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.)[255]

Поэтому, думаю, можно согласиться с мнением М. Солонина о том, что на тот период доля погибших среди пропавших без вести военнослужащих могла составить 23 %, а число оказавшихся в плену — 77 %. Эти показатели наиболее точно соответствуют действительности и с небольшой корректировкой могут быть применены для определения структуры потерь пограничных войск среди пропавших без вести и оказавшихся в плену.

Приступая к более детальному исследованию данной проблемы, необходимо обязательно учитывать тот факт, что, по общему признанию ученых-историков и военачальников военной поры, пограничные войска в первом периоде войны сражались на фронте значительно лучше, чем соединения и части Красной армии. Это общеизвестно. С учетом этого можно предположить, что доля погибших среди пропавших без вести у них будет больше, а число пленных — меньше. Конечно, сегодня невозможно совершенно точно в цифровом выражении определить эти пропорции. Некоторые историки вполне серьезно утверждают, что один пограничник по уровню своей подготовки, смелости и мужеству в бою стоил семи, а то и десяти военнослужащих Красной армии[256].

Подобные оценки, по всей видимости, являются следствием поверхностного и некритического осмысления деятельности пограничных войск в годы войны. Более подробно эта проблема будет рассмотрена в следующей главе.

На мой взгляд, речь может идти о полутора-двухкратном их превосходстве по этим показателям — и не более того. В этой связи, говоря о соотношении видов потерь среди без вести пропавших и оказавшихся в плену пограничников (35,4 тыс. человек), на мой взгляд, вполне обоснованным можно считать такое их соотношение: убито и умерло от ран — 45 % (15,9 тыс. чел.), погибло в плену 55 % (19,5 тыс. чел.).

Прибавив вышеприведенные цифры, характеризующие структуру потерь пограничников среди пропавших без вести, к ранее уже упоминавшимся показателям числа погибших и умерших от ран (таблица № 16), мы получим следующие результаты: убито и умерло от ран 22,3 тыс., погибло в плену 19,5 тыс. военнослужащих. С учетом пограничников, живыми вернувшихся из вражеского плена, можно предположить, что их общее число за все годы Великой Отечественной войны могло составить около 26 тыс. человек.

Высказав подобную версию потерь пограничников в годы Великой Отечественной войны, я хорошо себе представляю возможную реакцию на нее тех читателей, которые по-прежнему свято верят в то, что пограничники в плен никогда не сдавались, предпочитая умереть в бою с пением партийного гимна «Интернационал». Некоторые ученые до сих пор считают, что число пленных среди пограничников за неполный год войны составило всего лишь 136 военнослужащих, а среди офицеров их число не превышало и десяти человек. В том, что это полная ерунда, можно убедиться на нескольких примерах.

Судя по различным архивным документам, в ходе первых боев на границе от 20 до 30 процентов личного состава пограничных застав, внезапно атакованных превосходящими силами немцев, уже в первые часы оказались в плену[257]. В большинстве случаев пограничники были или ранены, или контужены. Не минула эта горькая чаша и многих офицеров пограничных войск. Только в 12-м (Лиепайском) и 17-м (Брестском) пограничных отрядах около ста командиров и политработников в течение первых недель войны были захвачены фашистами в плен[258].

На сегодняшний день известны два случая, когда практически все командование пограничных отрядов оказывалось во вражеском плену. К примеру, в ночь с 15 на 16 августа 1941 г. в качестве подкрепления для 265-й стрелковой дивизии (Сформированной за счет кадрового состава погранвойск. — Прим. автора) из района Сяккиярви (ныне Кондратьево) был направлен 33-й погранотряд в полном составе. Переправившись через реку Вуоксу и двигаясь по лесной дороге к деревне Ораванкюто (близ нынешнего озера Балахановское), вечером 16 августа погранотряд был внезапно атакован передовыми частями 18-й финской пехотной дивизии. Финнам удалось окружить пограничников, которые отчаянно оборонялись, используя имевшиеся танки и артиллерию. Три дня в этом районе шел жестокий бой. 33-й погранотряд был полностью разгромлен.

Небольшая часть пограничников смогла вырваться из окружения. Однако в скором времени близ п. Вуосалми (Барышево) финны взяли в плен начальника отряда майора С. И. Смирнова, начальника штаба майора И. А. Усатова, полкового комиссара Г. П. Солдатова, начальника политотдела ст. политрука С. Н. Чубакова, врача Гребенника, секретаря партийной комиссии политрука Шарлицина и еще несколько десятков пограничников. В личных вещах полкового комиссара Г. П. Солдатова было обнаружено Боевое знамя 33-го погранотряда[259]. Судя по имеющейся информации, оно до сих пор хранится в фондах одного из музеев г. Хельсинки. Из всей этой группы командиров, политработников, младшего начальствующего и рядового составов в плену к концу войны погибло всего лишь несколько человек. Все остальные, в том числе начальник отряда майор С. И. Смирнов, в 1944 году из плена были освобождены. Несмотря на это, судьба большинства из них до сих пор остается неизвестной. Не исключено, что многие из них впоследствии были осуждены судами военных трибуналов. Как известно, с теми, кто попадал в плен, а тем более с Боевым знаменем части, сталинское руководство особо не церемонилось. И с пограничниками тоже!

А вот еще один пример. 13 апреля 2011 года в городе Борисполе Киевской области во время проведения земляных работ было обнаружено место неучтенного массового захоронения военнослужащих Красной армии и пограничных войск НКВД СССР. Поисковики и эксперты склоняются к версии о том, что в этом месте в сентябре 1941 года находился фильтрационный лагерь, а найденные останки — это расстрелянные и умершие советские военнослужащие, в том числе и пограничники 20-го (Славутского) Краснознаменного пограничного отряда. Как следует из документов, эта пограничная часть 17 сентября 1941 года была отрезана от своих войск северо-западнее Киева и некоторое время сражалась в окружении. Большая часть личного состава отряда погибла, другая — оказалась в плену. Из окружения удалось выйти только 24 военнослужащим. Судя по найденным останкам, многие пограничники находились в этом фильтрационном лагере. Сколько их там было — точно установить вряд ли удастся. Из 29 найденных медальонов-смертников удалось установить фамилии только девяти погибших, среди которых четыре были военнослужащими вышеназванного пограничного отряда. Среди них начальник отряда майор Ф. Т. Любченко, начальник штаба погранкомендатуры отряда капитан П. Г. Гур, командир роты ПВО отряда старший лейтенант Я. Ф. Григорьев и военный фельдшер И. В. Архипов[260]. К слову сказать, все они учтены в Книге Памяти как пропавшие без вести. Исходя из приведенного факта, можно сделать вывод о том, что в плен попала значительная часть личного состава этого погранотряда во главе с командованием. Судьба Красного знамени и ордена также до сих пор не установлена. Не исключено, что они также достались врагу.

Чтобы окончательно прояснить ситуацию с потерями пограничных войск в годы войны, не менее важно определиться со структурой их небоевых потерь. Как видно из ранее приведенной статистики, число этих потерь в послевоенный период по сравнению с апрелем 1942 года вырос более чем в семь раз. На мой взгляд, ответ на вопрос о причинах столь стремительного роста небоевых потерь следует искать в событиях 1944–1946 гг.

Надеюсь, что ни для кого не является секретом тот факт, что в эти годы органы НКВД СССР в специальных лагерях проводили масштабные фильтрационные мероприятия в отношении бывших советских военнослужащих, недавно освобожденных Красной армией из вражеского плена. Эта процедура коснулась более 1,8 млн человек. В их числе было и несколько тысяч бывших пограничников. На основании Постановления ГКО за № 1069сс от 27.12.1941 каждого из них проверяли на предмет лояльности советской власти за время пребывания в плену, а также выявляли среди пленных предателей, вражеских агентов и тех, кто вольно или невольно сотрудничал с германскими оккупационными властями. Многие из числа бывших военнопленных, не пройдя подобных проверок, на многие годы отправлялись уже в советские лагеря, а кое-кого за совершенные воинские преступления военные трибуналы осуждали к высшей мере наказания. К сожалению, такие были и среди пограничников. В архивах удалось отыскать ряд документов, основываясь на которых, можно предположить, что за указанный период общее число военнослужащих пограничных войск, осужденных к расстрелу, могло составить несколько тысяч человек[261]. С учетом лиц, совершивших самоубийства, умерших по причине болезней, а также неразысканных дезертиров общее число небоевых потерь и составило довольно-таки внушительную цифру — 7,1 тыс. военнослужащих. Окончательный авторский вариант безвозвратных потерь военнослужащих пограничных войск НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны представлен в таблице № 18.

Таблица № 18. СВЕДЕНИЯ о безвозвратных потерях военнослужащих пограничных войск НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.)

Обращаю внимание читателей на то, что оперативные безвозвратные потери пограничников на конец войны были на 3–3,5 тыс. человек больше, чем демографические безвозвратные потери. Объясняется это тем, что более половины военнослужащих пограничных войск, живыми вернувшихся из плена, после проверочных мероприятий были уволены из Вооруженных сил СССР и вернулись к своим родным и близким.

Конечно, подобный метод исследования потерь пограничных войск в той страшной войне далек от идеала. Его можно и нужно совершенствовать. Однако в условиях полного отсутствия каких-либо работ по этой проблеме он позволяет хотя бы в общих чертах представить основные направления ее дальнейшего исследования.

III

Итак, общее представление о возможных официальных потерях пограничных войск НКВД СССР за неполный год войны мы теперь имеем.

Однако, как уже отмечалось ранее, официальные данные о безвозвратных потерях Вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне, опубликованные в работе авторского коллектива под руководством генерал-полковника Г. Ф. Кривошеева, сегодня подвергаются серьезной критике, так как слишком велика разница между ними и данными независимых исследователей. Нет сомнения в том, что подобная ситуация не в меньшей мере характерна и для пограничных войск НКВД СССР.

Подтверждением этому может служить тот факт, что в вышедшей в 1995 году трехтомной Книге Памяти пограничников, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны, официально признано, что «по не зависящим от редакционной коллегии причинам в книге отсутствуют сведения о некоторых погибших и без вести пропавших воинах, а данные о ряде лиц, занесенных в книгу, являются неполными»[262]. Эти слова, на мой взгляд, лучше всего свидетельствуют о том, что реальное число безвозвратных потерь среди пограничников в годы войны до сих пор так и не установлено. Ниже приведено несколько конкретных примеров, которые, надеюсь, убедительно подтверждают этот вывод.

Прежде всего следует отметить, что историки за счет использования не соответствующей действительности статистики численности пограничных войск на разных этапах войны пытаются искусственно уменьшить их потери. Все известные на сегодняшний день варианты безвозвратных потерь пограничников в годы Великой Отечественной войны основываются на том, что численность западных пограничных округов накануне и в первые месяцы войны не превышала 87,5 тыс. военнослужащих. Но эта цифра, мягко говоря, не соответствует действительности. Сегодня хорошо известно, что с началом войны многие отряды Мурманского, Карело-Финского и Ленинградского пограничных округов, а также почти все части, охраняющие зону пограничного заграждения, успели провести мероприятия, предусмотренные планами мобилизационного развертывания, и за счет приписного состава уже к 27 июня 1941 г. увеличили свою численность на 20–25 %[263].

В исторической литературе встречается немало примеров того, как, понеся тяжелые потери в первые 3–4 месяца войны, пограничные части пополняли свой состав за счет истребительных батальонов, маршевого пополнения, а также народного ополчения.

В подтверждение этих слов сошлюсь на воспоминания полковника в отставке А. Н. Иванова, бывшего комиссара 106-го (Таурагского) погранотряда, а затем командира 106-го пограничного полка войск НКВД по охране тыла Ленинградского фронта.

«В 1941 году я был комиссаром Таурахского (Орфография автора А. Н. Иванова. — Прим. автора) пограничного отряда. С тяжелыми боями отходили от восточно-прусской границы. Границу между Таурахен и Вертболов (150 км) обороняли 24 заставы отряда. Против этих сил было брошено 24 усиленных немецких армейских батальона (не менее 24 тыс. человек). А нас было всего 2,5 тыс. человек. Мы отходили битыми. До сих пор я чувствую беспощадные удары. Но мы сопротивлялись с глубокой верой, что настанет день расплаты. Мы отходили от восточно-прусской границы до Ленинграда.

В сентябре 1941 года мы подошли к Ораниенбаумскому пятачку; от нас остался 1 батальон (200 чел.). 5 ноября 1941 года мы со штабом по приказу Ленинградского пограничного округа перебазировались в район Невской Дубровки. Потом нас перебросили в Московский район, где пополнили истребительным батальоном и ополченцами, среди которых были политехники (студенты, преподаватели) — декабрь 1941 год»[264].

То же самое можно сказать и о 95-м пограничном отряде, который в сентябре 1941 г. получил пополнение из 52-го запасного полка 12-й армии в количестве 250 человек[265]. Пополняли свой состав и другие пограничные части. Так что число граждан СССР, проходивших службу в пограничных войсках в составе действующей армии до мая 1942 года, было значительно больше ранее приведенной цифры. На мой взгляд, их общее число могло составить в пределах 108–110 тыс. человек. И эти цифры характеризуют общую численность личного состава только сухопутных пограничных частей.

В силу разных причин историки не учли в своих расчетах значительную часть потерь, понесенных пограничными частями, созданными в первые дни и месяцы войны, а также в начале 1942 года. А ведь их было создано не менее 15 пограничных полков и отдельных пограничных батальонов. Они также участвовали в боевых действиях и при этом несли немалые потери. К примеру, три пограничных полка (16, 87 и 252-й), созданные в июле 1941 года, в боях под Смоленском и Вязьмой к середины октября потеряли в общей сложности 4 417 человек личного состава, что составило более 84 % от их первоначальной численности на момент формирования. При этом число убитых и раненых в структуре их общих потерь не превышало и 11 %, а остальные 89 % — это без вести пропавшие[266]. К сожалению, большая часть этих потерь не попала в общую статистику.

О возможных реальных потерях пограничных войск в годы Великой Отечественной войны могут свидетельствовать два нижеприведенных примера.

Белорусские поисковики, используя различные источники, за последние двадцать лет смогли восстановить поименные списки около двух десятков пограничных застав и других подразделений пяти пограничных отрядов (106, 107, 86, 87 и 17-го), которые приняли свой первый бой на границе в Белоруссии и в Литве. Общее число восстановленных фамилий составило 1 032 человека, из которых учтены в Книге Памяти пограничных войск лишь 86 человек. А более 90 % пограничников из этих списков на сегодняшний день нигде не числятся, их судьбы никому не известны[267].

А вот еще один пример. На различных сайтах интернета мне удалось разыскать фамилии более 1,7 тысячи пограничников, в годы войны оказавшихся в немецком плену. Среди них 168 офицеров. Около 80 % из тех, кто оказался в плену, до конца войны не дожили. Эти материалы оказались в интернете благодаря стараниям многих любителей истории пограничных и внутренних войск, для которых небезразлична судьба пропавших без вести военнослужащих войск НКВД СССР. Они уже многие годы ведут их поиск в российских архивах. Как известно, после войны практически все документы по советским военнопленным были переданы немецкой стороной Советскому Союзу. Сегодня они хранятся в Центральном архиве Министерства обороны (ЦАМО), Российском государственном военном архиве (РГВА), а также в ряде других архивов. Немцы, известные своей пунктуальностью, на каждого военнопленного заводили по несколько индивидуальных карточек. Они по цвету делились на четыре категории: 1. Белая (персональная карта военнопленного); 2. Зеленая (перевод из одного лагеря военнопленных в другой); 3. Розовая (пребывание в госпитале); 4. Синяя (передача в руки гестапо или перевод в концентрационный лагерь). В некоторых из них, кроме обычных сведений о военнопленном (фамилия, имя, отчество, место и год рождения, адрес родителей, гражданская специальность), указывался также род войск, номер воинской части и место пленения. В стационарных лагерях военнопленных обязательно фотографировали и брали отпечатки пальцев. Подробная статистика авторского исследования представлена в таблице № 19.

Таблица № 19 СВЕДЕНИЯ о количестве выявленных военнослужащих некоторых пограничных отрядов, оказавшихся в плену в начальный период Великой Отечественной войны

Необходимо особо подчеркнуть, что эти цифры характеризуют число мною разысканных пленных всего лишь по двенадцати погранотрядам Белорусского и Украинского пограничных округов. К этому следует добавить, что количество сведений о таких военнослужащих в интернете за последние четыре года, по моим подсчетам, возросло более чем в четыре раза.

Значительно большее число военнослужащих Белорусского пограничного округа среди пленных в приведенной таблице объясняется тем, что на сегодняшний день в Республике Беларусь благодаря усилиям офицера-пограничника В. А. Тылец и его коллег создана наиболее полная база данных о пропавших без вести пограничниках в годы войны, а также восстановлены многие утерянные страницы боевой летописи пограничных частей этого прославленного округа. В других государствах, ранее входивших в состав Советского Союза, эта работа налажена значительно хуже, в том числе и в Российской Федерации. Тем не менее, число выявленных пограничников, оказавшихся в плену в годы Великой Отечественной войны, и по другим округам с каждым годом также возрастает.

После внимательного изучения статистики, представленной в таблице № 19, обращают на себя внимание два момента. Прежде всего это то, что около 20 % пограничников, находившихся в плену (без учета бежавших из плена и освобожденных Красной армией), по официальным учетам в Пограничной службе ФСБ России проходят как погибшие в боях или пропавшие без вести. А с другой стороны — абсолютное большинство (58 %) попавших в плен из общей статистики потерь вообще выпали. Их нет. Их как будто бы и не существовало в этом мире вовсе.

Исходя из вышеприведенных фактов, можно сделать вывод о том, что истинные потери пограничных войск в годы Великой Отечественной войны как минимум в 1,5 раза большие, чем принято было считать до недавнего времени. Можно предположить, что реальное число общих потерь пограничников в годы войны могло составить около 82 тыс. человек (48,9 тыс. безвозвратных потерь Х 1,5 раза + 8,3 тыс. санитарных потерь = 81,7 тыс. чел.). Число безвозвратных потерь — около 73 тыс. военнослужащих. При этом структура безвозвратных потерь вряд ли будет существенно отличаться от той, которая приводилась мною несколько раньше.

Еще на одну проблему хочу обратить внимание читателей. Как известно, в пограничной историографии давно утвердилось мнение о том, что основные потери пограничные войска западных округов понесли в первые дни войны, когда вели бои на границе, не имея поддержки со стороны сил прикрытия, давая возможность соединениям и частям Красной армии занять оборонительные сооружения. Правда, в подтверждение этого вывода никто никаких документов еще не представил. Для того, чтобы подтвердить этот вывод или его опровергнуть, мне пришлось, используя базу данных интернета, проанализировать временные рамки и места пленения пограничников семи отрядов Белорусского и одного Прибалтийского пограничных округов за период с 22 июня по 30 сентября 1941 года и на основании полученных результатов сделать собственные выводы на этот счет.

При этом я исходил из того очевидного факта, что число пленных пограничников, взятых немецкими войсками в том или ином районе, будет прямо пропорционально числу всех их безвозвратных потерь в этом месте. Результаты этого исследования представлены в таблице № 20, а также диаграммах № 1 и № 2.

Диаграмма № 1 Диаграмма № 2

Хочу сразу оговориться, что все эти показатели были характерны только для названных пограничных отрядов. На других участках границы обстановка развивалась совсем по-другому. К примеру, Украинский и Молдавский пограничные округа наибольшие потери, в том числе пленными, понесли в боях под Уманью и Киевом. Так какие же выводы можно сделать из представленной статистики?

Таблица № 20 СВЕДЕНИЯ о временных рамках пленения военнослужащих ряда пограничных отрядов за период с 22.06.41 по 01.10.41

Прежде всего нельзя не заметить, что основное количество пленных приходится не на первый день войны (13 %), а на период отступления пограничных частей от границы в июне — июле 1941 года (83 %). Среди командиров и политработников эта разница еще больше — 8 % и 88 % соответственно. А это может свидетельствовать лишь о том, что в местах дислокации пограничных застав и комендатур бои были непродолжительными по времени, хотя и весьма ожесточенными. Основные же потери пограничники, так же, как и войска Западного и Северо-Западного фронтов, понесли при выходе из окружения в районе Белостока, Минска, а также в Литве (77 %). А вот еще один пример, подтверждающий этот вывод.

Судя по донесениям, поступившим из западных пограничных округов в Главное управление пограничных войск НКВД СССР за период с 22 по 28 июня 1941 года, общее число потерь пограничных частей составило всего лишь чуть более 600 человек, среди которых 158 — убитые и умершие от ран, около 85 — пропавшие без вести или оказавшиеся в плену, а также 363 раненых. Даже если учесть, что их количество было в несколько раз больше, все равно никак не получается подтвердить версию о том, что именно в первый день войны пограничники, обороняя пограничные заставы, понесли самые крупные потери. А заместитель начальника Белорусского пограничного округа комбриг А. П. Курлыкин 22 июня в 18.30 донес в Москву, что «потерь с нашей стороны нет!»»[268]. Подобные донесения встречаются и из других пограничных округов. В докладе Политуправления войск НКВД, датированном сентябрем 1941 года, также приводится значительное количество примеров, когда пограничные заставы под натиском врага отходили практически без потерь[269]. На мой взгляд, это результат не низкой морально-боевой стойкости личного состава западных пограничных отрядов в первый день войны, а следствие четкого выполнения ими предвоенных планов, суть которых сводилась к тому, чтобы с началом широкомасштабных боевых действий немецких войск быстро отойти за боевые порядки частей и соединений Красной армии и приступить к охране тыла созданных накануне войны фронтов. Об этом свидетельствует поступившее уже в первые часы войны в западные округа распоряжение заместителя наркома внутренних дел СССР по войскам генерал-лейтенанта И. И. Масленникова, в котором есть такие слова: «При значительном превосходстве сил противника и прямой угрозе гибели вести бои на выход и сосредотачиваться в районах, указанных командующим армией»[270]. Чуть позже он затребовал от начальников пограничных округов доклады «о рубежах отхода погранчастей»[271]. Поэтому можно предположить, что те пограничные заставы и комендатуры, которые понесли незначительные потери от артиллерийско-минометного огня в первые минуты войны и успешно отразили первые атаки фашистских войск, смогли более-менее организованно отойти за боевые порядки соединений РККА. А вот вырваться из многочисленных немецких «котлов» удалось далеко не всем.

Это всего лишь моя рабочая гипотеза, призванная привлечь внимание ученых к более глубокому исследованию проблемы потерь пограничных войск в годы Великой Отечественной войны, так как до недавнего времени принято было писать и говорить в основном о мужестве и героизме пограничников в годы войны, обходя молчанием другие, менее выигрышные темы.

Для того, чтобы понять причины, приведшие к таким огромным потерям, следует хотя бы на мгновение представить реальную обстановку того времени, в которой пришлось действовать пограничникам. Как и Красная армия, пограничные войска готовились к наступательной войне на чужой территории и «малой кровью». Несмотря на то, что порядок действий пограничных частей при внезапном переходе превосходящих сил немецко-фашистских войск в наступление и был определен, тем не менее никто в подобное не верил.

Как уже ранее отмечалось, к 22 июня 1941 года пограничные части в полную боевую готовность приведены не были, а кое-где даже усиленный вариант охраны границы был отменен. Во многих погранотрядах и других частях впервые за многие месяцы офицерам предоставили выходные дни. Артиллерийский обстрел погранзастав и комендатур застал абсолютное большинство личного состава спящими. Многие пограничники, в том числе и офицеры, погибали или были ранены и контужены, не успев сделать ни одного выстрела по врагу. Уже в первые часы войны многие из них в беспомощном состоянии оказались в плену. Оборонительные сооружения не были приспособлены к боевым действиям против превосходящих сил противника, склады боеприпасов в большинстве случаев были уничтожены первыми артиллерийскими снарядами противника.

В первые минуты войны личный состав пограничных застав и комендатур Белорусского и Украинского погранокругов оказался фактически брошенными на произвол судьбы и своим командованием, и командованием Красной армии.

С началом войны обстановка в тылу сражающихся войск резко обострилась. Пытаясь остановить отступление частей Красной армии, пограничники нередко вступали в боевые столкновения с дезертирами, а также с членами националистического бандподполья в Западной Украине, Западной Белоруссии и Прибалтике. При этом потери несли обе стороны. Следует также отметить, что отношение основной массы солдат и офицеров Красной армии к военнослужащим НКВД, в том числе и к пограничникам, выполнявшим функции заградительных отрядов в тылу фронтов, было в основном негативное. Об этом, кстати, упоминает в своих воспоминаниях заместитель Председателя КГБ СССР в 50-е годы прошлого столетия генерал-лейтенант С. С. Бельченко[272].

Перейдя в оперативное подчинение командования Красной армии и выполняя задачи по охране тыла действующей армии, пограничные части нередко использовались для прикрытия отхода соединений Красной армии, закрытия участков прорыва фронта немецкими войсками и выполнения других не свойственных пограничникам задач. А учитывая, что до конца 1941 года существовало практически двойное подчинение пограничных частей своему командованию и военным советам фронтов, можно только догадываться, какая неразбериха царила в управлении их деятельностью.

Нельзя не отметить и отсутствие у значительного числа командного состава погранзастав и комендатур серьезной профессиональной подготовки и какого-либо боевого опыта. Значительный их процент составляли наспех подготовленные младшие лейтенанты, младшие политруки и даже командиры запаса. Нет сомнения в том, что потери среди пограничников были бы гораздо меньше, если бы некоторые командиры и политработники в стремлении выиграть бой во что бы то ни стало задумывались бы над тем, какой ценой давался успех. Были и такие, кто жертвовал жизнью людей ради того, чтобы отличиться, получить орден, первому отрапортовать о победном успехе. Размышляя на эту тему, известный в пограничных кругах историк, доктор военных наук Г. П. Сечкин очень точно подметил, что для офицера «важно добиваться победы не любой ценой, не с помощью песенного девиза «Мы за ценой не постоим», а прежде всего за счет высокого профессионализма, отточенной тактики, мастерского использования оружия и благоприятных факторов»[273].

Завершая разговор о потерях, понесенных пограничными войсками в годы Великой Отечественной войны, хочу подчеркнуть, что большинство статистических данных, приведенные мною в этой главе, основаны на новых архивных документах. Несмотря на это, абсолютно точные цифры потерь установить сейчас очень и очень сложно. Но надо усилиями всех историков попытаться это сделать, чтобы, с одной стороны, осознать подлинный, а не декларируемый вклад воинов-пограничников в нашу Победу, а с другой — чтобы понять, ПОЧЕМУ за нее пришлось заплатить такую непомерно высокую цену. Без этого нельзя считать законченными исследования о деятельности пограничных войск в годы Великой Отечественной войны, а значит, невозможно воссоздать их правдивую историю.

Пограничные войска за неполный год их участия в боевых действиях на фронтах Великой Отечественной войны потеряли десятки тысяч солдат, сержантов и офицеров. Все они в дело разгрома фашизма внесли самый весомый вклад — свою жизнь. И нельзя считать нормальным тот факт, что по истечении 75 лет со дня ее окончания более 72 % из них по-прежнему считаются без вести пропавшими. Это не только черная неблагодарность, но и кощунство над их светлой памятью. Учитывая, что многие пограничники, погибшие в боях или умершие в плену, не увековечены в Книге Памяти Пограничной службы ФСБ России, думается, что настало время организовать работу по ее переработке. Уровень открытости российских архивов сегодня позволяет это сделать без особого труда.

Когда речь заходит о трагедии, постигшей Советский Союз в начальный период Великой Отечественной войны, то сегодня можно услышать около десятка различных версий причин произошедшего. Все они условно делятся на три основные группы. Первая — военная катастрофа начального периода войны стала результатом серьезных просчетов политического руководства СССР в оценке сложившейся обстановки в мире, Европе и на советско-германской границе, которые привели к неверным действиям накануне и в первые дни войны. Вторая — случившееся стало возможным в результате внезапного нападения и огромного превосходства германской армии в опыте ведения современной войны, в личном составе и технике над войсками западных приграничных округов Красной армии. И третья группа причин — Советский Союз оказался не готовым к войне с точки зрения человеческого фактора. Красная армия уступала противнику не в числе пушек, танков и пулеметов, а в психологической готовности, умении и желании генералов, офицеров, младших командиров и солдат сражаться и погибать за сталинский тоталитарный режим.

Объем информации, которым сегодня располагают ученые и специалисты, о предвоенном и начальном периоде войны позволяет согласиться с обоснованностью первой группы причин трагедии, произошедшей в июне 1941 года, и отвергнуть как несостоятельную вторую. Что же касается третьей группы причин, то нужно отметить, что эта версия появилась совсем недавно, в научном плане изучена еще недостаточно, тем не менее, она сегодня вызывает наиболее острые споры среди различных школ и течений в современной российской историографии и очень болезненна для восприятия среди широких кругов населения страны. Многие авторитетные отечественные историки и публицисты, а с ними и миллионы граждан страны не готовы сегодня согласиться с тем, что причиной трагедии Красной армии в июне 1941 года, в том числе массовое дезертирство и сдача в плен, стало нежелание значительной части народов, населяющих Советский Союз, сражаться и умирать за власть большевиков. И лишь немногие из них, среди которых историки Игорь Бунич, Марк Солонин, Кирилл Александров, Борис Соколов, Александр Никонов и ряд других, придерживаются этой точки зрения. Они, основываясь на определенной документальной базе, утверждают, что Гитлер в войне против Советского Союза делал ставку на две вещи: «блицкриг» и внутреннюю гнилость сталинского режима. «Блицкриг» дал превосходный результат в первые месяцы войны. Практически вся кадровая Красная армия, стоявшая в первом стратегическом эшелоне, была разгромлена. Затем та же участь постигла и войска второго стратегического эшелона.

Что же касается гнилости сталинского режима, то, как утверждают вышеупомянутые авторы, и здесь Гитлер ничуть не ошибся. Они приводят ошеломляющие цифры военнослужащих, оказавшихся в немецком плену, тех, кто дезертировал с поля боя и уклонился от мобилизации, а также число граждан СССР, воевавших под знаменами вермахта, и ряд других фактов, которые в какой-то мере подтверждают их версии. Основываясь на этом, они делают вывод, что если бы Гитлер повел себя по-умному, если бы он не развернул массовый террор на оккупированных территориях, а пришел туда как освободитель русского народа от власти большевиков, то его шансы на победу изрядно выросли бы.

