История института штрафных частей и заградительных отрядов в Красной армии – зримый пример т. н. «белых пятен», потребность в стирании которых общество стало ощущать по мере либерализации политического режима в СССР во второй половине 1980-х гг. У науки своя логика развития, и темпы прорыва к новому знанию далеко не всегда совпадают со скоростью перемен политического характера. Так произошло и в случае с освещением истории штрафных частей и заградительных отрядов периода Великой Отечественной войны. Из разряда наименее изученных эта тема выходила медленно и постепенно.

Даже сам приказ наркома обороны СССР И.В. Сталина № 227 от 28 июля 1942 г., в соответствии с которым были учреждены такого рода воинские части, хотя и не был секретным и содержал лишь гриф «Без публикации», стал известен широкому читателю только в 1988 г.[5]

Генезис научных представлений о сущности и истории института штрафных и заградительных формирований РККА правомерно отнести к послевоенному периоду. Следует сразу оговориться, что проблема по самой своей сути носила междисциплинарный характер, будучи на стыке как минимум двух наук – исторической и юридической. В силу действовавших запретов, воспрещавших обнародование каких-либо сведений о такого рода воинских частях[6], известное преимущество с самого начала объективно принадлежало правоведам, оперировавшим более отвлеченными, чем у историков, понятиями и могущим обходиться без анализа правоприменительной практики в открытой печати.

В период войны и сразу по ее окончании вышли в свет монографии и учебные пособия Н.В. Васильева, С.А. Голунского, М.М. Исаева, Д.С. Карева, В.Д. Меньшагина, М.Я. Савицкого, М.С. Строговича, Б.С. Утевского, В.М. Чхиквадзе[7]. Правовые аспекты функционирования института штрафных частей и заградительных отрядов в РККА в них специально не рассматривались, но обращение авторов к более общим проблемам – развития государства и права в СССР в военные годы, кодификации норм военно-уголовного права, специфики преступлений военного времени против обороны СССР, деятельности военно-судебных и прокурорских органов по пресечению уголовных и воинских преступлений – создавало предпосылки для последующей разработки «штрафной» проблематики.

Ход Великой Отечественной войны дал богатый материал для обобщений в области советского уголовного законодательства о воинских преступлениях и преступлениях военного времени. Родилась идея о необходимости реформы действующего военно-уголовного законодательства и создания в связи с этим Военно-уголовного кодекса СССР. Начальник Военно-юридической академии Вооруженных сил СССР профессор В.М. Чхиквадзе не только обосновал эту идею и разработал проект ВУК, но и предпринял попытку конструирования самостоятельной Общей части по воинским преступлениям и обособления ее институтов от Общей части единого уголовного права[8].

Касаясь назначения штрафных или дисциплинарных частей, ученый предложил включить принудительное направление туда военнослужащих («содержание») в перечень специальных воинских наказаний (наряду с заключением в крепости или военной тюрьме, лишением воинского звания, понижением в звании до рядового и др.), который считал необходимым изложить в главе о наказаниях, применяемых к военнослужащим, в Общей части ВУК[9]. Правда, попытки создания самостоятельного Военно-уголовного кодекса СССР вызвали возражения других правоведов как принципиально неверные, исходящие из предположения В.М. Чхиквадзе о наличии специфических особенностей, существенных различий в уголовном и военно-уголовном праве, каковых в действительности, по мнению его оппонентов, не существовало[10].

В течение 1950–1960-х гг. тематика, связанная с функционированием штрафных частей, не вызывала у большинства ученых-правоведов сколько-нибудь заметного интереса. Эти части были с окончанием войны расформированы, и внимание исследователей переключилось на те проблемы историко-правовой науки, которые под углом зрения господствовавшей в стране идеологии считались более актуальными.

Из немногочисленных публикаций, увидевших свет в тот период, обращает на себя внимание глубиной и основательностью при относительно небольшом объеме труд Б.П. Кравцова. В нем раскрыт широкий круг проблем – особенности военного законодательства военного времени, изменения, происшедшие в нем в период войны, особенности правового положения военнослужащих и военнообязанных, их ответственность по законам военного времени. При этом автор коснулся некоторых вопросов, связанных с наказанием военнослужащих за воинские преступления, в частности, полномочий военного командования как органа дознания, порядка проведения дознания, предания суду военного трибунала и применения отсрочки исполнения приговоров в отношении осужденных лиц с последующим направлением их на фронт в штрафные части[11].

Появившиеся в последующие годы труды Х.М. Ахметшина, Н.В. Васильева, А.Г. Горного, Г.И. Загорского, В.Н. Кудрявцева, С.С. Максимова, А.А. Тер-Акопова, В.И. Шанина и других исследователей отражали отход от жестких парадигм советского правосудия времен А.Я. Вышинского, в них шире раскрывались функции военных трибуналов как органов правосудия в Вооруженных силах СССР и порядок привлечения военнослужащих к уголовной ответственности. Анализ правовых основ функционирования штрафных частей и правового статуса воевавших в их составе военнослужащих переменного состава не являлся для этих авторов предметом специального исследования, тем не менее, фрагментарно в их работах, в отличие от трудов предшественников, присутствовал[12].

В этой связи заслуживают внимания труды, вышедшие соответственно к 40-летию и 70-летию военных трибуналов в Вооруженных силах СССР[13]. В них приводились примеры уголовных дел, завершавшихся приговором с последующим направлением военнослужащих рядового и офицерского состава в штрафные части, и соответствующая статистика, освещалась практика применения отсрочки исполнения приговора до окончания военных действий с направлением осужденных в штрафные части, анализировались некоторые приговоры, вызвавшие неоднозначную трактовку и потребовавшие опротестования со стороны военных трибуналов фронтов и флотов.

Нельзя вместе с тем не отметить, что оба эти труда, особенно вышедший в свет в 1958 г., избыточно несли на себе печать времени, идеализируя практику работы военных трибуналов. Последние нередко допускали ошибки, поспешность и необъективность в установлении степени вины ряда военнослужащих, что повлекло необоснованное направление последних в штрафные части. Конкретные факты на этот счет приведены и в настоящей книге.

С вступлением СССР в перестройку стали зримыми многие черты либерализации политического режима, прежде всего отказ директивных органов от прямых запретов, ранее заставлявших исследователей уходить от изучения острых тем, а СМИ – освещать их. Открывшимися возможностями первыми воспользовались представители «четвертой власти» и, увы, далеко не всегда во благо.

Запоздалая реакция профессиональных ученых, отсутствие у них навыков публичной дискуссии были одной из важнейших причин того, что, начиная со середины 1980-х гг., околонаучная псевдоисторическая публицистика, эксплуатируя значительный читательский и зрительский интерес к теме, превратилась в серьезнейший фактор, затруднявший усвоение общественным сознанием правды о войне.

Эту тенденцию не могли переломить в силу их разового характера ни опубликование впервые в открытой печати текста приказа наркома обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 г., сопровождавшегося статьей-комментарием активного участника Великой Отечественной войны генерала армии П.Н. Лащенко[14], ни отдельные трезвые оценки ученых. «В главном сыграл положительную роль, – высказался в 1989 г. по поводу приказа № 227, например, академик АН СССР А.М. Самсонов, – и писать правдивую историю войны без глубокого анализа роли и значения этого приказа просто невозможно»[15].

С использованием отдельных документов из фондов Центрального архива Министерства обороны СССР была подготовлены статьи С.Г. Ищенко и В.П. Крикунова, опубликованные в «Военно-историческом журнале»[16]. Представляя собой журналистский отклик на искажения исторической правды А.И. Солженицыным в романе «Архипелаг ГУЛАГ» в вышедшем на телеэкраны в 1990 г. документальном фильме «Штрафники» режиссера Л.С. Данилова, как и в массе публикаций в тогдашней периодике, эти статьи не были по своей методологии научными. Заслуга их авторов в другом – публицистическими средствами они обозначили необходимость с помощью научных приемов бороться за правду истории, пусть и на сравнительно узком участке исторического фронта.

Задачу утверждения целостного, объективного, опирающегося на достоверно установленные факты взгляд на институты штрафных частей и заградительных отрядов историография смогла решить уже на новом, российском этапе своего развития.

К моменту образования суверенной России ушел в прошлое довлевший над наукой государственно-идеологический пресс, была отменена цензура. Позднее были приняты законы Российской Федерации о порядке использования фондов государственных и ведомственных архивов, следствием чего стало серьезное ослабление режима секретности, крайне затруднявшего доступ исследователей к соответствующим архивным, в т. ч. судебно-следственным, материалам. У исследователей появилась возможность подробно осветить в открытой печати правовой статус и боевую деятельность штрафных частей и воевавших в их составе военнослужащих.

Справедливости ради отметим, что самые первые публикации, относившиеся уже к новому, российскому этапу историографии проблемы, еще не во всем отвечали требованиям научной методологии. Их авторы, среди которых был и автор настоящей монографии, отдавали известную дань публицистике, поскольку им пришлось высказываться по одному из наиболее дискуссионных вопросов истории Великой Отечественной войны при том, что необходимый эмпирический материал еще не был в достаточной степени наработан.

Тем не менее, при всей немногочисленности публикаций 1990-х гг., фрагментарности сюжетов и описательности в них были сформулированы основные подходы к объективному и комплексному исследованию штрафных частей и заградительных отрядов, дана оценка актуальности проблемы, вычленены главные аспекты, которые требовалось исследовать на новой методологической базе с привлечением самого широкого круга источников[17].

Выход в свет этих публикаций обозначил обретение историографией штрафных и заградительных формирований на ее российском этапе важной качественной характеристики: проблема, изначально находившаяся на стыке истории и военного права, но ранее, в условиях идеологических запретов, замыкавшаяся в основном в рамках юридической науки, окончательно приобрела междисциплинарный характер.

Отметим и ставшую явной в 2000-е гг. тенденцию размежевания историографии штрафных частей и заградительных отрядов на два независимых друг от друга направления – строго научное и научно-популярное, публицистическое.

Подлинный исследовательский прорыв в освещении институтов штрафных и заградительных формирований обозначили увидевшие свет в 2007–2008 гг. и впоследствии неоднократно переиздававшиеся монографии профессиональных историков Ю.В. Рубцова[18] и В.О. Дайнеса[19]. Они впервые в литературе комплексно раскрывали широкий круг проблем от анализа содержания приказа наркома обороны № 227 до оценки кадрового и боевого потенциала штрафных частей и заградительных отрядов. Их отличительная особенность – широкое привлечение ранее опубликованных и вновь введенных авторами в научный оборот архивных документов, использование в качестве важного исторического источника свидетельств лиц, непосредственно воевавших в этих воинских частях.

Самокритично следует признать, что монографиям обоих авторов были присущи и определенные недостатки – рассмотрение не всех проанализированных ими проблем, в первую очередь касавшихся определения количества штрафных частей и численности воевавших в их составе военнослужащих, опиралось на широкую архивную базу, недостаточно критически были восприняты свидетельства некоторых ветеранов войны.

Названные историки устраняли эти недостатки, развивали и обогащали свою авторскую концепцию новыми документальными материалами в последующих книгах и статьях. В.О. Дайнес вместе с историей штрафных частей подробно рассматривал и историю заградительных отрядов в РККА, начиная с Гражданской войны в России в 1918–1922 гг.[20].

В публикациях Ю.В. Рубцова наряду с историческими аспектами были предприняты попытки раскрыть также правовые основы деятельности штрафных и заградительных формирований[21].

Последнее тем более потребовалось в связи с тем, что в изданной за последние три десятилетия литературе (А.С. Безнасюк, П.П. Глущенко, А.А. Демичев, А.С. Емелин, Ю.А. Лукичев, Н.А. Петухов, А.А. Толкаченко и другие) правовые аспекты проблемы нашли свое отражение в самом общем виде, и на многие вопросы, уже поставленные в литературе, ответа не было[22]. Как ни покажется странным, эта ситуация сохраняется поныне: специалисты в области военного права пока не проявили сколько-нибудь заметного интереса к институту штрафных и заградительных формирований, доказательство чего – отсутствие монографий и диссертаций по этой проблематике.

«Современная научная литература о войне представлена трудами, раскрывающими в большей степени общеисторический или военно-специальный аспекты этого явления и в меньшей степени – его правовой аспект», – трудно не согласиться с такой оценкой петербургского правоведа С.Г. Лысенкова[23]. В полной мере это относится к конкретной проблеме – комплексу правовых вопросов, регулировавших повседневное функционирование и боевую деятельность штрафных и заградительных формирований, и правовому положению воевавших в их составе военнослужащих.

В этом смысле труды самого С.Г. Лысенкова составляют редкое исключение[24]. В них автору – наряду с решением других научных задач – удалось вскрыть противоречивость правовых стимулов и ограничений, установленных для личного состава действующей армии и флота, показать природу создания, порядок комплектования и использования заградительных отрядов, привести интересный материал и высказать важные оценки относительно правового положения военнослужащих переменного состава штрафных частей, имевшего свою ярко выраженную специфику по сравнению с правовым статусом личного состава обычных линейных частей, осветить практику привлечения к уголовной ответственности за невыполнение боевого приказа, дезертирство и сдачу в плен, а также ряд других острых проблем, характерных для страны, которая жила по законам военного времени.

В последние годы к разработке проблематики штрафных частей подключились представители более молодого поколения. Продуктивно трудятся исследователи, представляющие и право – А.Ю. Егорова[25], и историю – А.В. Мороз[26].

В 2020 г. А.В. Морозом успешно защищена первая в стране диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук, содержащая всесторонний анализ деятельности органов государственного и военного управления по созданию и боевому применению штрафных частей действующей армии в годы Великой Отечественной войны[27]. Им введен в научный оборот значительный массив новых документов из фондов ЦАМО РФ. Исследователь, устранив двойной счет в фигурировавшем в литературе перечне штрафных батальонов и рот, сформированных в годы войны, установил их истинное количество, поставив точку в длившейся много лет дискуссии.

За А.В. Морозом следует также признать приоритет в разработке темы штрафных авиационных формирований, именно он поставил исследование этой проблематики на строгую документальную основу[28].

Свою роль в утверждении правды о штрафных и заградительных формированиях, способах и масштабах использования штрафников в боевых действиях и по другим вопросам сыграли книги и статьи В.Е. Звягинцева, Г.М. Ипполитова, Б.Г. Кадырова, М.В. Кустова, В.А. Рунова, Ю.Н. Строкова, В.Л. Телицына, М.В. Филимошина[29]. Вынося оценки курса военного и политического руководства СССР по укреплению стойкости Красной армии, уточняя природу института штрафных формирований и заградительных отрядов, приводя подсчеты потерь, эти авторы, за исключением профессионального юриста В.Е. Звягинцева, опирались в основном на ту документально-фактологическую базу, которая была введена в научный оборот ранее.

В работах же В.Е. Звягинцева огорчает существенное обстоятельство: приводя целый массив уникальных материалов следственно-судебного характера, автор одновременно строит свои умозаключения и на заимствованных из публикаций других авторов фактах и статистике, достоверность которых вызывает сомнение (детали биографий штрафников, боевой счет летчиков, воевавших в штрафных эскадрильях, и т. п.).

В последние годы историография пополнилась немалым количеством статей, авторы которых, не берясь за комплексный анализ штрафных и заградительных формирований, ограничили свою задачу освещением той или иной частной проблемы, участием в дискуссии, попыткой опровергнуть мифы, откликнуться на памятную дату, связанную с приказом наркома обороны СССР № 227[30]. Научный характер многих публикаций, исходя из их методологии, несомненен, но сколько-нибудь серьезного приращения знаний по проблеме они не несут. Авторы обходятся уже известной специалистам фактологической базой и не предлагают своих трактовок спорных проблем.

Так, например, М.В. Ярлов, справедливо отмечая, что в научной литературе недостаточно внимания в описании войны уделялось значению штрафных частей, цель своей статьи обозначил как «попытку восполнить этот пробел». Но эта попытка свелась лишь к подробному изложению содержания сталинского приказа и мнений о нем советских военачальников[31].

Исключение из общего ряда составляет разве что статья Е.В. Ковыршина, подготовленная на вновь введенных в оборот архивных материалах, доступных к моменту публикации[32].

Большинство статей, увидевших свет в последнее десятилетие, вообще наводят на грустные размышления об их дежурном характере, стремлении авторов лишь пополнить список своих публикаций. Пожалуй, это не столько вина, сколько беда современного исследователя, особенно молодого. К подобным шагам его подталкивает порочный в своей основе принцип аттестации научных и преподавательских кадров, бездумно внедренный Министерством науки и высшего образования РФ якобы с целью интеграции в международное научное пространство и базирующийся на показателях т. н. публикационной результативности. Даже от соискателей ученой степени доктора наук Высшая аттестационная комиссия не требует, в отличие от сравнительно недавнего прошлого, обязательной подготовки монографии. Год от года лишь растет число обязательных для соискателя статей в рецензируемых журналах (рекомендованных тем же ВАК).

В зависимость от степени публикационной результативности поставлены перспективы не только обретения ученой степени, но и заключения/перезаключения трудового контракта, избрания на должность по конкурсу, получения гранта. Сообщество ученых и педагогов тем самым ориентируется на дробление ведущихся исследований на фрагменты, мелкотемье, погоню за количеством статей в ущерб качеству и глубине. Когда основным наукометрическим показателем в оценке научной деятельности становится количество публикаций, учтенных в Российском индексе научного цитирования, а еще лучше, с точки зрения «реформаторов» из Минобрнауки, – в базе библиографических данных Scopus и поисковой интернет-платформе Web of Science, принадлежащей – на минуточку – иностранной частной коммерческой структуре, то об ущербе для качества научного труда много говорить не приходится. Ученых просто провоцируют на симуляцию публикационной результативности.

В научно-историческом сообществе сегодня с тревогой констатируется складывание феномена т. н. имитационной историографии, когда авторы подражают академическому стилю изложения, снабжают тексты научно-справочным аппаратом, позиционируют свою продукцию именно как научные исследования, однако игнорируют достижения историографии, не формулируют проблем и не решают научных задач[33].

От необходимости симуляции пресловутой публикационной активности, по крайней мере, избавлены авторы второго направления в современной историографии института штрафных частей и заградительных отрядов – научно-популярного, публицистического. Этот сегмент литературы по теме начал складываться еще в 2000-е гг. усилиями А.В. Пыльцына, И.В. Пыхалова и некоторых других, в своем большинстве непрофессиональных историков[34]. Издавалась и переиздавалась она массовым тиражом, что позволило придать «штрафной» теме расширенное звучание. В значительной степени это был ответ на общественный запрос на правдивое, объективное знание в противовес потоку вымысла в периодике и на телеэкране (достаточно вспомнить скандально нашумевший сериал «Штрафбат»).

Перечень литературы этого жанра пополнялся и позднее, правда, изданные за последнее десятилетие книги не отличаются особой новизной, репродуцируя в основном уже известные факты и выводы[35]. Тем не менее, выход в свет такой литературы по-своему полезен, поскольку удовлетворяет продолжающийся оставаться высоким читательский интерес к теме.

Нельзя не обратить внимания на то, что профессиональный подход к освещению столь сложной проблематики присущ далеко не всем авторам. Для некоторых публикаций характерны поверхностное освещение проблемы, увлечение описательной стороной дела в ущерб анализу, ошибочные трактовки предназначения штрафных и заградительных формирований и правового положения воевавших в их составе военнослужащих.

Так, в работе «Сталинград: подвиг солдат правопорядка» безосновательно утверждается, что штрафные части – «это де-факто военно-пенитенциарные в/ч оборонного ведомства». Ошибочно мнение авторов, что для направления военнослужащих в штрафные формирования требовался приказ не ниже, чем «распоряжение по соединению», хотя в действительности в отношении лиц рядового и сержантского состава был действителен и приказ по полку. Также авторы вводят читателей в заблуждение, настаивая на том, что со штрафников, «отбывших полный срок наказания», судимость снималась[36]. На самом деле снятие судимости не носило характера автоматизма и осуществлялось строго в индивидуальном порядке.

Новаторский замысел вынашивали Н.В. Сапожникова и В.А. Чапурина, попытавшись в сравнительном плане рассмотреть историю возникновения и функционирования штрафных и дисциплинарных формирований в армиях России (СССР) и Германии. Однако, как и авторы предыдущей работы, они ошибочно считают штрафные части в Красной армии 1942–1945 гг. «особыми» воинскими формированиями, предназначавшимися «для отбывания наказания за уголовные и воинские преступления»[37], что приводит их к ряду ложных умозаключений. Кроме того, авторы слабо владеют специальной терминологией, называя, например, постоянный состав штрафных частей «вольнонаемными», младший командный состав – «младшим командующим» и т. п., злоупотребляют публицистическим стилем при изложении материала, что вряд ли целесообразно в научном издании.

Не свободна от недостатков и книга Ю.Г. Веремеева «Красная Армия в начале Второй мировой. Как готовились к войне солдаты и маршалы». Освещение специфики боевой деятельности штрафных частей и заградительных отрядов дано весьма поверхностно, притом что к моменту выхода книги в свет уже была издана немалая содержательная литература по теме, на которую автор мог бы опереться. Знай он эту литературу, не был бы уверен, например, в том, что заградительные отряды впервые появились в РККА не летом 1942 г. вследствие приказа наркома обороны СССР № 227, а еще в Гражданскую войну[38]. Лишь отчасти это можно объяснить характером издания – автор определил его как массово-политическое, а не научное.

Похвальным стремлением разъяснить линию Советского государства и лично И.В. Сталина на введение в Красной армии штрафных формирований, в т. ч. в авиации, разоблачить мифы на этот счет руководствовался А.Б. Мартиросян[39]. Однако ранее неизвестных исследователям документов не привлек, новых фактов не сообщил. Неуместным представляется и развязный тон, избранный автором для опровержения инсинуаций своих оппонентов – зачем вставать на одну доску с фальсификаторами?

Лишь как «некоторую натяжку» расценивает свое утверждение, что «Великую Отечественную войну можно… считать войной штрафников», А.В. Васильченко[40]. Абсурдность сказанного даже не нуждается в комментарии. Констатировать это тем более обидно, что основное содержание книги, раскрывающей историю штрафных частей вермахта, отличается новизной и насыщенностью ранее неизвестным материалом.

Весьма противоречивой предстает авторская позиция А.А. Сотосова, взявшегося проанализировать служебно-боевое применение заградительных отрядов. С одной стороны, он утверждает: «Тот факт, что СССР победил Германию, не может целиком и полностью оправдать заградотряды». С другой, «само их существование также не является свидетельством какой-то особой бесчеловечности войск НКВД. Эти меры были логичными в той ситуации, в которой Красная армия оказалась в 1941–1942 гг.»[41]. Приводимые в статье факты свидетельствуют о том, что заградительные отряды задерживали дезертиров и подозрительных лиц в тылу фронта, останавливали отступающие войска, в критической ситуации сами вступали в бой с немцами. Выполняя свои прямые задачи, могли открыть огонь над головами бегущих подразделений или расстрелять трусов и паникеров перед строем, но непременно в индивидуальном порядке. С учетом всего этого вообще непонятно, в какой связи автором статьи ставится вопрос об «оправдании» заградотрядов.

Прямое искажение фактов допущено в статье М.А. Емельянова-Лукьянчикова, рассказывающей о боевом пути летчика Героя Советского Союза И.Е. Федорова. Хотя статья опубликована в научном журнале, ее автор элементарно не проверил факты, сообщенные ему героем публикации. Самому инспектору-летчику 3-й воздушной армии Калининского фронта И.Е. Федорову, как и руководимой им «группы штрафников» в составе воздушной армии, приписан невиданный боевой счет. Любые возражения против инсинуаций и призывы подкрепить документами приводимые им факты автор статьи заранее предусмотрительно отклонил, ссылаясь на умение власти «секретить историю»[42].

Итак, отечественной историографией по проблематике штрафных частей и заградительных отрядов сформирована значительная литература. Она дает вполне ясное представление об историческом контексте, в котором шло их создание, об их повседневной деятельности и боевом применении, содержит многочисленные факты героизма, проявленного воевавшими в их составе.

В то же время ряд аспектов требует дополнительного исследования. Слабо изучена деятельность штрафных (запасных) батальонов в тыловых военных округах. Нет достаточной ясности в вопросе направления в штрафные части лиц, освобожденных из мест заключения. Желательно более обстоятельное изучение вопроса, в каких именно штрафных формированиях «искупали вину» военнослужащие ВВС, ВМФ, других видов и родов войск. До сих пор не установлена численность воевавших в штрафных частях военнослужащих, в первую очередь это относится к переменному составу. Нет также достоверной информации о масштабах потерь.

Кроме того, знакомящийся с литературой по проблеме сталкивается с затруднениями при ответе на большинство вопросов нормативного характера, связанных с созданием и функционированием штрафных частей, их комплектованием, порядком привлечения лиц, совершивших дисциплинарные проступки и преступления, к защите Отечества с оружием в руках, правовым статусом воевавших в составе ОШБ и ОШР военнослужащих как постоянного, так и переменного состава.

Анализируя причину такого положения, автор пришел к выводу о существовании обширного предметного поля для новых исследований, лежащего на стыке военной истории, с одной стороны, и военного права, с другой. Межа, возникшая в период становления историографии проблемы объективно, по причине необходимости накопления нарративного материала и выработки специфического взгляда на один и тот же институт, к сожалению, до сих пор не устранена и препятствует выходу специалистов обеих научных дисциплин на новый уровень анализа и обобщения.

Призыв к коллегам по цеху разрешить эти и родственные им проблемы на междисциплинарной основе, совместными усилиями военных историков и специалистов в области военного права, автор подкрепил личными исследовательскими попытками, отразив их результаты в настоящей монографии.

Штрафные и заградительные формирования вошли в штат Красной армии почти с самого ее рождения. В этом нет ничего необычного. РККА хоть и характеризовалась партийными пропагандистами «армией нового типа», но комплектовалась из человеческого материала, доставшегося от старой эпохи. Непосредственной причиной учреждения института штрафных и заградительных формирований стало массовое бегство из рядов Красной армии мобилизованных, а также уклонение гражданского населения от мобилизации.