Есть немало сторонников прямо противоположной точки зрения. Среди них такие историки и яркие публицисты, как Ю. Мухин, А. Мартиросян, С. Кремлев, О. Козинкин, Е. Прудникова и ряд других. Суть их позиции можно сформулировать так: советский народ под руководством своего любимого вождя и выдающегося полководца И. В. Сталина, проявив «небывалый массовый героизм, которого не знала мировая история», разгромил германский фашизм и спас народы мира от коричневой чумы. При этом некоторые из вышеназванных авторов настойчиво проводят мысль о том, что морально-боевые и психологические качества советских воинов на фронтах Великой Отечественной войны были на порядок выше, чем у русских солдат и офицеров, сражавшихся с тем же противником в годы Первой мировой войны (1914–1917 гг.). Подобным образом авторы пытаются доказать, что любовь к социалистической Родине у советских военнослужащих была выше, нежели у солдат и офицеров Российской империи. К примеру, Ю. Мухин в своей книге «Убийство Сталина и Берии» на основе анализа общих боевых потерь в русской армии за все годы Первой мировой войны и Красной армии при освобождении только государств Восточной Европы и Азии в 1943–1945 гг. делает вывод о том, что «при коммунисте Сталине боевая стойкость генералов была в 6,5 раз выше, чем при царе, боевая стойкость офицерства была в 8 раз выше, а стойкость солдат в 17 раз! Вот это была русская армия! Каков, как говорится, поп, таков и приход или, перефразируя, какой строй, таков и настрой»[274].

По мнению же других ученых, морально-психологическая стойкость советских воинов в годы Великой Отечественной войны была всего лишь в 1,5–1,7 раза выше, чем у солдат и офицеров царской армии в период Первой мировой войны[275].

Однако историк Б. Соколов приводит несколько другие сведения, характеризующие морально-боевые качества советской и Русской императорской армий. Основываясь на своих исследованиях о потерях противоборствующих сторон в двух мировых войнах, он утверждает, что соотношение советских и германских потерь на Восточном фронте составило примерно 10 к 1, тогда как соотношение безвозвратных потерь в годы Первой мировой войны между царской армией и германскими войсками равнялось 7: 1. При этом он особо отмечает, что в Первую мировую войну немцы имели подавляющее превосходство над русской армией в артиллерии и боеприпасах, чего нельзя сказать о Великой Отечественной войне. Как известно, в техническом отношении Красная армия была лучше подготовлена к войне, чем Германия. Другими словами, по версии Б. Соколова, боевая стойкость солдат и офицеров Российской империи как минимум была не меньшей, чем военнослужащих Красной армии в 1941–1945 гг[276].

В этой связи у читателей могут возникнуть вопросы: «А можно ли измерить «боевой дух», оценить в количественных параметрах наличие или отсутствие мотивации у солдат и офицеров сражаться и погибать за свое Отечество?», «Что может служить критерием «моральной упругости» личного состава в войне?». Или любое обсуждение этих вопросов неизбежно сведется к жонглированию «удобными» и «выверенными» цитатами из воспоминаний великих полководцев, фрагментами из оперативных документов вермахта, а также донесений штабов и политорганов соединений и объединений Красной армии?

Думается, что ответ на этот вопрос может быть утвердительным. Такими критериями могут быть общая структура потерь в годы войны; число уклонившихся от мобилизации; степень сотрудничества бывших военнослужащих с оккупационными властями; состояние законности и правопорядка, а также размах репрессий на фронте и в тылу и ряд других показателей.

Основоположником оригинального метода исследования в области «моральной упругости войск» по праву считается известный ученый, автор фундаментального исследования «Военные усилия России в Мировой войне» и ряда других работ генерал-лейтенант царской армии Н. Н. Головин. Необходимо особо отметить, что до него история Первой мировой войны в отечественной и зарубежной литературе в основном была представлена работами, анализирующими преимущественно военно-политическую, стратегическую, оперативно-тактическую и социально-экономическую составляющие. Социологическая и социально-психологическая сторона проблемы, связанная с изучением войны как социального явления, оставалась, как правило, вне поля зрения исследователей. А между тем, по мнению Н. Н. Головина, причины всех неудач России на фронтах Первой мировой войны и последовавший затем развал Российской империи стали результатом недооценки в первую очередь психического состояния и социального самочувствия военнослужащих на фронте и гражданского населения в тылу.

Суть этого метода в общих чертах состоит в том, что сравнив «кровавые потери», т. е. убитых, умерших от ран и раненых, с числом пленных в войне или в конкретном сражении, можно довольно-таки объективно оценить уровень морально-психологической устойчивости солдатских масс. Чем больше процент «кровавых потерь» и меньше доля пленных, тем выше боеспособность и морально-психологическая стойкость армии — и наоборот. Это первый и очень информативный показатель. Далее в «нормальной», т. е. воюющей, а не разбегающейся армии соотношение между убитыми и умершими от ран к числу раненых должно равняться 1: 3. Это, если можно так выразиться, идеальный вариант. То есть на одного убитого должно приходиться трое раненых или, другими словами, санитарные потери должны составлять в среднем 75 % от «кровавых потерь». Любое другое соотношение будет свидетельствовать лишь о слабой мотивации военнослужащих вести боевые действия.

Используя метод генерала Н. Н. Головина, попытаюсь хотя бы в общих чертах проверить обоснованность утверждения ранее названных авторов исторических и публицистических работ о том, что морально-психологическая стойкость личного состава Вооруженных сил СССР в годы Великой Отечественной войны была намного (в 8—17 раз) выше, чем у солдат и офицеров русской армии в период Первой мировой войны.

Но прежде чем приступить к этому исследованию, хочу сделать несколько пояснений для тех читателей, которые захотят самостоятельно провести подобные расчеты. Прежде всего хочу отметить, что статистические данные для своих расчетов я брал в основном из книги Н. Н. Головина «Военные усилия России в Мировой войне» и коллективного труда военных историков под руководством генерал-лейтенанта Г. Ф. Кривошеева «Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь». Иногда обращался к работам Ю. Мухина, Б. Соколова, В. Литвиненко, М. Солонина, К. Александрова, И. Пыхалова, Л. Лопуховского, И. Ивлева и ряда других авторов.

Обращаю внимание читателей на то, что общее число раненых в моих расчетах значительно меньшее, чем в таблице № 15 книги Г. Ф. Кривошеева. Объясняется это тем, что для исследования «моральной упругости» войск следует учитывать только число военнослужащих, получивших ранения или контузию, а не общее количество санитарных потерь, зафиксированных в документах фронтовых медучреждений за все годы войны. Судя по таблице № 22 в вышеуказанной книге, разница между этими величинами составляет более чем 2 раза. Если же учесть, что умершие от ран в госпиталях учтены как в санитарных, так и в общих безвозвратных потерях, а военнослужащие, возвратившиеся после излечения в госпитале в строй, могли затем погибнуть (значит, также учтены дважды), то можно предположить, что число санитарных потерь (без больных и обмороженных) будет как минимум в 2,2 раза меньше — 6,9 млн чел. (15,2 млн: 2,2 = 6,9 млн чел.). Таким образом, число «кровавых потерь» могло составить примерно 13,2 млн, а не 20,3 млн военнослужащих.

К этому следует добавить, что при расчете числа «кровавых потерь» и пленных среди офицеров учитывался вывод, сделанный авторами книги «Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь», о том, что доля безвозвратных и санитарных потерь среди этой категории военнослужащих за годы войны составила 7,68 %. А зная общее число погибших, раненых и пленных, нетрудно вычислить их приблизительное количество и среди офицеров.

Для определения морально-психологической стойкости военнослужащих пограничных войск в годы войны использовались данные об их потерях, рассчитанные мною на основе официальной статистики и изложенные в предыдущей главе. Общее представление о соотношении потерь Вооруженных сил царской России и Советского Союза в двух мировых войнах дают нижеприведенные таблицы № 21 и № 22.

Таблица № 21 СТАТИСТИКА ПОТЕРЬ Вооруженных сил царской России и Советского Союза в двух мировых войнах XX столетия Таблица № 22 СРАВНЕНИЕ морально-психологической стойкости военнослужащих царской России и Советского Союза в двух мировых войнах XX столетия

Какие же выводы можно сделать, основываясь на полученных результатах?

Во-первых, не наблюдается никакого подавляющего превосходства в плане морально-психологической стойкости в бою со стороны личного состава Красной армии над военнослужащими царской России. Полученные результаты оказались практически на одном уровне. Доля пленных среди советских военнослужащих в период Великой Отечественной войны оказалась всего лишь на 7 % меньшей, чем в годы Первой мировой. А вот среди офицеров этот показатель в 1941–1945 гг. оказался хуже почти в 1,5 раза. Наряду с этим нельзя не заметить, что если в Первой мировой войне доля пленных среди офицерского состава была почти в два раза меньшей, чем среди нижних чинов и унтер-офицеров (что вполне естественно и свидетельствует о более высокой морально-психологической стойкости офицеров в бою), то в 1941–1945 годах этот показатель оказался практически на одном уровне. Можно было бы предположить, что подобный результат стал следствием сознательного занижения официальными историками безвозвратных потерь среди военнослужащих Вооруженных сил СССР в годы Великой Отечественной войны. Однако даже с учетом всех альтернативных версий потерь Красной армии и ВМФ СССР в годы войны доля «кровавых потерь» среди офицеров по отношению к пленным увеличивается всего лишь на 2–3 %. Из этого следует, что морально-психологическая стойкость офицеров в годы Великой Отечественной войны, как ни странно это звучит, была ненамного выше остального личного состава.

Во-вторых, соотношение числа убитых к раненым в двух мировых войнах существенно отличается друг от друга. Напомню, что идеальным считается пропорция 1: 3. Полученные же результаты свидетельствуют о том, что если в годы Первой мировой войны эти пропорции составили 1: 2,4, то в период Великой Отечественной войны всего лишь 1: 1,1.

Столь разительное отличие по этим показателям, на мой взгляд, объясняется не столько разным характером двух мировых войн (в основном позиционная в 1914–1917 гг. и высокоманевренная в 1941–1945 гг.), сколько принципиально разным отношением должностных лиц к судьбе раненых на поле боя. Если в годы Первой мировой войны командиры всех степеней принимали все меры к тому, чтобы по окончании боя или сражения собрать раненых и эвакуировать их в тыл, а также по возможности похоронить погибших, то в период Великой Отечественной войны ничего подобного не наблюдалось. В 1941–1942 годах, отступая с боями на восток, Красная армия большую часть своих раненых оставила на поле боя. В период наступления у командиров и других должностных лиц до них также руки не всегда доходили. О том, что это не пустые слова, можно убедиться, ознакомившись с докладной запиской специального корреспондента газеты «Красная Звезда» поэта А. А. Суркова секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Андрееву от 23.03.43. В ней говорится о многочисленных фактах преступно-халатного отношения должностных лиц к судьбе раненых и погибших советских воинов. В голове не укладывается, что так можно относиться к раненым и погибшим защитникам Отечества. Вот лишь некоторые выдержки этой записки:

«Когда на том или ином участке фронта происходит относительное затишье, с обслуживанием раненых и их вывозом в тыл все обстоит благополучно. Но едва начинаются большие оборонительные или наступательные бои, картина резко меняется. Буквально на сотни километров от места происходящих боев прифронтовые дороги забиваются вереницами идущих в одиночку и группами раненых, ищущих места, где бы сделали перевязку, накормили, включили в организованный поток эвакуации.

Идут люди с перебитыми руками и ключицами, ковыляют раненные в ноги, едва влача свои ослабленные потерей крови тела. Шоферы тысяч проносящихся мимо них порожняком автомашин, несмотря на жалобные, стонущие просьбы, за редким исключением, не притормозят, не посадят. Этапные коменданты на грунтовых дорогах и железнодорожных станциях считают себя свободными от обязанности кормить этих несчастных, отдавших свою кровь Родине людей. Главврачи попутных госпиталей отказывают им в перевязке, ибо они «чужие», «дикие». Так и идут раненые от села до села, кормясь нищенством по колхозным хатам, голодая..

Из-за недостатка санитарного транспорта на грунтовых дорогах они (Раненые. — Прим. автора) неделями валяются в грязных и душных крестьянских хатах на прелой соломе. С перевязками всегда запаздывают. А чуть на участке фронта создалось угрожающее положение, тем, кто хоть как-нибудь могут ковылять, предлагают спасаться своими ногами, а тяжело раненных часто бросают на произвол судьбы. Все это, к сожалению, не частные исключения из хорошего общего правила, а какое-то неписанное устойчивое правило. Как только возникают на том или ином участке фронта бои с большим числом убитых, так неделями валяются без погребения на полях и при дорогах трупы командиров и красноармейцев, становясь неотъемлемой частью прифронтового пейзажа. Их клюют изголодавшиеся вороны и грызут одичавшие собаки. Оголтелые шоферы гонят по ним грузовики, не считая нужным выйти из кабины и хотя бы отвалить мертвое тело в кювет. Сотни таких картин сохранила моя память за двадцать месяцев войны.

Мы всячески издеваемся над аккуратненькими немецкими солдатскими кладбищами, над тем, что немецкие обозы возят заранее заготовленные кресты. А ведь и эти крестики, и эти аккуратные кладбища на центральных площадях занятых городов, и строгий церемониал солдатских похорон — все это тонкая игра на солдатской психологии, все есть подготовка солдата к тому, чтобы он смелее перешагнул черту смерти»[277].

Видя то, как советское правительство и командование Красной армии безответственно относятся к сохранению жизней солдат, сержантов и офицеров, а также раненым и погибшим на поле боя, у тех, кто впервые прибывал на фронт, вряд ли укреплялось чувство патриотизма, любви к советской Родине и готовности отдать за нее самое дорогое, что есть у каждого человека, — его жизнь.

Подводя итог всему вышесказанному, можно сделать предварительный вывод о том, что морально-психологическая стойкость военнослужащих Вооруженных сил Советского Союза в годы Великой Отечественной войны была практически на одном уровне с русской армией, воевавшей с тем же противником в 1914–1917 годах.

Однако для более глубокого исследования обозначенной проблемы ранее представленной статистики, на мой взгляд, явно недостаточно. Нужны дополнительные аргументы, сопоставимые по содержанию показатели, которые могут подтвердить или опровергнуть вышеприведенный вывод. К примеру, сравнение территорий, захваченных противником в период указанных войн. В 1916 году площадь территории, захваченной врагом, равнялась той, что была занята русской армией. Линия фронта проходила вдали от основных политических, экономических и культурных центров страны. За годы же Великой Отечественной войны немецко-фашистские войска и их союзники оккупировали полностью Украину, Белоруссию, республики Прибалтики и десятки областей и краев Российской Федерации, дойдя до Москвы, Волги и предгорий Кавказа. И это при условии, что на западе страны Красная армия накануне войны превосходила немецкие войска по количеству техники, вооружения и ненамного уступала по численности личного состава.

Сравнивая определенные статистические показатели, нельзя не учитывать и тот факт, что 1917 год — последний год участия царской России в мировой войне — оказался для нее годом двух революций, которые окончательно подорвали морально-психологическую стойкость солдат и офицеров на фронте. Подтверждением этому может служить тот факт, что если на 31 декабря 1916 года в числе дезертиров числилось 180 тыс. военнослужащих, то к 1 ноября 1917 года их число возросло более чем в 10 раз и составило, по некоторым данным, почти 1,9 млн человек. В годы же Великой Отечественной войны число дезертиров без каких-либо революций и других внутренних политических потрясений составило несколько млн человек, а число уклонившихся от призыва в армию превысило 3 млн человек. К этому следует добавить, что в годы Великой Отечественной войны, в отличие от Первой мировой, на стороне противника сражались в общей сложности около 1,5 млн граждан СССР. Ничего подобного в 1914–1917 годах не было. Известен всего лишь один факт создания в Австро-Венгрии из числа военнопленных польской национальности двух бригад общей численностью 40 тыс. человек под командованием Ю. Пилсудского, да несколько сот финнов, воевавших на стороне Германии. Не было также случаев перехода на сторону противника генералов и офицеров царской армии. Эти и некоторые другие показатели морально-психологической стойкости армий царской России и СССР в двух мировых войнах представлены в таблице № 23.

Таблица № 23 СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА морально-психологической стойкости армий России и СССР в двух мировых войнах XX столетия[278]

Как мне кажется, достаточно даже беглого взгляда на представленную статистику, чтобы убедиться в значительно большей мотивации сражаться с врагом у офицеров и солдат дореволюционной России, нежели Советского Союза. Даже если предположить, что мои расчеты не совсем точны и на самом деле эти различия значительно меньше, то все равно полученный результат ошеломляет! Ведь несколько десятилетий подряд на всех уровнях настойчиво внушалась мысль о том, что в годы Великой Отечественной войны личный состав Вооруженных сил СССР проявил небывалый до этого героизм, а его стойкость и мужество не имеют себе равных. На практике же оказалось, что в годы Первой мировой войны личный состав армии и флота Российской империи продемонстрировал более высокие уровни и профессиональной подготовки, и морально-психологической стойкости в боях за Родину, а значит, и более глубокую внутреннюю любовь к своему Отечеству.

При этом надо иметь в виду, что все они сражались «за веру, Царя и Отечество» вполне осознанно, без комиссаров и политорганов, без особых отделов, штрафбатов и заградительных отрядов. Военнослужащих, а также их семьи никто не преследовал за сам факт нахождения в плену, а число смертных приговоров за воинские преступления почти в 10 тыс. раз было меньше, чем в годы Великой Отечественной войны.

Подтверждением вышесказанному может служить также тот факт, что уже к середине июля 1941 года высшее военно-политическое руководство Советского Союза, по сути, само распростилось со всякими иллюзиями и надеждами на «небывалый в истории массовый героизм» на фронте. Широко известны слова Сталина, сказанные послу США в СССР А. Гарриману в сентябре 1941 года: «Мы знаем, народ не хочет сражаться за мировую революцию…, не будет он сражаться и за советскую власть… Может быть, будет сражаться за Россию…»[279].

Многочисленные приказы и директивы Ставки также не оставляют ни малейших сомнений на этот счет. Как известно, 16 июля 1941 года Сталин подписал Постановление ГКО № 169сс, которое начиналось следующими словами: «Государственный Комитет Обороны устанавливает, что части Красной армии в боях с германскими захватчиками в большинстве случаев высоко держат великое знамя Советской власти и ведут себя удовлетворительно, а иногда — прямо геройски, отстаивая родную землю от фашистских грабителей. Однако, наряду с этим, Государственный Комитет Обороны должен признать, что отдельные командиры и рядовые бойцы проявляют неустойчивость, паникерство, позорную трусость, бросают оружие и, забывая свой долг перед Родиной, грубо нарушают присягу, превращаются в стадо баранов, в панике бегущих перед обнаглевшим противником». Далее шел перечень из 9 фамилий генералов, арестованных «за позорящую звание командира трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций»[280].

16 августа 1941 года вышел знаменитый Приказ Ставки № 270 «О случаях трусости и сдаче в плен и мерах по пресечению таких действий». Для вящей убедительности Приказ № 270 был скреплен подписями Сталина, Молотова, Буденного, Ворошилова, Тимошенко, Шапошникова и Жукова. В констатирующей части отмечалось, что «некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а, наоборот, прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя». Постановляющая часть этого приказа гласила:

«Приказываю:

1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи, нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам. Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находиться в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи»[281].

Не прошло и месяца, как 12 сентября 1941 года была подписана Директива Ставки № 001919. В первых ее строках было дословно сказано следующее:

«Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать «Нас окружили!» и увлекают за собой остальных бойцов. В результате дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть и потом одиночками начинает выходить из леса. Подобные явления имеют место на всех фронтах»[282].

На этот раз для борьбы с «подобными явлениями» предполагалось не ограничиваться одними только угрозами ареста семей, но и создать в действующей армии заградительные отряды численностью не менее одной роты на стрелковый полк.

Таким образом, менее чем за три месяца войны вышло три документа Государственного Комитета Обороны и Ставки Верховного Главнокомандующего по поводу случаев трусости личного состава Красной армии, массового дезертирства и сдачи в плен, а по сути — о нежелании значительной части армии сражаться за власть большевиков. И как главное средство в борьбе с этими явлениями — создание заградительных отрядов и штрафных частей, расстрелы перед строем, лишение семей сдавшихся в плен военнослужащих государственного пособия и помощи, усиление политического контроля над всеми категориями военнослужащих армии, флота и войск НКВД.

Но и эти меры не давали желаемого результата. Враг к этому времени захватил Белоруссию, Прибалтику, Украину и вышел на ближние подступы к Москве и Ленинграду. Наши потери были огромны. Белостокский, Минский, Киевский, Вяземский и другие «котлы» стоили Красной армии убитыми, ранеными и оказавшимися в плену почти столько же, сколько русская армия потеряла за всю Первую мировую войну. В плену у немцев на начало 1942 года оказалось более 3,5 млн советских военнослужащих. И хотя это происходило в то же самое время, когда сотни тысяч солдат и командиров Красной армии являли миру чудеса героизма и самоотверженности в боях с фашистскими захватчиками, невиданное в русской истории число пленных нельзя объяснить только внезапностью нападения и превосходством германской армии. В 1941 году значительная часть народа ясно и четко дала понять, что воевать за идеи «социалистического Отечества» она не хочет.

Очень емко и образно состояние советского общества и Красной армии в первые месяцы войны, на мой взгляд, описал М. Коряков в своих воспоминаниях «Освобождение души», изданных в 1952 году в Нью-Йорке. В 1941 году автору было 30 лет, войну он начал рядовым, закончил капитаном. Прошел фронтовыми дорогами от Москвы до поверженной Германии. Затем работал в Париже в советском дипломатическом представительстве, откуда бежал в Америку. В своей книге М. Коряков так описывает ситуацию в Красной армии осенью 1941 года:

«Каких-нибудь четыре месяца тому назад Красная армия стояла на Немане, Буге, Пруте. Наслаждаясь легкими, молниеносными победами, отъедаясь на даровых и обильных оккупационных харчах, бойцы и командиры Красной армии были настроены залихватски. То была «сталинская молодежь», выращенная в искусственном, оранжерейном климате, полная веры в гения «великого, мудрого и любимого Сталина» в «освободительную миссию Красной армии», в «непобедимость советского оружия».

Началась война… Нестойки оказались росточки веры в Сталина, выращенные в оранжерейном, тепличном климате. Они тотчас завяли, едва на них повеяло жарким, опаляющим дыханием тяжелых и неудачных боев. На протяжении десятилетий большевизм вытравлял в молодом поколении органическую, национальную веру в Россию; теперь напористый ураган войны выдул и веру в Сталина, — в душе советского солдата стало пусто, хоть шаром покати. Так начался разброд Красной армии.

В июле и августе — первые два месяца войны — в действующую армию влились новые контингенты: миллионы крестьян Украины, Северного Кавказа, Поволжья, среднерусской полосы. Не комсомольцы, а тридцати-сорокалетние люди, новый — более глубинный — народный слой, слабо затронутый большевистской пропагандой, идеями «освобождения» Европы, наступательной войны. На памяти этих бойцов лежало другое: как в 1930-ом году большевики разоряли единоличные — отцами и дедами построенные — хозяйства, отбирали лошадей, коров и насильно загоняли в колхозы; как в 1932-ом году целые деревни, села и станицы вымирали от голода, зарастали бурьянами, высылались на поселение в полярную тундру, пески Туркестана, концентрационные лагеря Колымы.

Новое пополнение принесло на фронт антисоветские настроения, которые сразу нашли отклики «сталинской молодежи», разгромленной на границах в первые дни войны. Не только отклик, но и четкое оформление — прямую установку на пораженчество. Потеряв веру в Сталина, опустошенные душевно, молодые люди «сталинской эпохи» потянулись к немцам. Появились «нырики», прятавшиеся в погребах, подвалах. Немецкая волна прокатывалась — «нырики» вылезали. Бывшие коммунисты и комсомольцы, как правило, поступали на немецкую службу. Пожилые бойцы переодевались в крестьянскую одежду, подавались ближе к родной деревне, чтобы делить колхозы и заново строить единоличные дворы. Кто не имел поблизости родной деревни, оседал в хате какой-нибудь деревенской вдовушки, солдатской женки.

На полях России разыгрывалась большая военная, социальная, политическая, но главное — глубочайшая психологическая народная драма. Неправильно думать, что миллионы русских людей пошли к немцам. Ни к немцам, ни к большевикам, а просто — куда глаза глядят… Никто не знал, чем все это кончится. Меньше всего знали в Верховной Ставке, в Кремле. Беда была не в том, что войска отступали, а в том, что войска разбрелись».

Не сомневаюсь, что для некоторых читателей подобные оценки человеком, который по советским меркам является изменником Родины, покажутся предвзятыми и необъективными. Найдутся и те, кто назовут их не иначе как клеветой на советский народ и его любимое детище — Красную армию. Но тот, кто знаком не только с ура-патриотическими произведениями о войне, а постигал правду о ней, читая серьезную литературу или знаком с некоторыми архивными документами, отражающими реальную картину того времени, уверен, будут совсем другого мнения.

В этой связи весьма показательной для понимания умонастроений в армии и на флоте на уровне не простых солдат и даже не офицеров, а высшего командного состава Красной армии образца 1941 года может служить оценка советской действительности генерал-лейтенантом М. Ф. Лукиным. Известный в СССР полководец, герой сражений у Шепетовки, Смоленска и Вязьмы, он был захвачен в плен после тяжелого ранения, где пробыл до окончания войны. В ходе послевоенной спецпроверки фактов сотрудничества с немцами выявлено не было. В дальнейшем усилиями коммунистических пропагандистов генерал Лукин медленно, но верно стал превращаться в плакатный образец несгибаемого героя, который, оказавшись в немецком плену, «с презрением отверг все посулы и угрозы врага». Лукин был награжден орденом Ленина (1946 г.), двумя орденами Красного Знамени (1946, 1947 гг.), орденом Красной Звезды (1967 г.). Наконец, в 1993 г. генералу Лукину было посмертно присвоено звание Героя России.

Однако несколько лет назад был переведен на русский язык и опубликован протокол его допроса от 14 декабря 1941 года, в ходе которого будущий Герой России вел с немцами такие беседы:

«Если Вы хотите, чтобы я ответил на Ваш вопрос: «Почему русский народ, несмотря на всю свою ненависть к Сталину и советской системе, продолжает их защищать?» — то могу ответить таким образом, чтобы быть очень честным в разговоре с Вами. Вы говорите об освобождении народов России от большевистской системы и о новом порядке для будущей Европы, но одновременно Вы говорите, что только русские являются носителями большевизма, а украинцы, например, нет. Это ерунда. Большевизм также чужд русскому народу, как и украинцам. Вообще, это интернациональное учение. Большевики смогли победить в России только потому, что сельское хозяйство было ужасно запущено после 1-й мировой войны. Коммунисты пообещали крестьянам землю, а рабочим — фабрики и заводы, поэтому народ поддержал их. Конечно, это было ужасной ошибкой, поскольку сегодня крестьянин, по сравнению с прошлым, не имеет вообще ничего. В лучшем случае, колхозник в Сибири получает 4 кг хлеба в день, а средняя зарплата рабочего 300–500 рублей в месяц, на которую он ничего не может купить. Когда нечего есть и существует постоянный страх перед системой, то конечно, русские были бы очень благодарны за разрушение и избавление от сталинского режима. Только очень высокие представители советского партийного аппарата сносно живут. Командир стрелковой дивизии, по сравнению с ними, живет плохо. Но я все равно не верю в то, что в нынешних условиях, внутри СССР может произойти народное, антисталинское восстание. Слишком много крови пролили большевики за 20 лет своей власти, и все, кто бы мог поднять такое восстание, уже уничтожены. И даже если существует, к примеру, такой командир или генерал, который бы думал о таком восстании и о новой России, он все равно ничего не мог сделать, так как вокруг него слишком много комиссаров и чекистов. Даже если этот генерал только поговорит об этом со своими друзьями, он все равно ничего не сможет сделать, так как даже в среде военных очень много доносчиков и никому нельзя верить. Поэтому для осуществления антисталинского восстания нужен сильный толчок извне. Вы, немцы, можете сокрушить систему, но Вы не должны думать о том, что народ может это сделать сам, несмотря на свою ненависть к режиму. И Вы не должны упрекать или наказывать русских за то, что они не восстают.

Вы говорите об освобождении народов. Но мы ничего не слышали об освобождении Украины или Белоруссии, захваченных Вами, и у нас говорят, что и для России свободы не будет. Это порождает сопротивление агрессору. Конечно, партийный аппарат и чекисты это не друзья, но вторгнувшийся враг это агрессор, и с ним надо бороться.

Здесь генерал-лейтенант Лукин задал вопрос собеседнику о том, что не собираются ли немцы создать альтернативное русское правительство? На этот вопрос Лукина, допрашивающий ответил, что создание такого правительства будет затруднительно, ибо генерал Лукин сам заметил, что все, кто бы мог войти в такое правительство, убиты большевиками. А в случае создания правительства из случайных людей, русский народ будет думать, что это правительство лишь служит немцам.

Лукин сказал: «Может быть, это и правда. В этом году Вы создали Министерство по делам восточных территорий которое помогает только Вам. Однако если будет все-таки создано альтернативное русское правительство, многие россияне задумаются о следующем: во-первых, появится антисталинское правительство, которое будет выступать за Россию, во-вторых, они могут поверить в то, что немцы действительно воюют только против большевистской системы, а не против России и в-третьих, они увидят, что на Вашей стороне тоже есть россияне которые выступают не против России, а за Россию. Также правительство может стать новой надеждой для народа. Может быть так как я, думают и еще другие генералы; мне известны некоторые из них, кто очень не любят коммунизм, но они сегодня ничего другого делать не могут, как поддерживать его».