Надежда на то, что новую армию удастся создать на добровольных началах, у большевиков растаяла довольно быстро. Если в принятом Советом народных комиссаров 15 января 1918 г. декрете «О Рабоче-Крестьянской Красной армии» (это был первый специальный законодательный акт по организации Вооруженных сил молодой социалистической республики) провозглашалось ее создание «из наиболее сознательных и организованных элементов трудящихся масс» в качестве фундамента «для замены постоянной армии всенародным вооружением в ближайшем будущем»[43], то уже к середине года стало ясно, что вследствие усталости мужской части населения от многолетнего пребывания в окопах Первой мировой войны, хозяйственной разрухи и других неблагоприятных факторов регулярной армии на этих принципах не построить. Поэтому уже 10 июля 1918 г. постановлением 5-го Всероссийского съезда Советов «Об организации Красной армии» был санкционирован переход к иному принципу – принудительному призыву, мобилизации лиц мужского пола в возрасте от 18 до 40 лет[44].

Инициатива властей сразу же натолкнулась на сопротивление населения. За полгода, оставшиеся до конца 1918 г., от мобилизации уклонилось более 917 тыс. человек[45]. Значительное число красноармейцев самовольно оставили свои воинские части.

Власти отреагировали на это явление самым радикальным образом. Так, 24 ноября 1918 г. председатель Революционного военного совета и нарком по военным делам РСФСР Л.Д. Троцкий отдал войскам Южного фронта приказ № 65, в котором говорилось: «1. Всякий негодяй, который будет подговаривать к отступлению, дезертирству, невыполнению боевого приказа, будет расстрелян. 2. Всякий солдат Красной армии, который самовольно покинет боевой пост, будет расстрелян. 3. Всякий солдат, который бросит винтовку или продаст часть обмундирования, будет расстрелян».

В этом приказе содержалось и первое упоминание о создании частей, на которые возлагалась задача заграждения: «Во всякой прифронтовой полосе распределены заградительные отряды для ловли дезертиров. Всякий солдат, который попытается оказать этим отрядам сопротивление, должен быть расстрелян на месте»[46].

18 декабря Л.Д. Троцкий по телеграфу потребовал от командования Южного фронта доклада: «Как обстоит дело с заградительными отрядами? Необходимо иметь, хотя бы в зародышевом состоянии, сеть заградительных отрядов и точно разработать порядок их укомплектования и развертывания».

Но, несмотря на принимаемые меры, в 1919 г. масштабы бегства от военной службы не сокращались. Три четверти общего количества дезертиров составляли уклонившиеся от мобилизации. Пик пришелся на весну – пору посевных и иных работ в деревне. В мае в Воронежской, Курской, Орловской, Рязанской губерниях 75, а кое-где и 90 % лиц, подлежавших призыву в армию, уклонились от него. В целом по республике к началу июня 1919 г. таковых насчитывалось почти 755 тыс. человек. За этот же срок из тыловых частей дезертировало более 114 тыс. человек (по другим сведениям, еще больше – почти 177 тыс.)[47].

Дезертирство приобрело такие масштабы, что не только препятствовало созданию боеспособной Красной армии, но и стало серьезно угрожать основам власти, будучи питательной средой и источником людских ресурсов для антисоветских вооруженных выступлений, бандитизма, подрыва устойчивости тыла.

Совет рабочей и крестьянской обороны РСФСР 25 декабря 1918 г. принял постановление, в котором дезертирство признавалось «одним из самых тяжких и позорных преступлений». Он обязал Революционный военный совет республики предпринять конкретные меры по борьбе с этим явлением[48]. СРКО принял также решение об учреждении временной комиссии «с самыми широкими полномочиями» в составе представителей Всероссийского Главного штаба, Всероссийского бюро военных комиссаров и Наркомата внутренних дел, получившей название Центральной временной комиссии по борьбе с дезертирством – Ценкомдезертир.

Этим же постановлением была установлена «наказуемость» задержанных властями дезертиров, то есть определялись санкции, предусматривающие виды наказаний «в пределах от денежных вычетов (в утроенном размере причитавшегося им за время отсутствия из части содержания) – до расстрела включительно»[49]. СРКО поручил Наркомату юстиции совместно с Наркоматом по военным делам разработать для революционных трибуналов соответствующие инструкции по определению степени виновности дезертиров.

В качестве одного из видов наказаний (наряду с преданием суду) было определено направление виновных в уклонении от службы в особые воинские части. 19 декабря 1918 г. на специальном заседании Реввоенсовета республики, в котором участвовали председатель РВСР Л.Д. Троцкий, его заместитель Э.М. Склянский, начальник Мобилизационного управления Всероссийского Главного штаба П.П. Лебедев, комиссар Всеросглавштаба И.Л. Дзевалтовский, через непродолжительное время возглавивший вновь учрежденный специальный орган по борьбе с дезертирством (Ценкомдезертир), и другие, было предусмотрено направление дезертиров «в особые опороченные части». Всероссийскому Главному штабу было дано указание разработать положение о таких частях[50].

Последние стали прообразом вскоре созданных штрафных формирований. В данном случае революционные власти, не афишируя этого, воспользовались опытом императорской армии, где подобные воинские части создавались еще в ходе Первой мировой войны.

В силу зачаточного состояния советского права и отсутствия необходимой законодательной базы создание штрафных рот и команд в первое время шло лишь на основе нормативных актов органов государственной власти и военного управления. Военное командование должно было одновременно заботиться о создании штрафных формирований и на фронте, и в тылу с учетом существенной разницы между ними.

Непосредственно на передовой процесс создания штрафных формирований инициировал непосредственно председатель РВСР Л.Д. Троцкий. Так, 13 января 1919 г., когда в 9-й армии Южного фронта произошел самораспад незадолго до этого сформированного из местных жителей 1-го Камышинского полка, он информировал РВС армии о принятом в связи с этим решении: «Мною приказано дезертиров извлечь, разыскать и после наказания наиболее виновных составить из остальных штрафные роты или штрафной батальон, смотря по числу. Опыт показал, что такие штрафные части из условно осужденных дезертиров сражаются потом храбро и становятся даже примерными частями»[51].

26 января последовало телеграфное указание Троцкого РВС 10-й армии, в котором содержалось требование всех задержанных дезертиров немедленно разоружить, комсостав и наиболее виновных красноармейцев предать военно-полевому суду, а из остальных сформировать штрафные части и направить их в распоряжение РВС армии.

Статистика показывает, что в специфических условиях 1919 г. не меньшего, если не большего внимания потребовало использование штрафных формирований в тылу в интересах борьбы с дезертирством. К июню были задержаны более 142 тыс. дезертиров, из которых 20 387 были преданы суду. Ревтрибуналы из этого числа приговорили к расстрелу 56 человек, к условному расстрелу – 899 человек и к отправке в штрафные части 18 235 человек, или 89,4 %. Во второй половине года к этой же мере наказания были приговорены 12 942 человека, или 88,3 % от числа преданных суду[52].

Приказом Реввоенсовета республики № 422 от 2 марта 1919 г. был определен порядок препровождения в войска задержанных военнослужащих:

«1. Всех пойманных дезертиров надлежит собирать в запасные части округа по указанию окружного комиссара, образуя из них особые штрафные команды.

2. В командах этих установить строгий режим и самый бдительный надзор за поведением дезертиров.

3. По мере их накопления в команде дезертиров направлять их в запасные части действующих армий партиями в 200–250 человек…

4. В запасных частях действующей армии люди эти должны составлять штрафные команды и находиться под неослабным надзором впредь (нужно – вплоть. – Ю.Р.) до отправления их в боевые части распоряжением штабов армий.

5. Также и в боевых частях эти люди должны находиться под особым контролем»[53].

Какое-то время штрафные подразделения формировались и комплектовались явочным порядком, поскольку необходимые для создания института штрафных частей нормативные документы отсутствовали. Во исполнение постановления РВС республики от 19 декабря 1918 г. временная комиссия при Организационном управлении Всеросглавштаба осуществила разработку Положения о штрафных частях и штата отдельной штрафной роты. Как свидетельствуют журналы (протоколы) заседаний временной комиссии, в ее составе были представлены компетентные в правовом отношении должностные лица, которые при создании документов стремились учесть имеющуюся, пусть и крайне ограниченную нормативную базу и тем самым свести к минимуму возможность административных злоупотреблений.

Так, в работе одного из ключевых заседаний 6 мая 1919 г. участвовали начальник 6-го отделения Оргуправления Всеросглавштаба В.В. Ступин, заведующий Особым делопроизводством по военно-судебным делам того же Оргуправления Д.И. Орлов, представитель Наркомата юстиции П.А. Ройзман, представитель Ценкомдезертир Н.Г. Семенов и представитель Наркомата внутренних дел П.П. Нечаев. У присутствовавших на заседании нашло поддержку мнение Д.И. Орлова о том, что «прежде чем обсуждать Положение о штрафных частях, безусловно, необходимо установить самое понятие “дезертирство” и его виды, и выявить ту категорию дезертиров, которая будет составлять контингент штрафных частей, чем в значительной степени определятся многие нормы о штрафных частях»[54].

С этой целью в обсуждаемый на заседании проект документа об установлении ответственности за дезертирство, пособничество и укрывательство дезертиров были введены понятия дезертирства (оставление военнослужащим своей части, управления или учреждения на срок более семи дней), а также видов дезертирства – побег (оставление части с целью уклонения от военной службы) и самовольная отлучка (без цели уклонения).

В проект было внесено положение о том, что «за первый побег без наличности обстоятельств, усиливающих ответственность (учинение деяния во фронтовой обстановке, повторное учинение деяния, оказание сопротивления при задержании и др. – Ю.Р.), виновный подвергается наказаниям не свыше отдачи в штрафную часть на срок до 5 лет»[55].

Члены временной комиссии решили положить в основание Положения о штрафных частях действовавшее к тому времени Положение о дисциплинарных батальонах после внесения в него соответствующих изменений, в частности, учтя имевшийся в Дисциплинарном уставе пункт о направлении злостных нарушителей воинской дисциплины в лагеря для принудительных работ.

Проект Положения о штрафных частях был представлен временной комиссией в Ценкомдезертир и на заседании 12 мая утвержден с предложенными поправками[56]. Затем проект был направлен в Реввоенсовет республики. Приказом заместителя председателя РВСР Э.М. Склянского № 997 от 3 июня 1919 г. Положение о штрафных частях и штат отдельной штрафной роты были введены в действие.

Приказ предписывал «формирование штрафных рот производить по мере надобности… В переменный состав штрафных рот зачислять военнослужащих, осужденных к сему за преступные деяния военного характера, в том числе за дезертирство». Для дезертиров, состоявших в штрафных частях, вводился особый отличительный знак в виде черной полосы на левом рукаве[57]. По штату в отдельной штрафной роте числилось 42 человека постоянного и не свыше 500 человек переменного состава[58].

Положение о штрафных частях и штат отдельной штрафной роты позволили отрегулировать целую группу вопросов – порядок создания и комплектования этих воинских формирований, режим их повседневной деятельности, ограничения в правовом положении зачисленных туда военнослужащих и ряд других.

Положение о штрафных частях определяло, что они существуют в виде отдельных (самостоятельных) штрафных рот (на фронте) и штрафных команд при воинских частях (как на фронте, так и в тылу). Структурно роты делились на взводы, команды – на взводы или отделения. Их формирование не носило обязательного характера и должно было производиться командованием, когда в этом возникала необходимость. Такая задача возлагалась: в районе расположения фронтов – на штабы фронтов по постановлению РВС фронта, а в военных округах – на окружные военные комиссариаты.

Ряд статей Положения определял статус постоянного, т. е. командного и административно-хозяйственного состава штрафных формирований. Назначение на должность производилось общим порядком, аналогичным порядку назначения в обычных воинских частях, приказами командующих и должностных лиц военного ведомства. В штат были введены военные комиссары, права и обязанности и назначения которых также определялись общим порядком.

В соответствии со ст. 5, начальники штрафных формирований были наделены правами: командир роты – правами полкового командира, начальник команды – правами командира роты.

Как определяла ст. 10, «содержанию в штрафных частях подлежат военнослужащие, осужденные к сему за преступные деяния военного характера, в том числе за дезертирство».

В штрафные команды при отдельных воинских частях, в отличие от штрафных рот, военнослужащие попадали двумя путями: они направлялись туда не только по приговору судебных органов (революционных военных трибуналов[59]), будучи осуждены именно к этой мере наказания, но и переводились распоряжением начальников и комиссаров этих частей за две краткосрочные (не более 6 дней) самовольные отлучки или за одну, если таковая продолжалась более указанного срока[60].

По существу, штрафные части рассматривались как исправительно-пенитенциарные учреждения, а содержащиеся в них – как заключенные, хотя в Положении таких формулировок не было. К такому выводу приводит целый ряд и других статей Положения, содержащих указания на значительные ограничения военнослужащих-штрафников в правах.

Так, ст. 25 запрещала лицам, содержащимся в штрафных частях, иметь при себе какое бы то ни было оружие и деньги свыше 50 рублей. Ст. 15, 34, 35, 37 регулировали внутренний распорядок, явно отличный от того, который действовал в обычных воинских частях. Содержащиеся в штрафных частях военнослужащие производили подъем и отбой, их выводили на занятия или работы и возвращали с таковых, собирали к моменту приема пищи строго по сигналу. Внешнее охранение помещений, занимаемых штрафными частями, велось не собственным караулом, а караулом от воинских частей. Ворота и входные двери в эти помещения должны были быть постоянно закрыты на замок и открывались только в случаях, определенных начальником и комиссаром части. Казармы, в которых содержались штрафники (по терминологии документа – общие камеры), допускалось запирать на ночь, если начальник и комиссар части признавали это необходимым. Вход посторонних лиц в эти помещения допускался лишь с особого каждый раз разрешения начальника или комиссара части[61].

Ряд статей предусматривал меры наказания за нарушение установленного режима содержания. Так, ст. 36 определяла, что штрафники, совершившие побег, по их задержании подлежат суду как за побег с отягчающими вину обстоятельствами. За проступки, не влекущие за собой судебного преследования, лица, содержавшиеся в штрафных частях, сверх взыскания, указанного в Дисциплинарном уставе, как устанавливала ст. 28, могли подвергаться лишению свидания с родными на срок по усмотрению наложившего взыскание и аресту в одиночной камере до 15 суток. Право наложения таких взысканий принадлежало начальникам и комиссарам штрафных рот и частей, при которых состояли штрафные команды.

В случае неповиновения и сопротивления со стороны содержавшихся в штрафных частях, согласно ст. 29, распоряжением старших начальников, начальников и комиссаров штрафных частей, а также частей, при которых состояли штрафные команды, разрешалось употреблять силу и даже оружие для восстановления порядка и поддержания дисциплины.

Принципиально важной была группа статей Положения о штрафных частях, которыми устанавливался порядок освобождения из таких частей, в т. ч. досрочного, а также сокращения срока пребывания в них.

Согласно ст. 27, «в каждой штрафной части лица из числа содержащихся, проявившие хорошее поведение и усердие на занятиях и работах, переводятся в разряд исправляющихся. Перечисление в исправляющиеся производится по оценке совокупности данных о каждом лице начальником и комиссаром части приказом по части. Лица, не оправдавшие в этом отношении доверия, тем же порядком исключаются обратно. Лицам же, продолжающим проявлять те же хорошие качества и в положении исправляющихся, срок пребывания в штрафной части или команде может быть сокращен по усмотрению начальника или командира, причем по окончании определенного с такими сокращениям срока лица эти передаются для продолжения службы в ближайшую воинскую часть».

Ст. 30 предусматривала порядок освобождения из штрафных частей по трем основаниям: а) освобождение по истечению назначенного лицам переменного состава срока содержания в этих частях, б) досрочное освобождение по постановлению судебных органов, в) досрочное освобождение по совершенной негодности к военной службе и работам.

При освобождении по истечении срока или в порядке досрочного освобождения содержащиеся в штрафных частях передавались для продолжения службы в ближайшие запасные части или увольнялись от военной службы на общих основаниях. Освобождение из штрафной части по совершенной непригодности к военной службе и работам производилось после медицинского освидетельствования в установленном порядке[62].

Положение о штрафных частях и штат отдельной штрафной роты стали основными нормативными актами, руководствуясь которыми военное командование создавало в годы Гражданской войны штрафные формирования. Основными, но не единственными. Наркомат юстиции и органы военного управления по ходу войны разработали несколько нормативных документов, уточнявших и развивавших Положение.

Так, 6 августа 1919 г. заместителем наркома юстиции РСФСР П.П. Стучкой и председателем Ценкомдезертир С.С. Даниловым была подписана инструкция столичным и губернским комиссиям по борьбе с дезертирством. Последним было дано право «наложения наказаний на дезертиров вплоть до отправления в штрафные части». При этом устанавливалось, что «дела об особо злостных дезертирах… передаются комиссиями по борьбе с дезертирством в трибуналы, которые могут приговаривать их вплоть до расстрела»[63].

Как явствует из документа, факт дезертирства рассматривался как тяжкое преступление далеко не во всех случаях. Не случайно инструкция требовала подходить дифференцированно и различать дезертиров злостных и по слабости воли. В зависимости от этого комиссии должны были определять, кто из задержанных подлежит суду, кто – наложению административного взыскания или отправке в штрафные части, а кто – отправке на фронт без наказания.

В инструкции давалось определение дезертирства в том виде, как оно было сформулировано на упомянутом выше заседании временной комиссии при Организационном управлении Всероссийского Главного штаба от 6 мая 1919 г., а именно – как «самовольное оставление военнослужащим военной службы». Воспроизводились и формулировки видов дезертирства: побег – самовольное оставление части с целью «уклонения вовсе или временно от военной службы» и самовольная отлучка – оставление части без цели уклонения от службы.

Обстоятельствами, усиливающими ответственность за попытку уклониться от обязанностей военной службы, признавались: учинение дезертирства во время боя, в местности, объявленной на военном или осадном положении, после получения приказа об отправлении части на фронт, оказание сопротивления при задержании, повторное дезертирство и другие. Притом что за эти действия мог последовать даже приговор к расстрелу, § 11 инструкции особо устанавливал: «За первый побег без наличности обстоятельств, усиливающих ответственность, виновный подвергается наказаниям не свыше отдачи в штрафную часть»[64].

Если судить по документам правящей большевистской партии, благодаря политическим, агитационным и административно-карательным мерам к лету 1919 г. в борьбе с дезертирством наступил перелом, «в ряде губерний дезертир стал возвращаться в армию массами, дезертир, без преувеличения, повалил в Красную Армию»[65].

Такой вывод представляется излишне оптимистичным, обратный процесс лишь обозначился. Если за первые две недели работы Ценкомдезертир и подведомственных ему органов на местах (май 1919 г.) были задержаны и добровольно явились в органы власти 31 683 человек, то в следующие две недели таковых было уже 47 393 человека. А после того, как 3 июня 1919 г. Совет труда и обороны издал постановление о добровольной явке, обещая прощение самовольно покинувшим свои части, за те две недели, на которые распространялось прощение, добровольно сдались властям уже 115 290 человек и 65 300 были задержаны. Работа с целью возврата дезертиров в ряды армии, тем не менее, продолжала оставаться, как говорилось в письме ЦК РКП(б) к партийным организациям «Все на борьбу с Деникиным!» от 3 июля 1919 г., одной из насущнейших.

За вторую половину года в военкоматы и воинские части по своей воле прибыли около 975 тыс. дезертиров, а всего за 1919 г. по республике общее число добровольно явившихся и задержанных составило 1 761 104 человека[66].

Постановлением ВЦИК от 5 ноября 1919 г. об амнистии ко 2-й годовщине Октябрьской революции лиц, приговоренных за дезертирство и уклонение от мобилизации к лишению свободы, было предписано «перевести в штрафные части, откуда по установлении их полного раскаяния отправить на фронт». В это число попадали и те, кто ранее за дезертирство был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу и кому по настоящей амнистии это наказание было заменено лишением свободы на срок до пяти лет[67]. Таким образом, перевод в штрафную часть с последующим направлением на фронт оказывался для части красноармейцев и граждан, уклонявшихся от мобилизации, альтернативой не только лишению свободы, но и расстрелу.

Разъясняя порядок выполнения постановления ВЦИК об амнистии дезертиров, председатель Ценкомдезертир С.С. Данилов 8 ноября 1919 г. направил губернским комиссиям и в копии – губернским отделам юстиции телеграмму следующего содержания: «Часть заключенных в тюрьмах можно перевести в штрафные роты. Приговоренные за дезертирство вкупе с другими преступлениями переводу в штрафные роты не подлежат. Вопрос перевода решается органом, вынесшим приговор к тюремному заключению»[68].

Представляют интерес цифры, характеризующие дифференцированный подход военных и судебных властей к определению различных категорий дезертиров и мерам их наказания. В 1919 г. злостными были признаны 116 230 человек, по слабости воли – 779 682 человека. Из этой массы в почти 1 млн человек были преданы суду всего 30 495, а направлены в штрафные части 39 139 человек. В первые три месяца следующего, 1920 г., по неполным данным, из 251 369 человек в штрафные части были направлены 49 398, то есть почти каждый пятый[69].

Налицо было явное повышение доли лиц, направляемых в штрафные части. По мнению Ценкомдезертир, увлечение окружных комиссий направлением дезертиров в штрафные части в ущерб митингам, судам-митингам с приговорами к условному расстрелу и другим формам массовой агитационно-пропагандистской работы было ошибочным. Так, военные власти Приволжского военного округа, увлекшись направлением в штрафные части непропорционально большого числа задержанных, не приняли во внимание, что для дезертира был прямой расчет ожидать прибытия отряда, осуществлявшего облавы, и сдаться ему, чтобы попасть в штрафную команду при тыловой воинской части, нежели самостоятельно явиться в военкомат и практически немедленно убыть на передовую.

Как следствие, Ценкомдезертир предложил окружным комиссиям «разгрузить все штрафные части (в тылу. – Ю.Р.) и места заключения, направить дезертиров в запасные части и после короткой подготовки сколачивать маршевые роты для отправки на фронт»[70].

В развитие своего приказа № 997 от 3 июня 1919 г., которым вводилось в действие Положение о штрафных частях, РВСР издал 24 марта 1920 г. приказ № 439, в котором определил порядок содержания красноармейцев-штрафников, подлежавших по состоянию здоровья увольнению в отпуск. Таковых лиц требовалось передавать на время отпуска в команды выздоравливающих. А в этих командах «формировать из лиц, поступивших из штрафных частей, особые штрафные команды»[71].

Если в тылу штрафные части пополнялись в большей степени лицами, уклонявшимися от призыва, то на фронте – прежде всего, дезертирами, самовольно оставившими свои части, и задержанными.

Именно из злостных дезертиров были сформированы, например, штрафные команды, созданные в октябре 1919 г. в Петроградском укрепленном районе, оборонявшем город от войск генерала Н.Н. Юденича. Эти команды были направлены на наиболее опасные участки фронта.

Деятельность командования опиралась на дополнительную законодательную базу, регулировавшую порядок укомплектования штрафных формирований переменным составом. 20 ноября 1919 г. декретом ВЦИК было утверждено Положение о революционных военных трибуналах, в котором пункт о «сдаче в штрафные части (для красноармейцев)» содержался в перечне наказаний, налагаемых по приговору реввоентрибуналов. Забегая вперед, скажем, что в новой редакции Положения, утвержденной 4 мая 1920 г., уточнение «для красноармейцев» было снято, однако, как показала практика, это вовсе не означало, что указанная мера наказания распространялась и на командный состав[72].

Определение в штрафные части как мера воздействия на злостных дезертиров использовалось командованием в ходе советско-польской войны 1920 г. Из более чем 8,5 тыс. военнослужащих Западного фронта, самовольно покинувших расположение своих частей, 132 человека были направлены в штрафные команды, 105 – приговорены к расстрелу и еще шесть – к условному расстрелу[73].

Надо отметить, что военные трибуналы широко практиковали такую меру наказания, как направление в штрафную роту с условным смертным приговором. В реальный расстрел он воплощался не часто, поскольку в своем большинстве осужденные либо искупали свою вину, либо погибали в бою. Позднее от условных смертных приговоров как меры наказания реввоентрибуналы отказались совсем. В штрафные части зачислялись также красноармейцы, уличенные в членовредительстве.

Только за семь месяцев 1919 г. были осуждены 95 тыс. злостных дезертиров, из которых больше половины были направлены в штрафные части, а 600 человек расстреляны[74]. Еще 89 466 человек осуждены в 1920 г. Из них: к 24 334 военнослужащим (22,8 %) применено условное осуждение, 31 275 (28,3 %) приговорены к лишению свободы, 15 380 (14,4 %) направлены в штрафные роты и концентрационные лагеря, 368 (0,4 %) объявлены вне закона, а 5757 (5,4 %) приговорены к расстрелу[75].

Правда, в литературе приводится и иная статистика, свидетельствующая о куда менее жесткой линии властей. По подсчетам историка М.А. Молодцыгина (их результаты существенно разнятся также и с итоговыми цифрами, выведенными С. Оликовым), в первой половине 1919 г. было задержано чуть более 142 тыс. дезертиров. Из тех, кто был предан суду, 20 387 человек были приговорены: к расстрелу – 56 (0,3 %), к условному расстрелу – 899 (4,4 %), к отправке в штрафные роты – 18 235 (89,4 %).

Во второй половине 1919 г. те же показатели выглядели следующим образом: задержан 172 831 человек, приговорены к различным наказаниям 19 659 человек, из которых к расстрелу – 88 (0,6 %), к условному расстрелу – 879 (6,0 %), к отправке в штрафные роты – 12 942 (88,3 %).

В 1920 г. в первой половине задержаны 104 329 человек, к концу года – еще 86 793. Привлечены к суду и приговорены к различным мерам наказания соответственно 9 131 и 12 121 человек. Из них (соответственно): к расстрелу – 50 (0,6 %) и 142 (1,2 %), к условному расстрелу – 724 (7,9 %) и 5267 (43,4 %), к отправке в штрафные части – 7765 (85 %) и 5537 (45,7 %)[76].

Разночтение, как видим, довольно существенное, и объяснить его можно лишь проистекавшей из условий Гражданской войны неполнотой статистических данных, оказавшихся позднее в распоряжении исследователей. В любом случае ясно, что направление в штрафные формирования ревтрибуналы рассматривали как основную и наиболее эффективную меру уголовного наказания дезертиров.

Насколько обоснованным было столь массовое осуждение? По признанию юристов 1920-х гг., «до проведения в советском законодательстве (с 1922 г.) принципа революционной законности, заключающегося в том, что деятельность всех органов государственной власти, с одной стороны, и граждан, с другой, строго основывается на законах советского государства, преступность деяния понималась не по писанному закону – Уголовному кодексу (введен в действие в 1922 г.), а по принципу революционной целесообразности, которым руководствовались революционные деятели, в частности, судьи. Такое положение оставляло простор для усмотрения в понимании преступления, а, следовательно, и воздействия за него. В одном случае судья, основываясь на свойственном духу революции понимании вещей (революционном правосознании), мог усмотреть в действиях лица преступление, а в другом – в тех же действиях, но при других условиях, мог и не усмотреть преступления»[77].

С окончанием Гражданской войны практика направления военнослужащих в штрафные части как мера наказания за общественно опасные действия получила развитие уже не только в нормативных актах, но и в законах. Положения, касавшиеся штрафных частей, содержались в тексте Уголовного кодекса РСФСР, утвержденного 1 июня 1922 г., а точнее в поправках, которые были внесены в УК постановлением ВЦИК 11 ноября 1922 г. В соответствии со ст. 205, военнослужащие, совершившие побег (то есть самовольное оставление на срок свыше шести суток) из своей части или с места службы, «при наличии смягчающих вину обстоятельств и малой политической сознательности» карались направлением в штрафные части на срок до 6 месяцев с обязательной конфискацией части имущества[78]. При отсутствии смягчающих вину обстоятельств лицо, учинившее побег, каралось лишением свободы на срок до одного года с обязательной конфискацией имущества в сумме не менее 300 рублей золотом.

10 июля 1923 г. ВЦИК внес изменения и дополнения в УК, в частности, уточнив в примечании к ст. 65, что «принудительные работы без лишения свободы в отношении военнослужащих назначаются в виде содержания в штрафных воинских частях»[79].

С образованием Союза Советских Социалистических Республик декретом ЦИК СССР от 13 июля 1923 г. были объявлены как обязательные к действию на всей территории СССР все декреты и постановления Всероссийского ЦИК и его Президиума[80]. Они действовали в этом статусе до выработки собственно союзного законодательства. 31 октября 1924 г. ЦИК СССР утвердил Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик, в соответствии с которыми республики должны были привести свои уголовные кодексы.

При этом Основные начала 1924 г. по понятным причинам сами в значительной мере воспроизводили нормы Уголовного кодекса РСФСР 1922 г. В полной мере этот вывод относится и к статьям, касавшимся исполнения наказаний военнослужащими. Так, в ст. 19 Основных начал указывалось, что принудительные работы (назначались без лишения свободы на срок не свыше одного года) военнослужащие должны отбывать в штрафных воинских частях[81].

Одновременно с утверждением Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик ЦИК СССР 31 октября 1924 г. принял постановление, которым утвердил Положение о воинских преступлениях, в Вооруженных силах оно объявлено приказом РВС СССР № 12 от 6 января 1925 г. В нем было дано определение воинского преступления, содержался состав конкретных воинских преступлений и определялись санкции по каждому из них. Некоторые из них прямо предусматривали направление правонарушителей в штрафные части.

Так, оскорбление насильственным действием, допущенное военнослужащим в отношении своего начальника при выполнении последним служебных обязанностей, влекло за собой лишение свободы на срок не ниже одного года. Но если это оскорбление было нанесено «только на словах или ненасильственным действием», то применялось направление в штрафную часть на срок не ниже шести месяцев, при смягчающих же обстоятельствах применялись правила Дисциплинарного устава[82].

Направление в штрафные части на срок до трех месяцев влек за собой побег, совершенный в первый раз и «при наличии смягчающих обстоятельств или малой политической сознательности»[83]. Под побегом понимались: а) самовольное оставление военнослужащим своей части или места службы на срок свыше шести суток, а равно и продолжающееся менее шести суток, если военнослужащий в течение указанного срока не возвратился добровольно; б) неоднократная самовольная отлучка, то есть самовольное оставление части на срок менее шести суток при условии добровольного возвращения в часть или к месту службы.

Кроме того, применение меры социальной защиты в виде лишения свободы на срок до шести месяцев или направление в штрафные части, а при наличии смягчающих вину обстоятельств – применение правил Дисциплинарного устава следовали в случае нарушения военнослужащим «уставных правил караульной службы и законно изданных в развитие этих правил особых приказов и распоряжений, не сопровождающееся вредными последствиями»[84].

Состоявшееся в феврале 1925 г. Всесоюзное совещание военно-судебных работников поддержало курс на строгое разграничение сознательного нарушения красноармейцем своего воинского долга и военной дисциплины и нарушения в силу невежества и несознательности, следствием чего должно было быть в первом случае – рассмотрение дела в уголовном порядке, а во втором – применение дисциплинарно-воспитательных мер. Зафиксировав факт того, что пребывание в общеуголовных тюрьмах военнослужащих, осужденных на короткие сроки, действует на них разлагающе, совещание рекомендовало, «чтобы осужденные на срок до 1 года и к принудительным работам, помещались в штрафные части. Штрафные части поэтому необходимо поставить как исправительно-дисциплинарные места для военнослужащих»[85].

Направление в штрафную часть было предусмотрено Законом СССР «Об обязательной военной службе», введенным в действие постановлением ЦИК и СНК СССР от 18 сентября 1925 г. Ст. 38 устанавливала порядок, при котором время, проведенное военнослужащими в штрафных частях, засчитывалось в срок нахождения на непрерывной службе в кадровом составе РККА (в отличие, например, от времени нахождения в местах заключения по судебному приговору)[86].

Постановлением ЦИК и СНК СССР от 5 марта 1926 г. устанавливалось, что для красноармейцев и младшего начальствующего состава срочной службы лишение свободы без строгой изоляции на срок от двух месяцев до одного года заменялось содержанием в штрафных частях[87].

Утверждение ЦИК СССР 31 октября 1924 г. Положения о воинских преступлениях, о чем шла речь выше, потребовало и нового Положения о штрафных частях, поскольку прежнее, действовавшее еще с 3 июня 1919 г., было рассчитано на условия войны. Новое Положение было объявлено приказом РВС СССР № 374 от 13 июля 1926 г. Согласно ему, в эти части направлялись военнослужащие, осужденные как за воинские, так и за общие преступления. Они содержались под караулом, были лишены права на увольнение из части, не имели на руках оружия. С ними организовывали занятия по военному делу, общей и политической грамотности и ремеслам, они выполняли хозяйственные работы.

Следует отметить, что вторая половина 1920-х – 1930-е гг. стали периодом активного законотворчества, в ходе которого шло формирование общесоюзного законодательства и законодательства союзных республик. В законы и подзаконные акты постоянно вносились изменения и уточнения, причем законодательство все более унифицировалось, приводилось к единым нормам с ужесточением мер борьбы с государственными (контрреволюционными) и военными преступлениями.

Хотя отдельные виды преступлений и порядок применения к ним мер социальной защиты определялись уголовными законами союзных республик, новая редакция ст. 3 Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик, введенная в соответствии с постановлением ЦИК СССР от 25 февраля 1927 г., потребовала разделы о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления) и воинских в обязательном порядке включать в УК союзных республик «в тексте положений, издаваемых ЦИК Союза ССР». Президиуму ЦИК СССР предоставлялось право указывать союзным республикам роды и виды преступлений, «по которым Союз ССР считает необходимым проведение определенной линии единой судебной политики»[88].

Здесь же оговаривалась возможность применения уголовного закона по аналогии (такая норма присутствовала еще в УК РСФСР 1922 г., откуда и была позаимствована). Если те или иные общественно опасные деяния не были прямо предусмотрены уголовным законодательством, говорилось в ст. 3, то «основания и пределы ответственности, а также меры социальной защиты определяются судом по аналогии с теми статьями уголовных кодексов, которые предусматривают наиболее сходные по важности и роду преступления»[89]. Эта норма нашла отражение соответственно в ст. 16 УК РСФСР, и начиная с августа 1942 г. военные трибуналы нередко руководствовались ею при определении состава преступления у военнослужащих, направляемых в штрафные части.

Со второй половины 1920-х гг. и особенно в 1930-е гг. уголовно-правовые законодательные акты стали все более пронизывать репрессивные тенденции. Большое влияние на судебную практику оказало постановление ЦИК СССР и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», которое устанавливало высшую меру наказания – расстрел за хищения государственного, колхозного и кооперативного имущества. Характерно, что лидер страны И.В. Сталин назвал этот закон «основой революционной законности».

Постановлением ЦИК СССР от 8 июня 1934 г. Положение о преступлениях государственных (1927 г.) было дополнено статьями об ответственности за измену Родине, в том числе об уголовной ответственности членов семьи изменника, независимо от того, знали они о готовящемся преступлении или нет. Таким образом, законодательно устанавливалась возможность государства карать без всякой вины.

Постановлением ЦИК СССР от 1 декабря 1934 г. был установлен упрощенный порядок судопроизводства по делам о террористических актах (следствие проводится в срок не более 10 суток, дело слушается без участия сторон, кассационное обжалование приговора и подача ходатайств о помиловании не допускаются, приговор к высшей мере наказания приводится в исполнение немедленно). В 1937 г. такой же порядок был распространен на дела о вредительстве и диверсиях. Постановлением ЦИК СССР от 2 октября 1937 г. максимальные сроки лишения свободы за наиболее опасные контрреволюционные преступления были увеличены с 10 до 25 лет[90].

Соответственно процесс существенных изменений переживало и военно-уголовное законодательство. Начиная со второй половины 1920-х гг. значительно усиливалась ответственность за воинские преступления.

Эту тенденцию отразила резолюция состоявшегося 16 июля 1928 г. Центрального военно-политического совещания о карательной политике военных трибуналов. Поскольку резолюция была утверждена председателем РВС СССР К.Е. Ворошиловым, она стала обязательным к исполнению нормативным актом.

Документ предписывал Военной коллегии Верховного суда СССР «дать указания военным трибуналам, что карательная политика ВТ (военных трибуналов. – Ю.Р.) в данное время не подлежит пересмотру в сторону ее снижения, а по делам о преступлениях контрреволюционных, разглашения военной тайны, продаже и хищении оружия, халатном отношении к секретной переписке, нарушении правил несения караульной службы (на особо важных постах и пограничной полосе) и злостно-корыстных должностях (взятки, подлоги и т. д.), необходимо усиление судебной репрессии. Рекомендовать военным трибуналам, по возможности, сузить применение условного осуждения»[91].

Курс руководства страны на ужесточение репрессивной политики нашел отражение в новом Положении о воинских преступлениях, утвержденном постановлением ЦИК и СНК СССР от 27 июля 1927 г. В отличие от аналогичного Положения от 31 октября 1924 г., рядом статей оно предусматривало применение в мирное время высшей меры уголовного наказания за совершение преступления при отягчающих обстоятельствах.

Специалисты по военному праву обращают внимание на то, что в новом Положении о воинских преступлениях число статей выросло с 19 до 31, поскольку были предусмотрены новые составы преступлений – уклонение от несения обязанностей военной службы под предлогом религиозных или иных убеждений, нарушение лицом, входящим в суточный наряд части, уставных правил внутренней (вахтенной) службы, разглашение военной тайны и другие. Состав ряда воинских преступлений, ранее охватывавшихся той или иной статьей закона, был выделен в самостоятельные статьи[92].

Постановление ЦИК и СНК СССР от 27 июля 1927 г., кроме того, что ввело в действие новое Положение о воинских преступлениях, внесло в Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик дополнение, оказавшееся особенно важным для лиц, которые совершили преступление позднее, в годы Великой Отечественной войны, и на основании этого дополнения, как мы увидим далее, получили возможность замены заключения в лагере направлением в штрафную часть. Речь идет о дополнении ст. 18 Основных начал следующим примечанием, получившим номер 2: «В военное время приговор, присуждающий военнослужащего к лишению свободы, может быть по определению суда, вынесшего приговор, отсрочен исполнением до окончания военных действий с тем, что осужденный направляется в действующую армию»[93]. ЦИК союзных республик было предложено в месячный срок внести в республиканское законодательство соответствующие изменения.

Анализ Положения о воинских преступлениях 1927 г. показывает, что законодатель изменил наказания в сторону ужесточения по большинству составов. Так, он совершенно отказался от применения такой меры социальной защиты, как содержание в штрафных частях.

А ведь буквально за год до этого постановлением ЦИК СССР и СНК СССР от 5 марта 1926 г. ст. 18 Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик была дополнена следующим примечанием: «Военнослужащие рядового и младшего начальствующего состава кадров Рабоче-Крестьянской Красной армии, приговоренные подлежащими судами за воинские или общеуголовные преступления к лишению свободы на срок не более одного года без строгой изоляции и без поражения прав, направляются в штрафные части». При этом оговаривалось, что «содержание в штрафных частях на срок, не превышающий двух месяцев, отбывается в порядке, установленном для дисциплинарных арестов»[94].

Содержание в штрафных частях по вновь введенному Положению о воинских преступлениях заменялось во всех случаях лишением свободы. Так, если оскорбление, которое было нанесено на словах или ненасильственным действием подчиненным военнослужащим в отношении начальника или старшего при исполнении хотя бы одним из них обязанностей по службе, ранее влекло за собой направление в штрафную часть на срок не ниже шести месяцев, то теперь санкция была связана с лишением свободы без строгой изоляции на срок до шести месяцев.

Аналогично самовольное оставление военнослужащим своей части или места службы на срок свыше шести суток стало караться лишением свободы без строгой изоляции на срок до одного года. Никаких смягчающих вину обстоятельств Положением не предусматривалось.

Нарушение военнослужащим уставных правил караульной или конвойной службы и изданных в развитие этих правил распоряжений также не предусматривало альтернативы – лишение свободы или направление в штрафные части. Оно безусловно влекло за собой наказание в виде лишения свободы без строгой изоляции на срок до шести месяцев[95].

Однако менее чем через год после введения в действие Положения о воинских преступлениях ЦИК и СНК СССР 23 мая 1928 г. приняли постановление, в котором было признано необходимым вновь вернуться к такой мере социальной защиты, как направление осужденных в штрафные воинские части. В соответствии с этим постановлением, Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик были дополнены ст. 19.1 и 19.2. Первая из них гласила: «Состоящие на непрерывной службе в частях РККА военнослужащие кадров РККА рядового и младшего начальствующего состава срочной службы, приговоренные в мирное время за воинские или общеуголовные преступления к лишению свободы без строгой изоляции и без поражения прав на сроки от двух месяцев до одного года, отбывают назначенную им судом меру социальной защиты в штрафных воинских частях, а на сроки до двух месяцев – в порядке, установленном для отбывания военнослужащими дисциплинарного ареста.

Указанным выше военнослужащим, приговоренным как в мирное, так и в военное время к принудительным работам без лишения свободы, означенные работы заменяются лишением свободы на срок, равный одной шестой назначенного срока принудительных работ, причем лишение свободы отбывается в порядке, установленном для отбывания военнослужащими дисциплинарного ареста»[96].

Ст. 19.2 предусматривала, что с переводом Красной армии на военное положение военнослужащие, находившиеся в штрафных частях, должны были направляться в действующую армию, а исполнение отбывания назначенной им меры социальной защиты откладывалось до окончания военных действий.

При этом приговор, присуждающий в военное время военнослужащего к лишению свободы без поражения прав, мог быть по определению суда, вынесшего приговор, отсрочен исполнением до окончания военных действий при условии, что осужденный направлялся в действующую армию.

В дополнении к ст. 19.2 оговаривалось, что в отношении указанных в ней военнослужащих, «проявивших себя в составе действующей армии стойкими защитниками Союза ССР, допускается, по ходатайству соответствующего военного начальства, освобождение от назначенной ранее меры социальной защиты либо замена ее более мягкой мерой социальной защиты, по определению суда, вынесшего приговор»[97].

Судя по решениям, принятым на протяжении второй половины 1920–1930-х гг., у законодателя точка зрения на использование штрафных частей как института исправительного характера постоянно менялась. Их то переименовывали или меняли предназначение, то упраздняли, то учреждали вновь.

В 1928 г. штрафные части были восстановлены в организационной структуре РККА. Этот акт нашел отражение в Законе об обязательной военной службе, введенном в действие в новой редакции постановлением ЦИК и СНК СССР от 8 августа 1928 г. В соответствии с законом, военнослужащие рядового состава, будучи приговоренными к лишению свободы и принудительным работам без лишения свободы, отбывали назначенное им наказание в штрафных воинских частях или в порядке, установленном для отбывания дисциплинарного ареста.

Через два года статус штрафных частей изменился кардинально. Изучив существовавший порядок отбывания наказаний военнослужащими, осужденными военными трибуналами, РВС СССР обратился в правительство СССР с предложением переименовать штрафные части в военно-исправительные части РККА, одновременно улучшив материальное положение и повысив квалификацию кадров начсостава, усилив в этих частях внутренний режим и военно-политическую учебу, учредив наблюдательные комиссии от строевого командования и представителей политотдела и военного трибунала войсковых соединений РККА.

Учтя эти предложения, ЦИК и СНК СССР постановлением от 5 мая 1930 г. переименовали штрафные части в военно-исправительные. Ст. 19.1 Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик приобрела следующий вид: «Состоящие на непрерывной службе в частях РККА военнослужащие кадрового рядового и младшего начальствующего состава срочной службы, приговоренные в мирное время за воинские преступления к лишению свободы без поражения прав на срок от двух месяцев до одного года, отбывают назначенную им судом меру социальной защиты в военно-исправительных частях РККА, а на срок до двух месяцев – в порядке, установленном для отбывания военнослужащими дисциплинарного ареста.

К военнослужащим среднего, старшего, высшего и младшего сверхсрочной службы кадрового начальствующего состава Рабоче-крестьянской Красной армии, а также к военнослужащим кадрового рядового и младшего начальствующего состава срочной службы Рабоче-Крестьянской Красной армии исправительно-трудовые работы без лишения свободы не применяются. Вместо исправительно-трудовых работ к указанным военнослужащим применяется арест на срок до двух месяцев, отбываемый в порядке, установленном для отбывания военнослужащими дисциплинарного ареста»[98].

Эти изменения не означали простой смены названия вида наказания. По мнению А.С. Безнасюка и А.А. Толкаченко, «военно-исправительные части призваны были устранить недостатки, отмечавшиеся в организации штрафных частей»[99].

Установленный Основными началами уголовного законодательства СССР и союзных республик порядок исполнения наказания нашел отражение и в новой редакции Закона об обязательной военной службе[100].

Однако через четыре года постановлением ЦИК и СНК СССР от 27 мая 1934 г. дальнейшее существование военно-исправительных частей было вообще признано нецелесообразным. Вновь была изменена ст. 19.1 Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, которая стала гласить: «К военнослужащим высшего, среднего, старшего и младшего сверхсрочной службы кадрового начальствующего состава Рабоче-крестьянской Красной армии, а также к военнослужащим кадрового рядового и младшего начальствующего срочной службы состава Рабоче-Крестьянской Красной армии, приговоренным к исправительно-трудовым работам на срок до одного года, вместо этих работ применяется лишение свободы на срок до двух месяцев, отбываемый в порядке, установленном для отбывания военнослужащими дисциплинарного ареста»[101]. Примечания 1 и 2 к ст. 19.1 были при этом исключены, а первая часть ст. 19.2 отменена.

Учитывая, что преступления военнослужащих, которые в годы Великой Отечественной войны направлялись на укомплектование переменного состава штрафных частей, квалифицировались в основном по Уголовному кодексу РСФСР, целесообразно и в нем указать соответствующие статьи. Как известно, принятый 22 ноября 1926 г. в новой редакции УК РСФСР действовал, пусть и с многочисленными изменениями и дополнениями, на протяжении всей Великой Отечественной войны и вплоть до 1 января 1961 г.

Ст. 193.1 УК РСФСР самой первой редакции, разъясняя понятие «воинские преступления», воспроизводила текст Положения о воинских преступлениях в редакции 1924 г. Она определяла их как «направленные против установленного порядка несения военной службы преступления, совершенные военнослужащими и военнообязанными запаса Рабоче-Крестьянской Красной армии»[102].

УК РСФСР в числе иных мер социальной защиты поначалу предусматривал направление осужденных за нетяжкие преступления в штрафные части. В ст. 28, оговаривавшей срок лишения свободы от одного дня и не свыше 10 лет, обязательно соединявшийся с работами, содержалось следующее примечание: «Военнослужащие рядового и младшего начальствующего состава кадров Рабоче-Крестьянской Красной армии, приговоренные подлежащими судами за воинские или общеуголовные преступления к лишению свободы без строгой изоляции на срок не более одного года без поражения прав, направляются в штрафные части. Содержание в штрафных частях на срок, не превышающий двух месяцев, отбывается в порядке, установленном для дисциплинарных арестов»[103].

Но первоначальные формулировки УК РСФСР быстро претерпели изменения в связи с тем, что, как было показано выше, союзные органы государственной власти постоянно вносили в общесоюзное законодательство изменения и дополнения. Высшие органы государственной власти РСФСР соответственно реагировали.

Так, из УК РСФСР были удалены какие бы то ни было упоминания о штрафных частях. Это было связано с необходимостью исполнения постановления ЦИК СССР и СНК СССР от 27 июля 1927 г. о введении в действие Положения о воинских преступлениях 1927 г. и его имплементации в республиканское законодательство, а оно, как говорилось выше, такую меру социальной защиты, как содержание в штрафных частях, не предусматривало. В результате по постановлению ВЦИК и СНК РСФСР от 9 января 1928 г. в УК РСФСР взамен ст. 193.1–193.19 были внесены статьи Положения о воинских преступлениях, которые были поименованы соответственно ст. 193.1–193.31. Глава IX УК РСФСР стала текстуально идентичной Положению о воинских преступлениях от 27 июля 1927 г.

Кроме того, к ст. 28 УК было введено примечание 2, которое содержало норму о возможности по определению суда, вынесшего приговор, отсрочки исполнения приговора, присуждающего в военное время военнослужащего к лишению свободы, до окончания военных действий с тем, что «осужденный направляется в действующую армию»[104].

Через два года, 30 ноября 1930 г., постановлением ВЦИК и СНК РСФСР эта же статья была отредактирована. Формулировки закона были приведены в соответствие с реальным существованием военно-исправительных частей вместо штрафных частей. Но главное, там была предусмотрена норма, соответствовавшая ст. 19.1 Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик и предусматривавшая, что военнослужащие РККА рядового и младшего начальствующего состава срочной службы за совершенные в мирное время воинские (в исключительных случаях – и за общеуголовные) преступления приговариваются взамен лишения свободы без поражения в правах на сроки от двух месяцев до одного года к направлению на тот же срок в военно-исправительные части РККА, а взамен лишения свободы на срок до двух месяцев – аресту на такой же срок, отбываемый в порядке, установленном для отбывания военнослужащими дисциплинарного ареста[105].

Автор полагает необходимым заострить особое внимание на основных положениях УК РСФСР в той его редакции, которая действовала на момент начала Великой Отечественной войны и которой руководствовались органы военного управления и следственно-судебные органы, давая уголовно-правовую оценку действиям военнослужащих, направляемых с лета 1942 г. на укомплектование штрафных частей.

К 22 июня 1941 г., по сравнению с первоначальной редакцией УК РСФСР 1926 г., содержание понятия «воинские преступления» фактически не изменилось. Согласно ст. 193.1, таковыми признавались «направленные против установленного порядка несения военной службы преступления, совершенные военнослужащими и военнообязанными запаса Рабоче-Крестьянской Красной армии» во время состояния тех или других в рядах РККА. Но был расширен круг лиц, которые несли ответственность по соответствующим статьям главы IX «Преступления воинские» УК РСФСР за преступления, направленные против установленного для них порядка несения службы, за счет лиц строевого и административно-хозяйственного состава милиции и оперативного состава органов Управления государственной безопасности НКВД СССР[106].

В ст. 193.2–193.31 давался конкретный перечень воинских преступлений и мер наказания за них. К таким преступлениям были, в частности, отнесены те, состав которых в годы войны чаще всего становился основанием для осуждения военнослужащих и замены отбывания заключения направлением в штрафные части: неисполнение отданного в порядке службы приказания; оказание сопротивления лицу, исполняющему возложенные на него обязанности по военной службе; самовольная отлучка, дезертирство (то есть самовольная отлучка свыше одних суток); самовольное оставление части или места службы в боевой обстановке; уклонение военнослужащего от несения обязанностей военной службы путем причинения себе какого-либо повреждения или путем симуляции болезни, подлога документов или иного обмана; злоупотребление властью, превышение власти, бездействие власти, а также халатное отношение к службе лица начальствующего состава РККА; сдача неприятелю начальником вверенных ему военных сил, оставление неприятелю, уничтожение или приведение в негодность начальником вверенных ему укреплений, военных кораблей, военно-летательных аппаратов, артиллерии, военных складов и других средств ведения войны, а равно непринятие начальником надлежащих мер к уничтожению или приведению в негодность перечисленных средств ведения войны, когда им грозит непосредственная опасность захвата неприятелем и уже использованы все способы сохранить их; самовольное отступление начальника от данных ему для боя распоряжений; самовольное оставление поля сражения во время боя, сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой, или отказ во время боя действовать оружием, а равно переход на сторону неприятеля; оставление погибающего военного корабля командиром, не выполнившим до конца своих служебных обязанностей, а равно лицами команды корабля без надлежащего на то распоряжения командира и другие[107].

За совершение указанных воинских преступлений УК предусматривал применение мер наказания от лишения свободы на срок не ниже шести месяцев (включая направление в дисциплинарный батальон на срок от шести месяцев до двух лет) и до высшей меры – расстрела.

Укажем на две важные особенности главы IX «Преступления воинские» УК РСФСР. Во-первых, законодатель различал действия осужденных, совершенные в военное время или в боевой обстановке, с одной стороны, и в мирное время – с другой. Такое уточнение в тексте УК было необходимым, так как совершение противоправных действий в военное время, особенно с введением военного положения[108], или в боевой обстановке рассматривалось законодателем как отягчающее обстоятельство и потому сопровождалось более суровыми санкциями вплоть до высшей меры наказания.