На вопрос допрашиваемого, кого бы Лукин мог назвать в качестве альтернатив, Лукин ответил: «Сегодня в СССР существуют только два человека, которые достаточно популярны — это Буденный и Тимошенко. Буденный это человек из народа, в 1938 г. Сталин его очень не любил, и многие это знают. Если бы Буденный и Тимошенко возглавили восстание, то тогда, возможно, много крови и не пролилось. Но и они должны быть уверены в том, что будет Россия и российское правительство. И Буденный, и Тимошенко не очень любят коммунистические принципы, и, хотя они и являлись продуктами большевистской системы, они могли бы выступить, если бы видели альтернативу. Новая Россия не обязательно должна быть такая, как старая. Она может даже быть без Украины, Белоруссии и Прибалтики, будучи в хороших отношениях с Германией. Вот и помочь в создании такой России и правительства только в Ваших силах, а не в наших. Жуков и Шапошников не являются такими популярными, но они очень хорошие солдаты. Правда, я не думаю, что новые сформированные дивизии смогут вести наступательные действия; они могут только хорошо обороняться. Очень многие не хотят воевать, и при наступлении наших наступающих часто брали в плен очень легко. В районе южнее Ярцево вы имели 50 орудий на 1 км фронта, но наша пехота все равно должна была наступать три раза. Было очень много убитых, и очень многие не желали прорываться из окружения, а сдавались. Все-таки, потери составили не менее 10 000 человек…

…Теперь я прошу Вас, чтобы Вы знали, что все это сказал россиянин, который любит свой народ, и я не хочу, чтобы было еще хуже. Я прошу Вас сохранить все это в секрете, так как у меня есть семья»[283].

Несмотря на подобные «антисоветские» заявления, генерал-лейтенант М. Ф. Лукин, в отличие от других пленных генералов Красной армии, отказался отвечать на конкретные вопросы военного характера, ссылаясь на слово офицера.

Именно подобные настроения среди значительной части населения СССР, бойцов и командиров Красной армии вынудили сталинский режим отбросить из-за ненадобности идеи «интернационализма и мировой революции» и обратиться к ценностям сокрушенной, сломленной, оклеветанной, но так и не уничтоженной русской православной цивилизации, потому что без ее помощи он был обречен. Обращение вождя 3 июля 1941 года к народу «Братья и сестры», то есть использование им церковной лексики, означало крик о помощи. Сталин помнил результаты переписи населения 1937 года, когда большинство опрошенных, несмотря на страх самой жесткой репрессии, заявили, что они верующие. Но он хорошо понимал, что без опоры именно на русский патриотизм ему не поднять на борьбу и другие народы СССР. Именно поэтому 7 ноября 1941 года Сталин обратился к русским святым князьям Александру Невскому и Дмитрию Донскому и к еще недавно запрещенным русским национальным героям Кузьме Минину, князю Пожарскому, Суворову и Кутузову.

Во время Великой Отечественной войны интересы советской власти и традиционной России, которые ранее не имели ничего общего, на короткое время совпали. Сталин хорошо понимал, что поражение в войне означает его смерть — физическую и политическую. Но то же самое понимал и русский народ, видя, какие цели преследуют нацисты и что они творят на оккупированных территориях. Вот тогда народ нашел в себе мужество и мудрость забыть личные обиды и притеснения, полученные им от советской власти, и пошел воевать за Родину, понимая, что матушка-Россия — одна на все времена.

Что касается причин, обусловивших столь невысокую мотивацию многих военнослужащих армии и флота сражаться с врагом на первом этапе Великой Отечественной войны, то здесь следует согласиться с теми учеными, которые утверждают, что мотивация — это сложный сплав умения и желания, причем оба эти компонента взаимосвязаны. Низкий уровень профессиональной подготовки командного состава, разрыв военной традиции, произошедшей в 20–30 годы, парализующее воздействие массовых репрессий 37-го года, разорение крестьянства и организованный голод начала 30-х годов, «демобилизующий» эффект демонстративной «дружбы» с Гитлером в 1939–1941 гг., антисоветские настроения значительной части населения в различных регионах страны, особенно на аннексированных территориях Польши, Румынии и Прибалтики, разрушенная многолетним террором привычка и готовность проявлять личную инициативу — вот далеко не полный перечень возможных причин морально-политического разложения советского общества, Красной армии, Военно-Морского флота и войск НКВД СССР.

II

С учетом вышесказанного, думается, будет интересно исследовать уровень морально-психологической стойкости военнослужащих пограничных войск НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны в сравнении с пограничной стражей Российской империи, воевавшей на фронтах Первой мировой войны.

Но прежде чем приступить к исследованию этого вопроса, давайте обратим свой взор на общее состояние пограничных войск накануне войны, скажем, с момента начала Второй мировой войны. Конечно, нас будет интересовать прежде всего положение дел в западных пограничных округах, которые первыми встретили немецко-фашистских захватчиков и которые на своих плечах вынесли основную тяжесть испытаний, выпавших на долю пограничников в годы Великой Отечественной войны. Это позволит более точно оценить боевой и человеческий потенциал пограничных войск НКВД накануне жестокой схватки с коварным и хорошо подготовленным противником.

Необходимость подобного исследования вызвана еще и тем, что в исторической литературе иногда встречаются довольно-таки легковесные заявления на этот счет. К примеру, известный историк С. Кремлев утверждает, что «в июне 1941 года средний пограничник НКВД стоил не менее пятерых (а то и десятерых) средних красноармейцев РККА и не менее трех средних рядовых вермахта. Это была сила! И эта сила встала навстречу германской силе! И сыграла стратегическую роль в этой войне»[284]. К сожалению, никаких аргументов в подтверждение своего довольно-таки спорного вывода он не привел. Попытаюсь хотя бы частично восполнить этот пробел.

Как известно, фундамент высокой боевой эффективности пограничных частей и подразделений на войне закладывается задолго до ее начала, а ее основу составляют уровень профессиональной подготовки и политико-морального состояния личного состава в мирное время. Учитывая тот факт, что эта проблема в работах историков пограничной службы отражена явно недостаточно и, как правило, однобоко, в этой главе мною предпринята попытка более подробно исследовать эти вопросы.

Прежде всего следует отметить, что уже война с Финляндией высветила немало узких мест в боевой подготовке различных категорий военнослужащих пограничных войск НКВД СССР. Старший и средний командный состав не был обучен управлению частями и подразделениями в боевых условиях, организации взаимодействия с частями Красной армии. Низкий уровень полевой выучки был характерен практически для всего личного состава. Абсолютное большинство из них не умело передвигаться зимой на лыжах, пользоваться средствами радиосвязи. Немало было вскрыто и других недостатков. Выход же пограничников в 1939–1940 гг. на новые рубежи потребовал от них значительных усилий по их бытовому обустройству, а также инженерно-техническому оборудованию новых участков границы. С учетом этого, а также чрезмерной служебной нагрузки на каждого военнослужащего в тот период на полноценную боевую подготовку времени в частях и подразделениях уже практически не оставалось. Вот лишь несколько примеров, подтверждающих этот вывод.

В ходе проведенного в январе — феврале 1940 года ГУПВ НКВД СССР обследования 91, 92, 93, 95 и 96-го погранотрядов Украинского, 88 и 89-го погранотрядов Белорусского округов почти половина из них по боевой подготовке получили общую оценку «неудовлетворительно». В приказе наркома внутренних дел от 25 февраля 1940 года по итогам проверки отмечалось, что качество боевого обучения рядового и начальствующего состава находится на низком уровне, занятия проходят по шаблону, без достаточного использования положительного и учета отрицательного опыта в этом важнейшем деле. Штабы комендатур и погранотрядов не сколочены, в результате чего слабо руководят заставами, плохо организуются показ, помощь и контроль за исполнением отданных указаний по вопросам боевой подготовки. В системе командирской подготовки, как отмечалось в этом же приказе, явно недостаточное место отводилось выработке у командиров всех степеней умения организации общевойскового боя, изучению новых образцов боевой техники и вооружения, а также непрерывному управлению войсками. Несмотря на столь серьезные недостатки в организации боевого обучения личного состава указанных округов, выводы были сделаны далеко не всеми.

По итогам инспектирования уже за 1940 год из восьми проверенных отрядов Украинского пограничного округа четыре (2, 23, 24, 25 и 4-й мсп) получили общую оценку «плохо», «посредственно» — два (21, 22), «хорошо» — также два (19, 20). Другими словами, уровень боевой подготовки самого крупного пограничного округа проверяющие вновь оценили на «неудовлетворительно». При этом следует отметить, что положительные оценки были выставлены пограничным отрядам, которые несли службу на старой советско-польской границе, тогда как личный состав вновь образованных частей, охранявших границу с Германией и Румынией, показал куда более низкие результаты. По итогам инспектирования отмечалось, что в округе плохо поставлено обучение искусству стрельбы из автоматического и группового оружия. А в резолюции 6-й окружной партийной конференции погранвойск Украинской СССР, состоявшейся в марте 1941 года, снова указывалось на «неудовлетворительную постановку командирской учебы и обучения службы штабов»[285].

В целом же среди лучших пограничных округов по боевой подготовке по итогам 1940 года нет ни одного из тех, кто 22 июня 1941 года принял на себя первый удар фашистских войск. Из пятнадцати лучших погранчастей по итогам этого года только 40 % представляли западную границу, и то две трети из них — охраняли советско-финляндскую границу. Среди худших их число составило 43 %. Думается, что и предпринятые за несколько месяцев до начала войны дополнительные меры по повышению уровня боевой и специальной подготовки личного состава западных пограничных округов в силу сложности военно-политической обстановки на границе и в приграничье не смогли кардинально изменить ситуацию.

Эти и другие примеры дают повод усомниться в традиционных утверждениях историков о чрезвычайно высокой боевой выучке пограничников в начальный период войны. К тому же, готовились они для выполнения совсем других задач, нежели прочная оборона государственной границы.

Когда речь заходит о политико-моральном состоянии личного состава западных пограничных округов накануне войны, в пограничной историографии преобладает мнение о том, что ее уровень реально обеспечивал высокую бдительность и дисциплинированность пограничников, их самоотверженные, часто героические действия в борьбе с нарушителями границы, многочисленной агентурой противника, мелкими и крупными вооруженными бандами. Соглашаясь в целом с подобными оценками, необходимо также отметить, что и в этой сфере деятельности в пограничных частях западных пограничных округов было немало недостатков и серьезных упущений.

Подтверждением этому могут служить статистика и конкретные факты, приведенные в докладной записке на имя заместителя наркома внутренних дел Союза ССР генерал-лейтенанта И. И. Масленникова «О состоянии дисциплины и политико-моральном состоянии в войсках НКВД за I квартал 1941 года»[286] и ряде других документов. На мой взгляд, они дают достаточно полное представление об общем состоянии воинских коллективов пограничных войск за несколько месяцев до начала войны.

Прежде всего следует отметить, что число преступлений, совершенных личным составом пограничных войск начиная с третьего квартала 1939 г., неуклонно росло и в первом квартале 1941 г. составило 332 случая. Это почти 60 % от всех преступлений, совершенных в войсках НКВД СССР. К слову сказать, численность пограничных войск в общей структуре войск НКВД СССР составляла около 47 % личного состава. За этот же период значительно выросло число самоубийств. Наибольшее число небоевых потерь и увечий также приходится на пограничные войска. В первом квартале 1941 г. в результате несчастных случаев и нарушений мер безопасности при обращении с оружием погибло 25 и ранено 92 военнослужащих.

В докладной записке особо отмечается, что «одним из наиболее отрицательных явлений, как и в прошлом квартале, являются круговые поруки — в ликвидации которых, командование еще не добилось сколько-нибудь решительного перелома»». Всего таких фактов по войскам НКВД за указанный период было вскрыто 24, из них 17 (71 %) приходится на пограничные войска. Наибольшее число выявлено в Украинском (6 случаев) и Белорусском (6 случаев) пограничных округах.

При этом следует учесть, что если в целом по войскам НКВД число этих негативных проявлений в I квартале 1941 г. осталось на прежнем уровне, то в пограничных округах оно выросло в 1,6 раза. Приведу лишь несколько наиболее характерных примеров.

В мае 1941 г. начальником Белорусского пограничного округа генерал-лейтенантом И. А. Богдановым был издан Приказ № 885 «О расформировании 14-й заставы 16-го пограничного отряда и привлечении к ответственности виновных в разложении заставы». В нем говорится: «На 14 заставе в силу преступного отношения к своим обязанностям начальника заставы лейтенанта Курзина и его заместителя по политчасти политрука Михно, отсутствовала должная воспитательная работа среди красноармейцев, бытовое поведение личного состава не изучалось и красноармейцы были представлены сами себе. В результате в течение длительного времени на заставе процветали коллективные пьянки, приведшие к круговой поруке и моральному разложению большинства личного состава заставы. Коллективные пьянки происходили не только на заставе, но и совместно с жителями пограничной полосы. Пьянка распространилась до таких пределов, что 1 января 1941 года все красноармейцы заставы были пьяные. Все эти вопиющие факты нарушения Советской воинской дисциплины происходили при прямом попустительстве со стороны начальника заставы лейтенанта КУРЗИНА и его заместителя по политчасти политрука МИХНО, которые сами неоднократно пили вместе с красноармейцами».

А в 17-м (Брестском) пограничном отряде была вскрыта группировка недисциплинированных младших командиров и красноармейцев, именовавшая себя «карательная организация блатных». Она насчитывала в своем составе тридцать человек и существовала около полугода. Обеспечивая охрану арестованных на гауптвахте, эта группа военнослужащих систематически издевалась и глумилась над сослуживцами, занималась вымогательством у них продуктов питания и денег. В материалах служебного разбирательства, проведенного ГУПВ НКВД СССР, отмечается, что это была, по сути, антисоветская группа[287].

Серьезное беспокойство у командования войск НКВД вызывало и состояние воинской дисциплины среди пограничников. Так, пораженность личного состава дисциплинарными проступками в первом квартале 1941 г. по сравнению с IV кварталом 1940 г. выросла на полтора процента и составила 15,7 %. Другими словами, каждый шестой военнослужащий пограничных войск оказался нарушителем воинской дисциплины.

По этому показателю пограничники превзошли все другие войска НКВД, кроме войск местной противовоздушной обороны. Судя по содержанию докладной записки, особое беспокойство у руководства НКВД вызывал тот факт, что в этом вопросе не была обеспечена личная примерность начальствующего состава пограничных войск.

Если среди рядового состава пораженность воинскими проступками на тот момент составляла 15,7 %, а среди младшего начальствующего состава 10,4 %, то среди командиров, политработников и другого начальствующего состава этот показатель превысил 17 %. Каждое десятое нарушение воинской дисциплины среди этой категории руководителей составляли случаи пьянства. По этому показателю пограничники были «лидерами» среди других войск НКВД.

О серьезности ситуации в этом вопросе может свидетельствовать тот факт, что Управление политической пропаганды войск НКВД вынуждено было направить в войска специальное указание за № 1/1/262 от 10.03.41 «Об усилении борьбы с пьянством среди начальствующего состава войск НКВД»[288]. В нем особо отмечалось, что с момента установления новой границы с Германией, Финляндией и Румынией число случаев пьянства среди руководящего состава пограничных войск выросло почти в 2 раза. Особенно неблагополучная обстановка в этом вопросе сложилась в Молдавском, Прибалтийском, Ленинградском, Белорусском, Украинском и Черноморском пограничных округах. В качестве отрицательных примеров в этом документе приведены два конкретных факта, которые дают общее представление о степени деградации некоторых руководителей пограничных подразделений и частей.

Так, в январе 1941 года заместитель коменданта 4-й отдельной погранкомендатуры зоны заграждения Молдавского пограничного округа старший политрук Леонтьев и начальник штаба той же комендатуры капитан Корчма перешли через зону заграждения в с. Коссуцы, допустили распитие спиртных напитков, а затем между собой подрались. Потом Леонтьев в селе открыл бесцельную стрельбу, а зайдя в избирательный участок, сорвал со стены плакаты и расстрелял из пистолета горящую лампу.

Месяцем позже был арестован начальник поста 3-й отдельной погранкомендатуры этого же округа старшина Михайлов, который, окончательно разложившись на почве пьянства, неоднократно пропускал за взятку через зону заграждения спекулянтов с контрабандным товаром.

Вот такими «мелкими» шалостями отметились в I квартале 1941 года отдельные командиры и политработники всего лишь одного пограничного округа.

О том, что проблема личной примерности командно-начальствующего состава пограничных войск накануне войны была наиболее острой, может свидетельствовать и тот факт, что при общем уменьшении отрицательных служебно-боевых настроений среди всех категорий военнослужащих среди руководителей разного уровня этот показатель вырос на одну треть. Особенно часто свое неудовлетворение командиры и политработники высказывали по поводу частых организационно-штатных преобразований частей, задержки с присвоением воинских званий и несовершенной системы морального и материального стимулирования их труда.

Далее в той же записке отмечается, что рост воинских проступков среди личного состава пограничных войск произошел главным образом за счет нарушений, связанных с несением пограничной и караульной службы. Так, сны в пограничных нарядах и на посту выросли на 21 %, а уход с поста и преждевременный приход со службы — на 8 %. При таком отношении к службе по охране государственной границы вряд ли следует удивляться тому, что за предвоенный период на западной границе было допущено несколько тысяч безнаказанных прорывов нарушителей границы как за рубеж, так и в наш тыл.

Анализируя состояние дисциплинарной практики в пограничных войсках, авторы докладной записки отмечают, что свыше 41 % всех дисциплинарных взысканий в I квартале 1941 г. составили аресты военнослужащих с содержанием их на гауптвахте. Пытаясь поддерживать порядок и организованность в своих подразделениях, командиры и политработники различного уровня нередко допускали извращение дисциплинарной практики. Рукоприкладство, к сожалению, также не было редкостью.

Рост этих правонарушений по сравнению с IV кварталом 1940 г. составил 2,6 раза.

Оценивая состояние политико-морального облика военнослужащих пограничных войск, авторы докладной записки указывают, что при общем уменьшении отрицательных политических настроений возросло число отрицательных высказываний по вопросам внешней политики Советского Союза и в связи с необеспеченностью семей красноармейцев положенными льготами. Общее же представление о политических настроениях среди пограничников в IV квартале 1940 и I квартале 1941 годов дает нижеприведенная таблица № 24.

Таблица № 24

Приведенная в ней статистика также указывает на то, что все большее неудовлетворение у военнослужащих пограничных войск в тот период стала вызывать и внутренняя политика советского руководства. Явно бросается в глаза рост доли высказываний, восхваляющих порядки и уровень жизни в капиталистических странах (рост почти в 3,5 раза). Также нельзя не обратить внимание и на то, что доля военнослужащих пограничных войск, проявивших отрицательные политические настроения в тот период, оказалась значительно выше, чем по другим войскам НКВД.

Нельзя исключать, что это стало следствием не только недоработки командиров и политработников частей и подразделений, но и по причине длительного пребывания огромной группировки пограничных войск на территориях, которые еще совсем недавно входили в состав буржуазных государств Прибалтики, а также Польши и Румынии.

До недавнего времени в исторической литературе бытовало мнение, что уровень жизни населения этих государств был значительно ниже, чем в Советском Союзе. Да и сегодня можно встретить утверждения о том, что «призванный на службу из различных регионов СССР личный состав был удивлен бедностью и забитостью местного населения районов Западной Белоруссии, Западной Украины и Бессарабии, еще недавно находившихся под властью Польши и Румынии. Такую же бедность и бесправие пограничники наблюдали на сопредельной территории в Польше, Венгрии и Румынии. Увиденное они сравнивали с условиями жизни в СССР и гордились своей социалистической Родиной»[289]. Если все вышесказанное принять за чистую правду, а не за продукт политической пропаганды нашего недавнего прошлого, то напрашивается вывод, что советское руководство просто обязано было все преимущество нового общественно-экономического строя как можно скорее продемонстрировать своим новым гражданам. Как гласит народная мудрость, «Лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать». А вместо этого была установлена специальная зона пограничного заграждения.

Здесь, так же, как и на государственной границе, был введен пограничный режим, который регламентировал не только организацию пропуска граждан одной страны в обе стороны, но и порядок применения оружия против нарушителей зоны пограничного заграждения.

Необходимость создания этой зоны в советское время (да и сейчас) объясняется исключительно тем, что разведки Германии и ряда других стран создали многочисленную агентуру в Прибалтике, западных областях Белоруссии и Украины, Бессарабии и Северной Буковины — и надо было лишить их возможности незаконно проникать оттуда вглубь СССР. В подтверждение правильности такого решения обычно приводится пример, что с момента установления зоны заграждения (октябрь 1939 г.) и до начала войны пограничными войсками на старой западной границе было задержано 174 783 нарушителя. Правда, сколько среди них разоблачено агентов, шпионов и диверсантов — не уточняется.

Если верить этой версии, то получается, что приняв, как писалось в те годы, в братскую семью советских народов нами же «освобожденные от капиталистической эксплуатации народы Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины», советское правительство тут же принимает решение отделить их от центральных областей страны, Сибири и Дальнего Востока внутренней границей. А за попытку незаконно преодолеть этот рубеж (независимо от того, с какой стороны) любому гражданину грозило уголовное наказание в соответствии с распоряжением Генерального прокурора Союза ССР от 5 октября 1940 года № 1/21429с. Если все же согласиться с утверждением о том, что с запада зону пограничного заграждения могли попытаться преодолеть отдельные агенты спецслужб Германии и ее союзников, то какие шпионы, диверсанты и террористы могли проникнуть из центральных регионов СССР в недавно освобожденные от капиталистов и помещиков районы страны? К тому времени они все были истреблены или находились в специальных лагерях. Что-то здесь не так. К тому же, численность всех пограничных частей, охранявших границу по второму рубежу, не превышала и 10 тысяч человек (войсковая плотность 1 человек на 3–4 км границы), и понятно, что при такой плотности охраны зоны пограничного заграждения обезвредить хорошо подготовленную агентуру противника практически невозможно.

На мой взгляд, создавая зону пограничного заграждения, советское политическое руководство в тот период преследовало цель не столько борьбы с агентурой вероятного противника, сколько пыталось таким образом замедлить процесс осознания местным населением по обе стороны старой границы того очевидного факта, что уровень жизни в Советском Союзе значительно ниже, чем в районах, ранее принадлежавших Польше, Румынии, а также в бывших государствах Прибалтики.

В подтверждение своего вывода предлагаю читателям ознакомиться с одним очень интересным документом, который, к тому же, еще ни разу не публиковался в исследованиях историков Пограничной службы ФСБ России.

НКВД СССР Начальник пограничных войск Украинской ССР № г/0010529 3 июня 1941 г., г. Львов, коммутатор 130—63 Сов. Секретно Экз. № 1 В ЦК КП(6) Украины, гор. Киев

Вследствие недобора хлебов в 1940 г. (выбито градом) и неполадков организационной работы внутри колхозов Теофипольского, Ляховецкого и Плужанского районов Каменец-Подольской области, — экономическое положение ряда колхозов находится в неудовлетворительном состоянии. Особенно остро обстоит вопрос со снабжением хлебом, так например: по Теофипольскому району колхозники с. Колесец получили на трудодень 300 грамм хлеба, с. Чулгузово 350 грамм, с. Святеуц от 300 до 700 грамм, с. Шибин от 470 до 650 грамм. По Ляховецкому и Плужанскому районам почти аналогичное положение.

Районные и областные организации каких-либо реальных мер к организации снабжения хлебом, нуждающихся колхозников не принимают, в результате в целях приобретения хлеба в районах западных областей УССР, за последнее время наблюдаются массовые случаи попыток нарушения зоны заграждения со стороны жителей вышеперечисленных районов Каменец-Подольской области. Особенно этим поражен Теофипольский район. В подтверждение изложенного можно привести следующие данные: на участке 2 °Cлавутского погранотряда за время с 15 по 25.5.41 г. задержано при попытке нарушить зону заграждения — 1040 чел., являющихся в основном жителями Теофипольского района.

Для покупки хлеба в селах западной Украины идут не только беспартийные, но и коммунисты, комсомольцы и подчас учительский персонал.

В связи с тем, что создавшееся положение в названых выше районах осложняет охрану зоны заграждения — прошу принять необходимые меры.

Генерал-майор /подпись/ Хоменко[290].

Содержание этого документа напрочь опровергает укоренившееся мнение о сытой жизни в СССР и бедности населения в районах, ранее принадлежавших Польше. А с другой стороны — дает совершенно ясный ответ на вопрос о составе основной массы задержанных нарушителей в зоне пограничного заграждения. Среди них преобладали жители районов, прилегающих к зоне заграждения. Можно не сомневаться, что основной поток так называемых нарушителей двигался с востока на запад, т. е. из районов, разоренных советской властью за двадцать лет ее существования, в села и города Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики, где жизнь накануне войны была значительно лучшей. В подтверждение сказанного приведу выложенный в интернете В. Бардовым (Республика Беларусь) фрагмент из воспоминаний его родственницы, участницы Великой Отечественной войны, о жизни в г. Гродно накануне войны. Вот ее слова: «В конце 30-х годов я училась в фармакологическо-медицинском техникуме в г. Клинцы Брянской области. После его окончания по комсомольской путевке 1 августа 1940 года я приехала в Гродно. Это была еще заграница и только по пропуску командировали на работу. Гродно в то время нас встретил ласково, приветливо, люди относились дружелюбно. В магазинах и товары и продукты частников. Было много текстильных товаров, одежды из ситца. Мы всему удивлялись — красивому богатству после нашей бедной России. Очень красивая была жизнь в Гродно в то время»[291].

А вот строки из писем рядового Петра Поволяева, проходившего накануне войны службу в одном из полков 23-й стрелковой дивизии в г. Даугавпилс Латвийской ССР, своему другу Степану Фолину в г. Петрозаводск: «Степан, жизнь в Латвии в настоящее время больше чем прекрасна. Магазины завалены всем. Какие прекрасные мужские туфли 20 лат (50 примерно рублей). Такие туфли в Сов. Союзе стоят 300–350 рублей. Костюм, который у нас за полторы тысячи купишь — стоит 100 лат (200–300 руб.). Скрипка замечательная стоит 35 лат (это рублей 80 на наши деньги), какие замечательные мандолины 15–20 лат, часы хорошие 30–40 лат. Спеши выслать деньги, я могу достать здесь всего, чего хочешь, и часы и материал любой»[292].

Как видно из приведенного примера, у многих военнослужащих РККА от изобилия товаров в магазинах, да еще по таким низким ценам, просто голова шла кругом.

Если же говорить об уровне жизни командиров, политработников и другого начальствующего состава Красной армии, Военно-Морского флота, войск и органов НКВД, проходивших накануне войны службу на вновь присоединенных к СССР территориях, то можно с полной уверенностью утверждать, что он вырос в десятки раз. Для большей убедительности своих слов предлагаю ознакомиться с воспоминаниями двух разных людей, которые накануне войны проживали в Прибалтике.

Известный историк М. Солонин в одной из своих книг приводит воспоминания уроженца городка Карсава (Латвия) участника Великой Отечественной войны войны М. Гейденрейха:

«К нам на постой определили офицера с женой. То ли старший лейтенант, то ли капитан. Сейчас не помню, как, впрочем, и его фамилию. Звали его Николаем. Молодые и симпатичные люди. Этот офицер получал денежный оклад в тысячу рублей, которые в первые месяцы приравняли к лату в соотношении один к одному. При средней тогда зарплате рабочего 80 лат в месяц, Николай практически получал целое состояние при полном изобилии товаров в магазинах. Когда он шел домой со службы, то по дороге забегал в кондитерскую и за 1 рубль (лат) покупал коробочку с двадцатью пирожными. Больше пяти-шести они с женой, естественно, съесть не могли, а на завтра оставлять не имело никакого смысла. Так они оставшимися пирожными кормили наших кур (мама очень ругала их за это)…

Жена Николая, как и все жены советских командиров, скупала мужские и женские часы, изделия из золота и камней и везла их в СССР, в город Киев, где таких товаров уже и в помине не было, а продать их можно было за любые деньги. Обратно она привозила наличные, и все повторялось в геометрической прогрессии… Через несколько месяцев обе свои комнаты и коридор квартиранты заставили фанерными ящиками с самыми различными товарами. Скупалось все подряд: обувь на все времена года и на всю оставшуюся жизнь, кожаные и драповые пальто и куртки, мануфактура рулонами, мужские костюмы и женские платья немерено, постельное и нательное белье несчитано. А в магазинах товары все не убывали…»

В этой же книге приводится воспоминание еще одного ветерана Великой Отечественной войны:

«Наш полк был расквартирован в Либаве (Лиепае). Дали шикарную квартиру, можно сказать, апартаменты, а мебели никакой. Пошли с женой покупать. Зашли в магазин, а там такой выбор, что глаза разбегаются. Сначала подумали, что очень дорого и не хватит денег расплатиться. Приценились. Копейки, а не цена. Выбрали пятикомнатный гарнитур из карельской березы. Расплатились и буквально тут же грузчики привезли и по всей квартире расставили. Не прошло и месяца, как жена моя, гуляя по городу, зашла опять в этот же мебельный и увидела такую роскошь из красного дерева, что не удержалась и купила. Прихожу со службы, а по всему дому стоит новая шикарная мебель. На свой вопрос: «Куда делась старая?», получил вполне логичный ответ: «Грузчики на помойку вынесли»[293].

Сытость жителей Западной Украины, Западной Белоруссии, а также Прибалтики резко контрастирует с тем, к чему привыкли советские солдаты и офицеры у себя на Родине и что считали обычным и привычным. Следует особо отметить, что военные кампании 1939–1940 годов до предела раскрутили в Советском Союзе продовольственный кризис. Частичная мобилизация в СССР под польскую и финскую кампании вызвали бешеный покупательский ажиотаж. 17 сентября 1939 года Молотов по радио заявил, что страна обеспечена всем необходимым, люди, тем не менее, в магазинах начали в массовом порядке скупать соль, спички, крупу. Под новый, 1940-й год в продаже уже не стало хлеба и муки. На рынках взлетели цены на все. В сельской местности правительство вообще запретило продажу хлеба. В «Исторических хрониках с Николаем Сванидзе. 1939–1940» приведены выдержки из писем граждан Советского Союза того времени. Вот одно из них.