В мирное время УК РСФСР допускал применение к нарушителям закона не только мер уголовного характера, но и Дисциплинарного устава Красной армии[109]. Что касается условий военного времени, то 22-й статьи из 31-й главы IX «Преступления воинские» имели в виду именно такие условия. Ряд составов рассчитаны на действие исключительно в условиях военного времени, например, сдача неприятелю начальником вверенных ему сил (ст. 193.20), самовольное отступление начальника от данного ему для боя распоряжения (ст. 193.21), самовольное оставление поля сражения (ст. 193.22), преступное обращение с населением в районе боевых действий (ст. 193.28) и другие. Именно к этим статьям военные трибуналы обращались чаще всего, давая квалификацию действиям военнослужащих, которые по вынесению приговора направлялись в штрафные части.

Во-вторых, законодатель устанавливал меру наказания в связи со смягчающими или отягчающими обстоятельствами. В качестве отягчающего вину обстоятельства совершение воинского преступления в условиях военного времени в УК РСФСР предусматривалось: при неповиновении (ст. 193.2), оказании сопротивления (ст. 193.3), принуждении (ст. 193.4), самовольной отлучке, дезертирстве или неявке в срок (ст. 193.7, 193.8, 193.9, 193.10), уклонении от призыва по мобилизации (ст. 193.10 «а»), членовредительстве (ст. 193.12), промотании и повреждении военного имущества (ст. 193.14), нарушении уставных правил караульной и внутренней службы (ст. 193.15, 193.16), злоупотреблении властью, превышении власти и бездействии власти (ст. 193.17).

Еще раз отметим, что в связи с упразднением штрафных (военно-исправительных) частей в 1934 г. никакого упоминания о них в УК РСФСР к началу Великой Отечественной войны не было.

Вместе с тем задача обеспечения прочной уставной дисциплины и правопорядка в армии и на флоте становилась все более насущной по мере роста численности Советских Вооруженных сил и усложнения их организации[110]. Неизбежным стало возвращение к проверенным ранее на практике методам и формам борьбы с недисциплинированностью и нетяжкой преступностью.

6 июля 1940 г. был издан указ Президиума Верховного Совета СССР, вводивший такую специфическую меру социальной защиты, как отбывание наказания военнослужащими рядового и младшего начальствующего состава в дисциплинарном батальоне. Одновременно в пункты «а» – «г» ст. 193.7 Уголовного кодекса РСФСР указом вносились изменения, суть которых заключалась в ужесточении мер уголовного и дисциплинарного характера за самовольные отлучки и дезертирство, которые совершались лицами рядового и младшего начальствующего состава. Совершенная впервые самовольная отлучка продолжительностью до двух часов влекла за собой предание товарищескому суду[111] или наказание в дисциплинарном порядке. Повторная самовольная отлучка сроком до двух часов или даже первая отлучка, но свыше двух часов, влекла за собой предание суду военного трибунала с направлением в дисциплинарный батальон на срок от шести месяцев до двух лет. Наконец, самовольная отлучка продолжительностью свыше одних суток признавалась дезертирством и влекла за собой лишение свободы на срок от 5 до 10 лет, а в военное время высшую меру наказания – расстрел с конфискацией имущества[112].

О значении, которое органы военного управления придавали указу от 6 июля 1940 г., по словам наркома обороны СССР маршала С.К. Тимошенко, давшему «начальникам острое и действенное оружие по искоренению самовольных отлучек и дезертирства», говорит уже тот факт, что приказом наркома текст указа был объявлен перед строем во всех ротах, батареях, эскадронах, эскадрильях, учреждениях и заведениях Красной армии.

В соответствии с Положением о дисциплинарном батальоне, утвержденном СНК СССР 13 июля 1940 г., дисбаты были предназначены «для отбытия наказания осужденными военным трибуналом военнослужащими рядового и младшего начальствующего состава срочной службы и призванными из запаса», срок лишения свободы которых составлял от шести месяцев до двух лет[113]. То есть, будучи особой воинской частью, они по существу представляли собой исправительно-воспитательные учреждения, в которых содержались осужденные военнослужащие срочной службы.

С началом Великой Отечественной войны, когда выявилась острая потребность в срочном пополнении частей живой силой, практика содержания военнослужащих в дисциплинарных батальонах и потому не привлекавшихся к ведению боевых действий стала явочным порядком пересматриваться. Так, 15 июля 1941 г. нарком Военно-Морского флота адмирал Н.Г. Кузнецов отдал военным советам Краснознаменного Балтийского, Черноморского и Северного флотов директиву, в которой потребовал от командиров дисбатов совместно с представителями военной прокуратуры и военных трибуналов проверить переменный состав с тем, чтобы «всех краснофлотцев и младших командиров, независимо от срока, на который они осуждены, показавших своим поведением, что они исправились, освободить и направить на корабли и в части флота»[114].

Через непродолжительное время вопрос был решен уже в масштабе Вооруженных сил в целом: 12 августа 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об освобождении военнослужащих из дисциплинарных батальонов». Согласно указу, военным советам фронтов, округов и флотов было разрешено освободить из дисбатов всех отбывавших в них наказания лиц с направлением в действующую армию, за исключением тех, «которые будут признаны военными советами неблагонадежными и вредными для фронта»[115]. Принятие такого решения диктовалось необходимостью срочно увеличить людские ресурсы для наращивания численности армии и флота.

По существу, этот указ привел к расформированию большинства дисциплинарных батальонов, в штатах Красной армии остались только несколько тех, которые дислоцировались в глубоком тылу. А такой вид наказания, как направление осужденных военнослужащих срочной службы в дисциплинарный батальон, во время войны практически не применялся[116]. При этом, как показывает анализ нормативных актов, Положение о дисциплинарном батальоне от 13 июля 1940 г. было одним из источников правовых норм, которые легли в основу введенного в 1942 г. института штрафных частей.

Возвратиться к практике создания штрафных частей и заградительных отрядов руководящие органы военного управления Советских Вооруженных сил заставило катастрофическое развитие событий летом 1942 г., особенно на южном фланге советско-германского фронта. Войска Красной армии весной 1942 г. потерпели крупные поражения в районе Любани, Вязьмы, под Харьковом и в Крыму, тяжелейшие потери понесли войска Юго-Западного, Южного и Брянского фронтов.

Вермахт к середине июля прорвал советский стратегический фронт на глубину до 400 км и развернул наступление в большой излучине Дона на Сталинград и Кавказ. Чтобы отразить немецкое наступление, Ставка ВГК 12 июля 1942 г. образовала Сталинградский фронт (командующий – маршал С.К. Тимошенко, затем генералы В.Н. Гордов, А.И. Еременко), перед которым была поставлена задача занять рубеж западнее Дона и не допустить прорыва противника. Для восстановления устойчивости стратегической обороны Ставка использовала значительную часть своих резервов – шесть общевойсковых армий и шесть танковых корпусов[117].

Но несмотря на то, что соединения 6-й немецкой армии генерала Ф. Паулюса уступали войскам Сталинградского фронта в живой силе, артиллерии и особенно в танках, им удалось к концу июля выйти к Дону. В ходе контрудара С.К. Тимошенко потерял большую часть имевшихся у него танков, лишившись бронированного «кулака», и оказался не в состоянии изменить обстановку к лучшему. 24 июля советские войска оставили Ростов-на-Дону. В те же дни противник выше по течению Дона в районе станицы Клетская (230 км северо-западнее Сталинграда) обошел основные силы 62-й армии, возникла прямая угроза прорыва вермахта к городу на Волге.

Дальнейшее масштабное отступление грозило Советскому Союзу военным поражением и утратой национальной независимости. В изданном наркомом обороны СССР И.В. Сталиным 28 июля 1942 г. приказе № 227 власть, пожалуй, впервые после начала войны сказала жестокую правду о реальном положении на советско-германском фронте. Пафос приказа № 227 сводился к следующему: «Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования»[118].

В крайне неблагоприятном развитии событий проявилось недостаточное умение высшего командного звена Советских Вооруженных сил предвидеть действия противника, управлять большими массами живой силы, бронетанковой техники и другими средствами боя. Но поражения во многом были обусловлены и психологической подавленностью многих военнослужащих, ярко выраженным отступательным синдромом.

То, что часть рядового и командно-начальствующего состава была парализована страхом перед силами врага, а то и полной безысходностью, подтверждали донесения особого отдела (ОО) НКВД Сталинградского фронта. «Нас предали. Пять армий бросили немцу на съедение. Кто-то выслуживается перед Гитлером. Фронт открыт и положение безнадежное», – такая точка зрения, высказанная начальником штаба артиллерии 76-й стрелковой дивизии капитаном Свечкором, была далеко не единичной[119].

Командир 214-го артиллерийского полка 38-й стрелковой дивизии подполковник Гурылев делился с другими командирами: «Нужно срывать знаки различия при отходе, чтобы не застрелили. В этой войне погибнешь ни за что… Скоро будет заключен мир с Германией, ибо с ней война бессмысленна, да нам и воевать нечем…» Командир взвода 297-й стрелковой дивизии Кутек на слова подчиненного о вероятной подготовке контрудара откликнулся так: «Довольно уже наударяли и доказали свою храбрость. Два выстрела дадут, а потом немец как начнет давать, что и места [себе] не находят. Операции наши, как правило, все проваливаются»[120].

В отмеченных ОО НКВД фронта высказываниях военнослужащих, в их переписке все чаще стали фигурировать далекие тыловые рубежи, до которых многие психологически уже были готовы отступить: «Теперь мы не остановимся до самого Урала. Можно сказать с полной уверенностью, что в этом месяце немец погонит нас до самой Волги» (красноармеец 13-й гвардейской стрелковой дивизии Тетерев); «Положение у нас крайне тяжелое, почти безвыходное… Так мы довоюемся, что и на Урале не удержимся» (начальник отдела укомплектования штаба фронта майор Антонов); «Если на Дону не удержимся, то дела будут очень плохие, придется отступать до Урала. Если союзники нам не помогут, то сами мы не справимся с разгромом гитлеровцев» (техник автобронетанкового управления фронта капитан Погорелый)[121].

Подобные «пораженческие», по терминологии того времени, настроения были не редкостью. Несмотря на дефицит у их носителей объективной информации, такие настроения отчасти отражали реальное положение дел – слабое и неумелое руководство войсками, недостатки оружия и боевой техники. Но кроме того, в конкретной обстановке лета 1942 г. они выдавали и слабый психологический настрой многих военнослужащих, упадок духа и внутреннюю готовность к дальнейшему отступлению.

Это отмечали, разумеется, не только сотрудники особых отделов. Командир 141-й стрелковой дивизии, занимавшей оборонительный рубеж в районе Воронежа, полковник Я.П. Тетушкин сообщал в письме секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову: «Ни одной организованно отступающей части я не видел на фронте от Воронежа на юг до г. Коротояк. Это были отдельные группки бойцов всех родов оружия, следовавшие, как правило, без оружия, часто даже без обуви, имея при себе вещевые мешки и котелок. Попутно они (не все, конечно) отбирали продовольствие у наших тыловых армейских учреждений и автомашины. Кто идет с винтовкой, то она обычно ржавая (а производства 1942 г.). Картина эта мне знакома по прошлому году».

Автор письма обращал внимание на недостаточную стойкость и плохую обученность пехоты, отсутствие беспрекословного повиновения младшего старшему, особенно в звене боец – младший командир. С убежденностью старого воина (а он участвовал еще в Первой мировой войне) полковник Тетушкин подсказывал один из путей решения проблемы: «У нас не хватает жесткой дисциплины, чтобы наверняка обеспечить успех в бою, чтобы никто не смел бросить свое место в окопе в любой обстановке. Умри, а держись. Все это должно быть обеспечено соответствующим законом, отраженным в уставах»[122].

В недостатке порядка и дисциплины непосредственно в частях и подразделениях увидел одну из главных причин отступления и нарком обороны СССР и Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин. В приказе № 227 он категорически требовал от военных советов фронтов и, прежде всего, от командующих фронтами «безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда», снимать с должности и направлять в Ставку ВГК для последующего привлечения к суду военного трибунала «командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта»[123].

Командующих армиями приказ обязывал принимать аналогичные меры по отношению к допустившим самовольный отход войск командирам и комиссарам корпусов и дивизий, а командиров и комиссаров корпусов и дивизий – по отношению к командирам и комиссарам полков и батальонов.

Командиры рот, батальонов, полков, дивизий, соответствующие комиссары и политработники, отступившие с боевых позиций без приказа старшего начальника, в приказе объявлялись «предателями Родины», с которыми следовало поступать беспощадно, а именно: «Паникеры и трусы должны истребляться на месте». При этом из контекста документа следует, что под паникерами и трусами понимались не только командиры, комиссары, политработники, но и военнослужащие рядового и сержантского состава, которые «увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу».

В качестве одной из важнейших репрессивных санкций приказ № 227 определил введение в Красной армии штрафных формирований. Военным советам фронтов, их командующим предписывалось «сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины». В пределах армий формировалось от пяти до десяти штрафных рот численностью 150–200 человек каждая, куда по тем же мотивам направлялись рядовые бойцы и младшие командиры[124].

Нарком также приказал сформировать в пределах каждой армии три – пять хорошо вооруженных заградительных отрядов (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода расстреливать на месте паникеров и трусов (об институционализации и боевой деятельности заградительных отрядов будет более подробно рассказано в главе 7).

Обратим внимание: инициатива создания штрафных и заградительных формирований исходила от органов военного управления в лице Наркомата обороны СССР и его руководителя. При этом ими было допущено превышение своих полномочий, поскольку учреждение воинских частей со специфическими задачами (а именно таковыми были указанные формирования) относилось к компетенции правительства СССР. На Совет народных комиссаров в соответствии с Конституцией СССР было возложено руководство общим строительством Вооруженных сил, Наркомат обороны же лишь разрабатывал и представлял на утверждение правительства планы развития, строительства и вооружения Красной армии[125].

Но на это формальное обстоятельство никто внимания не обратил, учитывая, что наркомом обороны был И.В. Сталин, сосредоточивший в своих руках все руководящие посты в стране, партии и Вооруженных силах (в годы войны он одновременно выполнял обязанности председателя Государственного Комитета Обороны, главы советского правительства, руководителя правящей партии, председателя Ставки ВГК, Верховного Главнокомандующего, наркома обороны СССР)[126].

Сказывалась и невиданная острота оперативной обстановки. Достаточно привести лишь одну фразу из директивы Ставки ВГК командующим войсками Юго-Восточного и Сталинградского фронтов от 9 августа 1942 г.: «Верховное Главнокомандование обязывает как генерал-полковника Еременко, так и генерал-лейтенанта Гордова не щадить сил и не останавливаться ни перед какими жертвами для того, чтобы отстоять Сталинград и разбить врага»[127].

И.В. Сталин, мотивируя в приказе № 227 необходимость создания штрафных частей, ссылался не на отечественный опыт, а на действия командования вермахта, в котором после поражения под Москвой были введены такого рода части. «Как известно, эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой», – заявлялось в приказе № 227. Далее следовал риторический вопрос: «Не следует ли нам поучиться у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?»[128].

Автор приказа предпочел не вспоминать публично отечественный опыт строительства штрафных формирований в Вооруженных силах, о котором шла речь выше и о котором он не мог не знать, и сослался на опыт армии противника, как на успешный и результативный.

Такую ссылку на репрессивную практику неприятеля вряд ли можно считать морально оправданной. Не случайно военная история нашего Отечества до того не знала примеров заимствования у врага подобных методов принуждения к ведению боевых действий. Но, судя по формулировкам приказа № 227, Верховный Главнокомандующий был в те дни в таком эмоционально-психологическом состоянии, что не считал необходимым обращать внимание на эту сторону дела.

Не исключено, что И.В. Сталин поступил таким образом и потому, что хотел избежать напоминания о лицах, в годы Гражданской войны имевших прямое отношение к учреждению в Красной армии штрафных частей, – Л.Д. Троцком и Э.М. Склянском, которые были его злейшими политическими противниками. Это, однако, не помешало советскому военному командованию в годы Великой Отечественной войны на практике использовать опыт штрафных (дисциплинарных) формирований, накопленный в РККА за годы ее существования.

Приказ НКО СССР № 227 зачитывался во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах. Уже на следующий день после его подписания начальник ГлавПУ Красной армии генерал-лейтенант А.С. Щербаков обязал начальников политуправлений фронтов, военных округов, начальников политотделов армий лично проследить за тем, чтобы документ был немедленно зачитан и разъяснен всему личному составу. «Не должно быть ни одного военнослужащего, который не знал бы приказа товарища Сталина», – подчеркивалось в директиве начальника Главного политуправления[129]. Все политорганы должны были дважды в день информировать ГлавПУ не только о ходе разъяснения приказа, но и о его выполнении.

15 августа 1942 г. А.С. Щербаков направил военным советам и начальникам политуправлений фронтов, округов, армий новую директиву, в которой вскрыл непонимание некоторыми из них политического значения приказа № 227. Он потребовал не ограничиваться формальным ознакомлением личного состава с содержанием приказа, а увязывать эту работу с воспитанием у него стойкости и упорства в бою, с организацией штрафных частей и заградительных отрядов. Члены военных советов и начальники политуправлений обязывались лично заниматься организаторской работой и подбором подходящих кадров, не передоверяя эту работу подчиненным[130].

О реакции личного состава на приказ № 227 командованию докладывали по своей линии особые отделы. Из донесений ОО НКВД Сталинградского фронта в Управление ОО НКВД СССР следует, что часть военнослужащих, несмотря на энергичную разъяснительную работу политорганов, по-прежнему не верила в благоприятные перемены на фронте и скептически относилась к мерам, предусмотренным приказом № 227.

«Всегда после приказов все вдвое скорее делается, – без обиняков заявил интендант 3-го ранга Филипченко из 226-й стрелковой дивизии. – Так будет и теперь. После этого приказа Красная Армия удирает от Ростова до Сальска вдвое быстрее…» Помощник начальника штаба 6-й гвардейской кавалерийской дивизии Глагаев говорил своим сослуживцам: «Если бы этот приказ был раньше, то мы были бы давно разбиты».

От начальников не отставали и подчиненные. Особый отдел зафиксировал следующее высказывание красноармейца 23-го гвардейского кавалерийского полка Филюкова: «Приказ остается приказом, но когда немецкая авиация начнет бомбить, тогда придется обратно бежать. Мы эти приказы знаем…» Командир отделения роты противотанковых ружей из 76-й стрелковой дивизии Галето так «разъяснял» суть сталинского приказа: «Все равно люди, попавшие в штрафные роты, убегут на сторону противника, так как отступать им будет нельзя». «Подогнал [немец] уже всех к р. Волге, что тогда делать, или топись, или убьет он нас на берегу, или же всех заберет в плен. Возле города Сталинграда – Царицына будет большая бойня». Это – строки из письма рядового Чечкова[131].

Неверие части военнослужащих в благоприятные перемены на фронте, скептическое отношение к мерам, предусмотренным приказом № 227, возникали не на пустом месте. Перелом на фронте был еще далеко впереди. Пока же враг продолжал сохранять инициативу, он по-прежнему превосходил советское командование в способности использовать силы и средства, прежде всего танковые войска, в умении массировать силы и средства на направлении главного удара за счет ослабления второстепенных участков, вести разведку.

К середине августа армии Сталинградского фронта, оборонявшие правый берег Дона в его излучине, попали в окружение. Разгрому подверглись семь стрелковых дивизий, две механизированные и семь танковых бригад, еще две стрелковые дивизии были серьезно ослаблены. Только в полосе наступления 6-й армии Паулюса немцы пленили около 57 тыс. советских воинов, уничтожили и захватили более 1 тыс. танков, до 750 артиллерийских орудий и почти 650 самолетов[132].

Поэтому, хотя органы безопасности традиционно характеризовали людей, допускавших «пораженческие» оценки, как «враждебный и малоустойчивый элемент», это было бы слишком простое объяснение их неуверенности в будущем.

В то же время многие командиры и бойцы рассматривали приказ «Ни шагу назад!» в качестве дополнительного и сильного средства укрепления стойкости войск. «Приказ тов. Сталина справедливый и своевременный, – заявил на митинге командир пулеметного эскадрона 20-го гвардейского кавалерийского полка старший лейтенант Компаниец. – Я теперь сам буду, невзирая на лица, призывать трусов и паникеров к порядку. Погибнет Родина, погибнем и мы». Кое-кто даже сетовал на то, что документ издан с некоторым запозданием. Красноармеец 1034-го стрелкового полка Найман говорил: «Если бы этот приказ был издан в начале июня, наша дивизия не оказалась бы в Сталинградской области, а крепко дралась бы за Украину»[133].

Впечатлениям от приказа, зафиксированным по горячим следам, созвучны и воспоминания фронтовиков – от маршала до солдата.

Маршал Советского Союза А.М. Василевский с 23 июля находился на Сталинградском фронте в качестве представителя Ставки ВГК. «Я был очевидцем, как заслушивали его воины в частях и подразделениях, изучали офицеры и генералы, – вспоминал он о том воздействии, которое сталинский приказ оказал на личный состав. – Приказ № 227 – один из самых сильных документов военных лет по глубине патриотического содержания, по степени эмоциональной напряженности». И далее: «Я, как и многие другие генералы, видел некоторую резкость и категоричность оценок приказа, но их оправдывало очень суровое и тревожное время. В приказе нас прежде всего привлекало его социальное и нравственное содержание. Он обращал на себя внимание суровостью правды, нелицеприятностью разговора наркома и Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина с советскими воинами, начиная от рядового бойца и кончая командармом. Читая его, каждый из нас задумывался над тем, все ли силы мы отдаем борьбе. Мы сознавали, что жестокость и категоричность требований приказа шла от имени Родины, народа, и важно было не то, какие будут введены меры наказания, хотя и это имело значение, а то, что он повышал сознание ответственности у воинов за судьбы своего социалистического Отечества»[134].

«Мы восприняли приказ 227 как управу на паникеров и шкурников, маловеров и тех, для кого собственная жизнь дороже судьбы своего народа, своих родных и близких, пославших их на фронт… – писал генерал армии П.Н. Лащенко, бывший в тот момент заместителем начальника штаба 60-й армии, оборонявшейся под Воронежем. – Обстановка была сверхтяжелая. Что говорить, полстраны захватил враг. Мы держались, казалось, на пределе возможного… Приказ прозвучал для всех нас тем набатным сигналом, в котором было одно – отступать некуда, ни шагу назад, иначе погубим себя и Родину. Именно это, я бы сказал, главное в приказе, и было воспринято сердцем и разумом… Я не скажу, что мы плохо воевали, но нужен был решительный перелом, и потому приказ 227 оказался своевременным»[135].

«Все мы, от “простого матроса” (мемуарист воевал в составе Волжской военной флотилии. – Ю.Р.) до командующего фронтом, жили тогда приказом № 227… – вспоминал генерал-майор юстиции в отставке П.Д. Бараболя, в дни Сталинградской битвы командовавший пулеметным взводом в 610-й ОШР Волжской военной флотилии. – В твердых, непререкаемых параграфах приказа заключалось короткое, как выстрел, и емкое повеление: “Ни шагу назад!” В войсках оно мгновенно обрело живой, конкретный и беспощадный смысл: “За Волгой для нас земли нет!”…»[136]

«Мне эта горькая правда казалась справедливой, а суровая жесткость – оправданной. Ясно было, что дошло до края, до точки, дальше некуда, – рассказывал о своем потрясении от приказа писатель Л.И. Лазарев, бывший командиром стрелковой роты 28-й армии Юго-Западного фронта. – Так был настроен не только я, но и все мои товарищи… Очень многие понимали или чувствовали, что надо во что бы то ни стало выбираться из той страшной ямы, в которой мы оказались, иначе гибель, крах всего… И дело не в самом по себе приказе, как это иногда представляют, ставшем спасительным, а в том, что он совпал с настроением великого множества сражавшихся на фронте. Надо было, чего бы это каждому из нас ни стоило, упереться. И уперлись. Уперлись в Сталинграде, Воронеже, Новороссийске. Из мрака и ожесточения, которые были в наших душах (Пушкин, размышляя о том, что решило дело в 1812 году, назвал это “остервенением народа”), и родилась та сила сопротивления, с которой так победоносно наступавшие немцы справиться не смогли, сломались»[137].

«В то время, когда зачитывался приказ № 227, я был курсантом школы младших специалистов топографической службы, которая после эвакуации из Харькова находилась в Ессентуках, – воспоминал ветеран Великой Отечественной войны Н.А. Сухоносенко. – Был свидетелем и участником того страшного отступления наших войск (если можно так назвать беспорядочный отход массы людей в военной форме) от Ростова-на-Дону на Кавказ. Тогда, совсем еще юношей, я воспринимал это страшное бегство… как катастрофу. Теперь, по прошествии стольких лет, становится еще страшней от одной мысли: что могло бы произойти, если бы не были приняты суровые, но необходимые меры по организации войск…»[138].

Возвращаясь к распорядительной части приказа № 227, нельзя не разделить мнение маршала А.М. Василевского, что те дисциплинарные меры, которые вводились приказом № 227, «перестали быть непременной, настоятельной необходимостью еще до перехода советских войск в контрнаступление под Сталинградом и окружения немецко-фашистской группировки на берегу Волги»[139].

Тем не менее командование и органы правосудия руководствовались этим приказом, учитывая, что он не был отменен, даже в третьем периоде войны. Так, согласно донесению председателя военного трибунала 1-го Украинского фронта генерал-майора юстиции Г.Я. Подойницына от 13 февраля 1944 г. № 00781, направленному в Учетно-статистическое управление Главного управления кадров НКО СССР, 29 января 1944 г. был приговорен к расстрелу командир 38-й стрелковой дивизии полковник А.Д. Коротков за нарушение приказа НКО № 227[140]. 4 февраля 1944 г. он был расстрелян перед строем офицерского состава управления и штабов частей дивизии. По иронии судьбы находившийся в должности всего лишь с 3 января 1944 г. А.Д. Коротков менее, чем за месяц до приговора, 10 января был удостоен ордена Ленина. Правда, будучи представлен еще в качестве заместителя командира 337-й Лубненской стрелковой дивизии к званию Героя Советского Союза[141].

Это наглядный пример того, как выход в свет приказа НКО № 227 вызвал целый ряд организационных, правовых и иных мер со стороны органов государственной власти, военного управления и органов правосудия, отразившихся, нередко трагически, на судьбах сотен тысяч военнослужащих.