«Я хочу рассказать о тяжелом положении, которое создалось за последние месяцы в Сталинграде. У нас теперь некогда спать. Люди в два часа ночи занимают очередь за хлебом. Матери с детьми на руках, старики — по 6–7 тысяч человек. Страшно видеть безумные, остервенелые лица, лезущие за чем-нибудь в магазине. На глазах у всех умер мальчик, съевший доставшуюся пачку чая. И везде говорят об одном: «Дожили, говорят, на 22-м году революции до хорошей жизни, радуйтесь теперь».

17 августа 1940 года группа бойцов и командиров Ленинградского военного округа направила анонимное письмо первому секретарю Ленинградского обкома партии следующего содержания:

«Тов. Жданов!

Положение в Красной армии стало совершенно невыносимым.

1. Срок службы стал самым длинным, по 3–4 года держат в целях муштровки.

2. Питание стало самое отвратительное — равноценное на броненосце «Потемкин» в старое время.

3. Одевание у нас как у партизан, ходим кто в чем попало.

4. Семьи наши тоже голодают.

5. Порядок и дисциплина как в старой армии, только лишь одного нет, не бьют по морде.

6. Работаем по 13–15 часов, только нас еще не лишили сна 6-ти часов.

Благодаря этому у красноармейцев и мл. командиров моральное состояние самое отвратительное, это показала война в Финляндии, где наша армия показала свою беспомощность, многие наши товарищи сдались врагу. Такое же настроение и в данное время. Бойцы в открытую протестуют и выливают свое возмущение перед средними командирами, они молчат и никому не доносят, т. к. оно сами это осознают и сочувствуют.

Бойца, как личность, унизили до невозможности; за малейшее — дают гауптвахту и наряды, политруков и не слушают, т. к. их считают пустышками, трепачами, в их агитацию никто не верит.

Мы сознаем, что в стране у нас экономическое положение тяжелое, поэтому просим:

1) отпустить нас домой;

2) сократить срок службы, т. к. длинный срок хуже отражается на моральном состоянии;

3) приравнять бойца к человеку;

4) в корне изменить питание;

5) дать хорошее обмундирование;

6) выпускать из расположения части хоть часа на три, Вы видите, какие результаты, когда не выпускают;

7) уменьшить рабочий день;

8) предоставить свидание с родными.

Поверьте, т. Жданов, если это будет выполнено, то все недостатки в армии ликвидируются и моральный дух будет высокий, и бойцы будут сражаться. Убедительно просим, проделайте эти мероприятия. Вы сами хорошо знаете из опыта царской армии — репрессии, наказания порядка не восстановят»[294].

А вот как обстояли дела за несколько месяцев до начала войны на некоторых пограничных заставах западной границы. В феврале 1941 г. из 13-го (Березиновского) пограничного отряда Белорусского пограничного округа в редакцию журнала «Пограничник» поступило письмо за подписью политрука 3 пограничной заставы И. П. Марченко. В нем он поведал о тяжелейшем материальном и бытовом положении, которое сложилось на многих заставах их пограничного отряда. В частности, в письме отмечается, что на заставах на протяжении длительного времени «нет крупы, нет мяса, а если когда привезут, то получается так, что мясо покушают, а потом привозят крупу. Уже два месяца как бойцы 1937 года ходят только в верхнем обмундировании, так как то, что было положено на 3 года, изношено, а на 4-й год, на который они задержаны, не выдавали. На некоторых заставах, появилась вшивость. С августа (1940 г. — Прим. автора) не видели ни одного кинофильма, с октября не слушаем радио»[295]. Из этого следует, что бедность и нищета были присущи не только большинству слоев советского общества, но и военнослужащим Красной армии и пограничных войск НКВД СССР.

Думается, что в ранее приведенных документах, а также в воспоминаниях нескольких человек достаточно убедительно показана главная причина того, почему советское руководство, по сути, отгородило вновь присоединенные к СССР территории от остальной страны. Ведь невозможно воспитывать в народе «классовую ненависть» к помещикам и буржуазии всего мира, а тем более формировать осознанную готовность силой оружия «осчастливить» весь земной шар большевистской моделью власти при явно более высоком уровне жизни населения в тех же капиталистических странах. Необходимо было замедлить процесс осознания этой очевидной объективной реальности как гражданами СССР, давно задействованными в социалистическом строительстве, так и вчерашними подданными Польши, Румынии и государств Прибалтики.

Нельзя также не отметить, что определенное негативное влияние на морально-психологическое состояние личного состава западных пограничных округов оказывала специфика выполняемых ими задач в предвоенные годы. Когда речь заходит об этом, историки обязательно подчеркивают, что самой важной задачей у пограничников в тот период была борьба с многочисленными врагами советской власти, а также с агентурно-разведывательной, диверсионной и другой подрывной деятельностью иностранных разведок. В подтверждение этого вывода приводятся невероятно большие цифры задержанных нарушителей границы, а также количество произошедших на государственной границе боевых столкновений с подразделениями пограничной охраны и полевых войск сопредельных государств.

Ни в коей мере в целом не подвергая сомнению это утверждение, я предлагаю более внимательно взглянуть на ту статистику неправомерных действий на государственной границе, которая приводится в современной исторической литературе.

Итак, судя по историческим работам, число задержанных нарушителей на всех участках государственной границы в 1940 году по сравнению с 1937 годом выросло более чем в 16 раз (с 13 801 чел. до 227 831 чел.). Этот невероятный рост в основном произошел за счет новой западной границы. С момента ее установления и до начала войны здесь было задержано более 215 тыс. нарушителей. Количество боестолкновений с подразделениями пограничной охраны и регулярных войск сопредельных государств, а также бандами и вооруженными группами нарушителей по всему периметру границы в 1940 г. по сравнению с 1939 г. выросло в 1,9 раза (с 292 до 539). При этом обязательно подчеркивается, что начиная с сентября 1939 г. особое значение и большой размах приобрела борьба пограничников с агентурой вражеских разведок — и прежде всего Германии.

Далее, как правило, приводятся такие цифры: за первый квартал 1941 г. задержано и разоблачено 153 агента германской разведки, тогда как за такой же период 1940 г. — всего лишь 26 агентов[296]. Рост почти в шесть раз. Подобная статистика, конечно, впечатляет. Но если начать более внимательно разбираться с вышеприведенными цифрами, то можно выйти на несколько другие выводы и обобщения. К примеру, сравнив число задержанных нарушителей границы на западе страны с количеством разоблаченных среди них агентов иностранных разведок, эмиссаров зарубежных антисоветских центров и членов националистического бандподполья, мы увидим, что число последних не превышало и 2–3 % от общего количества. Другими словами, доля настоящих врагов Советского государства, задержанных пограничниками западных округов, на самом деле была не столь высока.

В некоторых других исторических работах встречаются утверждения, что примерно десятая часть из остальных задержанных нарушителей границы представляли собой «классово враждебные элементы», то есть бывшие военнослужащие польской и румынской армий, а также служащие государственных учреждений этих государств. Исходя из этого, можно сделать вывод о том, что остальные 85–86 % — это обычные жители приграничья, еще не осознавшие до конца, на черту какого раздела они попали. Многие из них, пользуясь наличием знакомых и родственников на сопредельной стороне, а также прекрасно ориентируясь в приграничной зоне, стали промышлять мелкой и крупной контрабандой. Но основной поток составляли переселенцы и беженцы из Советского Союза.

Несмотря на это, пограничники в силу существующих в то время советских законов и изданных на их основе приказов и инструкций любого такого нарушителя границы рассматривали не иначе как классового врага первого в мире государства рабочих и крестьян. И с такими особо не церемонились.

В подтверждение сказанного приведу один документ, который дает более-менее полное представление об обстановке, сложившейся в некоторых приграничных районах Западной Украины и Белоруссии, а также о действиях пограничников в тех условиях.

О волнениях в приграничных с Румынией районах Москва, ЦК ВКП(б) товарищу СТАЛИНУ 02.04.1941 г.

Сегодня, 1 апреля, часть крестьян ближайших четырех сел Глыбокского района Черновицкой области направились в районный центр село Глыбокое с требованием отправить их в Румынию. Толпа насчитывала около одной тысячи человек.

В середине дня 1 апреля толпа вошла в село Глыбокое, подошла к зданию райотдела НКВД, некоторые несли кресты, было одно белое знамя (которое, как объясняли сами участники этого шествия, должно было символизировать мирные намерения). На одном кресте была приклеена надпись: «смотрите, братцы, это те кресты, которые покалечили красноармейцы». У участников толпы оружия не замечено.

После того, как у здания райотдела НКВД объяснили незаконность подобного сбора в погранполосе и потребовали разойтись, толпа растаяла. Некоторые подходили к зданию райисполкома с той же просьбой: отправить в Румынию.

В селе Глыбоком, расположенном в 15–16 километрах от границы, уже находится первый секретарь обкома партии, председатель облисполкома, начальник УГБ и другие областные работники, из города Черновиц туда послали преданных нам людей из местного населения, знающих румынский язык.

К вечеру 1 апреля пришедшие в село Глыбокое постепенно разошлись.

Начальник УГБ дал указание арестовать подстрекателей, что и было сделано сегодня ночью.

Два дня тому назад несколько групп крестьян с таким же требованием приходили в райисполком Сторожинецкого пограничного района. Выяснилось, что их подстрекали кулаки и гардисты. Выявленные подстрекатели по Сторожинецкому району арестованы.

Сегодня в Черновицкую область выезжает тов. Бурмистенко.

Около 19 часов 1 апреля толпа 500–600 человек в Глыбовском районе пыталась прорваться в Румынию. Пограничники открыли огонь. В результате, по предварительным данным, около 50 человек убито и ранено, остальные разбежались. За границу никто не прорвался.

Секретарь ЦК КП(б) Украины ХРУЩЕВ[297].

Из текста этого документа следует, что в одной только Черновицкой области Украинской ССР число желающих переселиться в Румынию исчислялось многими тысячами жителей приграничных районов. Они пытались мирными средствами решить этот вопрос с местными властями. В ответ, как было принято в те годы, аресты «подстрекателей» якобы из числа кулаков и других враждебных советской власти элементов. А при попытке жителей одного из сел самовольно уйти в Румынию пограничники не раздумывая применяли оружие.

Следует отметить, что это был далеко не единственный подобный случай.

9 января 1941 г. пограничный наряд 24-го (Бельского) пограничного отряда пограничных войск НКВД МССР, обнаружив пять нарушителей границы, пересекавших границу по льду р. Прут, применили по ним табельное оружие. В результате все они были убиты. Как оказалось позже, этими нарушителями оказалась семья учителей из села Бушеть Бельцевского района.

28 января 1941 г. на участке 97-го (Черновицкого) погранотряда в районе с. Херца Черновицкой области (УССР) при попытке перейти на территорию Румынии около 70 жителей близлежащих сел пограничники применили оружие, в результате чего 12 человек было убито, 7 ранено и 46 человек задержано. Как выяснилось позже, это была в основном молодежь в возрасте от 18 до 25 лет.

7 февраля 1941 года на участке этого же пограничного отряда в районе с. Лупка в 800 метрах от границы была обнаружена группа неизвестных, двигавшихся в сторону Румынии. Якобы на прозвучавшие с их стороны несколько выстрелов пограничники открыли ответный огонь. В результате было убито 108 и задержано 49 человек[298]. Среди пограничников потерь не было.

Из вышесказанного следует, что большинство задержанных и убитых нарушителей границы на западе СССР в 1940–1941 гг. составляли простые жители приграничных сел и городов. Это были никакие не враги советской власти. Они просто не хотели жить в государстве, где попираются элементарные права человека, а уровень жизни людей значительно хуже, чем в сопредельных буржуазных государствах. Именно поиск лучших условий жизни вынуждал абсолютное большинство из них незаконно переходить государственную границу.

Несмотря на полную ясность по поводу лиц, пытавшихся уйти за границу, абсолютное большинство подобных фактов по учетам ГУПВ НКВД СССР прошли как боестолкновения пограничников с бандгруппами националистов и шпионско-диверсионными группами сопредельных государств.

К этому следует добавить, что пограничники западных округов в 1940–1941 гг. также принимали участие в депортации определенных групп населения приграничья в малозаселенные области Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока.

Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод, что пограничники в те годы самым активным образом участвовали в реализации репрессивной политики сталинского руководства по отношению к некоторым группам населения на вновь приобретенных территориях.

Однако столь жесткие меры по отношению к тем гражданам, которые пытались бежать из СССР, не уменьшали число лиц, следовавших их примеру. Подобные факты приобрели столь угрожающие масштабы, что НКВД СССР вынужден был направить на имя И. В. Сталина письмо следующего содержания:

«4 декабря 1940 г. № 5250/6 Совершенно секретно ЦК ВКП(б) — товарищу СТАЛИНУ

Действующим уголовным законодательством не предусмотрена ответственность членов семей изменников родине, если бежавший за границу не является военнослужащим.

В силу этого родственники изменника родине, если их соучастие в побеге или недонесение властям об известном им факте готовящегося побега следствием не доказано, — репрессиям не подвергаются.

В результате такого положения, особенно на новых границах Союза ССР (западные области Белоруссии и Украины, граница с Румынией, Прибалтийские Советские Республики), где случаи ухода за границу жителей Союза ССР как одиночками, так и группами продолжают иметь место, проводимые в настоящее время меры борьбы с нарушителями государственной границы не дают должного эффекта.

В целях применения более эффективных мер борьбы с нарушителями границы Союза ССР и укрепления пограничного режима НКВД СССР считает необходимым установить уголовную ответственность членов семей изменников родине (не только военнослужащих), бежавших за границу.

Учитывая, что действующим законодательством также не предусмотрена подсудность дел о членах семей изменников родине и исходя из необходимости быстрейшего рассмотрения этих дел, НКВД СССР считает целесообразным рассмотрение всех дел о членах семей изменников родине возложить на НКВД СССР и в связи с этим предоставить НКВД СССР право решением Особого Совещания производить ссылку членов семей изменников родине в отдельные северные районы СССР с конфискацией имущества.

Представляю при этом на Ваше рассмотрение проект постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР.

Если будет необходимость опубликования этого решения, в этом случае НКВД СССР считает целесообразным издать Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР, проект которого при этом прилагается.

Проект постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР и Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР согласован с тов. Хрущевым.

НКВД СССР просит Вашего решения. Народный комиссар внутренних дел Союза ССР Л. П. Берия».

В предлагаемом проекте постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР предусматривались довольно-таки строгие меры по борьбе с изменческими настроениями в стране:

1. В целях укрепления охраны государственной границы Союза ССР и усиления пограничного режима установить, что члены семей изменников Родины, совершивших побег или перелет за границу, подлежат ссылке в отдаленные северные районы Союза ССР на срок от 3 до 5 лет с конфискацией всех принадлежащих им построек, сельскохозяйственного инвентаря и домашнего скота, если они не совершили преступление, за которое по закону подлежат более тяжкому наказанию.

2. Привлечению к ответственности подлежат члены семей изменников Родины, совместно с ним проживавшие или находящиеся на его иждивении к моменту совершения преступления.

3. Расследование всех дел о привлечении к ответственности членов семей изменников Родины возложить на НКВД СССР.

4. Предоставить НКВД СССР право решением Особого Совещания производить ссылку членов семей изменников Родины в отдаленные северные районы Союза ССР на срок от 3 до 5 лет с конфискацией всех принадлежащих им построек, сельскохозяйственного имущества и домашнего скота.

5. Поручить НКВД СССР внести на утверждение инструкцию, определяющую порядок ссылки семей изменников Родины, предусмотренный минимум необходимых вещей и предметов обихода, которые ссылаемые могут взять с собой.

Далее следовал проект указа Президиума Верховного Совета Союза ССР, который в считаные дни был принят[299].

В результате такой, мягко говоря, недальновидной политики советского руководства в приграничных районах на западе страны к началу Великой Отечественной войны пограничники, по сути, оказались на почти враждебной им территории с населением, значительная часть которого с нетерпением ожидала прихода немцев и абсолютно бескорыстно снабжала их разведку сведениями о дислокации частей, командных пунктов Красной армии, а также о системе охраны советской границы.

О негативном влиянии «буржуазного образа жизни» на политико-моральное состояние частей и соединений Красной армии, расквартированных на новых территориях, может свидетельствовать тот факт, что начиная со второй половины 1940 года участились случаи измены Родине со стороны самих военнослужащих. Только за период с сентября по ноябрь этого года десятки военнослужащих Красной армии бежали за границу на участке Прибалтийского, Белорусского, Украинского и Молдавского пограничных отрядов. Вот лишь некоторые примеры: 16 сентября 1940 года дезертировал из части на полуострове Ханко и ушел в Финляндию сержант зенитного дивизиона стрелковой бригады П. Горбенко; 20 октября этого же года на участке 97-го (Черновицкого) пограничного отряда бежал в Румынию красноармеец 620-го СП В. Ермонович, а через день, 21 октября, на участке 86-го (Августовского) погранотряда дезертировал из части и ушел в Германию воентехник 1 ранга Н. Гордиенко — старший воентехник 17-го отдельного инженерно-аэродромного батальона; 9 ноября 1940 года в полосе ответственности 92-го (Перемышльского) отряда изменили Родине и бежали в Германию братья Кузик Владимир и Алексей, которые были призваны из Западной Украины; 16 ноября на участке 79-го (Измаильского) погранотряда на рыбацкой лодке через Дунай ушел в Румынию красноармеец отдельной роты Дунайской военной флотилии К. Ильин[300].

Подобные примеры в тот период случались и среди пограничников. Так, в апреле 1940 г. бежал в Германию военнослужащий 86-го (Августовского) пограничного отряда Белорусского округа И. Михайлов. 2 мая 1941 г. изменил Родине контролер КПП 106-го (Таурагенского) пограничного отряда этого же округа лейтенант Б. Г. Шаповалов[301].

Так что «тлетворное влияние буржуазного образа жизни» оказывало негативное влияние на политико-моральное состояние личного состава не только Красной армии и ВМФ, но и пограничных войск НКВД СССР.

Обобщая все вышесказанное, можно констатировать, что уровень боевой подготовки и политико-морального состояния военнослужащих пограничных войск накануне Великой Отечественной войны хотя в целом и соответствовал предъявляемым требованиям, однако по ряду показателей вызывал у руководства НКВД весьма серьезное беспокойство.

III

В этом разделе я вначале планировал провести сравнительный анализ морально-психологической стойкости в годы войны личного состава Красной армии и пограничных войск. Для этих целей предполагалось использовать тот же метод сравнения соотношения «кровавых потерь» (убитые и раненые) к числу пленных. Однако на каком-то этапе работы над этой главой я понял, что этого делать ни в коем случае нельзя. Тому, на мой взгляд, есть как минимум две причины.

Во-первых, качественный состав призывников, поступавших накануне войны для комплектования пограничных войск, был значительно лучше, чем тот контингент, которым комплектовались соединения и части РККА и ВМФ. К этому следует добавить, что пограничные войска были наиболее политизированным родом войск. Идеологической обработке личного состава в них уделялось гораздо большее внимание, чем в Красной армии. Да и сама специфика служебно-боевой деятельности пограничных войск в значительной степени способствовала формированию у военнослужащих нужных для войны морально-боевых качеств.

И, во-вторых, как уже отмечалось ранее, большинство пограничных отрядов западных округов после тяжелых и кровопролитных боев на границе в дальнейшем командованием Красной армии использовались в основном для охраны тыла действующих фронтов. Находясь в нескольких десятках километров от передовой и выполняя контрольно-заградительные функции, они в боевых действиях с фашистскими войсками участвовали эпизодически, в силу чего структура их общих потерь не могла не отличаться от общеармейской. К примеру, по состоянию на 21 ноября 1941 года из пяти пограничных частей, задействованных в охране тыла Западного фронта, четыре (105, 16, 87 и 34-й погранполки) несли контрольно-заградительную службу в тылу фронта — и лишь один сводный батальон пограничников участвовал в боях в составе 1-й гвардейской танковой бригады[302]. Подобная ситуация была характерна и для других фронтов.

В подтверждение своих слов приведу выдержки из воспоминаний двух активных участников войны, а также копию одного документа, которые в сумме дают определенное представление о принципиально разных условиях службы военнослужащих пограничных войск, проходящих службу в войсках по охране тыла действующей Красной армии и сражающихся на передовой.

Известный политработник Красной армии генерал-лейтенант Н. К. Попель в своей книге «В тяжелую пору» так описывает момент выхода своей группы из окружения и его встречу с пограничниками, охранявшими один из участков тыла Юго-Западного фронта.

«Из-за поворота на оседланной лошади выскочил сержант Андреев. Он что-то кричал, размахивал руками. Спрыгнул, достал кисет.

— Махорка, братцы. Советская. Налетай, закуривай… Советская махорка, гладкий конь под седлом, сияющая физиономия — все это совершенно необычно для нас.

— Может быть, все-таки доложите, товарищ сержант? — строго спрашивает Петренко.

— Конечно, доложу, а как же… Да чего тут докладывать? Наши.

— Где наши?

— В Белокоровичах. Пограничники. Все чистые, красивые, ни одного с бородой. Нас задержали. Говорят: на бандитов похожи.

— Где воентехник?

— Сейчас приедет. На машине. С пограничным начальником.

Вокруг счастливцев, которые успели закурить, толпа. Каждую цигарку тянет целый взвод.

Подъезжает полуторка. Из кабины выходит майор в зеленой фуражке. Отутюжена гимнастерка, блестят сапоги, скрипят ремни. Рядом с ним выпрыгнувший из кузова оборванец Гартман. У Пети мальчишески азартно сверкают глаза…

Как сквозь туман, проходят передо мной роты. Истрепанные гимнастерки, рваные комбинезоны, обгоревшие шинели, немецкие кителя без правого рукава. Кто с трехлинейкой, кто с автоматом, кто с парабеллумом. Многие опираются на палки и самодельные костыли. Артиллеристы тянут на лямках, подталкивают за станины пушки.

Отряд совершает последний марш. Марш на соединение с Красной армией»[303].

Может показаться, что автор сознательно в этом сюжете противопоставил образцовый внешний вид встретивших их пограничников и убогое состояние вышедших с ним из окружения военнослужащих Красной армии, чтобы подвести читателей к определенному выводу о том, кто и как сражался на той войне. Однако полковник пограничных войск в отставке М. А. Брагинский также утверждает, что личный состав пограничных частей, охранявших тыл действующей армии, «размещался в добротных избах, люди спали и питались в нормальных условиях и жизнь этих пограничников во время войны не отличалась от мирной, довоенной. Поэтому пограничники из частей действующей армии завидовали пограничникам из войск охраны войскового тыла, злословили на их счет и втайне не против были попасть к ним»[304].

О том, что условия службы пограничников на передовой в корне отличались от вышеприведенных примеров, можно убедиться, ознакомившись с докладом командира и комиссара 43-го пограничного полка руководству войск охраны тыла Южного фронта от 16 ноября 1941 года.

«Начальнику войск охраны тыла Южного фронта полковнику Соколову Военному комиссару — Бригадному комиссару Клюеву

Доношу, что 43 Резервн. Стр. Погранполк войск НКВД с 13.11.41. вышел из состава группы полковника Колосова и передан в группу подполковника Арефьева.

За время, истекшее со дня представления нашего донесения от 21.10.41. полк находится непрерывно в обороне и неоднократно принимал участия в боях.

Состав боевых подразделений, включая ячейки управления 307 чел. в том числе рядового состава 205 человек. Потери в личном составе боевых подразделений достигают 70 %. Непрерывное пребывание под открытым небом на передовой линии без вывода в тыл на отдых, создало напряженное положение. Личный состав переутомлен. Ряд бойцов вышел из строя, вследствие резкого упадка сил.

В течение двух месяцев личный состав полка не имел бани и смены белья. Вшивость составляет 100 %. На почве загрязнения развились накожные заболевания чирьи и фурункулы, охватившие до 40 % состава.

Матчасть, вооружение и снаряжение находится на грани перехода в негодное состояние. Автотранспорт сильно изношен. Организовать ремонт в условиях постоянной подвижности полка не представляется возможным, и есть опасность частичной потери автомашин.

В настоящее время полк находится в Тацино. Состояние полка в связи с изложенным выше можно считать почти не боеспособным.

Для приведения в порядок подразделений полка, определения фактической численности и выяснения потерь, а также для организации поголовной санобработки и мойки людей необходим немедленный вывод полка в тыл.

Наши обращения по этому вопросу к командиру группы полковнику Колосову результатов не дали.

Докладывая об изложенном, прошу Вас принять необходимые меры к скорейшему выводу полка в тыл для осуществления всех указанных выше мероприятий.

Командир 43 погранполка Майор /Петрунин/ Военком полка Ст. политрук /Мерзлов/»[305].

Не буду долго комментировать этот документ, так как он довольно-таки точно передает морально-психологическое состояние тех пограничников, кто на передовой линии фронта ежечасно, ежеминутно рисковал своими жизнями. Замечу лишь, что многие недостатки, отмеченные в докладной записке, стали следствием неудовлетворительной работы прежде всего командира и военкома пограничного полка. Ведь соблюдение личной гигиены всеми военнослужащими, сохранность вооружения и боевой техники, а также учет боевых и небоевых потерь в полку и ряд других вопросов в соответствии с действовавшими в то время уставами входили в компетенцию командования полка — и никого больше.

Надеюсь, что вышеприведенные примеры убедительно свидетельствуют о том, что условия службы и быта пограничников в составе войск по охране тыла действующей Красной армии значительно отличались (в лучшую сторону) от фронтовых будней. А это в свою очередь не могло не сказаться на структуре их потерь в годы войны. Именно по этой причине я не стал сравнивать морально-психологическую стойкость пограничников и военнослужащих Красной армии. Остановимся на том выводе, который уже был сделан в предыдущей главе. Суть его сводится к тому, что пограничники на протяжении первого периода войны по своим морально-психологическим и боевым качествам не менее чем в 1,5 раза превосходили бойцов и командиров Красной армии.

Приступая к сравнительному анализу морально-психологической стойкости пограничников в двух мировых войнах XX столетия, вначале необходимо отметить, что к началу Первой мировой войны Отдельный корпус пограничной стражи (ОКПС) представлял собой военизированное соединение общей численностью свыше 60 тыс. человек с инициативными офицерами и хорошо обученным унтер-офицерским и рядовым составом. Многие из них имели немалый опыт ведения боевых действий. В течение 1894–1913 гг. 85 офицеров ОКПС были награждены орденами, а более 2,5 тысяч нижних чинов — Георгиевскими и Анненскими медалями.

Следует отметить, что еще задолго до августа 1914 года в случае войны планировалось придавать части пограничников войсковым соединениям в качестве кавалерийских и пехотных резервов корпусного и армейского подчинения. В 1914 году генерал-квартирмейстер одного из военных округов составил записку, где были перечислены задачи, которые предстояло решать погранстраже с объявлением мобилизации. Среди них: охрана приграничной полосы путем занятия важнейших пунктов; ведение разведки; участие в охране приграничных искусственных сооружений; поддержание порядка среди местного населения; нанесение наибольшего вреда противнику уничтожением сооружений, складов и препятствованием сбора резервистов и лошадей и ряд других.

Однако начавшаяся война, как это всегда бывает в жизни, сильно изменила предвоенные планы командования по использованию пограничников на фронте. Им пришлось с первого до последнего дня войны наравне с другими родами войск участвовать в оборонительных и наступательных операциях русской армии на всех фронтах. И, как свидетельствуют современники, во всех сражениях Первой мировой войны пограничники зарекомендовали себя с самой лучшей стороны.

По уровню «моральной упругости», или, другими словами, по уровню морально-боевых качеств военнослужащие Отдельного корпуса пограничной стражи уступали лишь казачьим и гвардейским частям русской армии. Как отмечал генерал Н. Н. Головин, это было лучшим свидетельством того, что в этих войсках «как нигде более был собран людской материал, наиболее воспринявший идею долга каждого гражданина защищать свою Родину»[306].

При этом хочу обратить особое внимание читателей на то, что личному составу ОКПС не приходилось выполнять тех задач, которые ставились перед советским пограничником в годы войны. Я имею в виду борьбу с дезертирами, шпионами и диверсантами посредством выставления заградительных отрядов в тылу оборонявшихся или наступающих соединений Красной армии. За все годы Первой мировой войны ОКПС потерял убитыми 287 офицеров и 12 522 нижних чина, 1 504 офицера и 86 283 нижних чина получили ранения различной тяжести[307].

Общее представление о соотношении потерь среди пограничников императорской России и Советского Союза в двух войнах с Германией и ее союзниками дают нижеприведенные таблицы № 25 и № 26.

Таблица № 25 СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ потерь среди пограничников царской России и Советского Союза в двух мировых войнах XX столетия Таблица № 26 СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ морально-психологической стойкости пограничников царской России и Советского Союза в двух мировых войнах XX столетия

Статистика, представленная в этих таблицах, рассчитана на основе сведений, взятых из книги «Пограничная служба России. Энциклопедия. Формирование границ. Нормативная база. Структура. Символы» (М., 2009. — С. 253), монографии В. С. Христофорова «Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг.» (М., 2011. — С. 33–34), а также архивных документов, хранящихся в РГВА (Ф. 32880. Оп. 1. Д. 142. Л. 76-106).

Исходя из приведенной статистики, можно сделать вывод о том, что морально-психологическая стойкость пограничников в годы Первой мировой войны была значительно выше, чем в первый год Великой Отечественной войны. Об этом красноречиво свидетельствует тот факт, что доля пленных среди офицеров пограничной стражи царской России в 7 раз, а среди низших чинов в 3 раза была меньшей, чем среди личного состава пограничных войск НКВД СССР. Да и доля кровавых потерь была в 1,3–1,5 раза выше, чем в советских пограничных войсках.

В таблице № 25 обращает на себя внимание один момент, который также подтверждает этот вывод. Имеется в виду принципиально разное соотношение числа раненых и контуженых к числу погибших и умерших от ран. Если в годы Первой мировой войны на одного погибшего пограничника приходилось 6,9 раненых и контуженых, то в годы Великой Отечественной войны этот показатель составил всего лишь 0,4 человека. Он оказался даже хуже, чем среди военнослужащих Красной армии (1: 1,1). Подобные различия, на мой взгляд, объясняются тем, что помимо безобразного отношения командиров всех степеней к сохранению жизни своих подчиненных пограничникам в период их пребывания в действующей армии (с 22.06.41 по 1.05.42) значительно большую часть времени приходилось отступать, нежели наступать. Как уже ранее отмечалось, к моменту, когда Красная армия начала освобождать советскую территорию от врага, пограничных частей, подчиненных ГУПВ НКВД СССР, в составе действующих фронтов уже не было. Были пограничные части внутренних войск, затем — войск НКВД по охране тыла действующей армии. Но это не одно и то же. А если к этому добавить, что в период отступления большинству частей Прибалтийского, Белорусского и Украинского округов не раз приходилось попадать в окружение немецких войск, то станет понятно, что доля раненых, оставленных на поле боя, у пограничников была значительно большей, чем у Красной армии за все годы войны. Ведь Красная армия познала не только горечь поражений и отступления в первые полтора года войны, но и радость одержанных побед в последующие годы. А вот пограничникам участвовать в наступательных операциях пришлось только один раз — в период контрнаступления советских войск под Москвой. И все.

Очень правдиво, на мой взгляд, психологическое состояние командиров и красноармейцев, попавших в окружение, передал в своих воспоминаниях упоминавшийся уже мною полковник пограничных войск в отставке М. А. Брагинский. Взгляд этого человека на трагические события того далекого прошлого ценен еще и тем, что относятся они к периоду выхода 39-й армии из окружения северо-западнее Вязьмы летом 1942 года. А, как известно, треть этой армии составляли дивизии, сформированные из военнослужащих пограничных и внутренних войск НКВД СССР, а командовал ею выходец из пограничных войск, бывший заместитель наркома внутренних дел по войскам генерал-лейтенант И. И. Масленников. Заместителями у него также были генералы-пограничники И. А. Богданов и П. П. Мирошниченко. Три дивизии и восемь полков также возглавляли бывшие офицеры пограничных войск. Предлагаю читателям выдержку из воспоминаний уважаемого ветерана Великой Отечественной войны.

«Это было первым таким боестолкновением, которое принесло немалые потери.

Были убитые и были раненные. Те, кто был ранен, но мог идти, старались не отставать от отряда. Тяжело раненные остались без помощи на этой редколесной поляне. Трудно ожидать помощи во время шквального огня. Уцелевшие и легко раненные устремились вперед, другие повернули назад, под угрозой попасть под огонь подбежавших на помощь своим, немцев. Это было ужасно. Когда отошли на какое-то расстояние от этого места и остановились, убедившись, что нас не преследуют, передохнуть, стали вырисовываться потери и судьба тех, кто был тяжело ранен. Тут же стало известно, что начальник штаба армии генерал-майор Мирошниченко был тяжело ранен, видя, что помощь не оказывают, застрелился, не желая попасть к немцам. Застрелился политрук нашего взвода пограничников, взвода охраны Военного Совета Сысоев. Осколочками разрывной пули был ранен в ногу командующий Иван Иванович Масленников. Ему медсестра перевязала рану, выстрогали палку, и он продолжал движение, слегка прихрамывая. Тяжело ранен в обе ноги был начальник политотдела 39 армии бригадный комиссар Юсим. Ему сгоряча удалось преодолеть просеку, но дальше идти он был не в состоянии. Ему была оказана помощь, сделана перевязка. Из двух тонких жердей и плащ-накидки сооружены носилки, и выделено четверо бойцов, которые его несли. На привале к нему подошел член ВС Фоминых, и я слышал, как Юсим подавленным, хриплым голосом просил, чтоб его постарались передать партизанам. Забегая вперед, скажу — сделать это не удалось. В одном из последующих боестолкновений осталось неясным, что с ним стало, где бойцы, его переносившие, что, в конце концов, произошло. Аня Мушникова была свидетелем того, как корпусной комиссар Фоминых передал раненому Юсиму пистолет ТТ, чтобы он мог застрелиться, если будет совсем плохо.

Все это действовало крайне угнетающе на психику, особенно то, что раненым никто никакой помощи не оказывал. Да и как ее было оказать, любая задержка, в условиях, когда еще идет огонь и одни стараются преодолеть опасный рубеж и уходят вперед, другие под воздействием страха откатываются назад, раненые остаются без какой-либо помощи. Легкое ранение, особенно в область мягких тканей или, по крайней мере, не в ноги, позволяло идти, преодолевать участок прорыва и затем получить первичную помощь. Такие если могли идти дальше, шли, другие — вынуждены были добираться до какой-либо деревни и пытаться пересидеть до заживления.

Хуже было с теми, кто был ранен тяжело. Как правило, они оставались на месте боестолкновения и что с ними, в конечном счете было, оставалось неизвестным»[308].

Думается мне, что здесь все понятно и без каких-либо комментариев. В условиях смертельной опасности в тот период каждый думал только о себе. Каждый стремился выжить любой ценой. Позабыв о войсковом товариществе, бросали тяжелораненных и генералов, и полковников, не говоря уже о лейтенантах, сержантах и рядовых красноармейцах.

В том, что это был не единичный случай, можно убедиться, ознакомившись с некоторыми архивными документами. К примеру, в приказах по войскам охраны тыла Юго-Западного фронта встречаются упоминания о том, как командир роты 98-го пограничного полка старший лейтенант А. А. Заборских оставил своих подчиненных в окружении, а сам, переодевшись в гражданскую одежду, бросив личное оружие и партийные документы, сдался в плен противнику. Или как начальник медслужбы 93-го погранотряда Великолуг убежал с поля боя, оставив на произвол судьбы несколько десятков раненых. А помощник начальника 2-го отделения штаба того же отряда лейтенант Подопригора, проявив трусость в бою, не вынес с поля боя раненного младшего политрука Бабурина и сам сбежал в тыл. Все они впоследствии были приговорены военным трибуналом к высшей мере наказания[309].

Вот так нередко на практике реализовывался известный девиз «Сам погибай, а товарища выручай!».

Думается мне, что в годы Первой мировой войны подобного отношения между военнослужащими императорской армии даже представить себе трудно.

Не исключено, что мои оценки у некоторых читателей не найдут понимания, у других же вызовут внутренний протест и негодование. Поэтому в подтверждение своего вывода о более глубокой любви к Родине у военнослужащих царской России по сравнению с советским периодом я сошлюсь на одно собственное исследование, несмотря на то, что оно относится к последним годам существования Советского Союза.

Особое внимание читателей хочу обратить на тот факт, что к тому времени, о котором будет идти речь, процесс «коммунистического воспитания» народов СССР, начатый в 1917 году, достиг своего апогея. Печатные средства массовой информации, радио и телевидение, лекторы, педагоги и всевозможные агитаторы ежедневно вещали об очередных успехах советского народа в коммунистическом строительстве, о том, что капиталистический запад переживает очередной кризис и что его дни сочтены, а все прогрессивное человечество полностью на стороне первого в мире социалистического государства. И даже начавшаяся так называемая перестройка вначале не давала повода усомниться в правильности внутренней и внешней политики КПСС, бессменно находящейся у власти более 70 лет.

И вот на этом фоне я хочу продемонстрировать, какие настроения стали преобладать среди членов и кандидатов в члены КПСС пограничных войск КГБ СССР в конце 90-х годов прошлого столетия.

В тот период я проходил службу в Политуправлении пограничных войск КГБ СССР и одновременно обучался в престижном для того времени учебном заведении — Академии общественных наук при ЦК КПСС (Ныне Российская академия госслужбы при Президенте РФ. — Прим. автора). Тема дипломной работы, которую мне предстояло защищать по окончании учебы, звучала так: «Перестройка работы первичных партийных организаций пограничных войск в новых политических условиях (1985–1990 гг.)». Готовясь к ее защите, я, бывая в командировках на границе, провел большую работу по сбору необходимого статистического материала о деятельности политорганов пограничных округов и частей, проанализировал работу десятков парткомов, партбюро и первичных партийных организаций границы. Но самое главное, в течение трех лет (1988–1990 гг.) я проводил социологические опросы коммунистов погранотрядов, морских бригад, отдельных контрольно-пропускных пунктов и авиационных частей по одной и той же методике, с использованием одного и того же инструментария, что позволило мне увидеть динамику изменения политических настроений в воинских коллективах, а также отношения коммунистов пограничных войск и к истории собственной страны, и к происходящим в последнее время событиям.

Результаты моих исследований убедительно свидетельствовали о том, что авторитет КПСС в пограничных коллективах падает, подтверждением чему являлось неуклонное снижение численности партийных организаций в войсках. К примеру, прием в партию в 1990 году по сравнению с 1986 годом сократился более чем в 4,5 раза. Число вышедших из рядов КПСС по собственному желанию за аналогичный период вырос с 25 до 1 073 человек (почти в 43 раза). В 1,8 раза выросло число коммунистов, выбывших из рядов КПСС по другим причинам (исключены из партии или выбыли по § 8 и § 16 Устава КПСС).

В нескольких аналитических записках, направленных руководству Политуправления пограничных войск, я попытался обратить их внимание на то, что в войсках набирает обороты процесс политической поляризации среди членов и кандидатов в члены КПСС. Что только 30 % опрошенных коммунистов высказались в поддержку Программного заявления КПСС XXVIII съезда партии, тогда как другие течения внутри партии поддержали более 42 % членов и кандидатов в члены КПСС. Что на вопрос «Считаете ли Вы концепцию социалистического выбора и коммунистической перспективы наиболее подходящей для нашей страны?» лишь 40 % дали утвердительный ответ, а 57 % не смогли определиться или заявили, что считают ее утопией. К этому следует добавить, что около 46 % респондентов указали на то, что в современных условиях сама идея социализма переживает серьезный кризис. Почти 65 % опрошенных согласились с мнением о необходимости деполитизации Вооруженных сил, правоохранительных органов и КГБ СССР. Выход в тот период из КПСС Б. Ельцина, Г. Попова, А. Собчака и их сторонников поддержали почти половина опрошенных, а еще 16 % затруднились определить свое отношение к этому. Эти и другие факты свидетельствовали о надвигающейся в стране катастрофе[310].

На основании этого мною был сделан вывод о том, что часть коммунистов пограничных войск видит выход советского общества из создавшегося политического и экономического кризиса не на социалистическом пути развития. Руководство Политуправления пограничных войск на мои аналитические записки, подготовленные в 1990 году, никак не отреагировало.

Защита моей дипломной работы в апреле 1991 года прошла успешно. Два рецензента оценили мою работу на «отлично», порекомендовав развить ее до уровня кандидатской диссертации. Третий же рецензент, доктор исторических наук В. М. Селезнев, многие годы прослуживший в погранвойсках, в т. ч. в Политуправлении пограничных войск, был категорически не согласен с моим выводом о том, что часть коммунистов видит выход общества из создавшейся ситуации не на социалистическом пути развития, и в итоге снизил мне оценку на один балл.

Через три месяца сама жизнь рассудила, кто был прав в этом научном споре. Не стало КПСС, а с ней и Советского Союза. Армия, КГБ, МВД и пальцем не пошевелили, чтобы отстоять советскую власть, которой все мы присягали на верность. К слову сказать, этот же вывод нашел свое отражение и в справке специальной комиссии КГБ СССР, проводившей служебное расследование действий должностных лиц органов и войск КГБ СССР накануне и в период антиконституционного переворота в августе 1991 года. В ней по этому поводу сказано: «Следует отметить принципиальность личного состава отдельных подразделений УКГБ по Москве и МО, группы «А» 7-го Управления КГБ СССР, группы «В» ПГУ КГБ СССР, войск спецназа, частей погранвойск и других, которые заняли твердую позицию отказа от участия в возможных акциях против народа и законно выбранных им органов власти»[311].

Эти примеры приведены мною не для того, чтобы продемонстрировать глубину своего политического предвидения. Я сам был человеком той системы и свято верил в идеалы светлого коммунистического будущего. И сегодня я убежден в том, что если бы не тотальная ложь, пронизавшая советское общество снизу доверху, а также слепое преклонение перед «вечно живым марксистско-ленинским учением», то трагедии, которая постигла Советский Союз, можно было избежать. Наглядным примером чему является Китай.

В данном конкретном случае преследовалась цель показать читателям, что даже по истечении многих десятилетий с момента октябрьского переворота в 1917 году, несмотря на активную идеологическую обработку, личный состав элитных пограничных войск КГБ СССР, среди которых абсолютное большинство составляют дети и внуки участников Великой Отечественной войны, не питал особой любви ни к КПСС, ни к советской власти. И это при том, что никто из них не испытал на себе последствий раскулачивания, голода и политических репрессий по отношению к своим родным и близким, в отличие от их сверстников в далекие 30-40-е годы прошлого столетия.

Так что в 1941 году отношение значительной части населения СССР к советской власти было значительно хуже, чем в 1991 году. А значит, и мотивация защищать ее в бою была ниже. Отсюда напрашивается вывод, что воспитание истинного, а не показного патриотизма зиждется не на словах и не на призывах, а на хорошо продуманной внутренней и внешней политике государства, направленной на удовлетворение коренных интересов народов страны. И прежде всего тех народов, которые составляют большинство населения, а значит, от которых в наибольшей степени зависит судьба Отечества и в мирные дни, и в годы военных испытаний.

К сожалению, осмысление исторического пути русского народа через драматический XX век приводит к выводу о том, что главная причина разрушения Российской империи в 1917 году и Советского Союза в 1991 году, а также тяжелых поражений Красной армии в первые годы Великой Отечественной войны заключалась в отчуждении между государством и славянскими народами, в их равнодушии к судьбе «империи», утрачивающей способность к выражению и защите их национальных интересов и ценностей. Советская национальная политика, как и политика царского самодержавия, по-настоящему не состоялась, потому что объектом и субъектом этой политики не стала русская нация. Хотя следует отметить, что в дореволюционной России это отчуждение было все же не столь глубоким, свидетельством чему является многолетняя кровопролитная гражданская война между сторонниками разных путей развития страны в тот период. Сталинскому же режиму, чтобы устоять против Гитлера, пришлось прибегнуть к испытанному методу — массовому террору на фронте и в тылу, а также к примитивной спекуляции на патриотических чувствах своих граждан — и прежде всего русского народа.

Думается мне, правы те историки и публицисты, которые утверждают, что вынужденный во время войны обратиться к идеалам русской православной цивилизации Сталин никогда по-настоящему не был ее сторонником. В победоносном 1945 году вождь еще по инерции произнес свой знаменитый тост «За великий русский народ!», который определялся как главная сила нашей Победы. Но уже 9 февраля 1946 года Сталин в своей речи на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа г. Москвы заявил совсем другое: «Наша победа означает прежде всего, что победил наш советский общественный строй, что советский общественный строй с успехом выдержал испытание в огне войны и доказал свою полную жизнеспособность». Одновременно с прекращением заигрывания с русским патриотизмом у Сталина отпала необходимость в дальнейшем прославлении народного подвига в Великой Отечественной войне: в 1948 году День Победы перестал быть выходным. Этот статус ему был возвращен лишь в 1965 году.

Сегодня, склоняя свои головы перед великой народной Победой, мы должны помнить, какую страшную цену пришлось за нее заплатить. Ответственность за эти жертвы прежде всего лежит на агрессоре — нацистской Германии и ее европейских приспешниках, организаторах геноцида нашего народа. Но мы также не должны забывать и о той высокой степени ответственности, которая лежит на советском руководстве того времени. В том бездушном и преступном отношении к человеческой жизни, который был присущ большевистско-сталинской государственной машине, что, конечно, полностью отделяет ее от русской православной цивилизации.

Отрицать величие подвига советского народа, разгромившего германский нацизм, кощунственно. Но и искажать события того времени, фальсифицировать историю в угоду политической конъюнктуре, на мой взгляд, не менее опасно. Между тем не перевелись еще в нашей стране люди, которые считают, что объективное познание прошлого якобы умаляет значимость Великой Победы. С подобной точкой зрения многие в России, естественно, не согласны.

В этом противоборстве подходов к исследованию Великой Отечественной войны дело иногда доходит до абсурда. Некоторые авторы исторических и публицистических работ просто не обращают внимания на многие всем хорошо известные исторические факты или интерпретируют их в выгодном для себя свете. К тем же, кто осмелился открыто высказать свои сомнения по поводу несоответствия некоторых современных исторических работ «правде жизни», применяется давно испытанное оружие — метод дискредитации оппонента. Для этого, как говорится, все средства хороши. Примитивная демагогия, помноженная на жульнические методы использования текста из работ авторов, навешивание на оппонентов оскорбительных ярлыков, а также открытая ложь призваны сформировать у окружающих, мягко говоря, негативное мнение о таком человеке.

Складывается мнение, что сталинский девиз «Кто не с нами, тот против нас!» по-прежнему живет и продолжает разделять людей нашей страны. В этой связи трудно не согласиться с теми историками, которые утверждают, что у нас, к сожалению, в споре истина часто умирает, но зато рождается ненависть. Отсюда такая жажда оскорблять, а, если это возможно, то и преследовать.

Что-то подобное, но в масштабах пограничного сообщества, можно было наблюдать после публикации в газете «Граница России» (№ 5–8 за 2013 год) моей статьи «Стойко и мужественно выговаривать правду». В ней я изложил свои сомнения по поводу объективности исторических исследований об участии пограничников в сражениях Великой Отечественной войны.

В статье я привел десятки примеров, свидетельствующих о несоответствии многих фактов, изложенных в работах известных пограничных историков, реальным событиям той поры. Это касалось таких вопросов, как численность группировки пограничных войск в первые дни войны, планы их использования в предстоящей войне, периодизация участия пограничников в охране тыла действующей армии и в целом в Великой Отечественной войне, участие пограничных частей в тех или иных операциях в годы войны, численность защитников Брестской крепости, предназначение особых пограничных батальонов, оценка потерь пограничных войск, а также заслуг некоторых генералов-пограничников в той страшной войне и ряд других.

В развернувшейся полемике мои оппоненты попытались оспорить или, точнее сказать, поставить под сомнение всего лишь четвертую часть обозначенных проблем. По остальным — полнейшее молчание. Зато в их статьях очень много грязных и необоснованных выпадов против меня лично, что свидетельствует об элементарной невоспитанности моих оппонентов и отсутствии у них вразумительных ответов на поставленные вопросы.

Вместо научной дискуссии, которая предполагает четкую аргументированность своих собственных выводов, а также уважительное отношение к мнению оппонента, была взята на вооружение махровая демагогия с явным стремлением путем искажения текста, приписки несуществующих «грехов» дискредитировать автора статьи, представив его в глазах общественности чуть ли не шарлатаном от науки, антипатриотом, ярым сторонником печально известного В. Суворова-Резуна и даже «злобным врагом» России. Правда, менее ортодоксальная часть моих оппонентов ставит мне в вину лишь то, что я засомневался в подлинности боевой истории пограничных войск и в причинах возникновения Второй мировой войны. На самом же деле я в своей статье всего-навсего поставил под сомнение устоявшуюся общую историческую концепцию относительно участия пограничных войск в Великой Отечественной войне и предложил совместными усилиями, без лишнего шума ее переработать.

Самым парадоксальным в развернувшейся так называемой дискуссии явилось то, что тон в ней задавали не ученые-историки, которым в первую очередь статья и была адресована, а некоторые руководители Координационного совета Международного союза общественных объединений ветеранов пограничной службы, а также ветеранской организации, объединяющей пограничников-пенсионеров Москвы и Московской области. Как мне стало известно, всем региональным организациям ветеранов-пограничников России было рекомендовано обсудить мою статью, дав «принципиальную» оценку автору за его попытку критического взгляда на действия пограничных войск в годы Великой Отечественной войны. К счастью, далеко не все ветераны согласились с такой постановкой вопроса, которая напомнила мне далекие 70-80-е годы прошлого столетия, когда любое мало-мальское отклонение даже в мыслях, не говоря уже — в действиях, от «генеральной линии КПСС» могло сломать жизнь любому, даже самому заслуженному человеку в нашей стране. Объяснение подобному невежеству в наше время может быть одно: к руководству вышеназванных ветеранских организаций в Москве пришли некоторые бывшие руководители Политуправления пограничных войск КГБ СССР, Управления воспитательной работы Пограничной службы ФСБ России, а они по-другому работать не умеют. Создание образа врага и борьбы с ним — их кредо. Я хорошо знаком с ними лично, так как сам проработал в этой организации на руководящих должностях более восьми лет. Но, честно говоря, не ожидал, что вместо профессионального и заинтересованного обсуждения поднятых в статье проблем бывшие мои сослуживцы опустятся до столь примитивного уровня разрешения научного спора.

В этой истории не совсем порядочно, на мой взгляд, повели себя некоторые руководители книжно-журнального издательства «Граница», а также начальник Управления воспитательной работы генерал-майор А. С. Меркотун и заместитель руководителя Пограничной службы ФСБ России генерал-лейтенант В. Н. Стрельцов. За то, что вышеназванная статья была опубликована на страницах ведомственной газеты, был фактически уволен из Пограничной службы ее главный редактор, прекрасный журналист, полковник В. Н. Личманов. Пришлось уйти из КЖИ «Граница» и некоторым другим офицерам. И это несмотря на то, что главный редактор газеты не нарушил ни одного пункта Федерального закона «О средствах массовой информации». Наверное, у тех, кто организовывал преследование указанного офицера, свое представление о законности и офицерской чести.

За период, прошедший с момента опубликования статьи «Стойко и мужественно выговаривать правду», высказались, можно сказать, персонально, четыре человека, а еще было одно коллективное мнение в виде открытого письма группы ветеранов пограничных войск во главе с генерал-лейтенантом в отставке К. Е. Кортелайненом. Правда, мнение одного «крупного ученого», сотрудника Центрального музея пограничной службы ФСБ России капитана 1 ранга в отставке В. В. Терещенко до широкой общественности так и не дошло, несмотря на настоятельное требование заместителя председателя Международного союза общественных объединений ветеранов (пенсионеров) пограничной службы В. И. Отрощенко о ее «безотлагательной» публикации в газете «Граница России». К счастью, в редакции к тому времени то ли уже возобладал здравый смысл, то ли сверху поступила команда в вобще «закрыть эту тему на страницах газеты», но, как бы то ни было, она не стала публиковать материал отставного капитана 1 ранга. Впрочем, и автор этих строк был лишен редакцией и ее кураторами своего права на ответ в печати в связи с уже обнародованными оскорблениями в мой адрес. Так что с тем, о чем говорится в этом разделе книги, мои так называемые критики и другие читатели познакомятся впервые.

О том, что моих оппонентов нисколько не интересовала истина в развернувшемся научном споре, свидетельствует тот факт, что не я, а они вынесли этот разговор за рамки печатного пограничного издания. К примеру, моя статья не была опубликована в газете «Красная звезда», однако журналист В. Мороз, так сказать, по просьбе некоторых ветеранов пограничной службы посчитал вполне этичным дать свой комментарий по поводу поднятых в ней вопросов. Я не стал размещать свою статью в сети Интернет, щадя самолюбие пограничных историков. Однако группа ветеранов пограничной службы посчитала, что для того, чтобы проучить «засомневавшегося в святости истории пограничных войск» своего сослуживца, уместно прибегнуть и к такому, мягко говоря, запрещенному способу. В итоге получается, что мою статью теоретически могли прочитать несколько тысяч человек, а комментарии моих оппонентов — сотни тысяч.

Кстати, как мне стало известно, небольшая группа маститых ученых-историков пограничной службы после первого прочтения моей статьи намеревалась подготовить разгромный материал для опубликования в газете «Граница России». Однако после более внимательного изучения ее содержания от своей затеи отказалась. О причине своего решения один из них заявил, что статья не без недостатков, тем не менее абсолютное большинство аргументов и фактов, изложенных в ней, — правда, а сделанные на их основе выводы вполне обоснованы. Учитывая, что на мою статью никак не отреагировали историки из высших учебных заведений, а также ПНИЦ Пограничной службы ФСБ России, можно предположить, что и они с этим выводом в целом согласны. Вот в этом, наверное, и состоит главный итог так и не состоявшейся научной дискуссии по проблеме участия пограничных войск в Великой Отечественной войне.

Ну а теперь рассмотрим более внимательно аргументы моих оппонентов по поводу проблем, поставленных в статье «Стойко и мужественно выговаривать правду».

Главным «забойщиком» в споре с автором статьи выступил начальник Центрального пограничного музея ФСБ России полковник Н. Н. Берсенев. Учитывая, что Николай Николаевич в исторических проблемах разбирается очень слабо и ему очень непросто было совмещать вышеназванную должность с должностью директора ресторана, расположенного под одной крышей с музеем, можно предположить, что пять пространных агитационно-пропагандистских статей — это коллективное творчество ученых и специалистов музея.

Сам факт, что главным критиком моих взглядов на те или иные вопросы, касающиеся участия пограничников в сражениях Великой Отечественной войны, выступил начальник Центрального пограничного музея, а не ученые, скажем, Академии пограничной службы ФСБ России или Пограничного научно-исследовательского центра ФСБ России, лучше всего свидетельствует о том, что серьезной школы в этой сфере деятельности у нас до сих пор так и нет. А агитационно-пропагандистская работа сотрудников музея, как известно, не имеет ничего общего с серьезной научно-исследовательской деятельностью.

Назвав свою статью «Взыскивающий правды, будь точен сам», Н. Н. Берсенев как бы определил главное направление своего спора со мной: доказать, что в своих суждениях я несамостоятелен, многие мои аргументы и факты взяты из работ небезызвестного В. Суворова (Резуна), а в ряде случаев — сплошное вранье. Хотя не все. Один раз он признал, что историк А. Мартиросян явно завысил число фашистских солдат и офицеров, уничтоженных советскими пограничниками в первые дни войны. При этом Берсенев высокопарным тоном «маститого ученого» или «известного публициста» вещает, что «если уже в заголовке заявляешь тему вселенского масштаба, то оговорок быть не должно, потому что разговор о правде сродни разговору о смысле жизни». После такого вступления Николай Николаевич начинает «разоблачать» неправду автора статьи. Боевого запала, как мне показалось, ему хватило ненадолго, так как значительную долю его статьи в трех последних номерах занимают примитивные рассуждения о «столкновениях двух подходов в мировоззренческих взглядах на историю и на отношение к человеку», которые якобы неизбежно вели к столкновению нацистской Германии и СССР, о различном уровне развития военной науки и подготовки офицерских кадров в двух странах, о сути блицкрига, плана «Барбаросса» и многом другом. Эту «политинформацию» полковник Н. Н. Берсенев, наверное, решил посвятить молодым читателям газеты «Граница России», потому что к моей статье эти вопросы не имеют никакого отношения.

Так что же это за «смертные грехи», в которых меня обвиняют оппоненты?

Я подвергся «разгромной» критике за то, что якобы неверно указал в своей статье фамилию президента РФ, который принял решение об издании нового 12-томника «История Великой Отечественной войны». Обращаю внимание читателей на то, что этот вопрос никакого отношения к теме дискуссии не имеет. Н. Н. Берсенев утверждает, что именно при Д. А. Медведеве было принято это решение, а В. В. Путин тут ни при чем. Подобный вывод он сделал, по всей видимости, после прочтения в первом томе указанного издания обращения тогдашнего президента Российской Федерации Д. А. Медведева к читателям. Оказывается, мои оппоненты на тот период не знали, что именно В. В. Путин, будучи президентом страны, еще 5.05.2008 подписал распоряжение «Об издании фундаментального многотомного труда «Великая Отечественная война 1941–1945 годов». А мои слова о том, что это событие произошло четыре года назад, объясняется тем, что статья была готова еще в 2012 году, а опубликована только в 2013 году. Все же другие инсинуации по этому поводу пусть останутся на совести моего оппонента.

Несколько слов по поводу цитаты бывшего наркома ВМФ Советского Союза адмирала флота СССР Н. Г. Кузнецова, приведенной в статье. Мои оппоненты, радуясь как дети, вещают, что «цитата, которую вы прочли, взята из книги В. Резуна «Ледокол», а значит, по отношению к этой цитате В. Городинский, как бы это сказать, не совсем самостоятелен». В этой связи должен заметить, что я всегда в своих мыслях и поступках был самостоятельным и не боялся идти даже против устоявшегося мнения. Лучшим подтверждением этому может служить моя статья, вокруг которой разгорелись нешуточные страсти. Судя же по вышеприведенным словам, мой главный оппонент и группа его поддержки, кроме работ В. Суворова (Резуна), по этому поводу больше ничего не читали. В связи с этим рекомендую ознакомиться с книгой историка и писателя О. Грейгъ «Сталин мог ударить первым», в которой на 10-й странице приведена цитата из книги Н. Г. Кузнецова «Накануне», которую я использовал в своей статье. К этому хочу добавить, что я нигде не встречал даже тени сомнения в достоверности приведенных слов выдающегося флотоводца. Не исключено, что ее нет в последних изданиях воспоминаний Н. Г. Кузнецова, зато в первых, увидевших свет в период хрущевской оттепели, эта цитата могла звучать именно так.

Далее меня обвинили в том, что вывод об особой боевой эффективности пограничников в начальный период войны с фашистской Германией и о том, что они сыграли в тот период не тактическую, а стратегическую роль, я ошибочно приписал С. Кремлеву, автору нескольких книг о Л. П. Берии, и тем самым якобы хотел его скомпрометировать. Чтобы убедиться в том, что это неправда, достаточно внимательно прочитать мои слова из статьи — и больше ничего. В ней приведена не прямая речь из книги С. Кремлева, а резюме на все перечисленные работы Ю. Мухина, А. Мартиросяна, С. Кремлева и ряда других историков. А с Кремлевым я заочно дискутирую лишь по поводу его вывода о стратегической роли, которую якобы сыграли пограничные войска в первые недели войны. И не более того! Ну а если быть до конца точным, то С. Кремлев в другой своей книге под названием «Лаврентий Берия. Личный дневник 1941–1945 гг. Второй войны я не выдержу» на с. 78 пишет дословно следующее: «Думаю, в июне 1941 г. средний пограничник НКВД стоил не менее пятерых (а то и десятерых) средних красноармейцев РККА и не менее трех средних рядовых вермахта. Это была сила! И эта сила встала навстречу германской силе! И сыграла стратегическую роль в той войне в первый раз».