Только при наличии четкой организационно-должностной структуры и поддержании базирующегося на законах строгого воинского порядка возможно успешное выполнение тем или иным военным институтом возложенных на него задач. Воссозданные в 1942 г. в РККА штрафные части и реорганизованные – заградительные – формирования не являлись в этом смысле исключением.

Однако приказ наркома обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 г. во многом не соответствовал характеру нормативного акта высшего органа военного управления и в этом смысле не мог быть полноценной основой для их институционализации. Неясен был механизм реализации приказа, в нем отсутствовали четкие, основанные на требованиях закона указания на порядок формирования и комплектования штрафных и заградительных частей, не оговаривался правовой статус личного состава, который должен был воевать в их составе, и прочее.

На подобного рода недочеты сразу же обратили внимание многие руководители. Так, нарком Военно-морского флота адмирал Н.Г. Кузнецов в директиве военным советам флотов и флотилий № 360/ш от 30 июля 1942 г. не только потребовал принять приказ И.В. Сталина к исполнению и руководству, но и информировал, что «по вопросам создания заградительных отрядов, штрафных рот и порядке снятия с постов командиров и комиссаров соединений» им будут даны специальные указания[142].

Анализ текста приказа № 227 свидетельствует о его действительно крайне слабой юридической проработке. И это имеет свои объяснения, если учесть условия, в которых он рождался. По воспоминаниям генерала армии С.М. Штеменко, который в 1942 г. служил в Оперативном управлении Генерального штаба РККА, И.В. Сталин лично продиктовал основные положения приказа[143]. Верховный Главнокомандующий и нарком обороны явно заботился в первую очередь об эмоциональном воздействии приказа на личный состав, в том числе угрозой применения карательных средств, а не о соответствии его действовавшим на тот момент нормам закона.

Так, приказ объявлял военнослужащих, отступивших без приказа старшего начальника, «предателями Родины». Однако с точки зрения юридической это определение являлось ничтожным, поскольку ни Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик, ни Уголовный кодекс РСФСР такого состава преступления не предусматривали. Приказ требовал поступать с такими военнослужащими, «как с предателями Родины», но какие конкретно шаги органов правосудия должны были последовать в отношении них, оставалось неясным, поскольку определение конкретного состава совершенных им преступлений было сопряжено с большими трудностями.

Следующая коллизия заключалась в явном смешении понятий, которыми нарком обороны определял круг лиц, подлежащих ответственности. Если это – нарушители только воинской дисциплины (ведь в тексте приказе так и говорилось: «провинившихся в нарушении дисциплины»), то их действия должны были повлечь за собой применение статей Дисциплинарного устава. Если это – лица, совершившие воинские преступления, то их противоправные действия должны были подпадать под соответствующие статьи Уголовного кодекса. Однако ответа на эти принципиальные вопросы приказ № 227 не содержал.

Еще одна коллизия связана с требованием приказа истреблять на месте паникеров и трусов. Тем самым нарком наделял правом бессудного расстрела по существу неограниченный круг лиц – от высших командиров до рядовых красноармейцев. У командиров различных степеней была хоть какая-то правовая основа для такого рода действий: в соответствии с Дисциплинарным уставом 1940 г. «в случае неповиновения, открытого сопротивления или злостного нарушения дисциплины и порядка командир имеет право принять все меры принуждения, вплоть до применения силы и оружия». При этом особо оговаривалось, что «командир не несет ответственности за последствия, если он для принуждения неповинующихся приказу и для восстановления дисциплины и порядка будет вынужден применить силу или оружие»[144]. Но таким правом не обладали лица рядового состава, между тем – повторимся – в приказе № 227 не очерчивался круг лиц, которым разрешалось «истреблять на месте» паникеров и трусов, и по умолчанию это могли быть и рядовые.

Иначе говоря, в этой части приказ противоречил Конституции 1936 г. и действующему на тот момент уголовному законодательству, во-первых, обвиняя военнослужащих в преступлениях, которые Уголовный кодекс не предусматривал, и, во-вторых, наделяя правом на отправление правосудия неопределенный круг лиц.

Приказ № 227 предусматривал, что штрафные части будут формироваться за счет лиц, направленных туда соответствующими приказами военных советов фронтов и армий и их командующих. При этом опять-таки в нарушение Конституции СССР, Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик и УК РСФСР фронтовые и армейские органы военного управления и отдельные категории высших военачальников получали право самостоятельно вершить правосудие.

Следует также отметить, что в приказе № 227 отсутствовало определение специального правового статуса военнослужащих, которыми комплектовались штрафные части. Это относилось к статусу как лиц постоянного (то есть командно-начальствующего и политического) состава, так и особенно лиц, направленных в штрафные части для «искупления вины», то есть военнослужащих переменного состава. Отсутствовали формулировки прав и обязанностей военнослужащих, а также перечень стимулов и ограничений, которые должны были применяться к ним в боевой обстановке, не указывался срок, в течение которого должны были находиться в штрафных частях направленные сюда лица, никак не оговаривался порядок прекращения службы в штрафных частях.

Приказ наркома обороны № 227 предусматривал формирование двух разновидностей штрафных частей. В отдельные штрафные батальоны (ОШБ) направлялись средние и старшие командиры и политработники, в отдельные штрафные роты (ОШР) – лица рядового и сержантского состава. Определялся порядок подчиненности: ОШБ – командованию фронтом, ОШР – командованию армией. Но при этом в нормативном акте отсутствовало юридически корректное изложение их правовых основ как воинских частей, обладающих специальным статусом, что крайне затрудняло процесс их формирования и комплектования. В первую очередь недоставало предписаний о структуре ОШБ и ОШР и их штатах, порядке комплектования командно-начальствующим (постоянным) составом, сроках пребывания лиц переменного состава и других.

Нельзя признать соответствующим конституционным нормам и решение наркома обороны о введении штрафных частей в организационную структуру Красной армии. Выше уже говорилось, что в данном случае нарком обороны, превысив свои полномочия, присвоил себе права, предоставленные правительству СССР. В то же время реализация приказа потребовала действий тех государственных институтов и должностных лиц, которые в подчинении у наркома обороны не находились и формально этот приказ исполнять были не обязаны.

Однако подобного рода юридические казусы, а по сути – грубые отступления от норм права были в те годы обычным явлением. Учитывая статус И.В. Сталина как высшего должностного лица Советского Союза, строгое соблюдение правовых норм ни самим вождем, ни иными должностными лицами, в том числе теми, в чьи служебные обязанности входил контроль над соблюдением законности в стране, не считалось обязательным. Такой правовой нигилизм был не только отголоском первых лет советской власти, когда правосудие во многих случаях вершилось не путем строгого следования законам, а исходя из принципа «революционной целесообразности», но и производным от системы единоличной власти, утвердившейся в СССР в 1930-е гг. Следует принимать во внимание и чрезвычайный характер той обстановки на фронте и в тылу, в которой рождались такого рода нормативные акты, как приказ НКО № 227.

В то же время, отдавая себе отчет в том, что без юридической проработки широкого круга вопросов, касающихся строительства штрафных частей, оно будет сопряжено со значительными трудностями, органы государственной власти и военного управления, а также органы правосудия взяли на себя формирование необходимой нормативно-правовой базы.

В первую очередь был разрешен вопрос о механизме реализации директивных положений приказа № 227. Напомним, что нарком обороны потребовал «истреблять на месте» трусов и паникеров и предавать суду военного трибунала объявленных «предателями Родины» военнослужащих, отступивших с позиций без приказа старшего начальника. Но поскольку такого состава преступления, как предательство Родины, в УК РСФСР не содержалось, судебно-следственные органы, а также командиры различных степеней испытывали затруднения с квалификацией состава преступления указанной выше категории военнослужащих.

Для придания действиям органам правосудия и военного командования законных оснований нарком юстиции СССР Н.М. Рычков и прокурор СССР В.М. Бочков 31 июля 1942 г. издали совместную директиву № 1096, в которой военным прокурорам и председателям трибуналов предписывалось принять «решительные меры к оказанию командованию и политорганам реальной помощи к выполнению задач, поставленных в приказе народного комиссара обороны»[145].

В директиве давалось указание, как квалифицировать действия командиров, комиссаров и политработников, привлекаемых к суду, «за самовольное отступление с боевой позиции без приказа вышестоящих командиров и за пропаганду дальнейшего отступления частей Красной армии», и определялись сроки расследования этой категории дел.

Авторы директивы явно опирались при этом на принцип применения уголовного закона по аналогии. В соответствии со ст. 16 УК РСФСР, если то или иное общественно опасное действие прямо не было им предусмотрено, то «основания и пределы ответственности за него определяются применительно к тем статьям Кодекса, которые предусматривают наиболее сходные по роду преступления»[146]. Неправовой термин «предательство Родины», содержащийся в приказе № 227, был явно признан родственным квалификации такого преступления, как «измена Родине», состав которого определялся в УК РСФСР.

Действия, заключавшиеся в самовольном отступлении с занимаемых позиций без приказа старшего начальника, согласно той же директиве наркома юстиции СССР и прокурора СССР, квалифицировались по ст. 58.1 п. «б» УК РСФСР как измена Родине, т. е. действия в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, совершенные военнослужащим, и карались высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества[147]. Пропаганда дальнейшего отступления с занимаемых позиций квалифицировалась по ст. 58.10, ч. 2 как пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений, а равно распространение, или изготовление, или хранение литературы того же содержания при наличии отягчающего обстоятельства – совершения этих действий при массовых волнениях, или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении. Эти действия карались в соответствии со ст. 58.2 УК расстрелом или объявлением врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства и изгнанием из пределов СССР навсегда[148]. Расследование по этим делам не могло превышать 48 часов[149].

Характерно, что оба состава преступления квалифицировались по ст. 58 как контрреволюционные. Хотя, например, диспозиция п. «а» ст. 193.21, (он же п. «а» ст. 21 Положения о воинских преступлениях) – «самовольное отступление начальника от данных ему для боя распоряжений в целях способствованию неприятелю» позволяла вполне адекватно отразить состав такого преступления, как отход с занимаемых позиций без приказа старшего начальника, при том, что сам пункт, как и ст. 58.1, предусматривали высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества. Такое же наказание предусматривала и ст. 193.22 – самовольное оставление поля сражения во время боя.

Однако высшей государственной власти, чья воля отразилась в указанной выше директиве наркома юстиции СССР и прокурора СССР от 31 июля 1942 г., важно было усилить общественный резонанс карательных мер по предотвращению дальнейшего отступления частей Красной армии, в том числе за счет квалификации таких действий, как военной измены. Действовать именно таким образом военным трибуналам рекомендовала и юридическая наука[150].

Тем не менее указанные разъяснения наркома юстиции СССР и прокурора СССР не позволяли очертить круг военнослужащих, за счет которых должны были комплектоваться вновь создаваемые штрафные части. Ведь направление осужденных в такие части было возможным только при условии приговора к лишению свободы с применением отсрочки его исполнения. По УК РСФСР (прим. 2 к ст. 28) такая отсрочка могла применяться в военное время к военнослужащим, осужденным к лишению свободы без поражения в правах[151]. Однако, как было сказано выше, ст. 58 в военное время предусматривала лишь высшую меру наказания.

Военные трибуналы сталкивались с ситуацией, которая сложилась еще в первые месяцы войны и при которой немедленная реализация приговора, предусматривавшего реальное лишение свободы, а тем более – высшую меру наказания, противоречила интересам обороны страны, поскольку сокращала численность действующей армии. Учитывая, что ряд преступлений, в том числе отступление с занимаемых позиций без приказа, дезертирство и другие, каравшихся расстрелом, хотя временами носили и массовый, но не злостный характер, Верховный Суд СССР нашел основание в кассационном или надзорном порядке пересматривать смертные приговоры, вынесенные военными трибуналами по делам такого характера, и направлять осужденного на фронт.

Обобщенный опыт такой практики лег в основу принятого 22 апреля 1942 г. (то есть еще до учреждения в РККА института штрафных частей) постановления пленума Верховного Суда СССР, в соответствии с которым, если суд при наличии смягчающих обстоятельств признавал более целесообразным направлять осужденного по обвинению в дезертирстве на фронт, то он был вправе путем применения ст. 51 и прим. 2 к ст. 28 УК РСФСР и соответствующих статей УК других союзных республик назначить в виде наказания длительный срок тюремного заключения без поражения в правах с отсрочкой исполнения приговора до окончания военных действий и с направлением осужденного в действующую армию[152].

Органы военной юстиции, безусловно, не могли игнорировать упомянутую выше директиву наркома юстиции СССР и прокурора СССР от 31 июля 1942 г. Но в большинстве случаев, имея в виду необходимость сохранения в живых лиц, которых предстояло осудить по указанным в директиве статьям УК РСФСР, для использования их в боях в составе штрафных частей, военные трибуналы опирались на постановление пленума Верховного Суда СССР от 22 апреля 1942 г.

В этом же направлении военно-судебные органы ориентировал и один из авторов директивы от 31 июля 1942 г. – нарком юстиции Н.М. Рычков. Своим приказом от 26 августа 1942 г. «О задачах военных трибуналов по проведению в жизнь приказа НКО СССР № 227 от 28 июля 1942 г.» обязав их вести настойчивую борьбу за обеспечение строжайшего порядка и железной дисциплины в каждой части, подразделении и учреждении, нарком потребовал от председателей и членов военных трибуналов «решительно отказаться от шаблонного подхода к разрешению дел и оценки фактов лишь по узкоформальным признакам наличия в действиях обвиняемого элементов состава преступления», а также «покончить с практикой огульного осуждения многих лиц, в отношении которых могут быть приняты меры дисциплинарного воздействия и меры, предусмотренные приказом № 227 (направление в штрафные роты и т. п.)»[153].

Как показывает анализ правоприменительной практики, судебно-следственные органы чаще всего прибегали не к ст. 58, а широко опирались на ст. 51 УК РСФСР, которая позволяла назначить наказание ниже низшего предела. Это происходило особенно в тех случаях, когда «применяемая для квалификации преступления статья грозила высшей мерой наказания, а военный трибунал не устанавливал в этом практической целесообразности»[154].

Еще одна статья – 193 УК РСФСР о воинских преступлениях – предоставляла право на отсрочку исполнения приговора по ряду составов преступлений. Военные трибуналы приговаривали преступивших закон лиц (принадлежавших как к рядовому и младшему, так и к среднему и старшему командному составу) к различным срокам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора до окончания боевых действий. В значительной части случаев это влекло за собой направление осужденных военнослужащих именно на укомплектование штрафных формирований.

В ходе войны отсрочка исполнения приговора осуществлялась таким порядком по уголовным делам по целому ряду воинских преступлений, по которым закон устанавливал абсолютно определенную санкцию. И не только воинских, но и общеуголовных в тех случаях, когда лишение свободы препятствовало отбыванию воинской повинности лицом призывного возраста или военнообязанным[155].

В целом за все время войны исполнение приговоров было отсрочено в отношении 50,8 % осужденных к лишению свободы военнослужащих за все виды преступлений[156].

Такая линия – на взвешенный и объективный подход к назначению мер наказания, на следование не только букве, но и духу закона – центральными органами правосудия проводилась настойчиво. Она преследовала цель побудить военные трибуналы искоренить формальный подход, при котором многие военные судьи не стремились глубоко анализировать условия и обстоятельства совершенного преступления, а просто приговаривали подсудимых к высшей мере наказания в случаях, когда законодательная санкция носила, как, например, при дезертирстве, предельно определенный характер.

В этом контексте целесообразно упомянуть о том, что некоторые теоретики права считали неправильным применение отсрочки исполнения к лицам, непригодным по состоянию здоровья к несению военной службы, лицам старше установленного соответствующими приказами возраста, а также к женщинам[157]. Если в первых двух случаях такая мера не подлежит сомнению, то отказ женщинам-военнослужащим в возможности и при наличии судимости продолжить исполнение воинского долга вызывает недоумение. Вероятно, подобным образом рассуждали и военные судьи, на практике чаще всего выносившие именно такие приговоры, которые предусматривали отсрочку его исполнения.

Еще одна директива Наркомюста и Прокуратуры СССР, изданная в январе 1943 г., была прямо адресована органам военной юстиции и вновь требовала исключения шаблона в вынесении приговора с высшей мерой наказания. Выявилась недопустимая практика, говорилось в директиве, когда военные трибуналы перекладывали на военное командование ответственность за утверждение приговоров к ВМН. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 8 сентября 1941 г. допускал такую возможность только в исключительной обстановке. А именно: в изъятие из ст. 16 Положения о военных трибуналах, которая обязывала военные трибуналы о каждом приговоре, присуждающем к ВМН (расстрелу), немедленно сообщать по телеграфу председателю Военной коллегии Верховного суда СССР и главному военному прокурору РККА (РККФ по принадлежности), указ предоставлял командирам и комиссарам дивизий право утверждения приговоров к высшей мере наказания с немедленным приведением приговоров в исполнение только в местностях, объявленных на военном положении и в районе военных действий, и в исключительных случаях[158]. Однако, говорилось в директиве Наркомюста и Прокуратуры СССР, многие военные прокуроры и председатели военных трибуналов «эту исключительность превращают в правило» и обращаются к командованию за утверждением приговоров даже тогда, когда исполнение приговора невозможно[159].

Возвращаясь к постановлению пленума Верховного Суда СССР от 22 апреля 1942 г., которое, напомним, разрешало судам при вынесении приговора по обвинению подсудимого в дезертирстве отсрочивать его исполнение до окончания военных действий и направлять осужденного в действующую армию, отметим, что практика подтвердила его жизненность. Поэтому намеченная в нем линия была развита Верховным Судом СССР в постановлении пленума, состоявшегося 25 июля 1943 г. В документе было указано, что отсрочка может иметь место при осуждении к лишению свободы без поражения в правах, независимо от состава преступления и срока лишения свободы[160].

Следует иметь в виду, что пленум Верховного Суда СССР не давал конкретных указаний, в отношении каких именно видов преступлений следует прибегать к применению примечания 2 к ст. 28 УК. Суды и военные трибуналы определяли это самостоятельно. На практике эта норма не применялась лишь к осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, а также по закону от 7 августа 1932 г.[161].

В создании нормативно-правовой базы, необходимой для функционирования штрафных и заградительных формирований, принимали активное участие и органы военного управления.

Важнейшим актом нормативного характера, позволившим военному командованию приступить к планомерному созданию штрафных частей, стал приказ наркома обороны СССР № 298 от 28 сентября 1942 г., которым объявлялись Положения о штрафных батальонах и штрафных ротах действующей армии и их штаты[162].

В них содержались формулировки, которые прямо указывали на специфику штрафных частей, как воинских формирований, обладающих специальным статусом. Так, указывалось, что организация, численный и боевой состав, а также оклады содержания постоянному составу штрафных батальонов и рот определялись особым штатом[163].

Об этом же свидетельствовал установленный порядок назначения на должность всего постоянного начальствующего состава не иначе как приказами по войскам фронта, армии, чего не было в типовых строевых частях. На специальный статус штрафных частей указывал также объем дисциплинарных прав, которым пользовался командно-начальствующий и политический состав – на две ступени выше по сравнению с правами, которыми располагали командиры (начальники) соответствующей должностной категории в типовых воинских частях.

Положения о штрафных батальонах и ротах вносили ясность и в правовой статус постоянного состава штрафных частей, определяя его права и обязанности, порядок назначения на должность, преимущества по сравнению с аналогичными должностными лицами типовых частей в сроках выслуги и пенсионном обеспечении.

Указанные Положения раскрывали также основные вопросы правового статуса лиц переменного состава. Прежде всего, нормативное закрепление получил сложившийся порядок комплектования штрафных частей за счет двух категорий военнослужащих. Первая из них – лица, направленные туда по приказу старших начальников. Правом направлять военнослужащих в штрафные части приказ № 227 наделил военные советы и командующих фронтами и армиями. Положения о штрафных батальонах и ротах распространили это право и на командиров более низких ступеней до командиров полков (отдельных частей) включительно.

Следует обратить особое внимание на то, что именно приказ НКО № 298 от 28 сентября 1942 г., а не приказ № 227 стал тем нормативным актом, который существенно расширил дискреционные полномочия военного командования, наделив правом самостоятельно осуществлять правосудие столь широкий круг органов военного управления и военачальников – от военных советов фронтов, армий и командующих фронтами, армиями до командиров отдельных воинских частей включительно.

Во вторую категорию лиц переменного состава штрафных частей входили направленные туда по приговору военных трибуналов (как в действующей армии, так и тыловых) в случае осуждения с применением отсрочки исполнения приговора[164].

В Положениях о штрафных батальонах и ротах указывались основания для отчисления военнослужащих переменного состава из штрафных частей и порядок такого отчисления, оговаривалось, что такие военнослужащие восстанавливаются в воинском звании и во всех правах. Определялся размер денежного довольствия переменников, а также порядок пенсионного обеспечения в случае получения инвалидности либо гибели (в последнем случае пенсия назначалась семье). Подробному анализу правового статуса постоянного и переменного состава посвящена отдельная глава книги.

Хотя Положения о штрафных батальонах и ротах позволили значительно прояснить правовые основы создания штрафных частей, нельзя не отметить, что характерная еще для приказа НКО СССР № 227 от 28 июля 1942 г. неопределенность с правовым статусом штрафных формирований сохранялась. Этот документ так и не содержал однозначных формулировок, что представляли собой эти формирования – военно-пенитенциарные учреждения, то есть места отбывания наказания по приговору военного трибунала, или военно-дисциплинарные. По существу, приказ лишь воспроизводил формулировку, содержавшуюся в приказе № 227: «Штрафные батальоны (аналогично – роты. – Ю.Р.) имеют целью дать возможность лицам среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава всех родов войск, провинившимся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, кровью искупить свои преступления (в отношении переменного состава роты иная формулировка: “свою вину”. – Ю.Р.) перед Родиной отважной борьбой с врагом на более трудном участке боевых действий»[165].

Кроме того, в указанных Положениях постоянно используются такие формулировки, как: «освобожден досрочно», «по отбытии назначенного срока», «считаются отбывшими наказание». Это дает основание для вывода, что руководство Наркомата обороны СССР, а вслед за ним и военные руководители всех уровней, как и органы правосудия в системе Вооруженных сил рассматривали штрафные части именно как военно-пенитенциарные (военно-исправительные) учреждения.

Такой взгляд на характер штрафных частей являлся упрощенным, ошибочным, поскольку не соответствовал духу и букве самих базовых для процесса институционализации штрафных частей приказов НКО СССР № 227 от 28 июля 1942 г. и № 298 от 28 сентября 1942 г.

Последующие нормативные акты по вопросам, связанным с организацией и применением штрафных формирований, причем исходившие не только от Наркомата обороны, но и Наркоматов юстиции, внутренних дел, Прокуратуры СССР преследовали цель дальнейшего развития нормативно-правовой базы, уточнения или разъяснения тех или иных законоположений или норм.

Так, почти сразу же после начала создания в Красной армии штрафных частей стало понятно, что нет возможности укомплектовать их только теми осужденными военнослужащими, которые находились непосредственно на фронте, по причине их относительного небольшого числа. Практика потребовала расширить круг лиц переменного состава за счет осужденных военнослужащих воинских частей и учреждений, не входивших в действующую армию[166].

Вследствие этого был издан приказ наркома обороны СССР № 323 от 16 октября 1942 г. «О направлении в штрафные части военнослужащих, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны», в котором призналось недопустимым, когда дезертиры, расхитители военного имущества, пьяницы, злостные нарушители воинской дисциплины и другие «неустойчивые элементы», осужденные военными трибуналами внутренних военных округов с применением отсрочки, продолжали оставаться на прежнем месте службы – в запасных частях, учебных центрах, учебных бригадах и полках, военных училищах. Тем самым они и сами фактически избегали наказания, и разлагающе воздействовали на окружающих.

Не достигал цели судебный приговор и тогда, когда осужденные с отсрочкой исполнения приговора попадали в составе маршевых пополнений на передовую и зачислялись в обычные линейные части. Поскольку они прибывали на фронт вместе с военнослужащими, не имевшими конфликта с законом, то растворялись в общей массе, многие скрывали свою судимость.

В целях кардинального исправления сложившегося положения приказ наркома обороны СССР № 323 устанавливал следующий порядок: все без исключения военнослужащие, осужденные за воинские и другие преступления с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны, направлялись в штрафные батальоны (лица командного и начальствующего состава) и штрафные роты (красноармейцы и младший командный состав)[167]. Приказом также закреплялся установленный в Положениях о штрафных батальонах и ротах единый для всех категорий военнослужащих срок пребывания в их составе – от одного до трех месяцев.

«Если срок пребывания в штрафной части не определен в судебном приговоре, – уточнялось в приказе НКО, – то он устанавливается приказом командира войсковой части, в которой находится осужденный (или начальника гарнизона), сообразуясь с назначенной военным трибуналом мерой наказания. Срок пребывания в штрафных частях исчисляется с момента фактического прибытия осужденного в штрафную часть»[168].

Процитированный выше приказ наркома обороны СССР № 323 внес ясность в порядок дальнейшей службы военнослужащих, осужденных военными трибуналами как действующей армии, так и тыловыми. Однако оставался неурегулированным процесс направления военнослужащих в штрафные части во внесудебном порядке, то есть приказами по части, соединению, объединению.

Повседневная практика показала различное понимание командирами (начальниками) прав, которыми их наделял приказ наркома обороны СССР № 298 от 28 сентября 1942 г., вследствие чего они нередко направляли своих подчиненных в штрафные части без должных на то оснований. Налицо была явная необходимость в конкретном перечне (по аналогии с УК) противоправных действий, за которые военнослужащего следовало во внесудебном порядке направлять в штрафную часть приказом соответствующего командира. Но в отношении лиц офицерского состава ни органы центрального военного управления, ни органы военной юстиции не проявили должной инициативы до самого окончания войны. Как показывают архивные документы, старшие начальники произвольно решали, кого и на каком основании направить своей властью в штрафную часть.