Этот и другие примеры свидетельствуют о том, что большинство исторических работ, указанных в моей статье, Н. Н. Берсенев и его сторонники полностью никогда не читали, а пошли по пути наименьшего сопротивления — сверять приведенные мною цитаты с первоисточниками. Довольно-таки примитивный подход. А в том, что в своем стремлении возвеличить преступника Берию С. Кремлев явно хватил через край, свидетельствует оценка роли пограничников в тот период известного пограничного ученого, доктора военных наук Г. П. Сечкина. Он отмечал, что «действия пограничных войск по обороне государственной границы в начале войны имели оперативно-тактическое значение». Полковник Н. Н. Берсенев, окончив Военную академию им. М. В. Фрунзе, должен знать разницу между этими двумя терминами. К слову сказать, в этом месте я нигде не утверждаю, что названные мною авторы (А. Мартиросян, Ю. Мухин, С. Кремлев) каким-то образом позиционируют себя с историками-пограничниками. Это выдумка моих оппонентов.

Н. Н. Берсенев очень возмущается по поводу того, что я в своей статье якобы очень избирательно привожу цитаты из работ пограничных историков (в данном случае Ю. Кисловского), а также участников войны как с нашей, так и с немецкой стороны. Если отбросить дешевую демагогию на этот счет, то можно уяснить, что мой главный оппонент полностью согласен с тем, что один пограничник-пулеметчик вполне мог уничтожить до батальона немцев, а пограничная застава численностью 40–45 чел. в одном бою (а их в течение дня могло быть и несколько) уничтожила (т. е. убила) около 200 пехотинцев противника и подбила 10–12 танков. В порядке справки: немецкий пехотный батальон — это 860 человек, а 200 пехотинцев и 10–12 танков — это полнокровные пехотная и танковая роты. Н. Н. Берсенев очень ярко и эмоционально описывает, как, на его взгляд, мог происходить бой одного пограничника с немецкими захватчиками: «Итак, картина. Замаскированная, оборудованная пулеметная позиция на крутом обрыве. Противник на воде. Он качается на волнах. Плывет до середины реки. Огонь! Чем не тир? Можно и батальон намолотить». Думаю, что при таком понимании сути общевойскового боя у читателей может сложиться впечатление, что в той войне мы сражались не с сильнейшей армией мира, а с какими-то дикими племенами Центральной Африки, вооруженными допотопными луками и каменными топорами.

Сегодня уже многим хорошо известна высокая оценка немецким командованием стойкости, мужества и героизма советских воинов при обороне Брестской крепости и военно-морской базы Лиепая. По немецким документам, их войска понесли здесь небывалые до этого потери: в Брестской крепости погибло 452 фашистских солдата и офицера и 668 было ранено, а при штурме Лиепаи — 650 и 983 человека соответственно. Если верить моим оппонентам, то получается, что один пограничник в одном бою уничтожил практически столько же фашистских солдат, сколько одна дивизия Красной армии и несколько сотен военнослужащих войск НКВД за несколько дней боев при обороне Брестской крепости или военно-морской базы Лиепая. Утверждать подобное как-то несерьезно для офицера с академическим образованием.

Не брезгует Николай Николаевич в своей статье и откровенным манкированием, говоря, к примеру, о содержании книги генерал-майора в отставке Героя Советского Союза A. А. Свиридова «Батальоны вступают в бой». Он пишет следующее: «Я неделю искал эту книгу через интернет по городам и весям. В Москве нашел одну. Тоненькая. Написано как художественное произведение. Прочитал. И что? Армейский батальон занял оборону вблизи границы. Жили в лагере, в палатках. Понемногу зарывались в землю. Застава никуда не ушла». В такой короткой цитате начальник Центрального музея пограничной службы ФСБ России слукавил дважды! И все ради того, чтобы, с одной стороны, в очередной раз выставить меня ярым сторонником скандально известного B. Суворова (Резуна), а с другой — обвинить в научной непорядочности.

Итак, Н. Н. Берсенев книгу уважаемого ветерана, Героя Советского Союза позиционирует как художественное произведение. На самом деле она вышла в серии «Военные мемуары» в 1967 году. Чувствуете разницу, уважаемые читатели?

Следующий вымысел заключается в том, что «застава никуда не ушла». В самом начале своей книги на с. 3 А. А. Свиридов пишет: «На реке Прут наша дивизия сменила пограничников. Покидая государственный рубеж, они передали нам укрепленный берег и оставили не совсем обычные сувениры — ореховые удочки, разбитый пулемет и старую овчарку». А на с. 23 говорится о том, что «если почти на всех участках западной границы первый удар на себя приняли незначительные отряды пограничников., то на юге до начала войны границу охраняли соединения и части 18-й и 9-й армий. И здесь врагу долго не удавалось добиться успеха». Думаю, нет смысла доказывать, что в тот период цензура была очень строгой — и ни одно предложение без ее одобрения не могло появиться в книге любого автора.

В другом случае Н. Н. Берсенев без зазрения совести полностью извратил мои аргументы в пользу вывода о том, что пограничники накануне войны не были приведены в полную боевую готовность. Слова бывшего начальника штаба 4-й армии Западного фронта Л. М. Сандалова о том, что «никаких мер по приведению войск в боевую готовность вечером 21 июня на брестском направлении не проводилось», а «Брестский пограничный отряд нес обычную службу», он приписал начальнику штаба 4-й немецкой армии генералу Г. Блюментриту. При этом обвиняет меня в том, что «когда надо показать нашу беспечность, русский генерал позволяет говорить немецкому». Если бы мой оппонент самостоятельно работал над своей статьей, то он бы, наверное, не допустил подобного «ляпа». Обосновывая свою точку зрения, я привел свидетельства одного немецкого, трех советских генералов (в т. ч. крупного ученого Г. П. Сечкина), а также выдержки из Журнала оперативной записи, который с первых минут войны велся в Главном управлении пограничных войск НКВД СССР. И везде там говорится о том, что пограничники несли службу в обычном режиме. Зачем же так передергивать факты?

Кстати, в первом томе нового 12-томного издания «Великая Отечественная война 1941–1945 годов» на с. 104 по этому поводу сказано, что «войска западных приграничных округов не были приведены в полную боевую готовность». А если соединения и части Красной армии не были приведены в полную боевую готовность, то это в полной мере касается и пограничников западных округов. К этому следует добавить, что до сих пор так и не опубликован ни один документ Главного управления пограничных войск НКВД СССР, который бы свидетельствовал о приведении пограничных войск в полную боевую готовность.

В этой связи хочу ответить моим оппонентам, что спор по поводу приведения или неприведения пограничных войск в полную боевую готовность — это не вопрос о том, кто является главным виновником развязывания Великой Отечественной войны. Международный суд в Нюрнберге все точки над «i» в этом вопросе расставил давно. Это вопрос об ответственности руководства Главного управления пограничных войск НКВД СССР и командования пограничных округов за те тяжелейшие потери, которые понесли пограничники в первые часы фашистской агрессии по причине неприведения их в полную боевую готовность.

Несколько слов по поводу общего уровня подготовки моего оппонента. Когда читаешь о том, что в первый же день войны в СССР была начата мобилизация, а немцы якобы в своих листовках призывали: «Убивайте командиров, комиссаров и пограничников», так и хочется спросить Н. Н. Берсенева: а в каких архивах он это отыскал? Первым днем мобилизации, как известно, было объявлено 23, а не 22 июня 1941 года. По поводу текста листовки, думаю, читатели сами дадут ей оценку. А вот заявление о том, что СССР никогда первым не нападал и что это неоспоримая истина, своей невежественностью убивает наповал! Неужели начальник Центрального музея пограничной службы ФСБ России до сих пор не знает, что 30 ноября 1939 года без объявления войны Советский Союз напал на Финляндию и четыре месяца вел с ней войну? Лига Наций эти действия расценила как неспровоцированный факт агрессии против суверенного государства и исключила СССР из своего состава. Другими словами, мировое сообщество в 1939 году признало Советский Союз наравне с Германией агрессором.

Еще один пример, свидетельствующий об отсутствии у моего оппонента элементарных знаний в области истории пограничных войск того периода. Н. Н. Берсенев утверждает, что 29 июня Сталин приказал сформировать 15 дивизий НКВД за счет пограничных кадров, так как уже был якобы наслышан о том, как геройски дрались пограничники в первых боях на границе. С его слов, на комплектование этих дивизий был направлен лучший кадровый состав погранвойск Грузинского, Армянского, Азербайджанского, Казахского, Среднеазиатского, Туркменского и Забайкальского округов, а также военнослужащих западных пограничных округов, вышедших из окружения. «Итого — более 15 тыс. боевого ядра на 15 дивизий. В июле — августе 1941 года, — с пафосом завершает свой монолог мой оппонент, — пограничные дивизии НКВД стали хребтом нашего отпора врагу». Давайте разберемся, где здесь правда, а где вымысел.

Прежде всего следует отметить, что 29 июня было принято решение о формировании не 15 дивизий НКВД за счет пограничных кадров, а 15 стрелковых дивизий за счет всех войск НКВД для передачи их в состав Красной армии. Главному управлению пограничных войск поручалось сформировать не двенадцать, а шесть стрелковых дивизий (243, 244, 246, 247, 249, 250-ю). К этому следует добавить, что Забайкальский пограничный округ в этом деле никакого участия не принимал. В окружении в тот момент находились лишь некоторые части Белорусского пограничного округа, а число пограничников, явившихся боевым ядром для формирования 6 стрелковых дивизий, составило не 15, а всего лишь 9 тысяч военнослужащих. К слову сказать, в двух томах Пограничной энциклопедии почему-то фигурируют две разные цифры: в первом томе, изданном в 2008 году, — 7,5 тыс. человек, а во втором, увидевшем свет в 2009 году, — 13 тыс. военнослужащих. Чтобы убедиться в том, что цифра, приведенная мною, более точная, рекомендую ознакомиться с Приказанием заместителя наркома внутренних дел СССР генерал-лейтенанта И. И. Масленникова № 36 от 28 июня 1941 года (Приложение № 7). Но самое главное (и об этом мои оппоненты скромно умолчали) заключается в том, что решение Сталина о формировании за счет личного состава войск НКВД указанных стрелковых дивизий состоялось лишь после того, как стало известно о захвате немецкими войсками столицы Белорусской ССР г. Минска. А в самом начале войны в соответствии с планом мобилизационного развертывания НКВД приступил к формированию не общевойсковых дивизий для Красной армии, а крупных соединений войск НКВД СССР, таких как 1-й мотомеханизированный корпус оперативных войск НКВД и двенадцать мотострелковых дивизий войск НКВД. Шесть дивизий (29, 30, 31, 32, 33 и 34-ю) поручалось сформировать Главному управлению пограничных войск НКВД СССР. Думается, всем понятно, что вышеперечисленные соединения войск НКВД предназначались явно не для ведения оборонительных сражений на фронте.

Наибольший резонанс среди моих оппонентов вызвала гипотеза о том, что пограничники, как и вся Красная армия, готовились не к обороне, а к внезапным наступательным действиям против Германии. Н. Н. Берсенев пишет, «что весь пафос статьи, сводится к выводу о том, что Гитлер в июне 1941 года просто опередил Сталина, который готовился напасть первым. От этого утверждения меньше чем полшага до того, чтобы признать СССР главным виновником Второй мировой войны со всеми вытекающими из этого последствиями». Не знаю, то ли мои оппоненты невнимательно читали мою статью, то ли сознательно «наводят тень на плетень». Мое утверждение о наличии у советского командования планов наступательных действий против Германии никак не повлияло на определение «главного виновника Второй мировой войны», так как она началась в сентябре 1939 года, а я ведь в своей статье вел речь о лете 1941 года. Чувствуете разницу?

Учитывая то, что этому вопросу в моей книге посвящена отдельная глава, думаю, нет необходимости вновь приводить аргументы, подтверждающие этот очевидный факт. Напомню лишь, что на с. 608 второго тома нового 12-томного издания «Великая Отечественная война 1941–1945 годов», увидевшего свет в 2012 году, наконец-то признано, что «при разработке последнего предвоенного варианта плана стратегического развертывания Красной армии на западном театре военных действий Генеральный штаб предусматривал нанесение упреждающего удара по противнику, который сосредотачивал силы у границ Советского государства». Обращаю внимание читателей на то, что в вышеприведенной цитате речь идет не о проекте плана нанесения упреждающего удара по противнику, а о вполне реальном плане, одобренном на самом высоком уровне.

Подобные «ляпы», по всей видимости, стали результатом невежественного отношения Н. Н. Берсенева к науке как сфере человеческой деятельности. Комментируя мою мысль о том, что введение в научный оборот такого понятия, как Герой Советского Союза — воспитанник погранвойск, не вполне правомерно, он заявил дословно следующее: «При чем тут наука? На какие такие вопросы бытия может пагубным образом повлиять эта категория?». Чуть ниже, сокрушаясь по поводу того, что его оппонента волнует тенденция искусственной героизации пограничных войск в ущерб объективному и самокритичному взгляду на события той поры, он с пафосом заявляет «у нас искусственная дегероизация сегодня зашла так далеко, что никакая героизация не будет лишней». Судя по этим высказываниям, Н. Н. Берсенев в своей жизни руководствуется известным принципом «Цель оправдывает средства». Отсюда такое пренебрежительное отношение и к науке и неразборчивость в средствах при ведении научного спора. А ведь начальник Центрального музея пограничной службы ФСБ России должен знать, что, согласно всем существующим энциклопедическим словарям, определение термина музей (от греч. museion — «храм муз») звучит так: «научно-исследовательское и научно-просветительское учреждение (А не культурно-развлекательное, каким стал в последние годы Центральный музей погранслужбы. — Прим. автора), осуществляющее комплектование, хранение, изучение и популяризацию памятников естественной истории, материальной и духовной культуры». А учитывая то, что Пограничный музей относится к категории военно-исторических музеев, то также надо бы знать чиновнику такого уровня, что «военно-историческая наука — это совокупность научных знаний о реальных (А не придуманых. — Прим. автора) военно-исторических явлениях, событиях прошлого, как нашей страны, так и других стран и народов».

Продолжая свою мысль о неправомерности такого термина, используемого пограничными историками, как «Герой Советского Союза — воспитанник пограничных войск», позволю привести определение термина «воспитанник» из «Словаря военных терминов». Оно звучит так: «Воспитанник — 1) подросток, принятый на воспитание в воинскую часть, как правило, в военное время; 2) юноша, обучающийся в суворовском, нахимовском, военно-музыкальном училище; 3) воспитанник музыкантский — юноша допризывного возраста, зачисленный в военный оркестр». Трудно не заметить, что это определение относится к молодым людям, достигшим максимум 17-летнего возраста. Но ни одного пограничника — Героя Советского Союза в таком возрасте я не знаю. К этому следует добавить, что многие бывшие пограничники (в основном командиры и политработники) до зачисления их на службу в войсках ОГПУ-НКВД проходили ее в частях Красной армии, а, став Героями Советского Союза в годы войны, абсолютное большинство из них и дальше продолжили там службу. Так какие же они воспитанники пограничных войск?

Чтобы поставить точку в этом споре, приведу результаты анализа, сделанного мною на основе официального списка Героев Советского Союза по родам войск, размещенного в интернете. Судя по нему, из 161 военнослужащего, находящегося до 22 июня 1941 года в составе пограничных войск, только 20 человек (12,4 %) в момент совершения подвига проходили службу непосредственно в пограничных войсках. Абсолютное же большинство из них сражалось на фронте в составе Красной армии и ВМФ. Из них 81 чел. (57,5 %) — воевали в стрелковых частях, 19 чел. (13,5 %) — в Военно-Морском флоте, 10 чел. (7,1 %) — в артиллерийских частях, 8 чел. (5,7 %) — в частях и подразделениях связи, 7 чел. (5,0 %) — в партизанских отрядах, 8 чел. (5,6 %) — в танковых и саперных частях, остальные в авиационных, кавалерийских, а также во внутренних войсках. Думаю, нет надобности убеждать в том, что если бы волею судьбы бывшие пограничники не оказались в составе указанных частей и соединений, на том или ином участке фронта, в той конкретной ситуации боя, они вряд ли бы совершили свои подвиги.

Все вышеприведенные примеры, надеюсь, убедительно свидетельствуют об очень низкой профессиональной компетенции моего главного оппонента.

Как уже ранее я отмечал, среди нескольких десятков историков, представляющих пограничную службу, нашелся всего лишь один кандидат исторических наук капитан 1 ранга В. В. Терещенко, который решил с позиции современной пограничной историографии разбить в пух и прах все мои доводы по поводу наличия в работах пограничных ученых ошибок и неточностей при освещении боевой деятельности пограничных войск в годы Великой Отечественной войны. Но начал он свою статью и закончил ее с элементарного доноса — в лучших традициях 1937–1938 годов. Он потребовал от руководства Пограничной службы немедленно разобраться с теми, кто принял решение опубликовать мою статью, а самого автора исключить из рядов ветеранской организации Голицынского пограничного института. Далее он, не стесняясь в выражениях, стал клеймить «философа-антипатриота В. Городинского» от имени всех ветеранов пограничных войск и «настоящих историков». Чтобы читатели лучше представили уровень порядочности и научной компетентности этого горе-историка, приведу его слова, которыми он пытался «убедить» своего оппонента в своей правоте: «Надо быть очень больным.; до какого маразма, надо дойти.; как надо ненавидеть защитников наших границ, до какой лжи надо опуститься.; складывается впечатление, что это писал злобный враг…» и т. д. и т. п. И все эти слова В. Терещенко адресует человеку, который отдал службе на границе более 40 лет, пройдя путь от курсанта до генерал-майора, прошедшего не одну «горячую точку» страны, за что был отмечен боевым орденом и именным огнестрельным оружием. После подобных слов в мой адрес дальнейшую дискуссию с таким «горе-ученым» можно было бы и не продолжать. Но, учитывая тот факт, что В. Терещенко выступает от имени, как он выразился, «настоящих историков», я посчитал уместным ответить на его обвинения, чтобы дать возможность читателям самим оценить глубину научной аргументации его лично и некоторых его сторонников.

Прежде всего хочу отметить, что в лексиконе В. Терещенко сплошь и рядом употребляются такие выражения, как «В. Городинский сомневается. Он не верит. Он не доверяет…» и т. п. Я-то, по своей наивности, полагал, что любой ученый, а в особенности ученый-историк, должен не просто верить написанному, а знать точно, основываясь на архивных документах, было ли это событие в истории пограничных войск, страны или нет. Верить можно только в сказки да в придуманные кем-то мифы.

К примеру, В. Терещенко пишет, что я, давая оценки деятельности СССР на международной арене накануне войны, совершенно игнорирую тот факт, что Польша и Румыния в 1920 году захватили земли Украины и Белоруссии у РСФСР, и, конечно, не верю в то, что прибалтийские республики добровольно вступили в состав СССР, а Финляндия сама виновата в том, что 30 ноября 1939 года началась советско-финляндская война. Позволю себе ответить на это «обвинение» со стороны кандидата исторических наук словами из резолюции Съезда народных депутатов СССР, принятой еще в декабре 1989 года. С трибуны высшего органа государственной власти было заявлено следующее: «Встав на путь раздела добычи с хищником, Сталин стал изъясняться языком ультиматумов и угроз с соседними, особенно с малыми, странами. Не счел зазорным прибегнуть к силе оружия — так произошло в споре с Финляндией. В великодержавной манере осуществил возвращение в состав Союза Бессарабии, восстановление советской власти в республиках Прибалтики. Все это деформировало советскую политику и государственную мораль». С подобной оценкой свое согласие высказали и ряд пограничных историков. Доктор военных наук, профессор Г. Сечкин в своей книге «Граница и война» отметил, что «нельзя не высказать мнение о том, что эти меры, по способам их проведения не укладываются в общепринятые нормы внешней политики». Авторы книги «Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.)», давая оценку секретному протоколу о разделе сфер влияния в Европе, подписанному СССР и Германией в августе 1939 года, также отмечают, что он «нарушил суверенитет государств этого региона. Он был неправомочным с точки зрения международного права». Поэтому, моя позиция в оценке действий Советского Союза в отношении своих соседей накануне войны вполне соответствует официальной точке зрения и в бывшем СССР, и в современной России. А вот какова позиция «настоящего историка» В. Терещенко по этому вопросу, я так и не понял.

Далее мой «титулованный» оппонент попытался опровергнуть мое утверждение о том, что с середины мая 1941 года в пограничных войсках, так же, как и в Красной армии, началась скрытая мобилизация в виде учебных сборов приписного состава, в результате чего численность личного состава на западной границе уже к 25 июня 1941 года выросла до 100 тысяч человек.

Он, ссылаясь на ему одному известные архивные документы, по-прежнему утверждает, что численность пограничных войск на западе не превышала 88 тысяч военнослужащих. Ну что же, давайте будем разбираться в этом вопросе. Сначала предлагаю небольшую цитату из первого тома нового фундаментального труда российских ученых «Великая Отечественная война 1941–1945 годов», изданного в 2011 году. «Границу от Баренцева до Черного моря охраняли войска восьми пограничных округов. В них несли службу около 100 тыс. человек, что составляло 60 % общей численности пограничных войск». При этом ссылка сделана на Центральный архив пограничных войск (ф. 14, оп. 5, д. 206, л. 103). Все ясно и понятно. И это численность только пограничных округов на западной границе — без каких-либо полков оперативных войск.

Предлагаю В. Терещенко и его сторонникам открыть на досуге энциклопедию «Пограничная служба России. Формирование границ. Нормативная база. Структура. Символы» на с. 240, где сказано, что накануне Великой Отечественной войны Приказом НКВД СССР от 17.05.41 были созданы штатные пограничные полки для выполнения специальных задач. Всего создано 11 полков. К этому следует добавить, что, кроме них, было создано 6 отдельных пограничных батальонов и один отдельный кавалерийский дивизион. Общая численность всех этих частей составила около 25 тысяч человек, из которых более 10 тысяч вошли в состав западных пограничных округов. Обращаю внимание своих оппонентов на тот факт, что, в отличие от Красной армии, где призванный на большие учебные сборы приписной состав направлялся на доукомплектование существующих дивизий западных военных округов, в пограничных войсках НКВД приступили к созданию совершенно новых частей.

К этому следует добавить, что указанные части создавались не только на западе, но и в Закавказье, Средней Азии и на Дальнем Востоке.

А о том, что все эти части к началу войны были вполне боеспособными, свидетельствует тот факт, что уже 23 июня 1941 года за подписью заместителя наркома внутренних дел СССР по войскам генерал-лейтенанта И. И. Масленникова во все западные пограничные округа ушла шифровка за номером 34220, в которой говорилось, что «для борьбы с парашютистами противника, от каждой части войск НКВД и вновь формируемых пограничных частей, заблаговременно высылать в угрожаемые районы, в качестве засад, специальные оперативные группы, под командованием среднего начсостава. Высланным группам-засадам ставить задачу на уничтожение высадившихся фашистских парашютистов»». На западной границе в этот период, кроме вышеуказанных четырех резервных полков и двух батальонов, никаких других частей пограничных войск сформировано не было.

Говоря о группировке пограничных войск на западе, следует также иметь в виду тот факт, что в западный ТВД Генеральным штабом Красной армии были включены не только приграничные военные округа, но и расположенные на остальной европейской части страны Архангельский, Московский, Орловский, Харьковский, Северо-Кавказский, Приволжский и Уральский военные округа. А если так, то можно с полным основанием утверждать, что численность группировки пограничных войск на этом театре военных действий была более 106 тысяч военнослужащих. К ранее названной цифре (около 100 тыс. чел.) следует добавить численность ряда пограничных частей, дислоцирующихся в Московском и Северо-Кавказском военных округах (около 7 тыс. чел.). В. Терещенко же, исключив из состава пограничных войск на западном ТВД почти все части, подчиненные непосредственно ГУПВ НКВД СССР, вновь созданные погранполки и отдельные пограничные батальоны, а также «забыв» включить в их состав две авиационные эскадрильи Черноморского пограничного округа и несколько отдельных инженерно-строительных рот Мурманского и Ленинградского пограничных округов, переданных с началом войны на доукомплектование пограничных отрядов, искусственно занизил группировку западных округов почти на 20 тысяч человек. Вот такая интересная бухгалтерия получается!

Далее мой оппонент, говоря о численности войск НКВД, привлеченных к охране тыла действующей армии, утверждает, что после 25 июня 1941 года на эти цели «было выделено 48 пограничных отрядов, а не 36, как пишет В. Городинский». Странно, оказывается, что мой оппонент, многие годы проработав во всевозможных архивах, не знаком с докладной запиской руководства войск НКВД СССР № 18/6474 от 27.02.1942 на имя Л. П. Берии, в которой говорится, что «общая численность войск НКВД, привлеченных к выполнению этих задач (Охрана войскового тыла фронтов действующей армии. — Прим. автора) составляла 163 тысячи человек, из них пограничников — 58 733 человека, сведенных в 36 пограничных отрядов, 4 резервных погранполка и 2 погранбатальона».

Я также настоятельно рекомендую В. Терещенко открыть исторический труд всей его жизни под названием «На охране рубежей Отечества» и прочитать, что там написано на страницах 251 и 254 по этому поводу. А там также сказано, что в первые дни войны в подчинение начальников войск по охране тыла созданных фронтов было передано 36 пограничных отрядов, 5 погранполков и 2 отдельных пограничных батальона. На самом деле полков было не пять, а четыре. А вот с конца сентября 1941 года уже в оперативное подчинение командованию советских фронтов было передано 48 пограничных отрядов и почти три десятка других частей. Получается, что В. Терещенко опровергает сам себя!

Продолжая разговор о составе группировки пограничных войск накануне войны, необходимо учитывать и тот факт, что пограничникам предстояло выполнять поставленные перед ними задачи не в составе своих округов, а в полосе действий конкретных фронтов, в чье оперативное подчинение ряд округов перешли еще 12 июня 1941 года. Кстати, это мое утверждение не стал опровергать ни один мой оппонент. А ведь этот факт как никакой другой убедительно свидетельствует о том, что пограничные войска ряда пограничных округов готовились к обеспечению наступательных, а не оборонительных действий Красной армии.

В. Терещенко в своей статье, рассчитывая, наверное, на простаков, попытался планы прикрытия госграницы на период отмобилизования, сосредоточения и развертывания Красной армии выдать за оборонительные планы Генерального штаба Красной армии и этим самым доказать несостоятельность моего утверждения о наличии у советского военно-политического руководства планов упреждающего удара по Германии. Отвечу на это словами одного из самых, наверное, авторитетных среди моих оппонентов историка А. Исаева из его книги «Чудо приграничных сражений. Что на самом деле произошло в июне 1941 года?». На странице 29 он, говоря об этих планах, пишет, что «нет ничего глупее, чем представлять планы прикрытия как оборонительные планы первой операции. На удар главных сил противника планы прикрытия вовсе не рассчитывались». А со своей стороны я к этому добавлю, что подобные планы также составлялись и реализовывались перед началом войны с Финляндией, накануне ввода советских войск в Польшу, Румынию, а также в Иран. Но ведь сегодня хорошо известно, что вышеперечисленные страны не собирались нападать на СССР.

Возомнив себя самым главным специалистом в области пограничной историографии, В. Терещенко решил также доказать, что мое утверждение об отсутствии на сегодняшний день точных сведений о потерях пограничных войск в годы войны не соответствует действительности. Оказывается, он и сейчас глубоко уверен в том, что пограничные войска потеряли в годы войны 61,4 тысячи человек. Далее он пишет, что «по данным ГУПВ на 1 апреля 1942 года, из лиц начальствующего состава пограничных войск всего 5 (пять) человек попало в плен. Также, по официальным данным, количество взятых в плен пограничников едва достигает 0,3 % от всех потерь, а по моим подсчетам — чуть более 0,1 %». Далее, повторив известное специалистам число общих потерь пограничных войск по состоянию на 1 апреля 1942 года (Безвозвратные потери — 40,1 тыс. чел. и санитарные — 8,2 тыс. чел. — Прим. автора), высказав свое негодование по поводу моего утверждения, что среди пограничников также были и трусы, и предатели, и те, кто, поддавшись общей панике, дезертировали с поля боя или сдавались в плен, он заявил дословно следующее: «Я не один год работаю в архивах и не встретил ни одного документа о сдаче пограничников в плен, их трусости и побегах с поля боя. Так что это не миф, а реальность».

Ну что же, рассмотрим более подробно это утверждение.

Позволю себе привести лишь несколько выдержек из архивных документов, характеризующих морально-психологические качества некоторых пограничников в годы войны. Это ответ на утверждение моего оппонента о том, что за многие годы работы в архивах он «не встретил ни одного документа о сдаче пограничников в плен, и побегах с поля боя».

В книге доктора исторических наук Ю. Г. Кисловского «Победа зарождалась в боях на границе», к примеру, можно прочесть о том, что «пулеметчик Логвиненко (9-я погранзастава 98-го погранотряда. — Прим. автора) проявил трусость — бросил ручной пулемет и пытался сдаться немцам, пограничники расстреляли труса». В другом месте упоминается помощник начальника 11-й заставы 90-го погранотряда лейтенант Иванов, который добровольно сдался в плен немцам. Как видно из этого, подобные примеры встречаются даже в открытых источниках.

А вот еще два примера из «Доклада о служебно-боевой деятельности пограничных войск НКВД Юго-Западного фронта за период с 22.06.41 по 01.04.1942»: «Бывший командир пулеметного взвода 98 ПП, кандидат в члены ВКП(б) Киселев, в сентябре 1941 года попал в окружение и без сопротивления сдался в плен. Гестаповцы сфабриковали письмо от жителей г. Киева, в котором они, якобы, приветствуют немецкое командование и обещают вести борьбу против Красной армии. Киселев подписал эту гнусную фальшивку. Заместитель начальника оперативного отдела Управления войск полковник Денисов проявил не простительную беспечность, в результате чего попал в окружение и не оказав сопротивление, сдался в плен»[312].