Военное командование разрешило этот вопрос только в отношении лиц сержантского и рядового состава. 21 августа 1943 г. И.В. Сталиным как наркомом обороны СССР был издан приказ № 0413, которым частично разграничивалась компетенция военных трибуналов и военного командования в вопросе определения военнослужащих для дальнейшей службы в штрафные формирования. В соответствии с приказом, командирам полков (отдельных частей) действующей армии и командирам дивизий (отдельных бригад) и им равных в военных округах и невоюющих (в приказе – недействующих) фронтах предоставлялось право своей властью, без предания суду военного трибунала, направлять в штрафные части действующей армии лиц сержантского и рядового состава, если обычные меры дисциплинарного воздействия оказывались недостаточными. Основаниями для таких решений командиров были самовольные отлучки, дезертирство, неисполнение приказа, промотание и кража военного имущества, нарушение уставных правил караульной службы и «иные воинские преступления»[169].

Такие же права, но лишь в отношении задержанных дезертиров рядового и сержантского состава, бежавших из частей действующей армии и из других гарнизонов, получили начальники гарнизонов, пользовавшиеся правами на уровне не ниже командира полка. В случае, если начальник гарнизона не обладал такими правами, направление задержанных дезертиров производилось распоряжением командиров расположенных вблизи соединений или областных военных комиссаров.

Обращает на себя внимание, что центральным органам военного управления потребовалось более года, чтобы осознать необходимость узаконить перечень конкретных преступных действий, а также дисциплинарных проступков, за которые соответствующий командир (начальник) мог своим приказом направить подчиненного в штрафную часть.

Приказом наркома обороны СССР № 0413 решались как минимум две задачи правового характера. Во-первых, реализовывался курс, намеченный в проанализированном выше приказе наркома юстиции Н.М. Рычкова от 26 августа 1942 г. «О задачах военных трибуналов по проведению в жизнь приказа НКО СССР № 227 от 28 июля 1942 г.», в котором содержалось категорическое требование сократить масштабы судимости и шире применять «меры дисциплинарного воздействия и меры, предусмотренные приказом № 227 (направление в штрафные роты и т. п.)».

Ранее (после приказа наркома обороны СССР № 298 от 28 сентября 1942 г.) командиры (начальники) могли своей властью направлять в штрафные части только тех подчиненных лиц сержантского и рядового состава, которые совершили грубый дисциплинарный проступок. В случае же, если в ходе дознания устанавливалось, что в действиях указанных военнослужащих выявлялись признаки преступления, соответствующий командир (начальник) передавал материалы дознания военному прокурору. Теперь же командиры полков (отдельных частей) и выше получали персональное право на отправление правосудия в отношении военнослужащих, совершивших ряд уголовно наказуемых действий. Это заметно сокращало масштабы судимости в рамках Вооруженных сил. В то же время приказ особо оговаривал, что «в случаях, когда к виновному должна быть применена более суровая мера наказания, дознание [необходимо] направлять в военную прокуратуру для предания виновного суду военного трибунала».

Во-вторых, приказ наркома обороны СССР № 0413 позволял ограничить возможность произвола со стороны отдельных командиров (начальников), которые представленные им полномочия на правосудие могли использовать теперь только в рамках указанных в приказе составов преступлений. Правда, эта линия была проведена в приказе недостаточно последовательно: формула «и иные воинские преступления» оставляла определенный простор для злоупотреблений, что будет показано далее при освещении правоприменительной практики.

В круг законодательных и нормативных актов, составлявших правовую основу строительства штрафных частей, по ходу войны стали включаться и те, действие которых распространялось на людской контингент, первоначально не входивший в состав действующей армии, а то и Вооруженных сил вообще.

Так, приказом наркома обороны СССР № 0860 от 29 октября 1942 г. предпринимались меры по установлению твердого воинского порядка и дисциплины в гарнизонах и на путях сообщения с целью решительной борьбы с дезертирством. На базе существовавших до этого этапных комендатур на железных дорогах формировались этапно-заградительные комендатуры, на которые (как и на контрольно-пропускные пункты военно-автомобильных дорог и начальников гарнизонов) возлагались задачи по задержанию и препровождению на гарнизонные гауптвахты и содержанию под строгим арестом дезертиров, отставших от эшелонов и команд, злостных нарушителей воинской дисциплины и т. п. Военным прокурорам и военным трибуналам предписывалось в трехдневный срок рассматривать дела лиц, содержащихся на гарнизонных гауптвахтах, и осужденных с применением отсрочки исполнения приговора «немедленно отправлять в штрафные части действующей армии в порядке приказа НКО от 16 октября с.г. № 323»[170].

Осенью 1942 г. руководство Наркомата обороны приняло меры по значительному расширению призывного контингента за счет тех категорий военнообязанных, военнослужащих и призывников, которые по нормативам, установленным на мирное время, не подлежали призыву. Приказом наркома обороны СССР № 0882 от 12 ноября 1942 г. было предписано провести сплошное переосвидетельствование по новому расписанию болезней, объявленному в приказе наркома обороны № 336 от 24 октября 1942 г., всех военнообязанных и военнослужащих в возрасте до 50 лет и призывников, ранее получивших отсрочки или отпуска по последствиям ранений и болезни, а также признанных годными к нестроевой службе. Цель – резко увеличить за счет этого численность призывного контингента.

Приказ, в частности, категорически запрещал командирам частей и соединений отправлять на переосвидетельствование военнослужащих, признанных врачебными комиссиями годными к службе, но продолжающих заявлять себя больными, без предварительного тщательного осмотра врачами частей и их без их письменных заключений. «Если будет установлено, – говорилось в приказе, – что военнослужащий симулирует болезнь и членовредитель, предавать [его] суду, а осужденных немедленно отправлять в штрафные части действующей армии»[171].

Постановлением ГКО от 9 октября 1942 г. весь личный вольнонаемный состав военно-строительных организаций, занятых сооружением оборонительных рубежей, переводился на положение состоящих в рядах Красной армии. На него распространялось действие уставов РККА, в т. ч. Дисциплинарного, а также статей УК «О воинских преступлениях»[172]. Таким образом, с этого момента лица вольнонаемного состава потенциально могли пополнить собой штрафные части.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 апреля 1943 г. на всех железных дорогах Советского Союза было введено военное положение. В связи с этим работники железнодорожного транспорта на время войны считались мобилизованными и были закреплены для работы именно на этом виде транспорта, а их ответственность за преступления по службе была установлена наравне с ответственностью военнослужащих Красной армии. Указ предписывал рабочих и служащих железных дорог «за преступления по службе по решению военного трибунала увольнять с работы с направлением на фронт в штрафные роты, если они не подлежат более суровому наказанию». Еще одним указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 мая 1943 г. военное положение было введено на морском и речном транспорте со всеми вытекающими отсюда последствиями для работников этих отраслей в смысле ответственности за преступления по службе[173].

Постановлением пленума Верховного Суда СССР от 18 февраля 1943 г. лица, входившие в состав формирований местной противоздушной обороны, за преступления против установленного порядка несения службы в формированиях МПВО подлежали ответственности по соответствующим статьям Положения о воинских преступлениях, а дела этой категории рассматривались военными трибуналами[174].

Кроме того, в военное время ответственность за преступления по службе по Положению о военных преступлениях была установлена в отношении лиц начальствующего и рядового состава военизированной охраны предприятий и военизированной пожарной охраны НКВД СССР (указ Президиума Верховного Совета СССР от 27 января 1944 г.[175]). Они, таким образом, в случае осуждения с отсрочкой исполнения наказания также пополняли переменный состав штрафных частей.

Острая необходимость в пополнении действующей армии живой силой в связи с большими потерями заставила политические и военные власти СССР обратить внимание на такие источники дополнительных мобилизационных ресурсов, как советские территории, освобождаемые от немецкой оккупации, места лишения свободы и другие. Бывших заключенных или лиц, находившихся на оккупированной территории, либо освобожденных из плена, в силу их прошлого, по мнению властей, нельзя было направлять в обычные воинские части. Поэтому в своем большинстве они предварительно пропускались через штрафные части.

Вопрос приобрел особую актуальность с победным завершением зимой 1943 г. Сталинградской битвы, после которой началось масштабное движение Красной армии на Запад. 21 января 1943 г. было принято постановление ГКО № 2779сс, которое разрешало командующим войсками фронтов использовать для пополнения частей действующей армии бывших военнослужащих, находившихся в плену и в окружении противника. Ранее, в соответствии с постановлением ГКО № 1069сс от 27 декабря 1941 г., таких военнослужащих концентрировали на сборно-пересыльных пунктах, созданных органами военного управления в пределах армейского тыла, после чего направляли в специальные лагеря НКВД, размещенные в Вологодской, Ивановской, Тамбовской и Сталинградской областях. Там особые отделы фильтровали поступивших, выявляя изменников Родине, шпионов, дезертиров. Лица, со стороны которых не было установлено компрометирующих деяний, передавались военным комиссариатам как потенциальный призывной контингент[176].

Правда, в постановлении ГКО от 21 января 1943 г. речь о направлении указанных лиц в штрафные части не шла, оговаривалась лишь необходимость «надлежащей их фильтрации на месте в армейских и фронтовых сборно-пересыльных пунктах»[177].

Порядок реализации постановления ГКО уточняла директива заместителя наркома обороны СССР, начальника Главного управления формирования и укомплектования войск НКО СССР (Главупраформ) армейского комиссара 1-го ранга Е.А. Щаденко № 97 от 10 марта 1943 г. Она устанавливала порядок повторной мобилизации лиц призывного возраста, выявленных в освобожденных от немецких захватчиков местностях. После их «быстрой проверки» директива требовала немедленно направлять таких лиц в штрафные части. Речь шла о бывших военнослужащих, которые, как говорилось в директиве, «в свое время без сопротивления сдались противнику в плен или дезертировали из Красной армии и остались на жительство на территории, временно оккупированной немцами, или, оказавшись окруженными в месте своего жительства, остались дома, не стремясь выходить с частями Красной армии»[178].

Необходимо отметить, что органы военного управления и юстиции на протяжении всей войны выявляли лакуны в ранее принятых нормативно-правовых актах и, хоть не всегда оперативно, но вносили необходимые коррективы. Так, еще на самой ранней стадии создания штрафных частей стало понятно, что переменный состав в ОШБ и ОШР в значительной мере будет формироваться за счет осужденных с применением отсрочки исполнения приговора до окончания боевых действий в соответствии с прим. 2 к ст. 28 УК РСФСР и соответствующих статей УК других союзных республик. Однако из-за неправильного толкования этой нормы некоторыми судами и необоснованного предоставления такой отсрочки действующая армия, включая штрафные формирования, стала засоряться лицами, совершившими тяжкие преступления.

В применении этой нормы военными судами, с одной стороны, и общими (гражданскими) судами – с другой, существовали серьезные разночтения. Органы военной юстиции исходили из того, что приказ наркома обороны СССР № 323 от 16 октября 1942 г. «О направлении в штрафные части военнослужащих, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны» не должен распространяться на лиц, которые были ранее осуждены народными судами и досрочно, по постановлению Верховного Совета СССР, освобождены из мест заключения. Указанных лиц, поступивших в распоряжение кадровых органов фронтов и армий, последние должны были направлять в части действующей армии, но не в штрафные.

Это разъяснение Главная военная прокуратура 21 января 1943 г. направила подчиненным органам, а военные прокуратуры фронтов, в свою очередь, направили в отделы кадров фронтов с предписанием срочно отозвать бывших заключенных из штрафных частей[179].

Но многие гражданские суды, рассматривая дела лиц призывного возраста или военнообязанных, совершивших преступления, в эти детали не вникали. Они руководствовались постановлением Верховного Суда СССР от 22 января 1942 г., в соответствии с которым «осуждение лиц, совершивших уголовное преступление, к лишению свободы на срок не свыше 2 лет без поражения в правах, не является препятствием к призыву или мобилизации этих лиц в Красную армию или Военно-морской флот»[180]. В этих случаях исполнение приговора – применительно к ст. 19.2 Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик (прим. 2 к ст. 28 УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик) – приостанавливалось судом, вынесшим приговор, до возвращения осужденного из РККА или РККФ.

26 июля 1943 г. Верховный Суд СССР дополнил приведенное выше постановление указанием, которое позволило существенно расширить в военное время круг осужденных, подлежащих призыву или мобилизации в действующую армию, на которых распространялась отсрочка. Судам предоставлялось право отсрочивать исполнение приговора в отношении таких лиц с направлением осужденного в действующую армию, «независимо от срока, на который он осужден»[181].

Понятно, что эти руководящие указания Верховного Суда СССР территориальными судами исполнялись в отношении не только тех лиц, которые к моменту выхода в свет этих указаний подлежали суду, но и тех, в отношении которых приговор был уже вынесен. На практике это означало, что судами начали пересматриваться дела лиц, уже находившихся к этому моменту в местах лишения свободы. К таким осужденным применялась отсрочка исполнения приговора, у них отбиралась подписка о немедленной явке в местный военкомат, который тут же призывал их в действующую армию.

Беда в том, что суды нередко допускали ошибки, вынося приговоры с отсрочкой исполнения, в результате немало рецидивистов получили возможность избегнуть заслуженного наказания, а попав в армейские ряды, навязывать сослуживцам преступные нравы.

Это показал анализ практики судебных органов по применению отсрочки исполнения приговора с направлением осужденных в действующую армию, проведенный заинтересованными наркоматами и Прокуратурой СССР. Были вскрыты серьезнейшие недочеты, отраженные в совместном приказе заместителя наркома обороны маршала А.М. Василевского и наркомов внутренних дел Л.П. Берии, юстиции Н.М. Рычкова и прокурора СССР К.П. Горшенина № 004/0073/006/23cc от 26 января 1944 г. «О порядке применения примечания 2 к статье 28 УК РСФСР (и соответствующих статей УК других союзных республик) и направления осужденных в действующую армию». Выяснилось, что многие судебные органы необоснованно применяли отсрочку исполнения приговора с направлением в действующую армию к лицам, осужденным за контрреволюционные и тяжкие общеуголовные преступления, рецидивистам, неоднократным дезертирам из Красной армии.

Недостатки были вскрыты и в деятельности органов военного управления при передаче осужденных в действующую армию, из-за чего многие из них получали возможность дезертировать и снова совершать преступления.

Приказом устанавливался единый порядок применения к осужденным отсрочки исполнения приговора с направлением их в действующую армию. Судам и военным трибуналам было категорически запрещено применять отсрочку к «лицам, осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, разбой, грабежи, ворам-рецидивистам, лицам, имевшим уже в прошлом судимость за перечисленные преступления, а также неоднократно дезертировавшим из Красной армии»[182]. По остальным категориям дел судам и военным трибуналам, решавшим вопрос об отсрочке с направлением осужденного в действующую армию, предлагалось учитывать личность осужденного, характер совершенного преступления и другие обстоятельства дела.

Отсрочку исполнения приговора предписывалось применять лишь в отношении тех лиц, сверстники которых призваны (мобилизованы) в Красную армию, и оговаривать таковую непосредственно в самом приговоре.

До момента вступления приговора в законную силу осужденные должны были оставаться, как правило, под стражей и направляться под конвоем обратно в места заключения. Судам и военным трибуналам, вынесшим приговор, предписывалось немедленно направлять его копии начальнику места заключения и в соответствующий районный (городской) военкомат по месту содержания осужденного, а также информировать военкомат о месте содержания осужденного под стражей.

По вступлении приговора, по которому применена отсрочка, в законную силу начальник места заключения был обязан в суточный срок извещать соответствующий районный (городской) военкомат, а последний – не позже чем в 3-дневный срок производить медицинское освидетельствование осужденного по месту его содержания под стражей и обеспечить его направление в действующую армию.

Важная особенность этого совместного приказа заместителя наркома обороны, наркомов внутренних дел, юстиции и прокурора СССР состояла в том, что впервые нормативным документом было предписано направлять осужденных из мест заключения в том случае, если вступала в действие отсрочка исполнения приговора, исключительно в штрафные части. Ранее эта установка в нормативной базе столь четко прописана не была, в результате осужденные из мест заключения попадали как в обычные линейные части, так и в штрафные, о чем уже говорилось выше.

Указанный приказ определил порядок доставки осужденных, признанных годными к службе, на фронт. Военкоматы принимали указанных лиц в местах заключения под расписку и отправляли в штрафные батальоны военных округов для последующей отправки их в штрафные части действующей армии вместе с копиями приговоров. В пунктах сбора осужденных до момента отправки во фронтовые штрафные части было приказано содержать под охраной.

Для сопровождения осужденных из мест заключения в пункты сбора, а оттуда – в штрафные части действующей армии командующие войсками военных округов и начальники гарнизонов обязывались назначать опытных и энергичных офицеров, сержантов и красноармейцев, способных поддержать строгий порядок и дисциплину в пути.

В приказе говорилось и о том, как следовало распорядиться с осужденными, к которым была применена отсрочка, но которые по состоянию здоровья оказались негодными к службе в действующей армии. В этом случае военкоматы должны были в 3-дневный срок извещать суд или военный трибунал, вынесший приговор, и последние в этом случае в порядке статьи 461 УПК РСФСР (и соответствующих статей УПК других союзных республик) должны были немедленно выносить определение об отмене отсрочки исполнения приговора и обращать его к исполнению.

Документом также определялась участь лиц, к которым была применена мера пресечения, не связанная с содержанием под стражей. В этом случае судам предписывалось немедленно по вынесении приговора отбирать подписку о явке в военкомат и одновременно направлять туда же копию приговора. Осужденные подвергались здесь медицинскому освидетельствованию, и дальше с ними поступали в зависимости от результата: при необходимых показателях призывали в армию, а в случае признания негодным к службе в действующей армии военкоматам и судам немедленно выносить определение об отмене отсрочки исполнения приговора и обращать его к исполнению. При поступлении осужденных в штрафные части сроки пребывания в них устанавливали командиры войсковых частей.

Анализ последовавших за приказом наркома обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 г. законодательных и нормативно-правовых актов Президиума Верховного Совета СССР, Наркоматов обороны, юстиции, внутренних дел, Верховного Суда СССР, Прокуратуры СССР, Главной военной прокуратуры позволяет сделать вывод, что по ходу войны была сформирована вполне целостная нормативно-правовая база, обеспечившая функционирование институтов штрафных частей и заградительных отрядов.

Притом что в ходе реализации основополагающего приказа наркома обороны СССР № 227 органы военного управления использовали опыт ранее существовавших в Красной армии штрафных и военно-исправительных частей, сам институт штрафных частей периода Великой Отечественной войны был во многом уникальным. В процессе мобилизации всех возможных людских ресурсов на отпор врагу они позволяли в массовом порядке привлекать в действующую армию лиц, вступивших в конфликт с воинским уставом и законом, но способных физически выполнять конституционный долг по защите Отечества с оружием в руках.

Военное законодательство, касавшееся института штрафных частей, при отмеченных положительных сторонах, отличалось и рядом недостатков. К ним следует отнести: множественность и недостаточную систематизированность нормативно-правовых актов, из-за чего была затруднена ориентировка в них непосредственных исполнителей, отставание процесса правового урегулирования тех или иных отношений в рамках института штрафных частей от быстро меняющейся практики, произвольное отступление отдельных ведомственных актов от требований законов и другие.

Из ранее изложенного материала следует очевидный вывод, что процесс правового обеспечения деятельности Наркомата обороны СССР по созданию штрафных частей шел с большими трудностями. Основополагающий для их институционализации акт – приказ наркома обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 г. в правовом отношении имел значительные недостатки. С учетом этого обстоятельства от органов государственной власти и управления и органов правосудия потребовались серьезные шаги по ликвидации содержащихся в нем юридических пробелов.

Результатом стал ряд законов, приказов наркомов обороны, ВМФ, юстиции, постановлений пленума Верховного Суда СССР, директив Генерального штаба Вооруженных сил СССР. В процессе нормотворчества получили необходимое разрешение многие вопросы, связанные с привлечением к участию в боевых действиях осужденных и несущих дисциплинарную ответственность военнослужащих – организацией, комплектованием и применением штрафных частей, определением правового статуса штрафников в целом и отдельных категорий (офицеры, военнослужащие-женщины, военнослужащие военных округов и недействующих фронтов), порядком направления в штрафные части лиц, которым судом военного трибунала предоставлялась отсрочка исполнения приговора, и другие.

Создание в сравнительно короткий срок обширной законодательной и нормативной базы, которой регулировался комплекс вопросов, не гарантировало, однако, ее качества. Вследствие новизны и особенностей задач, решаемых штрафными частями, большой динамики военных действий многие нормативные акты не поспевали за требованиями момента и принимались с большим опозданием. В тех же случаях, когда управленческие органы военного ведомства и органы правосудия пытались оперативно реагировать на порождаемые боевой обстановкой проблемы, содержавшиеся в нормативных актах предписания нередко излагались двусмысленно, с недомолвками, противоречиво. Неточность, недостаточная ясность и определенность норм порождали, как показывает анализ правоприменительной практики, их неоднозначное истолкование и произвольное применение.

В первую очередь противоречивые толкования предназначения штрафных формирований не позволили до самого конца войны выработать единообразное понимание командно-начальствующим составом и органами военной юстиции основополагающей категории – правового статуса как собственно штрафных частей, так и воевавших в их составе военнослужащих.

Априори штрафные батальоны и роты создавались для выполнения специальных задач и содержались в соответствии со спецификой этих задач по особому штату. Но в чем состояла эта специфика, иначе говоря, в чем принципиальном штрафные части отличались от линейных (типовых) воинских частей? Все ли такого рода отличия нашли адекватное отражение в нормативно-правовых актах или только подразумевались, проявляясь лишь на практике и оставаясь в правовом отношении не отрегулированными?

В интересах установления истины необходимо выяснить, во-первых, какие представления о природе штрафных частей имелись у командиров и юристов-практиков в 1942–1945 гг., а после войны – у теоретиков и историков права, и во-вторых, какими в действительности по своему предназначению были штрафные части:

а) исправительно-воспитательными, схожими по типу с дисциплинарными батальонами, существовавшими в предвоенное время и упраздненными осенью 1941 г.;

б) военно-пенитенциарными частями (учреждениями);

в) обычными, лишь незначительно отличавшимися от типовых воинских частей тем, что на них были возложены специальные задачи.

Ответы на эти вопросы, предлагаемые в немногочисленной литературе, на наш взгляд, истинную природу штрафных частей отражают не вполне адекватно. Так, В.М. Чхиквадзе в конце 1940-х гг. рассматривал содержание в дисциплинарных (в мирное время) и штрафных (в военное время) частях военнослужащих, осужденных за воинские и общеуголовные преступления, как применение «специальных воинских наказаний (выделено автором. – Ю.Р.)»[346].

Аналогичные утверждения высказали авторы изданного в 1970 г. учебника «Воинские преступления», утверждая: «В целях более разумного и целесообразного применения наказания (выделено автором. – Ю.Р.) к военнослужащим в специфических условиях военного времени были учреждены штрафные батальоны и штрафные роты»[347].

Похожие взгляды на статус штрафных частей нашли свое отражение и в энциклопедической литературе. Так, в Советской военной энциклопедии штрафная часть определялась как «особое воинское формирование для отбытия военнослужащими наказания за уголовные и воинские преступления, совершаемые в военное время»[348]. По существу, это же определение воспроизведено и в российской Военной энциклопедии, вышедшей в свет 2004 г. с исправлением понятия «отбытие наказания» на «отбывание наказания» и добавлением: «…а также за трусость и неустойчивость в бою»[349]. В статье ВЭ также имеются такие положения: «за боевые отличия штрафник мог быть освобожден из штрафной части досрочно», «получивший ранение в бою считался отбывшим наказание», которые, по существу, уравнивают штрафную часть с местами отбывания уголовного наказания.

Эти формулы встречаются и в современных публикациях. Но с ними согласны далеко не все. Так, С.А. Погорелов отмечает, что институт штрафных формирований был составным элементом карательной системы государства, но при этом «помимо нескольких признаков уголовной ответственности также собрал воедино признаки различных групп дисциплинарных взысканий, установленных довоенным Дисциплинарным уставом»[350].

С учетом такой разноречивости во взглядах на природу штрафных частей А.Ю. Егоровой обоснованно поставлен вопрос о проблеме неопределенности их правового статуса[351].

Говоря отвлеченно, правовая определенность законодательства во все времена остается одной из центральных проблем юриспруденции, и правовое регулирование штрафных частей – лишь частный случай. Частный, но в какой-то степени – особенный, поскольку именно здесь предельно наглядно реализовались негативные последствия, которые С.В. Нарутто формулирует так: «Неопределенность содержания правовой нормы… допускает возможность неограниченного усмотрения в процессе правоприменения и неизбежно ведет к произволу, а значит – к нарушению принципов равенства, а также верховенства закона, ослабляет гарантии государственной защиты прав, свобод и законных интересов граждан»[352].

Анализ процесса правового обеспечения деятельности Наркомата обороны СССР по созданию, комплектованию и применению штрафных частей, на наш взгляд, дает основание не ограничиваться понятием «неопределенность», а говорить о прямых пробелах и дефектах в нормах, посредством которых осуществлялось регулирование общественных отношений, связанных с функционированием штрафных частей.

На взгляд автора, неправомерно ни проводить аналогию между штрафными частями, введенными приказом наркома обороны СССР № 227, и дисциплинарными батальонами, представлявшими собой исправительно-воспитательные учреждения, в которых содержались осужденные военнослужащие срочной службы, ни считать их военно-пенитенциарными.

Друг от друга штрафные части и дисциплинарные батальоны отличались по большинству параметров. Единственное, в чем они были сходны, так это в том, что в штате и тех и других находились осужденные военнослужащие. В то же время в штрафных частях воевали не только рядовые и сержанты (а именно они составляли весь контингент отбывавших наказание в дисциплинарных батальонах), но и офицеры, как лишенные воинского звания, так и не лишенные.

В дисциплинарных батальонах находились осужденные только за самовольную отлучку, а в штрафных частях – осужденные по широкому спектру статей УК РСФСР. Кроме того, если в дисциплинарных батальонах содержались только осужденные, то в штрафных частях наряду с осужденными с отсрочкой исполнения приговора были военнослужащие, направленные сюда во внесудебном порядке, приказами командиров.

Но даже те штрафники, которые были направлены в ОШБ/ОШР по приговору военного трибунала, не содержались в них на положении заключенных с вытекающими отсюда строгими ограничениями в правах и свободах. Достаточно сказать, что им доверялось боевое оружие, с которым они шли в бой, несли внутреннюю службу, участвовали в боевой учебе.