Из протокола допроса бывшего военнослужащего 91-го (Рава-Русского) пограничного отряда Украинского пограничного округа П. И. Воробьева в Сивинском РО МГБ Молотовской области от 24 декабря 1946 года можно узнать, как он со своим начальником заставы угодил в плен. Отвечая на вопросы следователя, он сказал, что «22 июня 1941 г. в 4 часа утра немецкие войска обстреляли наш участок границы. Между нами и немцами завязался бой, в котором немцы разбили наш отряд, и они перешли нашу границу. Я с начальником заставы мл. лейтенантом. в деревне Дахново спрятались в стог соломы с таким расчетом, чтобы дождаться ночи и продвигаться на восток, т. к. днем двигаться не было возможности — немцы наш район обошли. Часов в 6 вечера по доносу одной украинки из деревни Дахново, фамилию я ее не знаю, нас немцы из стога соломы вытащили и взяли в плен».

А вот еще один пример на эту тему. Охрану тыла 14-й армии Карельского фронта в конце 1941 года осуществлял 82-й пограничный отряд, впоследствии преобразованный в пограничный полк. Хочу заметить, что это был далеко не самый активный в боевом отношении участок фронта, так как здесь советским войскам противостояла финская армия. За октябрь — ноябрь 1941 года число убитых и умерших от ран в этом отряде составило около 15 человек, а раненых и обмороженных — не более 10 человек. На фоне потерь пограничных отрядов и полков, сражающихся на Западном или Юго-Западном фронтах, это сущий пустяк. Но вот еще несколько цифр, характеризующих политическо-моральное состояние этого отряда. За указанный период в плену оказалось 8 военнослужащих, перебежало к врагу — 4, а осуждено военными трибуналами за членовредительство, трусость и оставление поля боя — 3 человека. При этом двоих пограничников осудили к высшей мере наказания. Среди перешедших к врагу оказался и начальник связи отряда старший лейтенант А. И. Адаменко. Кстати, в Книге Памяти он числится среди пропавших без вести. Вот такая печальная статистика.

Теперь несколько слов по поводу числа пограничников, оказавшихся в годы войны во вражеском плену. В. Терещенко утверждает, что их число не превышало и 100 человек, а среди офицеров-пограничников их было не более 5 человек. Однако на сегодняшний день уже установлены фамилии более чем 2,5 тыс. военнослужащих только Белорусского пограничного округа, которые в течение 1941–1942 годов оказались в немецком плену. Среди них около 260 человек — это командиры и политработники разного уровня. К слову сказать, общее число пограничников, оказавшихся в плену, в интернете с каждым годом растет.

Рекомендую своему оппоненту также ознакомиться со статьей «Живые мишени гестапо», опубликованной в газете «Комсомольская правда» за 16–23 января 2014 года и списком 62 советских командиров и политработников, изощренно убитых на эсэсовском стрельбище Хебертхаузен в окрестностях концлагеря Дахау. В этом месте эсэсовцы пристреливали свое оружие, а мишенями были советские военнопленные. Среди тех, кто оказался в этом скорбном списке, — 39 офицеров пограничных войск НКВД СССР, накануне войны проходивших службу в 105, 106, 107, 12, 17, 88-м и ряде других погранотрядов Прибалтийского и Белорусского пограничных округов. Только один этот пример ставит под сомнение все научные изыскания отставного капитана 1 ранга В. Терещенко. К слову сказать, сверив фамилии офицеров-пограничников из этого списка с «Книгой Памяти пограничных войск», я выяснил, что около 70 % из них числятся среди погибших или без вести пропавших, а почти треть — не учтены вовсе. Их просто выбросили из народной памяти!

Надеюсь, что я привел достаточное количество аргументов, подтверждающих мой вывод о низком уровне научных исследований этого периода в истории Пограничной службы ФСБ России.

Отдельного разговора и предметного анализа требует открытое письмо в мой адрес со стороны группы ветеранов, среди которых такие известные в пограничной службе люди, как генералы К. Е. Кортелайнен, В. С. Виноградов, Б. С. Голышев, Н. Н. Булатов, В. А. Борученко, Ф. И. Болкунов и еще несколько отставных полковников. Объясняется это несколькими причинами.

Во-первых, свое открытое письмо они разместили в интернете — и тем самым вынесли дискуссию по проблемам, поднятым в моей статье, с уровня ведомственной газеты (разовый тираж около 3-х тысяч экземпляров) на общероссийский и даже международный. Я же принципиально не стал размещать свою статью в интернете. Все это свидетельствует о том, что указанные авторы, так же, как и предыдущие мои оппоненты, своими действиями преследовали цель, далекую от поиска истины в историческом споре, а стремились как можно сильнее дискредитировать автора статьи в глазах сослуживцев и общественности. Бог им судья!

И, во-вторых, эта группа генералов и офицеров всячески подчеркивает свою оппозиционность к нынешней власти и свою преданность делу Ленина — Сталина. Они уже не раз обращались с открытыми письмами в адрес президента Российской Федерации, в которых высказывали свое несогласие с его политикой как внутри страны, так и на международной арене. Это, так сказать, тяжелая политическая артиллерия ветеранской общественности Пограничной службы ФСБ России.

Не особо разбираясь в проблемах, обозначенных в статье, авторы письма сосредоточили свое главное внимание на домыслах по поводу политических взглядов автора, пытаясь представить его антипатриотом и вообще нехорошим человеком. С их точки зрения. Поэтому в выражениях и оценках особо не церемонились. При этом они без лишней скромности преподносят себя как истинных патриотов России, главных хранителей пограничных традиций, которым, само собой, присущи кристальная честность, высочайшая офицерская честь и благородство. А вот наличие подобных качеств у своего оппонента и ему подобных они отрицают напрочь. Порой складывается впечатление, что эти люди по-прежнему живут по сталинскому принципу «Кто не с нами, тот против нас!».

В этой связи приведу всего лишь один небольшой пример, который лучше всего характеризует нравственные принципы и политическое кредо некоторых моих вышеперечисленных оппонентов.

Так уж повелось в нашей стране, что на различных мероприятиях и концертах, посвященных той или иной дате, при исполнении песни О. Газманова «Офицеры» все зрители от мала до велика своим вставанием отдают дать памяти всем погибшим в войнах и вооруженных конфликтах офицерам России. Это стало своего рода обязательным ритуалом. Но среди тех, кто подписал письмо в мой адрес, есть один генерал, который никогда и нигде не встает при исполнении этой песни. Столь неадекватное и вызывающее поведение он объясняет всего лишь своим негативным отношением к словам в песне «господа офицеры». Оказывается, что ему более близки и дороги слова «товарищи офицеры». Ну и что из этого? Разве этим можно оправдать столь неуважительное отношение и к погибшим офицерам, и ко всем окружающим людям? К тому же, не только «товарищи офицеры», но и «господа офицеры» России на протяжении многих веков мужественно и смело сражались с врагами Отечества, положив немало своих жизней на поле брани. Да и своих солдат «господа офицеры» берегли значительно лучше некоторых «товарищей офицеров». Другими словами, мои оппоненты по-прежнему на стороне «красных», большевиков и продолжают вести незримый бой с «господами офицерами». Так сказать, из засады.

В этой связи позволю высказать свою личную позицию по этому вопросу. Любить свою Родину, трудиться во имя ее процветания и быть готовым встать на ее защиту должен каждый нормальный гражданин России независимо от его политических и религиозных взглядов. Это аксиома. А вот любить или обожать некоторых правителей СССР в XX веке — Ленина, Сталина или Хрущева, а вместе с ними руководителей карательных органов Дзержинского, Менжинского, Ягоду, Ежова, Берию и т. д. — это дело каждого, и спор здесь, как мне кажется, неуместен. Как говорится, сколько людей, столько и мнений. Поэтому, отстаивая свою точку зрения, следует уважать и точку зрения любого другого человека, ибо свобода слова — это конституционное право любого гражданина России. К этому следует всем нам привыкать. На дворе ведь не 37-38-е годы прошлого столетия. Не следует также забывать, что у России в мире сегодня еще немало врагов и недоброжелателей. Так зачем же гражданам одной страны смотреть друг на друга через «прорезь прицела»? Глупо и недальновидно. К тому же, и история России началась не с октября 1917 года, а гораздо раньше.

Говоря о содержании открытого письма, следует отметить, что многие вопросы, поднятые в нем, очень часто перекликаются с теми, которые озвучили в своих статьях предыдущие мои оппоненты. В первой части этой главы я постарался подробно на них ответить. Это обстоятельство освобождает меня от необходимости повторно излагать свою аргументацию по большинству обозначенных в письме проблем. Но на некоторые выпады против себя я ответить обязан.

Честно говоря, поставив в начале своей статьи эпиграф известного русского философа И. Ильина, я и представить себе не мог, что это вызовет такую бурную и злобную реакцию. Мои оппоненты, ловко манипулируя «нужными» цитатами, попытались обвинить выдающегося ученого в поддержке фашистской идеологии и непринятии им большевизма, при этом забыв упомянуть, что он был русским патриотом. Не интернационалистом без роду и племени, а русским государственником. И этим все сказано.

Оставляя на совести этих людей подобные измышления, я хотел бы задать им несколько вопросов. К примеру, как они оценивают решение президента РФ В. В. Путина, принятое в 2005 году, о перезахоронении тела И. Ильина в России? Как преклонение перед национал-социалистической идеологией или как признание заслуг выдающегося ученого перед Россией? А неоднократные цитирования президентом мыслей И. Ильина в своих выступлениях? Это что, тоже выражение симпатии к бредовым идеям германского фюрера? Ну надо же хоть немножко думать перед тем, как что-либо сказать или написать.

Убежден, что слова, сказанные святейшим патриархом Кириллом после освящения надгробия философа И. А. Ильина, писателя И. С. Шмелева и генерала А. И. Деникина, наиболее точно передают значение этих людей для современной России. В частности, он сказал: «Замечательно, что сегодня достойно украшены монументами гробы людей, внесших такой огромный вклад в историю нашего Отечества, через соприкосновение с которыми люди учились правде и мудрости жизни. Пусть эти могилы также учат людей, как учило их пронзительное слово тех, кто покоится в этих могилах». Хочу также напомнить своим оппонентам, что с приходом Гитлера к власти И. Ильина удалили из Русского научного института, запретили печататься и выступать публично, что вынудило его покинуть Германию и переехать в Швейцарию.

Как и прежние мои оппоненты, авторы письма не забыли причислить меня к сторонникам В. Суворова (Резуна) и, наверное, одного из самых популярных на сегодняшний день в нашей стране исследователей Великой Отечественной войны М. Солонина. Сами же ставят мне в пример военного историка А. Исаева, который якобы «убедительно доказал политическую конъюнктурность» работ вышеназванных писателей.

Так ли это на самом деле? Давайте разберемся. Как известно, главным «открытием» В. Суворова (Резуна) было утверждение, что Сталин готовился в июле 1941 года нанести первым удар по фашистской Германии. В своей последней книге «Июнь 41-го. Окончательный диагноз» М. Солонин, используя огромное число новых документов, хранящихся в российских архивах, убедительно доказал наличие подобных планов. В этой связи должен заметить, что позиция самого А. Исаева на этот счет мало чем отличается от точки зрения вышеназванных авторов. Он полностью согласен с тем, что главным содержанием первой операции Юго-Западного и левого фланга Западного фронтов являлось нанесение упреждающего удара по немецким войскам вне всякой зависимости от действий противоположной стороны. Другие советские фронты до поры до времени должны были обороняться. Кто в этом сомневается, рекомендую прочитать его последнюю книгу «Чудо пограничного сражения. Что на самом деле произошло в июне 1941 года?», а также его автореферат на соискание ученой степени кандидата исторических наук на тему «Боевые действия Юго-Западного и Южного фронтов в начале Великой Отечественной войны (22 июня — 9 июля 1941 г.)». А еще раньше, в 2011 году, в интервью газете «Аргументы недели» на вопрос корреспондента о том, как он прокомментирует утверждения западных, да и некоторых российских историков о том, что Гитлер в июне 1941 г. просто опередил Сталина, который готовился напасть первым, А. Исаев заявлял, что «у Сталина действительно была запланирована наступательная операция. Но только для разгрома главных сил противника, стоявших у наших границ. С точки зрения военной стратегии претензий к ней нет. Идет подмена понятий между наступательным военным планом и политической агрессией против другого государства, наступательной военной операцией можно решать политическую задачу защиты страны». Так что взгляды А. Исаева в этом вопросе весьма схожи с позицией В. Суворова (Резуна) и М. Солонина.

Сплошь и рядом мои оппоненты упрекают меня в предвзятости в оценках событий и явлений, стремлении во что бы то ни стало утвердить свою точку зрения, не заботясь об аргументации своих выводов, и даже в фальсификации истории пограничных войск. Например, я привел в своей статье пример выхода из окружения под Киевом в сентябре — октябре 1941 года восьми пограничных отрядов, охранявших тыл Юго-Западного фронта. Основываясь на архивных документах, я утверждал, что за 2–3 недели боев пограничные части потеряли более 55 % своего личного состава от их первоначальной численности на момент начала прорыва из окружения. При этом было отмечено, что четвертая часть пограничников вышла из немецкого окружения в гражданской одежде, более половины не имели при себе оружия. Каждый шестой коммунист и практически каждый пятый член ВЛКСМ уничтожили свои документы, подтверждающие их принадлежность к этим организациям. Даже начальник одного из пограничных отрядов, чтобы живым и невредимым выйти из окружения, переоделся в гражданскую одежду, закопал свое оружие и уничтожил партийный билет, за что потом был привлечен к строгой партийной и дисциплинарной ответственности. Думаю, что он еще легко отделался.

Приведенные факты для непредвзятого исследователя могут однозначно свидетельствовать лишь, мягко говоря, о недостаточной морально-психологической стойкости указанных военнослужащих в боях при выходе из окружения. Как же эти факты прокомментировали мои оппоненты? Цитирую: «Четыре месяца подразделения и разрозненные группы пограничников, имея лишь стрелковое оружие, пробивались с боями через полосу, где столкнулись миллионные армии. Что касается гражданской одежды у некоторых пограничников, то они вступили в бой в летних гимнастерках, в них отдыхали на сырой земле и форсировали реки, к концу четвертого месяца их застали уже холода и снег. Оружие тоже не вечно, оно может быть разбито и утонуть. Конечно, плохо, что некоторые коммунисты и комсомольцы оказались без соответствующих документов». И далее они заявляют, что «это подвиг, а не разгром! Разгромленной можно считать только ту часть или армию, которая независимо от потерь утратила воинский дух и веру в победу». Вот такое примитивное обоснование вышеприведенных фактов дают бывшие высокопоставленные руководители ГУПВ КГБ СССР, пограничных округов и частей.

Предлагаю на этом конкретном примере рассмотреть некорректные приемы моих оппонентов, которые они применяют в чисто научном, а не политическом споре. Итак, в моей статье речь идет о боевых действиях восьми пограничных отрядов при выходе из окружения с середины сентября и до конца октября 1941 года. Именно за этот период их потери составили более 4 тыс. военнослужащих, или 55 % от первоначальной численности. Авторы же письма ведут речь о четырех месяцах непрерывных боев, в ходе которых пограничники якобы и понесли эти потери. Вот так, легко и непринужденно, мои оппоненты поставили проблему с ног на голову. На самом же деле начиная с 22 июня и по 18 октября 1941 года 17, 18, 20, 91, 92, 93, 94 и 98-й пограничные отряды, 42-й пограничный полк, Коломыйская отдельная пограничная комендатура и ряд более мелких частей при их численности накануне войны в 18 тыс. человек потеряли в общей сложности около 15 тыс. военнослужащих, или 83 % своего предвоенного состава. А, как известно, полностью небоеспособной является та часть или группировка войск, которая в боях понесла потери в личном составе и боевой технике в пределах 50–60 % при нарушении управления со стороны командования. В данном же случае вести речь о твердом управлении командирами своими подчиненными вообще не приходится, так как из окружения пограничники выходили мелкими группами и даже поодиночке. Мои оппоненты настойчиво проводят мысль о том, что все те, кто не смог выйти из окружения, погибли на поле боя. Но ведь чуть ранее я уже приводил официальную статистику соотношения убитых и оказавшихся в плену среди пропавших без вести военнослужащих. Думаю, что и в этом случае число пограничников, оказавшихся в немецком плену, было весьма значительным. Вышеприведенные факты убедительно свидетельствуют именно о разгроме указанных частей из состава Украинского и Белорусского пограничных округов НКВД СССР за первые 4 месяца войны. Именно после этих трагических событий приказом наркома внутренних дел СССР были расформированы более 50 пограничных частей, не имевших боевого состава, а оставшиеся пограничные отряды были переформированы в пограничные полки.

Далее авторы письма, оправдывая переодевание военнослужащих в гражданскую одежду, упоминают о наступивших якобы холодах и морозах. Какие морозы могут быть в сентябре — октябре в районе Киева? Средняя температура воздуха в этот период там не опускается ниже 15° тепла. А за утрату или оставление на поле боя оружия виновные нередко отдавались под суд военного трибунала. Авторы же открытого письма утверждают, что ничего предосудительного в этом нет.

Ну что же, обратимся к конкретным документам того времени. Например, в Приказе войскам Северо-Западного фронта № 9 от 8 июля 1941 года «О мерах по борьбе с оставлением техники, самовольным отходом с поля боя и оставлением своей части» говорится: «Объявить всему личному составу, что за самовольное оставление обороняемых рубежей, за дезертирство и самовольное убытие из части, за оставление оружия, машин и боевой техники и другого имущества на поле боя, за спарывание петлиц и знаков различия, виновные будут рассматриваться как предатели и привлекаться к самой строжайшей ответственности, вплоть до придания суду трибунала».

Далее, в указании начальника Управления политической пропаганды этого же фронта корпусного комиссара Рябчего с прискорбием констатируется, что «отмечается много случаев ничем не обоснованного уничтожения отдельными коммунистами и комсомольцами своих партийных и комсомольских документов. Проявляя трусость и поддаваясь панике, эти коммунисты и комсомольцы теряют большевистское мужество и стойкость и позорно жгут, зарывают в землю, бросают в воду и рвут свои партийные и комсомольские документы». И далее жесткое требование: «немедленно принять самые решительные и суровые меры к прекращению позорного уничтожения партийных и комсомольских документов» и т. д.

Надеюсь, что теперь моим оппонентам будет более понятно, как командование Красной армии, а значит, и пограничных войск НКВД СССР, оценивало ранее приведенные мною факты, связанные с выходом пограничников из киевского «котла».

В другом месте, возмущаясь не весьма корректными, на их взгляд, рассуждениями автора по поводу служебной карьеры и судеб некоторых пограничных генералов в годы войны, они, тем не менее, вынуждены были соглашаться с моими утверждениями, что далеко не все из них в силу особенностей их предвоенной службы проявили себя настоящими полководцами. Но, остановившись затем на трагической судьбе командующего 44-й армией, бывшего начальника пограничных войск НКВД Украинской ССР генерал-лейтенанта В. А. Хоменко, мои оппоненты вконец запутались в своих оценках. Соглашаясь с тем, что «при выезде в подчиненные штабы он и группа сопровождавших его офицеров потеряли ориентировку на местности и оказались в расположении противника, попали в плен», авторы письма чуть ниже, ссылаясь на энциклопедический словарь 1983 года выпуска, пытаются убедить читателей в том, что на самом деле генерал погиб в бою. Так погиб или оказался в плену генерал-лейтенант В. А. Хоменко? Если он погиб, то почему его нет в Книге Памяти пограничных войск? В пользу его пленения свидетельствует Директива ГКО от 7 ноября 1943 г. № 30239 за подписью самого И. В. Сталина, а не статья из какого-то энциклопедического словаря, да еще 1983 года выпуска. Но и в списке генералов Красной армии, оказавшихся в плену, его тоже нет. Но не мог же генерал после всего произошедшего с ним пропасть бесследно? К сожалению, для моих оппонентов этот вопрос не представляет какого-либо интереса.

В попытке убедить читателей в моей научной и человеческой непорядочности авторы, сами того не подозревая, предстают далеко не в приглядном виде. К примеру, критикуя меня за то, что не все свои выводы я подкрепляю ссылками на первоисточники, они сами не удосужились привести хотя бы одну такую ссылку. Напомню, что в своей статье я привел пятьдесят семь адресных ссылок на те или иные работы историков или архивные документы. Можно было и больше, но, честно говоря, я не ожидал, что в обсуждении моей статьи примут участие столь слабо подготовленные оппоненты.

Дальше еще интереснее. Авторы письма пишут, что я допускаю путаницу с военными терминами, в результате чего меняется смысл события. И приводят, на их взгляд, сногсшибательное доказательство сказанного. Цитирую этот небольшой отрывок из письма моих оппонентов полностью: «он (Автор статьи. — Прим. автора) цитирует генерала Г. П. Сечкина: «Боевые действия охватили всю западную границу СССР от Баренцева до Черного моря» — и возмущается допущенной неточностью. Но у Георгия Петровича написано «военные действия», а не «боевые», и он различал эти понятия. Подобные действия у историков квалифицируются как умышленное искажение или фальсификация». Должен признаться, что мои оппоненты верно подметили допущенную мною ошибку при цитировании работы известного пограничного ученого. Но это ведь в принципе ничего не меняет, так как эти слова — синонимы! В чем легко можно убедиться, обратившись к «Словарю синонимов» или «Политическому словарю». А вот что сказано по этому поводу в «Военном энциклопедическом словаре». В одном из них, подготовленном Военным издательством в 1983 году, сказано, что «термин «военные действия» обычно применяется к действиям стратегического масштаба, к действиям оперативно-тактического масштаба — термин «боевые действия». В другом, изданном в 2002 году, говорится, что «в военно-исторических трудах, литературе и нередко в официальных документах термин «военные действия» отождествляется с термином «боевые действия». Все ясно и понятно. Ни о какой фальсификации или умышленном искажении текста речи быть не может! Неужели моим оппонентам было так трудно заглянуть в указанные словари, чтобы не выставлять себя в неприглядном виде?

Мои критики в данном случае не уловили главного в том моем замечании по поводу слов «от Баренцева до Черного моря». Я ведь имел в виду то, что ранним утром 22 июня 1941 года военные (боевые) действия начались лишь на советско-германском и частично на советско-румынском участках границы. На границе с Венгрией они начались 27 июня, а на границе с Финляндией лишь 29 июня 1941 года. Поэтому утверждение уважаемого ученого о том, что 22 июня 1941 года «военные действия охватили всю западную границу СССР, от Баренцева до Черного моря» или «вражеская авиация нанесла, удар по всей западной пограничной полосе, от Баренцева до Черного моря» гораздо в большей степени подпадает под определение умышленной фальсификации исторических фактов.

Думаю, что настало время подвести итог состоявшейся полемики (научной дискуссией ее назвать трудно) по поводу проблем, обозначенных в моей статье «Стойко и мужественно выговаривать правду» в газете «Граница России» (№ 5–8 за 2013 год).

1. Цель статьи заключалась в том, чтобы обозначить перед научной общественностью Пограничной службы ФСБ России выявленные мною несоответствия и нестыковки, которые четко прослеживаются при внимательном изучении всей исторической литературы о деятельности пограничных войск НКВД СССР в предвоенный период и в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Также было предложено совместными усилиями и без лишнего шума, шаг за шагом их исправлять. Однако мои немногочисленные оппоненты, представляющие в основном ветеранов пограничных войск и сотрудников Центрального пограничного музея ФСБ России, решили закрыть мне рот путем открытого шельмования и клеветы, вынеся тему дискуссии за пределы пограничного сообщества. Это был их выбор, а не мой! Но он очень хорошо высветил нравственные качества моих оппонентов и их политические пристрастия.

2. В своей статье я нигде не высказал ни единого слова сомнения в величии победы советского народа над фашистской Германией, не пытался доказать, что СССР не был решающей силой в достижении победы во Второй мировой войне, и не умалял заслуги пограничников в борьбе с захватчиками, их многочисленные героические подвиги в годы войны. Я всего лишь призвал историков более взвешенно подходить к описанию героических подвигов защитников Отечества, не забывая, что им в те далекие годы пришлось сразиться с самой сильной армией Европы того времени. При этом более полно и всесторонне анализировать ошибки и просчеты в деятельности командования пограничных войск, округов и частей. Другими словами, я предложил навсегда покончить с тиражированием мифов, рожденных в 60-70-е годы прошлого века, которые и сегодня дискредитируют Пограничную службу ФСБ России в глазах научной общественности страны.

3. Внимательный анализ аргументов моих оппонентов по всем проблемам, поднятым в статье, наглядно свидетельствует о том, что ни одна моя позиция или факт не были опровергнуты. Не было приведено ни одного документа, способного доказать, что я в чем-то был неправ. Вот лишь несколько цифр. В своей статье я привел 68 конкретных фактов и примеров в подтверждение своей версии по шести обозначенным в ней темам. Были попытки моих оппонентов поставить под сомнение не более 25 % из них. По остальным — гробовое молчание. Даже на приведенный мною пример об участии пограничников 79-го (Измаильского) пограничного отряда Молдавского округа НКВД СССР в крупной военно-политической провокации на территории Румынии 21 июня 1941 года, т. е. за несколько часов до начала фашистской агрессии, никто из моих оппонентов никак не отреагировал. Вывод, я думаю, напрашивается один: в статье я в целом верно отразил основные противоречия и нестыковки, которые на сегодняшний день существуют в пограничной историографии, касающиеся участия пограничников в Великой Отечественной войне. А столь неадекватная реакция моих оппонентов на статью заключается в том, что я фактически развенчал многих маститых пограничных историков, а также некоторых работников Центрального пограничного музея ФСБ России, которые многие десятилетия эксплуатировали тему «небывалого героизма» пограничников в годы войны не путем глубокого исследования этой проблемы, а за счет тиражирования многочисленных мифов военного и послевоенного периодов. Некоторые ветераны-пограничники, на мой взгляд, с одной стороны стали заложниками своих политических пристрастий, а с другой стороны — они по-прежнему глубоко убеждены в том, что история вообще, а пограничная история в частности призвана быть основным средством воспитания патриотизма у подрастающего поколения. Я же в своей статье предложил рассматривать историю как сферу научной деятельности, опирающуюся в своих выводах на конкретные факты, подтвержденные архивными и другими документами. При этом я убежден, что история не столько воспитывает, сколько учит тому, как можно сегодня и в будущем избежать ошибок прошлого.

В заключение хочу привести слова Андрея Мелехова, автора ряда интересных книг о начальном периоде войны: «Историческая правда — это иммунная система той или иной нации. Если российский, украинский или, скажем, немецкий народ не могут найти в себе силы посмотреть на свое реальное отражение в беспощадном зеркале минувших событий, если у них нет сил и смелости увидеть себя такими, как они есть (или, вернее, «были»), им суждено повторять те же ошибки и в будущем. Каков же выход? Он одновременно прост и сложен: надо больше читать. Читайте книги, в которых отражаются различные (и даже противоположные) точки зрения. Анализируйте и подвергайте сомнению любые догмы. В особенности же будьте осторожны в отношении тех «священных коров», про которых нам твердят: «Не трогать!». И не обращайте внимания на звания, должности, седины и солидную манеру речи: большая часть самых бессовестных врунов от истории как раз и оказываются солидно выглядящими и веско рассуждающими академиками, «членами» и лауреатами. Как правильно сказал когда-то Мюнхгаузен-Янковский: «Самые большие глупости произносятся с самым умным выражением лица»…».

Давайте и мы последуем этому совету, ибо правда о войне не способна умалить хотя бы на йоту значение славной Победы советского народа в той страшной войне.

http://www.urokiistorii.ru/current/dates/3222.

Берия Л.П. Второй войны я не выдержу… Тайный дневник 1941–1945. — М., 2011. — С. 78.

Мартиросян А.Б. Сто мифов о Берии. От славы к проклятиям. 1941–1953. — М., 2010. — С. 55.

Берия Л.П. Сталин слезам не верит. Личный дневник 1937–1941. — М., 2011. — С. 267.

http://www.statehistory.ru/834/Deystviya-pogranichnikov-21-22-iyunya-1941-goda.

Сульянов А.К. Берия. Арестовать в Кремле. — М., 2004. — С. 191–198.

Берия Л.П. Сталин слезам не верит. Личный дневник 1937–1941. — М., 2011. — С. 279.

РГВА. Ф. 38261. Оп. 1. Д. 255, Л. 252–253.

Берия Л.П. Сталин слезам не верит. Личный дневник 1937–1941. — М., 2011. — С. 283.

Берия Л.П. Второй войны я не выдержу… Тайный дневник 1941–1945. — М., 2011. — С. 138.

ЦАМО. Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 143, Л. 277–278.

Пограничные войска СССР в годы Второй мировой войны. 19391945. — М., 1995. — С. 11–12.

Пограничник, 1944, № 2.

Пограничник, 1945, № 11–23.

Пограничник, 1946, № 1–2.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Д. 29. Л. 109.

Роковые решения. Перевод с английского. — М., 1958. — С. 82.

Сандалов Л.М. 1941. На московском направлении. — М., 2010. — С. 413, 424.

Военно-исторический архив, 2002, № 6.

Сечкин Г.П. Граница и война: пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 455–456.

Панарин И.Н. Первая мировая информационная война. Развал СССР. — СПб., 2010, — С. 98; Панарин И.Н. Развал СССР осуществили не США, а Великобритания // Русский вестник, 2010, № 18 (сентябрь); Берия Л.П. Сталин слезам не верит. Личный дневник 1937–1941. — М., 2011. — С. 266.

ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 134. Л. 143–144.

Гальдер Ф. Военный дневник: 1941. — Смоленск, 2006. — С. 254–255.

Иринархов Р. Красная армия в 1941 году. — М., 2009. — С. 247; Гланц Д. Советское военное чудо 1941–1943. Возрождение Красной армии. — М., 2008. — С. 241.

Пограничная служба России. Энциклопедия. Формирование границ. Нормативная база. Структура. Символы. — М., 2009. — С. 240; РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 605. Л. 128.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 583.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 208.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 2. В 2-х кн. Кн. 1. — М., 2000. — С. 74; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 254; Селезнев В.М. Актуальные проблемы пограничной истории России и СССР XX века. — М. 2008. — С. 199.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1316. Л. 178–180.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 376–379.

ЦПА ФСБ РФ. Ф. 14. Оп. 5. Д. 2505. Л. 32–33. Приводится по кн. Кисловский Ю.Г. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 52.

РГВА. Ф. 40926. Оп. 1. Ед. хр. 541. Л. 88.

Сечкин Г.П. Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 207; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 234.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Д. 1. Л. 12–14.

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 683524. Д. 15. Л. 24–26.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 235.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 240.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 241.

Терещенко В.В. На охране рубежей Отечества. — М., 2008. — С. 245–246.

Директива Генерального штаба Вооруженных Сил СССР № 6795с от 04.11.1961. — с. 76–81.

Приказ Министра внутренних дел СССР № 0205 от 31.05.1956. — С. 38.

Пограничная служба России. Энциклопедия. Формирование границ. Нормативная база. Структура. Символы. — М., 2009. — С. 526.

Приказ Министра внутренних дел СССР № 0205 от 31.05.1956. — С. 26–37.

РГВА. Ф. 38658. Оп. 1. Д. 3.; Ф. 38658. Оп. 1. Д. 1. Л. 29–30 и др.

Генерал Власов: История предательства. В 2 т. В 3 кн. Т. 2. Кн. 1. — М., 2015. — С. 208, 228, 235, 236, 276, 294 и др.; Там же. Т. 1, с. 233.

Генерал Власов: История предательства. В 2 т. В 3 кн. Т. 1. — М., 2015. — С. 1003–1004; Там же. Т. 2, Кн. 1, с. 815–816; Сысоев Н.Г. Тайный сыск России. От жандармов до чекистов. — М., 2005. — С. 205–209.

РГВА. Ф. 32924. Оп. 1. Д. 89. Л. 76.

РГВА. Ф. 32925. Оп. 1. Д. 66. Л. 127–128.

http://zhistory.org.ua/pogrzovo.htm.

http://www.statehistory.ru/834/Deystviya-pogranichnikov-21-22-iyunya-1941-goda.

http://www.poisk.slo…rticle&artid=46; http://www.polk.ru/forum/index. php?showtopic=2083.

1941 год. Страна в огне. Книга 2. Документы и материалы. — М., 2011. — С. 490–494.

Пограничник, 2011, № 6.

http://militera.lib.ru/memo/russian/andreev_am/01.html.

РГВА. Ф. 38658. Оп. 1. Д. 1. Л. 2-34.

Кисловский Ю.Г. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 208–209.

По обе стороны Карельского фронта, 1941–1944: документы и материалы / Ин-т яз., лит. и истории Карел. науч. центра РАН; сост.: А.В. Климова, В.Г. Макуров. — Петрозаводск, 1995. — С. 61–62.

По обе стороны Карельского фронта, 1941–1944: документы и материалы / Ин-т яз., лит. и истории Карел. науч. центра РАН; сост.: А.В. Климова, В.Г. Макуров. — Петрозаводск, 1995. — С. 79.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Д. 7. Л. 5.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Д. 7. Л. 73.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Д. 7. Л. 54.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941: Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 313.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941: Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 357.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941: Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 309.

Сечкин Г.П. Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 47; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 146.

Сечкин Г.П. Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 95; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 174.

Шевченко В. Войска НКВД СССР в Отечественной войне 1941–1945 гг. // Пограничник, 1945, № 11–12. — С. 29.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 1. Д. 142. Л. 28–30.

http://pogranec.ru/scowthread.php?t=31624&page=9.

Боярский В.И., Цветков А.И. Хронотон генерала Масленникова. Забытый полководец. — М., 2010. — С. 214.

Кисловский Ю.Г. От первого дня до последнего. — М., 1988. — С. 111.

Кисловский Ю.Г. Граница. Июнь 1941. — М., 1995. — С. 269; Кисловский Ю.Г. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 252.

Мартиросян А.Б. Сто мифов о Берии. Вдохновитель репрессий или талантливый организатор? 1917–1941. — М., 2010. — С. 424.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 2. — М., 2011. — С. 642.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 2. — М., 2011. — С. 107.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 2. — М., 2011. — С. 654.

http://blackseafleet-21.com/news/22-06-2014_vojna-i-mif-pochemu-stalin-ne-poveril-zorge.

Бунинч И. Операция «Гроза». Фатальная ошибка Сталина. — М., 2008. — С. 432–434.

ЦАМО РФ. Ф. 16.Оп. 2951. Д. 237. Л. 1-15.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 1. — М., 2011. — С. 87.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 2. — М., 2012. — С. 608–609.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 2. — М., 2012. — С. 608–609.

Сандалов Л.М. На московском направлении. — М., 2010. — С. 399.

Еременко А.И. Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946. — М., 2013. — С. 70.

Еременко А.И. Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946. — М., 2013. — С. 83.

Еременко А.И. Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946. — М., 2013. — С. 92.

Сечкин Г.П. Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 82; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 164.

Накануне войны. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г. Электронная версия текста с сайта militera.lib.ru/docs/da/sov-1940/index.html.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1939 — июнь 1941: Сборник документов и материалов. — М., 1970. — С. 382.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 275.

Боярский В.И., Цветков А.И. Хронотон генерала Масленникова. Забытый полководец. — М., 2010. — С. 55–57.

Селезнев В.М. Актуальные проблемы пограничной истории России и СССР XX века. — М., 2008. — С. 159–161.

Сечкин Г.П. Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 85–86; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 68–69.

Сечкин Г.П. Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 86–87; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 69–70.

Еременко А.И. Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946. — М., 2013. — С. 69.

РГВА. Ф. 40926. Оп. 1. Ед. хр.521. Д. 1. Л. 128–129.

РГВА. Ф. 40926. Оп. 1. Ед. хр.521. Д. 1. Л. 247.

РГВА. Ф. 40926. Оп. 1. Ед. хр.521. Д. 1. Л. 242.

Зимняя война 1939–1940 гг. в документах НКВД / авт. — сост. Бернев С.К., Рупасов А.И. — СПб., 2010. — С. 115.

Зимняя война 1939–1940 гг. в документах НКВД / авт. — сост. Бернев С.К., Рупасов А.И. — СПб., 2010. — С. 116–121.

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне: Статьи и публикации. Т. 1. Кн. 1 (11.1938 — 12.1940). Часть 3. Документ № 38.

РГВА. Ф. 35086. Оп. 1. Д. 2. Л. 95–97.

Сечкин Г.П. Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 307; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 255.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Ед. хр. 7. Л. 2.

ЦПА ФСБ РФ. Ф. 14. Оп. 5. Д. 2505. Л. 32–33. См. Кисловский Ю.Г. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 52.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Д. 2. Л. 157.

ОГА МВД Украины. Ф. 46. Д. 63. Л. 1–3. См. 1941 год. Страна в огне. Книга 2. Документы и материалы. — М., 2011. — С. 511–512.

ЦА ФСБ России. См. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: сборник документов. Т. 3. Кн. 1. — М., 2000. — С. 174.

РГВА. Ф. 32924. Оп. 1. Д. 88. Л. 146–47.

РГВА. Ф. 32905. Оп. 1. Д. 163. Л. 169–70.

Рис Лоуренс. Сталин, Гитлер и Запад. Тайная дипломатия великих держав. — М., 2012. — С. 159–161.

Примечание:

1. В феврале 1941 года из подчинения ГУПВ НКВД были выведены оперативные части, для руководства которыми было создано Управление оперативных войск (штат 61 чел.). В апреле 1942 года на его базе было создано ГУВВ (Главное управление внутренних войск) со штатом 174 чел.

2. В начале 1941 года Главные управления преобразованы в Управления, а с началом войны в отделы.

РГВА. Ф. 38621. Оп. 1. Д. 254. Л. 242.

Политбюро и дело Берии. Сборник документов. Под общ. ред. О.Б. Мозохина. — М., 2012. — С. 21.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 1. В 2-х кн. Кн. 1. — М., 2000. — С. 299.

Пограничная служба России. Энциклопедия. Формирование границ. Нормативная база. Структура. Символы. — М., 2009; РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 376–379.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 206.

Свиридов А.А. Батальоны вступают в бой. — М., 1967. — С. 3, 22–23.

ЦАМО. Ф. 344. Оп. 5564. Д. 1. Л. 34–35.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Д. 221. Л. 15.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Ед. хр. 7. Л. 7.

ЦПА ФСБ РФ. Ф. 19. Оп. 229. Д. 66. Л. 18.

Примечание:

1. Группировка пограничных войск НКВД СССР, привлекаемая для прикрытия госграницы на период отмобилизования, сосредоточения и развертывания войск Красной армии (См. Иринархов Р. Красная армия в 1941 году. — М., 2009. — С. 262–355).

2. Запланированная группировка пограничных войск НКВД СССР для охраны тыла Действующей Красной армии (См. Гланц Д. Советское военное чудо 1941–1943. Возрождение Красной армии. — М., 2008. — С. 265).

3. Реально выделенная группировка пограничных войск НКВД СССР для охраны тыла Действующей Красной армии с 27.06.1941 г. (См. РГВА. Ф. 38652. On. 1. Ед. хр. 8. Л. 376–379).

Примечание:

1. С учетом численности пяти инженерно-строительных рот (2,2 тыс. чел.), переданных на доукомплектование пограничных отрядов.

2. Сухопутная группировка ПВ на Западе СССР без учета численности Черноморского пограничного округа и Архангельского пограничного отряда (3,4 тыс. чел.).

3. Численность сухопутной группировки ПВ на Западе СССР, переданной в оперативное подчинение начальников войск по охране тыла ДКА.

4. Численность пограничных частей, которые в начале войны предполагалось использовать для формирования особых погранбатальонов и мотострелковых дивизий НКВД СССР.

РГВА. Ф. 38261. Оп. 1. Д. 255. Л. 250–251.

РГВА. Ф. 38261. Оп. 1. Д. 255. Л. 252–253.

Панарин И. Первая мировая информационная война. Развал СССР. — СПб., 2010. — С. 98; Развал СССР осуществили не США, а Великобритания // Русский вестник, 2010, № 18 (сентябрь).

Бунич И. Операция «Гроза». Фатальная ошибка Сталина. — М., 2008. — С. 215–216.

http://club.belaruspartisan.org/user/?pagen=2&UID=3232.

ЦА ФСБ России. Приводится по книге: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 1.

РГВА. Ф. 38658. Оп. 1. Д. 8. Л. 1.

РГВА. Ф. 38658. Оп. 1. Д. 8. Л. 2.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Д. 7. Л. 102.

РГВА. Ф. 38658. Оп. 1. Д. 7. Л. 9-11.

http://svr.gov.ru/smi/2001/itogi20010507.htm.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Ед. хр. 7. Л. 9.

http:/www.warheroes.ru/hero.asp?Hero_id=2448

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941: Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 293.

Политбюро и дело Берии. Сборник документов. Под общ. ред. О.Б. Мозохина. — М., 2012. — С. 350.

Грейгъ О., Грейгъ О.И. Русский царь Иосиф Сталин. Все могло быть иначе. — М., 2012. — С. 125–126.

Я через 2 года вернусь. Петр Поваляев — письма из армии. 1939–1941 // Публикация С. Аркавина. — Петрозаводск, 2015. — С. 33.

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 898. Л. 14–22.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С.125.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 65.

Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) Пленума ЦК КПСС и другие документы. Приложение № 4. — М., 2001.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. — М., 1974. — С. 265–266.

Василевский А.В. Дело всей жизни. Издание 3-е. — М., 1978.

Стариков Н.А. Кто предупредил Сталина // Аргументы недели, 2011 (8 и 16 июня).

Ямпольский В.П. Уничтожить Россию весной 1941 г. (А. Гитлер. 31 июля 1940 года): Документы спецслужб СССР и Германии. 1937–1945 гг. — М., 2008.

Стаднюк И.Ф. Исповедь сталиниста. Кн. 2. — М., 1993.

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. — М., 2008.

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия. Союзники или враги? — М., 2008.

http://lenta.ru/articles/2015/03/26/pobedaetush.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Ед. хр. 7. Л. 3

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Ед. хр. 7. Л. 34.

http://www.statehistory.ru/834/Deystviya-pogranichnikov-21-22-iyunya-1941-goda.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941: Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 237.

http://pogranec.ru/scowthread.php?t=15644&page=12.

Исаев А.В. Генерал А.Г. Потатурчев в немецком плену // Военноисторический журнал, 2011. № 8. — С. 53.

Попов А.Ю. 15 встреч с генералом КГБ Бельченко. — М., 2002. — С. 126.

Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. — М., 1997.

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. — М., 1989.

ВА-МА, RH24-20/8; ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 134. Л. 143–144; www.solonin.org/doc_zhurnal-boevyih-deystviy-20-go.

Мадер Юлиус. Абвер: щит и меч Третьего рейха; http://feldgrau. info/2010-09-02-14-39-07/3392-divizija-brandenburg-800-mnogo-teksta.

http://zhistory.org.ua/ria2206.html.

Исаев А.В. Чудо приграничного сражения. Что на самом деле произошло в июне 1941 года? — М., 2013. — С. 68, 492.

ЦАМО. Ф. 208. Оп. 2552. Д. 32; http://mil.ru/files/files/camo/gallery_1. html.

Судоплатов П.А. Разведка и Кремль (записки нежелательного свидетеля). — М., 1996. — С. 18.

Мерецков К.А. На службе народу. — М., 1971.

Ерошкин В., Ямпольский В. Мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Сайт: zwb2.narod.ru.

Болдин И.В. Страницы жизни. —М., 1961. —С. 85.

Воронов Н.Н. На службе военной. — М., 1963. — С. 176.

Кузнецов Н.Г. Курсом к победе. —М., 1975. —С. 11.

Касатонов И.В. Севастополь — испытание войной. Sevastopol-souz. ru/articles.. kasatonov-sevastopol…

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Ед. хр. 7. Л. 4.

eh49.livejournal/com/37668.html.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 208–209.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. — М., 1974. — С. 262–263.

ЦАМО. Ф. 48а. Оп. 3408. Д. 3. Л. 257–259.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 81.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941: Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 329.

Тылец В.А. Граница 41. Белорусский пограничный округ. Малоизвестные страницы истории. — Минск, 2011. — С. 143.

http://213sp56sd.ucoz.ru/publ/vospominanija_veteranov/vospominanija_ veteranov_184_sp/vospominanija_pulemetchika_alekseenko_m_i/4-1-0-35.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941: Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 324.

Журнал «Пограничник», № 1–2, 1946 г. — С. 4–5.

НАРБ. Ф. 4п. Оп. 33а. Д. 64. Л. 36–41. Опубликовано: 1941 год. Страна в огне. Книга 2. Документы и материалы. — С. 401–402.

НАРБ. Ф. 4п. Оп. 33а. Д. 77. Л. 237–240. Опубликовано: 1941 год. Страна в огне. Книга 2. Документы и материалы. — С. 401–402.

Мельтюхов М.И. Начальный период в документах военной контрразведки (22 июня — 9 июля 1941 г.): сборник. Трагедия 1941-го. Причины катастрофы. — М., 2008 — С. 4–39.

Роковые решения. — М., 1958. — С. 83.

NARA. T. 314. R. 715. F. 27—126. (Документ приводится по сайту Solonin.org).

Терещенко В.В. На охране рубежей Отечества. — М., 2008. — С. 280–281.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 241.

Кисловский Ю. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 272.

РГВА. Ф. 32925. Оп. 1. Д. 64. Л. 80.

1941 год. Страна в огне. Книга 2. Документы и материалы. — М., 2011. — С. 492.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 222.

Петров И.И. 1941. Пограничники в бою. Они не сдавались в плен. — М., 2008. — С. 55.

Пограничная служба России. Энциклопедия. Биографии. — М., 2008. — С. 432.

http://pv-zastava.clan.su/publ/7–1–0–22.

http://www.proza.ru/2015/03/25/1181.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 419; Кисловский Ю.Г. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 285; Пограничник, 1941, № 13.

Тылец В.А. Граница 41. Белорусский пограничный округ. Малоизвестные страницы истории. — Минск, 2011. — С. 208.

Кисловский Ю.Г. Победа зарождалась в боях на границе. — М., 2005. — С. 81.

Сечкин Г.П. Граница и война: пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М.: Граница, 1993. — С. 102.

Тылец В.А. Граница 41. Белорусский пограничный округ. Малоизвестные страницы истории. — Минск, 2011. — С. 207–208.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 887.

http://pvrf.narod.ru/dok/1939-1945/dok28.html.

Селезнев В.М. Актуальные проблемы пограничной истории России и СССР XX века. — М., 2008. — С. 201.

Мартиросян А.Б. На пути к победе. — М., 2008. — С. 10.

Селезнев В.М. Актуальные проблемы пограничной истории России и СССР XX века. — М., 2008. — С. 173–174.

BA-MA. RH 24–48/4; ВА-МА. RH 20–17/774; ВА-МА. RH 24–49/8; ВА-МА. RH 24-3/43; ВА-МА. RH 24–41/6; NARA. T.313. R.225. f.f.0052–0073; NARA. T.314. R.1470. f.f.0067–0088 и др. (Выдержки из трофейных документов приводятся по сайту Solonin.org).

Роковые решения. — М., 1958. — С. 82–83.

ЦАМО. Ф. 325. Оп. 4570. Д. 36. Л. 1-1об.

В июне сорок первого… Страницы героической обороны Лиепаи. — Рига, 1986; http://www.nashapobeda.lv/969.html.

Петров И.И. Записки о пограничниках моего поколения. Кн. 7. — М., 2011. — С. 90.

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 579. Л. 220–26.

РГВА. Ф. 38880. Оп. 1. Д. 179. Л. 35–6.

НАРБ. Ф. 4п. Оп. 29. Д. 3. Л. 54–59. Приводится по книге: «1941 год. Страна в огне. Книга 1. Очерки. — М., 2011.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 1. Д. 179. Л. 35.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 1. Д. 179. Л. 34.

Антипенко Н.А. На главном направлении. — М., 1967.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 3. В 2-х кн. Кн. 1. — М., 2000. — С. 167–174.

Примечание:

1. В числителе — за подвиги, совершенные в составе погранвойск, в знаменателе — в составе РККА и ВМФ.

2. Частей, соединений и кораблей.

Пограничник, 1945, № 11–12.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 670–675; Терещенко В.В. На охране рубежей Отечества. — М., 2008. — С. 532–535.

Кисловский Ю.Г. Граница. Июнь 1941. За строкой боевых донесений, сообщений Совинформбюро и воспоминаний участников боев. — М., 1995. — С. 379–394.

Правда, 1946 г., 14 марта.

Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. В 2 кн. Кн. 2. — М., 1990. — С. 418.

Международная жизнь, 1961 г., № 12. — С. 8.

Всероссийская Книга Памяти. 1941–1945: обзорный том. — М., 1995. — С. 395–396; Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. — М., 2009. — С. 43.

Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. — М., 2009. — С. 51.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 5.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 212.

Горячевский А.П. Медицинская служба пограничных войск НКВД СССР в Великой Отечественной войне. — М., 2005. — С. 31–32.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 212, 322.

Литвиненко В.В. Цена войны. Людские потери на советско-германском фронте. — М., 2014. — С. 6–8.

Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. — М., 2009. — С. 190–212.

Селезнев В.М. Актуальные проблемы пограничной истории России и СССР XX века. — М., 2008. — С. 259.

Кисловский Ю.Г. Граница. Июнь 1941. — М., 1995. — С. 371.

Книга Памяти пограничников, погибших и без вести пропавших в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 2-х т. Т. 1. — М., 1995. — С. 27.

Книга Памяти пограничников, погибших и без вести пропавших в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 2-х т. Т. 1. — М., 1995. — С. 496.

Книга Памяти пограничников, погибших и без вести пропавших в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 2-х т. Т. 1. — М., 1995. — С. 633.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Д. 5. Л. 28.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 1. Д. 150. Л. 13.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 1. Д. 143. Л. 15.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 1. Д. 143. Л. 1–3.

Боярский В.И., Цветков А.И. Хронотон генерала Масленникова. Забытый полководец. — М., 2010. — С. 91; Пограничная служба России. Энциклопедия. Формирование границ. Нормативная база. Структура. Символы. — М., 2009. — С. 500; Терещенко В.В. На охране рубежей Отечества. — М., 2008. — С. 292.

Примечание:

1. Структура безвозвратных потерь рассчитана автором в соответствии с аналогичными пропорциями потерь (в %) по состоянию на 1.04.42.

Христофоров В.С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. — М., 2011. — С. 33–34.

РГВА. Ф. 32925. Оп. 1. Д. 394.

По состоянию на 1 апреля 1941 года численность пограничных войск НКВД СССР составляла (по списку) 159 087 чел., из них: нач. состав — 23 003 чел. (14,5 %), мл. нач. состав — 27 168 чел. (16,3 %) и ряд. состав — 108 916 чел. (69,2 %).

Примечание: Представленная статистика взята из документов, хранящихся в РГВА (Ф. 32880. On. 1. Д. 142. Л. 76-106.)

Примечание: Без учета небоевых потерь.

Примечание:

1. В годы Первой мировой войны структура потерь военнослужащих русской армии среди пропавших без вести и оказавшихся в плену выглядела так: убито и умерло от ран — 29 %, оказались в плену — 71 %.

2. Грейгъ О. Сталин мог ударить первым. — М., 2010. — С. 61–62.

3. Александров К.: неопубликованное интервью, размещенное в интернете, 2010 г.

4. Сборник статей «Альтернативная реальность. Все могло быть иначе». Кремлев С. «Если бы самолеты взлетели», с. 115.

5. Солонин М. 22 июня. Анатомия катастрофы. — М., 2010. — С. 369–370.

6. Пыхалов И., Лопуховский Л. и др. Умылись кровью? Ложь и правда о потерях в Великой Отечественной войне. — М, 2012.

7. Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. — М, 2009. — С. 323.

Примечание:

1. Солонин М. 22 июня. Анатомия катастрофы. — М., 2010. — С. 369–370.

2. Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945 гг.). — М., 2008. — С. 212.

Берия Л.П. Второй войны я не выдержу… Тайный дневник 1941–1945. — М., 2011. — С. 78.

РГВА. Ф. 32925. Оп. 1. Д. 64. Л. 78.

Copyright © Сайт «Наша Победа. IV». 2010–2012; http://forum. patriotcenter.ru/index.php?topic=63160.0 и др.

Кишкурно Я.А. Карельский перешеек. Неизвестная война, 1941. — СПб., 2011. — С. 59.

Шуневич В. Возле останков расстрелянной врача санитарного поезда лежали губная помада и зеркальце. Ее руки были скручены телефонным проводом… / Вадим Шуневич // Факты, Украина, 11.01.2012; http:// chapaev69.livejournal.com/213560.html.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 118–120; Там же. Ед. хр. 36. Л. 1-18.

Книга Памяти пограничников, погибших и без вести пропавших в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 3-х т. Т. 3. — М., 1995. — С. 3.

Воронкова И.Ю. «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…». Минск и минчане в первые дни Великой Отечественной войны. — Минск, 2011. — с. 86; Пограничные войска СССР. 1939 — июнь 1941. Сборник документов и материалов. — М., 1970. — С. 402.

pogranec.ru/showthread.php?t=8784&page=5.

РГВА. Ф. 38658. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 87.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941. Сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 764, 767, 771–772.

Тылец В.А. Граница 41. Белорусский пограничный округ. Малоизвестные страницы истории. — Минск, 2011. — с. 76–78, 81–82, 85, 96–97, 106–107, 109–111, 118, 121.

РГВА. Ф. 32880. Оп. 5. Д. 7. Л. 19.

Топтыгин А. Запрещенный Берия. Гений госбезопасности или исчадие ада? — М., 2012. — С. 174.

Войска называются внутренними. — М., 1982. — С. 307.

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1941: сборник документов и материалов. — М., 1976. — С. 175.

Попов А.Ю. 15 встреч с генералом Бельченко. — М., 2002. — С. 148.

Сечкин Г.П. Граница и война: пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 456.

Мухин Ю.И. Убийство Сталина и Берии. — М., 2002. — С. 252.

http://home.samgtu.ru/-fedosov/history/war_stat.html.

Соколов Б.В. Мифическая война. Миражи Второй мировой. — М., 2011. — С. 330.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). Приложение № 14. — М., 2008. — С. 632–637.

Примечания:

1. Романько О. В. Советский легион Гитлера. Граждане СССР в вермахте и СС. — М, 2006; Кирсанов Н. А., Дробязко С. И. Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Национальные и добровольческие формирования по разные стороны фронта // Отечественная история, 2001; Пушкарев Б. С. Две России ХХвека. Обзор истории 1917–1993 гг. — М, 2008; Эрлихман В. Потери народонаселения в XXвеке. Справочник //М.: Русская панорама, 2004; Русак А. В. Советские солдаты и офицеры в рядах вермахта и Ваффен-СС в годы Второй мировой войны. — Киев., 2000.

2. Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. 1914–1915. — Минск, 2003.

3. Дробязко С. И. Под знаменами врага. Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил 1941–1945. — М., 2004; Исаев А. В. Сталинград. За Волгой для нас земли нет. — М, 2008; Жуков Д. А., Ковтун И. И. Русская вспомогательная полиция. — М.: Академия поэзии, «Московский писатель» /Библиотека журнала «Эхо войны», вып. 2. 2009; Романько О. В. Мусульманские легионы во Второй мировой войне. — М., 2004.

4. Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. — М, 2001.

5. Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. — М, 2009. — С. 51; Русский корпус на Балканах (1941–1945). Сборник воспоминаний и документов / Подред. Н. Н. Протопопова, И. Б. Иванова. — СПб., 1999; Пыхалов И., Лопуховский Л. и др. Умылись кровью? Ложь и правда о потерях в Великой Отечественной войне. — М., 2012.

6. Гофман И. Власов против Сталина. Трагедия Русской освободительной армии 1944/1945 гг. — М, 2005.

7. Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. — М., 2001.

8. Горбачевский Б. Победа вопреки Сталину. Фронтовик против сталинистов. — М., 2011; Солонин М. 22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война? — М., 2006.

9. Солонин М. 22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война? — М., 2006; Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. — М., 2001.

10. Эрлихман В. Потери народонаселения в XX веке. Справочник — М., 2004.

11. Чубайс И. Великая Отечественная война была гражданской. Новые известия, статья от 25.10.2010.

12. Горбачевский Б. Победа вопреки Сталину. Фронтовик против сталинистов. — М., 2011; Земсков В. Н. Смертность заключенных в 1941–1945 гг. Сборник: Людские потери СССР в Великой Отечественной войне. — СПб., 1995; Эрлихман В. Потери народонаселения в XX веке. Справочник — М., 2004.

Барсенков А.С., Вдовин А.И. История России. 1917–2004: учебное пособие для студентов вузов. — М., 2005. — С. 322; Николаевский Б. Тайные страницы истории. — М., 1995; Энтони Саттон. Уолл-стрит и большевистская революция. — М., 1998.

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 3. Л. 95–96; Военно-исторический журнал, 1992, № 4, 5.

Сталин И.В. Сочинения. Т. 18. — Тверь: Союз, 2006; РГВА. Ф. 4. Оп. 12. Д. 98. Л. 617–622.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: сборник документов. Т. 2. В 2-х кн. Кн. 2. — М., 2000. — С. 85–86; ЦАМО. Ф. 251. Оп. 646. Д. 465. Л. 231–233.

Генерал Власов: история предательства. В 2 т. В 3 кн. Т. 1. — М., 2015. — С. 977–980; Новый часовой, № 2. Русский военно-исторический журнал. — СПб., 1994. — с. 173–175.

Берия Л.П. Второй войны я не выдержу… Тайный дневник 1941–1945. — М., 2011. — С. 78.

Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 55–57; Границе нужны профессионалы. — М., 2003. — С. 95–98; Петров И.И. 1941. Пограничники в бою. Они не сдавались в плен. — М., 2008. — С. 28.

РГВА. Ф. 40926. Оп. 1. Ед. хр. 541. Л. 1–5.

РГВА. Ф. 40926. Оп. 1. Ед. хр. 522. Л. 174–78.

РГВА. Ф. 40926. Оп. 1. Ед. хр. 541. Л. 91.

Военно-исторический архив № 5. 2012. Владимиров А.С. Пограничные войска в июне 1941-го. — С. 9.

ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 16. Д. 46. Л. 43; http://relicfinder.infb/fbrum/ viewtopic.php?f=58&t=664&start=40

http://zhistory.org.ua/index.html.

Я через 2 года вернусь. Петр Поволяев — письма из армии. 1939–1944. // Публикация С. Аркавина. — Петрозаводск, 2015.

http://politico.ua//blogpost54758.

Бешанов В.В. Кадры решают все: суровая правда о войне 1941–1945 гг. — М., 2006.

http://pogranec.ru/showthread.php?t=33537.

Сечкин Г.П. Граница и война: пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. — М., 1993. — С. 41, 44–45; Испытанные войной. Пограничные войска (1939–1945). — М., 2008. — С. 143–145; Часовые переднего края. Брестская Краснознаменная пограничная группа им. Ф.Э. Дзержинского. — Брест, 2011. — С. 42–43, 47.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 5, 7–.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 25, 74, 94.

АП РФ. Ф. 3. Оп. 57. Д. 59. Л. 54–6, 64–6.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Д. 1. Л. 94, 100, 133, 174, 206.

РГВА. Ф. 38652. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 105; Там же, Ф. 40926. Оп. 1. Ед. хр. 522. Л. 68–69.

РГВА. Ф. 32924. Оп. 1. Д. 89. Л. 135–37.

Попель Н.К. В тяжкую пору. — М., 1959. — С. 267.

http://iremember.ru/svyazisti/braginskiy-mikhail-abramovich.html.

Попель Н.К. В тяжкую пору. —М., 1959. —С. 267.

Головин Н.Н. Военные усилия России в Мировой войне. — М., 2001. — С. 148.

Пограничная служба России. Энциклопедия. Формирование границ. Нормативная база. Структура. Символы. — М., 2009. — С. 253.

http://iremember.ru/svyazisti/braginskiy-mikhail-abramovich.html.

РГВА. Ф. 32925. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 115–117, 168–172.

Перестройка работы первичных партийных организаций пограничных войск в новых условиях (1985–1990 гг.). Дипломная работа. АОН при ЦК КПСС. — М., 1991.

Шевякин А.П. КГБ против СССР. 17 мгновений измены. — М., 2012. — С. 535.

РГВА. Ф. 32925. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 168–169.