В этой связи обоснованным (хотя и не охватывающим явление полностью) представляется суждение А.С. Безнасюка и А.А. Толкаченко о том, что «институт штрафных частей времен войны… не является видоизменением исправительных, дисциплинарных батальонов, а связан с применением уголовно-правового института отсрочки исполнения приговора до окончания военных действий»[353].

Распорядок повседневной деятельности штрафных частей кардинально отличался от режима содержания заключенных как в ИТК или ИТЛ, так и в дисциплинарных батальонах. Он регламентировался, как и в обычных воинских частях, военно-административными актами – общевоинскими и специальными уставами, положениями, наставлениями и другими нормативными правовыми документами. Специфика выполняемых штрафными частями задач нашла отражение лишь в приведенных выше Положениях о штрафных батальонах и штрафных ротах действующей армии и особом штате, по которому они содержались в соответствии с особенностями решаемых задач. Во всем остальном это были обычные воинские части.

Еще одна сторона вопроса. Вскрывая природу штрафных частей, необходимо дать ответ на принципиальный вопрос: в каком качестве, с точки зрения военных властей, должны были рассматриваться лица переменного состава штрафных частей – как обычные военнослужащие, допустившие нарушение воинской дисциплины, что должно было повлечь за собой применение статей Дисциплинарного устава, или преступники, чьи противоправные действия подпадали под соответствующие статьи Уголовного кодекса?

Приказ наркома обороны СССР № 227 содержал на этот счет прямо противоположные положения. Согласно нему, в состав штрафных частей следовало направлять военнослужащих, «провинившихся в нарушении дисциплины (выделено автором. – Ю.Р.) по трусости или неустойчивости». При этом военнослужащим, в соответствии с указанием наркома обороны, давалась «возможность искупить кровью свои преступления (выделено автором. – Ю.Р.) против Родины»[354].

Совершенно очевидно, что нарушение воинской дисциплины ни при каких обстоятельствах не может приравниваться к преступлению, а именно это сделано в приказе № 227.

Изданный в его развитие новый приказ НКО СССР № 298 от 28 сентября 1942 г., которым объявлялись Положения о штрафных батальонах и штрафных ротах действующей армии и их штаты, также не вносил ясности в указанный вопрос[355]. Содержащиеся в нем положения носили противоречивый характер и не сопрягались друг с другом.

Так, в преамбулах Положений дословно повторялась формулировка из приказа № 227 о том, что штрафные части имеют цель дать возможность военнослужащим, «провинившимся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, кровью искупить свои преступления перед Родиной». Правовая неопределенность: к какой категории лиц относить направляемых в штрафные части военнослужащих-переменников – к нарушителям воинской дисциплины или совершившим воинское преступление, таким образом, не устранялась.

Определению истинного статуса лиц переменного состава не помогали и пункты Положений, в которых формулировались основания для направления военнослужащих в штрафные части: либо приказ по части или соединению – в отношении лиц, совершивших дисциплинарные проступки; либо приговор военного трибунала – в отношении военнослужащих, осужденных с применением отсрочки исполнения приговора (в соответствии с прим. 2 к статье 28 Уголовного кодекса РСФСР).

Еще один важный пункт из Положений о штрафных батальонах и ротах также делает спорным их квалификацию как мест исполнения назначенного судом наказания. Срок пребывания в штрафной части для лиц переменного состава был установлен твердый – от одного до трех месяцев, между тем как ни по одной статье УК РСФСР такой санкции не предусмотрено.

Правовую неопределенность усугубляла и формулировка Положения о том, что «за боевое отличие штрафник может быть освобожден досрочно». Очевидно, что подвергнуться освобождению может лишь осужденный, находящийся в заключении. Даже если предположить, что нарком обороны субъективно рассматривал штрафные формирования как место изоляции для осужденных военным трибуналом, то в числе переменников были, как известно, и военнослужащие, наказанные во внесудебном, дисциплинарном порядке. То есть в любом случае они не могли считаться подвергнутыми заключению, и по этой причине исключалось само понятие «освобождения» штрафников ни в срок, ни досрочно.

Следует обратить внимание на то, что вслед за директивными документами НКО СССР такого рода терминологию использовали, не задумываясь над юридической корректностью понятий «отбытие наказания», «освобождение», и органы военного управления и военной юстиции. Приведем конкретные примеры.

Выдержка из приказа войскам Южного фронта от 12 июля 1943 г.: «В соответствии со ст. ст. 16–17 “Положения о штрафных батальонах действующей армии”… нижепоименованных военнослужащих, проявивших в боях с врагом стойкость, дисциплинированность, преданность социалистической Родине и отбывших срок наказания (выделено автором. – Ю.Р.), из 76 отдельного штрафного батальона освободить (выделено автором. – Ю.Р.), восстановить в воинских званиях, во всех правах и назначить на соответствующие должности в части фронта»[356].

Выдержка из приказа войскам 1-го Белорусского фронта от 2 марта 1945 г.: «По ходатайству военного совета 61-й армии, в соответствии со ст. ст. 16 и 17 приказа НКО СССР № 298 от 28 сентября 1942 года нижепоименованный переменный состав 8 отдельного штрафного батальона, оправдавший себя в боях за Родину и отбывший (выделено автором. – Ю.Р.) установленный срок пребывания в батальоне…»[357]

Из распоряжений, отданных отделом кадров 1-го Белорусского фронта командиру 8-го ОШБ: «Прошу срочно сообщить отделу кадров, куда направлен на излечение отбывавший в вашем батальоне наказание (выделено автором. – Ю.Р.) Николаев Петр Николаевич»; «…бывший боец-переменник Шахов Леонид Иванович, отбывавший в вашем батальоне наказание (выделено автором. – Ю.Р.) с 2 августа по 10 сентября 1943 г., в бою ранен и эвакуирован на излечение»[358].

Из препроводительного письма председателя военного трибунала 47-й армии: «Направляются копии определения ВТ 1-го Белорусского фронта на отбывающих у вас наказание (выделено автором. – Ю.Р.) осужденных ВТ 47-й армии П.К. Галкина и А.М. Полякова»[359].

Повторимся: в действительности военнослужащих переменного состава по окончании срока пребывания в штрафной части не «освобождали», хотя такая формулировка постоянно использовалась и военным командованием, и органами военной юстиции, а исключали из списков личного состава ОШБ/ОШР (отчисляли), и кадровые органы переводили их к новому месту службы.

Сошлемся еще на один конкретный пример, показывающий, что в реальности ни военное командование, ни военные трибуналы не рассматривали штрафные части как пенитенциарные учреждения. ВТ 362-й стрелковой дивизии 1-го Белорусского фронта приговорил Л.А. Алферова к лишению свободы в ИТЛ на 10 лет. Переменник полностью отслужил определенный ему срок в 8-м ОШБ и уже был отчислен из батальона, когда председатель ВТ дивизии сообщил командиру ОШБ, что ВТ фронта исключил из приговора в отношении Алферова отсрочку исполнения приговора, и потребовал этапировать военнослужащего в ближайшую тюрьму. Поскольку Алферов в это время был уже в пути из ОШБ в отдел кадров фронта, командир батальона направил туда донесение о необходимости Алферова взять под стражу и перенаправить в пенитенциарное учреждение[360].

Из этих действий должностных лиц неопровержимо следует, что пребывание Алферова в ОШБ ни командованием батальона, ни военным трибуналом фронта не рассматривалось как исполнение наказания. Это была та же воинская служба, правда, в условиях, отличных от условий типичной строевой части.

В контексте определения правового статуса штрафных частей необходимо обратить особое внимание на следующее обстоятельство: действовавшее в тот момент законодательство не отменяло конституционную обязанность военнослужащих с оружием в руках защищать Отечества даже в случае нарушения ими воинской дисциплины или совершения воинского преступления, а лишь накладывало определенные ограничения. Военнослужащие, осужденные с применением отсрочки исполнения приговора, реализовывали эту обязанность именно в штрафных частях, избегая реального заключения и исполняя свой воинский долг. Следует подчеркнуть: именно исполняли воинский долг, а не несли наказание, поскольку исполнение приговора было отсрочено.

Резюмируем свою позицию: по своей природе штрафные формирования были обычными воинскими частями с одной специфической чертой – они одновременно представляли собой и форму применения уголовно-правового института отсрочки исполнения приговора до окончания военных действий, и институт дисциплинарной ответственности.

Почему же в нормативных актах высшего военного командования и органов юстиции, в приказах и распоряжениях, отдаваемых командирами и председателями военных трибуналов, по существу искажалась реальная картина, допускались неверные толкования целого ряда нормативных понятий – «преступление», «отбывание наказания» и им подобных?

На наш взгляд, это вызывалось не только самой обстановкой войны с ее динамикой, но и сложившимся еще с довоенных времен отношением к человеку с точки зрения законности тех лет, а также значительно расширившимися возможностями для массовых отступлений от требований законов и воинских уставов и, соответственно, повышенной необходимостью самым решительным образом их пресекать. Существовавшая в мирное время четкая грань между дисциплинарным проступком и уголовно наказуемым преступлением, между дисциплинарной и уголовной ответственностью стала плохо различимой, и это прямо и непосредственно отразилось в практике организации, комплектования и применения штрафных частей.

В этой связи нам близка точка зрения С.Г. Лысенкова, выявившего тенденцию к сближению в годы войны признаков уголовной и дисциплинарной ответственности военнослужащих, к смешению признаков обоих видов ответственности[361]. Происходила подмена понятий разных видов юридической ответственности, что нашло отражение в постановлениях, приказах и директивах, в том числе исходивших от высшего военно-политического руководства страны. Штрафные части были как раз воплощением такого подхода.

Указанному смешению признаков уголовной и дисциплинарной ответственности военнослужащих, подмене понятий разных видов юридической ответственности способствовал, по мнению автора, и двойственный характер комплектования штрафных частей, который определялся разными основаниями для направления военнослужащих в эти части – приказами командиров (начальников) и приговорами военных трибуналов.

Первая категория переменников исполняла дисциплинарное взыскание, наложенное соответствующим приказом по полку, дивизии и выше. Несмотря на то, что приказами НКО СССР, о которых подробно говорилось выше, значительный круг лиц командно-начальствующего состава был наделен правом самостоятельно вершить правосудие, тем не менее приказы, которыми в штрафные части направлялись военнослужащие, лежали именно в русле дисциплинарной, а не уголовно-процессуальной практики. Служба в штрафной части по приказу не влекла судимость, это действие не являлось уголовно-процессуальным.

Вторая категория – осужденные военнослужащие – тоже не отбывали наказание, поскольку приговор военного трибунала, бывший первопричиной их нахождения в ОШБ/ОШР, предусматривал отсрочку его исполнения до окончания боевых действий. Они лишь получали возможность в соответствии с приказом НКО № 227 путем участия в боях «на наиболее трудных участках фронта» – подчеркнем особо – заслужить право на отмену отбывания наказания после окончания боевых действий, то есть тогда, когда завершится действие приговора в отношении них в части, касающейся прим. 2 к статье 28 УК РСФСР.

Кроме того, проявленные в боях отличия (мужество, героизм, воинское мастерство, самопожертвование) были основанием, как это будет подробно сказано в главе 6, для освобождения от наказания и снятия судимости. Как показывает правоприменительная практика, военные трибуналы широко шли на такую меру, когда получали обоснованные ходатайства от командиров штрафных частей.

Так что и при оговорке о двойственном характере природы штрафных частей, автор считает необоснованным рассматривать их как место отбывания наказания. На наш взгляд, в желании или стремлении видеть их таковыми проявлялась инерция мышления командиров (начальников), а подчас и военных юристов, которые, не исключено, подсознательно ставили знак равенства между штрафными частями и существовавшими в РККА до 12 августа 1941 г. дисциплинарными батальонами.

Исходя из всего сказанного выше, нельзя не признать полезным предложение А.Ю. Егоровой пересмотреть используемый в научной литературе понятийный ряд, относящийся к институту штрафных формирований. Целесообразно внести некоторые уточнения в предложенные ею дефиниции, чтобы они более адекватно отражали действительное предназначение ОШБ/ОШР.

Штрафная часть в РККА в годы Великой Отечественной войны – особое воинское формирование в составе действующей армии, предназначенное для привлечения военнослужащих и лиц, к ним приравненных, которые совершили дисциплинарные проступки, а также воинские и общеуголовные преступления, к защите Отечества с оружием в руках в наиболее тяжелых и опасных условиях военных действий.

Штрафной батальон – особое воинское формирование в составе действующей армии, предназначенное для привлечения лиц командно-начальствующего и политического (офицерского) состава, совершивших дисциплинарные проступки и воинские и общеуголовные преступления, к защите Отечества с оружием в руках в наиболее тяжелых и опасных условиях военных действий.

Штрафная рота – особое воинское формирование в составе действующей армии, предназначенное для привлечения лиц рядового и сержантского состава, совершивших дисциплинарные проступки и воинские и общеуголовные преступления, к защите Отечества с оружием в руках в наиболее тяжелых и опасных условиях военных действий.

Военнослужащий постоянного состава штрафной части – должностное лицо, проходящее военную службу в штрафной части на общих для командно-начальствующего и политического состава РККА основаниях, в силу специфики исполняемых обязанностей обладающее рядом льгот и привилегий.

Военнослужащий переменного состава штрафной части (он же – штрафник, переменник) – совершившее уголовное преступление или дисциплинарный проступок лицо, направленное в штрафную часть на основании приговора военного трибунала или приказа командира (начальника) для защиты Отечества с оружием в руках в наиболее тяжелых и опасных условиях военных действий.

Использование именно этих терминов в историко-правовой литературе позволит более адекватно отразить реальную обстановку, в которой действовали штрафные части, и подлинные, а не подразумевающиеся особенности правового статуса как самих частей, так и воевавших в их составе лиц постоянного и переменного состава.

Отказываясь видеть в штрафных частях военно-пенитенциарные учреждения, автор, разумеется, далек от намерения сглаживать трудности и противоречия в их повседневной служебной и боевой деятельности. Трудно не согласиться с С.Г. Лысенковым в его утверждении, что «штрафные подразделения являлись составным элементом карательной системы государства, предназначенным для пресечения попыток невыполнения приказов вышестоящего командования», а признаки, отличавшие правовое положение штрафников, от положения военнослужащих обычных частей, «носили в большей степени репрессивный, нежели воспитательный характер».

В то же время утверждение ученого, что «под формальным применением дисциплинарной ответственности в виде направления в штрафные подразделения фактически подразумевалась уголовная ответственность военнослужащих»[362], на наш взгляд, не носит универсальный характер, а отражает лишь одну из сторон правоприменительной практики в отношении лиц переменного состава.

Так или иначе, исследователям необходимо учитывать пробелы и дефекты в нормах, посредством которых осуществлялось регулирование правоотношений в штрафных частях, и отказаться от репродуцирования положений из нормативных актов 1940–1970-х гг., не отражавших реального положения дел и давно устаревших.

Для успешной организации института штрафных частей требовалось разработать специальный правовой статус военнослужащих постоянного состава. Центральными органами военного управления эта проблема решалась путем издания ряда нормативно-правовых актов об организации, штатах штрафных частей, порядке комплектования их постоянным составом, а также правах и обязанностях лиц постоянного состава, отличных от правового статуса военнослужащих типовых (линейных) воинских частей.

Принципиальное значение в этом плане имели утвержденные приказом наркома обороны СССР № 298 от 28 сентября 1942 г. Положения о штрафных батальонах и штрафных ротах действующей армии и их штаты. Положениями объявлялось, что «организация, численный и боевой состав, а также оклады содержания постоянному составу штрафных батальонов (аналогично – рот. – Ю.Р.) определяются особым штатом»[363].

Постоянный состав штрафных частей подбирался из кадрового резерва обычных строевых частей РККА и назначался на должности через кадровые органы фронтов и армий. Учитывая разноречивость информации, которая приводится во многих публикациях последних лет, необходимо подчеркнуть, что ни один приказ или иной нормативный документ не предусматривал назначения в штрафных частях лиц переменного состава на должности командного и начальствующего состава, за исключением младшего.

Порядок назначения военнослужащих на должности постоянного состава, в соответствии с Положениями о штрафных батальонах и ротах, имел свою специфику. «Командиры и военные комиссары батальона и рот, командиры и политические руководители взводов, а также остальной постоянный начальствующий состав штрафных батальонов, – предписывал приказ, – назначаются на должность приказом по войскам фронта из числа волевых и наиболее отличившихся в боях командиров и политработников». В штрафных ротах назначение постоянного начальствующего состава производилось приказом по армии. Этим подчеркивалась особая ответственность и начальствующего состава штрафных частей в выполнении должностных обязанностей, и органов управления, производивших назначение на указанные должности.

Положения о штрафных батальонах и ротах, утвержденные приказом НКО СССР № 298 от 28 сентября 1942 г., стали первыми в ряду тех нормативно-правовых актов, которые заложили основы правового статуса военнослужащих постоянного состава, отличного от правового статуса командно-начальствующего состава обычных строевых частей. Полагаем возможным говорить об их особом правовом положении.

В первую очередь, это выражалось в объеме дисциплинарных прав, которыми нарком обороны наделил командиров и комиссаров (после отмены 9 октября 1942 г. института военных комиссаров, назначенных заместителями командиров по политической части[364]) штрафных формирований. Командир и военком (замполит) штрафного батальона стали обладать по отношению к военнослужащим переменного состава дисциплинарной властью командира и военного комиссара дивизии; заместители командира и военного комиссара батальона – властью командира и военного комиссара полка; командиры и военные комиссары рот – властью командира и военного комиссара обычного строевого батальона, а командиры и политические руководители взводов – властью командиров и политических руководителей обычных строевых рот.

В свою очередь, командир и военный комиссар отдельной штрафной роты стали пользоваться по отношению к штрафникам дисциплинарной властью командира и военного комиссара полка; заместители командира и военного комиссара роты – властью командира и военного комиссара батальона, а командиры и политические руководители взводов – властью командиров и политических руководителей рот[365].

Таким образом, следуя Дисциплинарному уставу Красной армии 1940 г., командир и военный комиссар штрафного батальона получили право налагать дисциплинарные взыскания на подчиненных лиц переменного состава в полном объеме статьи 14 устава: от личного выговора до строгого ареста с содержанием на гауптвахте до 10 суток и простого ареста с содержанием на гауптвахте до 20 суток, предания товарищескому суду младших командиров, снижения в воинском звании, снижения в должности, отстранения от должности с разжалованием в рядовые.

При этом командир и военный комиссар ОШБ имели право применять следующие поощрения и награды: объявлять личную благодарность, объявлять благодарность перед строем, объявлять благодарность в приказе, награждать ценным подарком, выдавать денежные вознаграждения, присваивать звания младшего начальствующего состава, до старшины включительно[366].

В свою очередь, командир и военный комиссар ОШР получили право налагать следующие дисциплинарные взыскания на подчиненных лиц переменного состава: объявлять личный выговор, объявлять выговор перед строем лицам рядового состава, объявлять выговор в приказе, подвергать простому аресту с содержанием на гауптвахте до 20 суток и строгому – до 10 суток, отстранять от должности, снижать в должности, предавать товарищескому суду младших командиров.

Командир и военный комиссар ОШР получили право применять в отношении переменников следующие поощрения и награды: объявлять личную благодарность, объявлять благодарность перед строем, объявлять благодарность в приказе, награждать ценным подарком, выдавать денежное вознаграждение[367].

Соответственно и остальные категории командно-начальствующего состава: заместители командира и военного комиссара батальона, командиры и военные комиссары рот, командиры и политические руководители взводов – в ОШБ, заместители командира и военного комиссара роты, командиры и политические руководители взводов – в ОШР получали дисциплинарные права на две ступени выше по сравнению с теми военнослужащими, кто занимал аналогичные должности в обычных строевых частях.

В ходе войны были расширены права высшего командного состава по поощрению подчиненных. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 ноября 1942 г., в частности, командирам дивизий и бригад было предоставлено право награждения рядового и начальствующего состава до командира роты и ему соответствующих включительно орденом Красной Звезды и медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». Соответственно командиры полка получили право награждения рядового и младшего начальствующего состава медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», а также нагрудными знаками «Снайпер», «Отличный пулеметчик», «Отличный минометчик», «Отличный артиллерист», «Отличный танкист», «Отличный минер», «Отличный сапер»[368].

Поскольку командир ОШБ имел дисциплинарные права командира дивизии, а командир ОШР – дисциплинарные права командира полка, на них упомянутый выше указ Президиума Верховного Совета СССР распространялся в части, их касающейся.

Предоставление командно-начальствующего составу штрафных частей большего, против обычного, объема дисциплинарных прав по отношению к переменному составу, с точки зрения наркома обороны СССР, означало и больший объем обязанностей должностных лиц в поддержании и укреплении воинской дисциплины и правопорядка и предупреждении их нарушений. Автор приказа, безусловно, учитывал, что предназначение штрафных частей и контингент переменного состава делают выполнение этой задачи особенно сложным, и для большей гарантии успеха расширил полномочия командно-начальствующего состава ОШБ и ОШР.

Следует напомнить также о дополнительных возможностях, которые командно-начальствующему составу штрафных частей предоставлял Дисциплинарный устав. Требуя от всех категорий командиров и начальников безусловного поддержания воинской дисциплины во вверенной им части или подразделении, устав наделял их правом в исключительных, не терпящих отлагательства случаях неповиновения, открытого сопротивления или злостного нарушения дисциплины и порядка, проявленных со стороны подчиненного, принять все меры воздействия, вплоть до использования силы и оружия. При этом, согласно требованиям ст. 7 устава, командир не нес ответственности за последствия. Наоборот, «командир, не проявивший в этих случаях твердости и решительности и не принявший всех мер к выполнению приказа», предавался суду военного трибунала[369].

Это требование устава было усилено в Положениях о штрафных батальонах и ротах следующей позицией: «За неисполнение приказа, членовредительство, побег с поля боя или попытку перехода к врагу командный и политический состав штрафного батальона (аналогично – штрафной роты. – Ю.Р.) обязан применить все меры воздействия вплоть до расстрела на месте»[370].

Архивные документы, выявленные автором, показывают, что в повседневной практике командному составу штрафных частей приходилось в полном объеме прибегать к предоставленным ему правам, а в необходимых случаях – и к помощи военного трибунала.

Так, 29 сентября 1942 г. командир 10-го ОШБ Западного фронта просил военного прокурора фронта дать санкцию на предание суду военного трибунала бывшего младшего политрука Е.Е. Лукина[371]. О существе преступления, заставившего пойти на такой шаг, архивный документ не позволяет судить, но очевидно, что наказание переменника выходило за рамки дисциплинарных возможностей командира батальона.

Бескомпромиссно действовало командование 188-й ОШР 48-й армии. Красноармеец Крюков в марте 1944 г. попытался перебежать к немцам, по нему бойцами роты по приказу командира взвода был открыт огонь на поражение[372]. Красноармеец Я.Я. Ильин приказом командира роты был расстрелян перед строем за, как сказано в приказе по ОШР от 1 апреля 1944 г., «хищение ящика с документами и других вещей, пьянства во время марша 15.03.44 и отставание от штрафной роты»[373].

Беспощадным к членовредителям был командир 339-й ОШР 1-й гвардейской армии. 29 апреля 1944 г. красноармеец Р. Росулов «сделал умышленно самострел». В рапорте командиру 276-й стрелковой дивизии, которой была придана рота, командир ОШР докладывал: «Я как командир части принял решение перед строем [Росулова] расстрелять. Расстрелял его один боец его же национальности».

Похожий рапорт командир 339-й ОШР направил в тот же день начальнику отдела укомплектования 1-й гвардейской армии. Он доложил, что четверо военнослужащих – С. Пардаев, В.И. Демецкий, Д. Сангаков и А. Мурзабаев «сделали умышленно самострелы» и по его приказу были расстреляны перед строем. Характерна резолюция начальника отдела укомплектования армии: «Командиру 339 ОШР. Материалы о самострелах срочно передать прокурору дивизии, чтобы немедленно судить самострельщиков судом ВТ»[374]. Старший начальник явно хотел подкрепить крайние действия командира роты расследованием органами военной юстиции.

За менее тяжкие преступления и проступки следовало и более мягкое наказание. Переменник 188-й ОШР 48-й армии командир отделения М.Г. Шеламов во время боя 6 июля 1943 г. проявил трусость. Учитывая, что он в боях прежде не участвовал, командир роты ограничился строгим арестом подчиненного на 8 суток со снижением в звании до рядового.

В той же роте красноармеец Новиков случайным выстрелом ранил товарища. Кроме того, Новиков и два других красноармейца – Зазулин и Лядкин – «обменивали и пропивали казенное обмундирование… делали самовольные отлучки из части». Своим приказом от 13 января 1944 г. командир роты подверг каждого строгому аресту на 5 суток[375].

Приказом по 1-му ОШБ Сталинградского фронта от 24 сентября 1942 г. были объявлены взыскания бойцам переменного состава Д.Д. Бречкину и Д.И. Федорову за хищения стройматериалов в колхозе, на территории которого обустраивалось их подразделение. Хотя налицо были все признаки уголовного преступления, командир ОШБ майор Я.Ф. Григорьев ограничился дисциплинарным взысканием, подвергнув строгому аресту Бречкина на 10 и Федорова на 5 суток[376].

Командный состав штрафных частей прибегал и к дополнительным полномочиям, предоставленные им приказом НКО СССР № 0413 от 21 августа 1943 г. и распространявшиеся на контингент переменников. Право, предоставленное командирам обычных строевых частей и соединений направлять своей властью провинившихся лиц сержантского и рядового состава в штрафные роты, трансформировалось у них в право на увеличение сроков пребывания подчиненных переменников в ОШР.

Пример – приказ командира 322-й ОШР 28-й армии от 16 октября 1944 г. «за неоднократное пьянство, организацию в роте пьянки и дебоша 15 октября с.г. красноармейцам Бундину П.Н. и Егорову А.С. добавить срок пребывания в штрафной роте по 1 месяцу каждому»[377].

Кроме переменников, каждый из командиров (начальников) имел в качестве подчиненных и лиц постоянного состава. Показательно, что нарком обороны СССР не счел необходимым расширять объем дисциплинарных прав по отношению к ним. Этот объем определялся как должностными обязанностями конкретного командира (начальника), так и требованиями Дисциплинарного устава, и оставался аналогичным тому, которым обладал военнослужащий, занимавший такую же должность в строевых частях.

Однако, как следует из выявленных архивных документов, командиры штрафных частей нередко расширительно толковали Положения о штрафных батальонах и ротах и самостоятельно увеличивали объем собственных властных полномочий по отношению к лицам постоянного состава.

Так, за опоздание из служебной командировки приказом по 1-му ОШБ Сталинградского фронта был подвергнут домашнему аресту на 5 суток с удержанием 50 % денежного содержания за каждые сутки ареста техник-интендант 2-го ранга Горшков[378].

Командир 8-го ОШБ 1-го Белорусского фронта (преемник 1-го ОШБ Сталинградского фронта) «за систематическое пьянство и нетактичное поведение в офицерской среде» в начале мая 1945 г. освободил командира взвода 3-й стрелковой роты капитана Г.В. Ражева от занимаемой должности и откомандировал его в распоряжение начальника отдела кадров фронта[379]. Он же за нарушение приказа командиром взвода минометной роты капитаном М.И. Гольдштейном подверг последнего домашнему аресту на 5 суток с удержанием 50 % денежного содержания за каждые сутки ареста[380].

Между тем Дисциплинарный устав не наделял командира батальона правом налагать такого рода взыскания. Отстранять в военное время от командования лиц начальствующего состава до командира батальона включительно имел право только командир дивизии. Что касается арестов подчиненных, то командир батальона по уставу был вправе подвергнуть домашнему аресту командира взвода на срок до 5 суток. Удержание же денежного содержания за время ареста как мера взыскания вообще не было предусмотрено в Дисциплинарном уставе. Единственно, что позволял последний, так это лишать процентной надбавки к заработной плате за выслугу лет лиц среднего начальствующего состава, но такое право было только у командира дивизии, не ниже.

В 128-й ОШР 5-й армии Западного фронта ее командованием также допускались аналогичные нарушения. Приказом по роте от 2 марта 1943 г. за самовольный выезд за пределы расположения части старший лейтенант М.И. Березюк и военфельдшер В.Я. Клюев были подвергнуты домашнему аресту на 5 суток с вычетом 25 % ежедневного заработка. 15 марта того же года аресту на 10 суток с удержанием 25 % денежного содержания был подвергнут завделопроизводством-казначей старший лейтенант интендантской службы А.И. Мориц за невыполнение приказания командира роты[381].

Отметим, что по отношению к лицам среднего начальствующего состава командир роты по Дисциплинарному уставу имел право наложить только два вида взыскания – объявить выговор и подвергнуть командира взвода домашнему аресту на срок не свыше трех суток[382].

Произвольно расширил свои дисциплинарные права и командир 322-й ОШР 28-й армии 3-го Белорусского фронта. Приказом от 18 апреля 1945 г. он за отсутствие контроля над подчиненными, в результате чего группа штрафников дезертировала из эшелона, подверг командира взвода лейтенанта С.А. Розанова домашнему аресту на 8 суток с вычетом 50 % заработка[383]. Как уже говорилось выше, командир ОШР имел право лишь подвергнуть подчиненного домашнему аресту сроком на 3 суток и без каких-либо денежных вычетов.

Такие факты из дисциплинарной практики командиров штрафных частей дают основание для вывода о том, что в повседневной деятельности ряд должностных лиц командно-начальствующего состава явочным порядком расширяли предоставленный им объем дисциплинарных прав. Старшие начальники и кадровые органы мирились с этим, по крайней мере, не удалось выявить какие-либо архивные документы, свидетельствующие о том, что произвольное расширение дисциплинарных прав пресекалось на уровне штабов фронта, армии.

Особый правовой статус постоянного состава штрафных частей по сравнению со статусом командиров (начальников) обычных строевых частей выражался и в предоставлении ему ряда льгот.

Лица постоянного состава штрафных частей, как и остальные военнослужащие, в полном объеме пользовались правами, предусмотренными законом «О всеобщей воинской обязанности» от 1 сентября 1939 г. В том числе: на денежное довольствие с освобождением последнего от обложения всеми налогами и сборами, на жилое помещение (которое оплачивалось по льготным ставкам и из которого нельзя было выселить в административном порядке), на бесплатную пересылку писем, на льготы при передвижении по железнодорожным, водным, автомобильным и воздушным путям сообщения, на пенсионное обеспечение за выслугу лет, а также при несчастных случаях и в случае ранений, равно как и на выдачу пенсий и пособий семьям в случае смерти военнослужащего[384].

Помимо этого офицерский состав штрафных частей получал ряд особых льгот. Первые из них относились к исчислению сроков выслуги в воинских званиях. Эти сроки, как говорилось в Положении о штрафных батальонах, «всему постоянному составу штрафных батальонов… по сравнению с командным, политическим и начальствующим составом строевых частей действующей армии, сокращаются наполовину»[385]. Аналогичная льгота предоставлялась и постоянному составу штрафных рот.

При этом следует иметь в виду, что 20 ноября 1941 г. постановлением ГКО № 929 на время войны уже были установлены сокращенные сроки выслуги в воинских званиях для лиц начальствующего состава строевых частей и соединений действующей армии (до корпуса включительно)[386]. Более того, лицам начальствующего состава всех категорий, раненым в бою или награжденным орденами за отличия в борьбе с немецкими захватчиками, срок выслуги очередного воинского звания сокращался еще наполовину по сравнению с указанными выше сроками[387].

Вдвое сокращенный срок выслуги в воинских званиях, установленный для постоянного состава штрафных частей, должен был служить стимулом для военнослужащих строевых частей в стремлении продолжить службу именно в составе штрафной части, а после назначения – ревностно исполнять свои служебные обязанности. Эта цель, преследуемая Наркоматом обороны, в значительной мере достигалась, о чем, в частности, свидетельствуют воспоминания фронтовиков, воевавших в постоянном составе[388]. Разумеется, присвоение очередного воинского звания происходило не автоматически, оно зависело от ряда факторов – штатной категории той должности, которую занимал военнослужащий, его отношения к службе, аттестации со стороны непосредственного командования и других. Но при всех условиях вдвое сокращенный срок выслуги в воинском звании был для офицерского состава штрафных частей бесспорным стимулом.

Еще одним важным отличием в правовом статусе постоянного состава штрафных частей, с одной стороны, и командиров (начальников) строевых частей – с другой, была льгота, установленная при исчислении срока выслуги в целях назначения пенсии. Положениями о штрафных батальонах и ротах устанавливалось, что каждый месяц службы в постоянном составе штрафного батальона или роты засчитывается при назначении пенсии за шесть месяцев[389].

Семье погибшего и пропавшего без вести военнослужащего начальствующего состава назначалась пенсия, исходя из оклада его денежного содержания по последней должности. Это порядок был установлен приказом НКО СССР № 214 от 14 июля 1942 г. В приказе содержались требования к командирам и комиссарам войсковых частей и соединений в двухдневный срок после установления факта гибели (смерти) или пропажи без вести военнослужащего обеспечивать высылку соответствующего извещения семье. Одновременно копию извещения следовало высылать в облвоенкомат по месту жительства семьи погибшего (умершего) или пропавшего без вести с приложением его расчетной книжки или справки об окладе и сроке удовлетворения денежным содержанием для разрешения вопроса о назначении пенсии семье. Пенсии семьям погибших (умерших) лиц начальствующего состава назначались с 1-го числа месяца, следующего за тем месяцем, в котором погиб (умер) военнослужащий. Пенсии пропавшим без вести назначались тем же порядком, но только после получения выписки из приказа по личному составу об исключении пропавшего без вести из списков Красной армии[390].

Органы военного управления следили за исполнением требований этого приказа. Так, в начале февраля 1943 г. Финансовым управлением при НКО была проведена проверка, вскрывшая большое число недостатков. Во многих войсковых частях и соединениях грубо нарушался двухдневный срок высылки в военкоматы по месту жительства семьи погибшего извещений с приложением расчетной книжки (справки), необходимой для назначения пенсии. В отдельных лечебных учреждениях высылка извещений задерживалась на два – пять месяцев, а то они и вовсе не высылались.

По результатам произведенной проверки 7 февраля 1943 г. был издан приказ НКО СССР № 59, в котором военным советам фронтов и округов было предписано организовать сплошную проверку выполнения приказа НКО № 214, обнаруженные недочеты немедленно устранить и обеспечить точное соблюдение сроков высылки извещений, а также немедленную высылку ответов на запросы семей о судьбе военнослужащих[391].

Принятое 4 июня 1943 г. постановление Совета народных комиссаров СССР № 632 предписывало на все время войны сохранить за семьями военнослужащих, погибших и без вести пропавших на фронтах Великой Отечественной войны, все льготы, предоставляемые семьям военнослужащих, состоящих в Красной армии, Военно-морском флоте и войсках НКВД[392].

Не следует забывать, что в постоянном составе штрафных частей проходили службу не только офицеры, но и военнослужащие рядового и сержантского состава. Их семьи, наряду с семьями других военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава, призванных в Красную армию, Военно-морской флот, пограничные и внутренние войска НКВД по мобилизации, имели право на пособия в военное время, установленное указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 г., а затем измененное указом от 19 июля 1942 г.

В этой связи следует обратить особое внимание на то, что в годы войны был установлен, по существу, особый правовой институт обеспечения государственными пособиями семей военнослужащих, находившихся в рядах Вооруженных сил[393].

Право на пособие имели нетрудоспособные члены семей военнослужащих рядового и сержантского состава, находившиеся на иждивении военнослужащих. Так, если в семье отсутствовали трудоспособные, ежемесячное пособие составляло: при наличии одного нетрудоспособного – 100 рублей, двух – 150 рублей, трех и более – 200 рублей в городе и 50 % этой суммы в сельской местности. При наличии в семье трех и более нетрудоспособных при одном трудоспособном пособие составляло 150 рублей в городе и 50 % этой суммы в сельской местности. Нетрудоспособными считались состоявшие на иждивении военнослужащего: дети моложе 16 лет, а учащиеся – моложе 18 лет; братья и сестры моложе 16 лет, а учащиеся – моложе 18 лет, если они не имели трудоспособных родителей; отец старше 60 лет и мать старше 55 лет; жена и родители – инвалиды первой и второй групп независимо от возраста.

В случае увольнения военнослужащего с военной службы по инвалидности назначенное его семье пособие выдавалось вплоть до назначения пенсии по инвалидности. Семьи убитых, умерших или пропавших без вести военнослужащих продолжали получать пособие вплоть до назначения им пенсии[394].

19 июля 1942 г. Президиум Верховного Совета СССР своим указом уточнил порядок выплаты и изменил в сторону некоторого увеличения размеры пособий, выплачиваемых семьям военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава. Если в семье не было трудоспособных, ей ежемесячно выплачивалось: при наличии одного нетрудоспособного – 100 рублей, двух – 150 рублей, трех и четырех – 200 рублей, пяти и более – 250 рублей в городе и 50 % этой суммы в сельской местности. Если в семье имелись три и более нетрудоспособных при одном или двух трудоспособных, пособие составляло: а) при наличии трех и четырех нетрудоспособных при одном трудоспособном – 150 рублей; б) при наличии пяти и более нетрудоспособных при одном трудоспособном – 200 рублей; в) при наличии пяти и более нетрудоспособных при двух трудоспособных – 150 рублей в городе и 50 % этой суммы в сельской местности[395].

Постановлением Совнаркома СССР от 4 июня 1943 г. за семьями военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава, погибших и без вести пропавших на фронтах войны, которые уже получали к этому времени пенсии, были сохранены все льготы, связанные с получением государственного пособия согласно упомянутому выше указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 г.[396].

По ходу войны семьям военнослужащих и инвалидам войны ряд льгот был расширен. Так, члены семей военнослужащих, получающих пособие от государства, были освобождены от военного налога. От налога на холостяков, одиноких и малосемейных граждан СССР освобождались жены всех военнослужащих рядового и сержантского состава и тех офицеров, которые находились в действующей армии, а также мужья женщин-военнослужащих.

С проживавших в сельской местности семей военнослужащих дважды за войну были списаны недоимки прошлых лет по поставкам сельскохозяйственной продукции.

Дети военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава, а также дети инвалидов из офицерского состава были освобождены от платы за обучение в 8–10-х классах средних школ, в техникумах и вузах. От этой платы освобождались все лица, возвратившиеся из армии после ранения, контузии, увечья или болезни.

В области жилищных льгот за военнослужащими, а фактически за их семьями сохранялись занимаемая ими жилая площадь и те льготы, которые были установлены по ее оплате и коммунальным услугам. Иски о выселении съемщиков, члены семей которых были призваны по мобилизации, приостанавливались производством[397].

Для семей военнослужащих и инвалидов Отечественной войны большое значение имели также многочисленные льготы по материально-бытовому обслуживанию – предоставление лучших огородных участков, снабжение инвалидов войны по нормам рабочих и организация для них специальных магазинов, предоставление различных преимуществ в пользовании столовыми и другие[398].

В целом можно утверждать, что проблема определения правового статуса лиц постоянного состава штрафных частей была решена в основном в течение нескольких месяцев после издания приказа НКО № 227. Определяя этот статус, органы центрального военного управления не встретили серьезных трудностей, поскольку в постоянный состав ОШБ и ОШР назначались военнослужащие обычных линейных частей, не имевшие конфликта с законом. В связи с этим определение указанного статуса осуществлялось по аналогии со статусом военнослужащих РККА в целом, были лишь разработаны и отражены в руководящих документах особые права и привилегии (расширенный объем дисциплинарных прав командно-начальствующего состава, льготы по выслуге лет для присвоения очередного воинского звания, назначении пенсии и пр.), призванные подчеркнуть особое значение тех служебных функций, которые возлагались на постоянный состав ОШБ и ОШР.

В ходе войны правовой статус лиц постоянного состава лишь незначительно уточнялся, отражая перемены в правовом статусе командно-начальствующего состава Красной армии в целом.

При определении правового статуса переменного состава штрафных частей органы законодательной власти и органы военного управления столкнулись с особыми трудностями, так как для этого, в отличие от статуса постоянного состава, отсутствовала даже минимальная нормативно-правовая база. Вследствие этого процесс определения, а затем уточнения правового статуса переменного состава шел на протяжении большей части Великой Отечественной войны.

Базовым документом здесь следует считать утвержденные приказом наркома обороны СССР № 298 от 28 сентября 1942 г. Положения о штрафных батальонах и штрафных ротах действующей армии. Именно в них содержались принципиальные положения о двух категориях военнослужащих, которые составляли контингент штрафных частей. Первая – военнослужащие, направленные в ОШБ и ОШР приказом по полку, бригаде, дивизии, корпусу, армии или войскам фронта, вторая – лица, осужденные с применением отсрочки исполнения приговора (прим. 2 к ст. 28 Уголовного кодекса РСФСР) и направленные в штрафные формирования по приговору военных трибуналов[399]. Исключение было сделано лишь для командиров и военных комиссаров полков и батальонов: они могли быть направлены в штрафной батальон не иначе, как по приговору военного трибунала фронта.

В ОШБ направлялись лица среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава, в ОШР – лица рядового и младшего командного состава. О лицах, направленных в штрафной батальон или штрафную роту, командир части немедленно доносил по команде, то есть непосредственному начальнику, и военному совету фронта или армии соответственно с приложением копии приказа или приговора.

При этом, независимо от того, каким путем военнослужащие попадали в штрафные части, все переменники находились в одинаковом юридическом положении. Этого требовали следующие предписания Положений о штрафных батальонах и ротах действующей армии:

1. Каждому из переменников устанавливался единый срок пребывания в части от одного до трех месяцев.

2. Лица среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава, направляемые в штрафной батальон, и младшие командиры, направляемые в штрафную роту, приказом по полку, бригаде, дивизии, корпусу, армии или войскам фронта подлежали снижению на срок пребывания в ОШБ/ОШР в воинском звании до рядового (в Положениях использован архаичный неправовой термин – «разжалование в рядовые»). Всем им должны были выдаваться красноармейские книжки специального образца.

3. Перед направлением в штрафную часть у переменника изымались государственные (в Положениях – «правительственные») награды и до момента его отчисления передавались на хранение в отдел кадров фронта, армии.

4. Штрафники приказом по штрафному батальону, роте могли быть назначены на должности младшего командного состава с присвоением званий ефрейтора, младшего сержанта и сержанта.

5. За боевое отличие штрафник мог быть отчислен досрочно (в Положениях использовался термин – «освобожден») по представлению командования штрафного батальона, роты, утвержденному военным советом фронта, армии. За особо выдающееся боевое отличие штрафник, кроме того, мог быть представлен к государственной награде.

6. Устанавливалось равное финансовое довольствие. Военнослужащим, назначенным на должности младшего командного состава, выплачивалось содержание в соответствии с занимаемой должностью, остальным штрафникам – в размере 8,5 рубля в месяц. Полевые деньги штрафникам не выплачивались.

7. Штрафники отчислялись из штрафной части не автоматически. По отбытии штрафником назначенного срока командование батальоном, ротой направляло военному совету фронта, армии представление на предмет его отчисления. По утверждении представления производилось фактическое отчисление военнослужащего.

8. Все отчисленные из штрафной части восстанавливались в прежнем воинском звании (разумеется, если не были лишены этого звания военным трибуналом) и во всех правах.

9. Штрафники, получившие ранение в бою, считались отбывшими назначенный срок (в Положениях – «наказание»), восстанавливались в воинском звании и во всех правах и по выздоровлении, если признавались годными к службе, получали направление в обычную строевую часть.

10. В случае получения инвалидности бывшему штрафнику назначалась пенсия.

11. В случае гибели (смерти) штрафника его семье назначалась пенсия.

Одинаковое в целом юридическое положение, в котором находились лица переменного состава, не исключало и некоторых правовых нюансов у отдельных категорий штрафников.

1. С определением военнослужащего офицерского состава в штрафную часть выплата денег его семье по денежному аттестату прекращалась, она переводилась на пособие для семей красноармейцев и младших командиров, установленное указами Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 г. и от 19 июля 1942 г.[400].

2. При получении инвалидности бывшему штрафнику-офицеру назначалась пенсия из оклада денежного содержания по последней должности перед зачислением в штрафной батальон. Переменнику, который получил инвалидность в составе штрафной роты, пенсия назначалась на общих основаниях как военнослужащему рядового и младшего начальствующего состава.

3. Семье погибшего штрафника – бывшего офицера пенсия назначалась на равных основаниях с семьями командиров строевых частей, исходя из оклада денежного содержания по последней должности погибшего до его направления в штрафной батальон.

4. Семье переменника, погибшего во время пребывания в штрафной роте, пенсия назначалась на общих основаниях как семье военнослужащего рядового и младшего начальствующего состава.

В главе 3 уже отмечалось, что не всегда выполнялось требование Положений о штрафных батальонах и ротах действующей армии в части, касающейся четкого распределения контингента осужденных штрафников: в ОШБ – лица командного и начальствующего состава, в ОШР – красноармейцы и младшие командиры. К таким нарушениям были и объективные предпосылки. И Положения, и последовавший за ними приказ НКО СССР № 323 от 16 октября 1942 г. «О направлении в штрафные части военнослужащих, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны» не были юридически безупречны и не проводили четкого различия в правовом положении военнослужащих, которые были лишены по суду воинского звания, и тех, в отношении которых военный трибунал такого решения не принимал. В результате в ОШБ нередко попадали офицеры, которые были лишены по приговору воинского звания и потому должны были продолжать службу в ОШР.

Важным показателем статуса различных категорий военнослужащих был порядок отправки военнослужащих в штрафные части. Однако на первых порах руководящие органы военного управления, как показывают приказы и распоряжения Наркомата обороны, Генерального штаба ВС СССР, больше заботились не о соблюдении статусных позиций таких военнослужащих, а о том, чтобы своевременно и без потерь в пути следования доставить этот контингент на передовую, в расположение штрафных частей. Например, совершенно не предусматривалось никакой разницы в транспортировке военнослужащих, хотя и осужденных, но сохранивших свое офицерское звание, и тех, кто был по приговору этого звания лишен.

По приказу НКО СССР № 323 от 16 октября 1942 г. отправка в штрафные части осужденных военными трибуналами действующей армии возлагалась на командиров частей, а в случае осуждения вне места расположения своей части – на начальников гарнизонов. Во внутренних военных округах и на недействующих фронтах осужденных надлежало сводить в особые маршевые роты (или команды) в специальных пунктах, откуда при именном списке с копиями приговоров и приказов немедленно отправлять в распоряжение военного совета действующего фронта для дальнейшего направления в штрафные части[401].

Автор приказа, как это видно из текста, не придавал никакого значения тому, что в одной команде, при сопровождении младшими командирами и рядовыми, будут следовать и офицеры, хотя и переведенные на положение рядовых (это должно было делаться только по зачислению в штат штрафной части), но не лишенные воинского звания, и осужденные красноармейцы. А ведь это категорически запрещалось Дисциплинарным уставом.

Приказом И.В. Сталина № 0413 от 21 августа 1943 г., которым командирам полков (отдельных частей) действующей армии и командирам дивизий (отдельных бригад) и им равных в военных округах и невоюющих фронтах предоставлялось право своей властью, без предания суду военного трибунала направлять в штрафные части действующей армии лиц сержантского и рядового состава за совершение некоторых видов преступлений, был введен аналогичный порядок отправки штрафников из числа рядового и младшего командного состава[402]. В случаях, когда военный трибунал своим приговором не лишал осужденного воинского звания и не возбуждал ходатайства о лишении его орденов и медалей, снижение до рядового и изъятие наград производилось тем же самым приказом командира части, соединения. В частях действующей армии, в военных округах и на недействующих фронтах эту категорию будущих переменников сводили в маршевые роты или команды и под конвоем немедленно отправляли в распоряжение военного совета действующего фронта.

Судя по архивным материалам, выявленным автором, далеко не во всех запасных воинских частях, откуда на фронт направлялись такие военнослужащие, и в штрафных частях, куда они прибывали, соблюдалось требование приказа НКО СССР № 298 от 28 сентября 1942 г. о выдаче штрафникам специальных красноармейских книжек. Помимо всего прочего, это серьезно препятствовало идентификации бойцов в случае их гибели, особенно когда их бросали в бой сразу по прибытии в часть, и их не успевали внести в списочный состав батальона или роты. Причем такие случаи наблюдались не только сразу после учреждения штрафных частей, но и значительно позднее.

Так, проверкой проведенной в марте 1944 г. отдела учета персональных потерь управления тыла 37-й армии в 343-й ОШР было выявлено, что «красноармейскими книжками прибывающее пополнение, как правило, не снабжено. Рота своими силами выписывает временные удостоверения (справки), отпечатанные на пишущей машинке, и снабжает всех бойцов роты».

По этой проблеме штабом армии был издан приказ, констатировавший, что в 213-м армейском запасном стрелковом полку, откуда в 343-ю ОШР направлялся переменный состав, пункт Положения о штрафных ротах действующей армии в части выдачи военнослужащим, направляемым на пополнение штрафных рот, красноармейских книжек специального образца не выполняется. Поэтому «личный состав штрафных рот не имеет при себе совершенно никаких документов. Такое положение лишает возможности установить личность погибшего в бою и принадлежность его к соответствующей воинской части»[403].

Начиная со Сталинградской битвы в Красной армии заметно больше внимания стали уделять укреплению авторитета, командира-единоначальника (упразднение института комиссаров, введение погон и др.). Это в определенной степени отразилось на правоприменительной практике и мерах административного воздействия на нарушителей воинской дисциплины и правонарушителей из числа лиц среднего и старшего командного состава.

Однако практика показала, что порядок направления на фронт осужденных лиц офицерского состава по-прежнему требует совершенствования, поскольку опыт и квалификация таких офицеров должным образом не использовались, а также допускались многочисленные нарушения принадлежащего им правового статуса.

В этой связи автор считает необходимым напомнить читателю о приведенном в главе 2 приказе, подписанном заместителем наркома обороны СССР начальником Генерального штаба Маршалом Советского Союза А.М. Василевским 6 августа 1944 г. Этим приказом упорядочивалось направление в действующую армию из внутренних округов тех офицеров, которые были осуждены военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны[404]. Приказ был явно продиктован заботой о более рациональном использовании офицерского состава, понесшего к тому времени огромные потери[405] и требовавшего особого сбережения. С учетом потерь и тех затрат, которые несло государство для подготовки командно-начальствующих кадров, возрастал фактор возможно более разумного распоряжения офицерами, в том числе и осужденными.

В приказе обращалось внимание на грубое нарушение порядка направления на фронт осужденных лиц офицерского состава и отступлений от того правового статуса, которым обладали офицеры. Категорически осуждалась распространенная практика перевозки офицеров, осужденных военными трибуналами без лишения воинских званий, под конвоем и вместе с рядовым и сержантским составом.

С целью исправления сложившегося положения заместитель наркома обороны приказал направлять в штрафные части действующей армии из военных округов и с невоюющих фронтов (Дальневосточного, Забайкальского и Закавказского) две категории офицеров – осужденных с лишением воинского звания; осужденных, хотя и без лишения звания, но за тяжкие преступления (убийство, разбазаривание военного имущества, злостное хулиганство и др.). Одновременно приказ определял те категории лиц офицерского состава, которых запрещалось впредь направлять в штрафные батальоны – осужденных военными трибуналами без лишения воинских званий, если совершенные ими преступления не являются тяжкими, а также осужденных офицеров-женщин.

25 октября 1944 г. этот же порядок направления в действующую армию офицеров, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки, приказом НКО СССР № 0343 был распространен на действующие фронты[406].

Приказ НКО СССР № 0244 от 6 августа 1944 г., несомненно, совершенствовал порядок направления в действующую армию тех офицеров внутренних округов и невоюющих фронтов, которые были осуждены военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны. Тем не менее он не давал разъяснений как минимум по двум вопросам. Первый: имело ли его действие обратную силу, то есть подлежали ли немедленному отчислению из штрафбатов офицеры обоего пола, не лишенные по суду воинских званий, которые к моменту опубликования настоящего приказа уже воевали в составе штрафных батальонов, а теперь должны были использоваться на офицерских должностях в обычных частях действующей армии? Второй: на какие конкретно должности в частях действующей армии могли быть назначены офицеры-женщины, осужденные с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны и при этом лишенные воинского звания? «Направлять в части действующей армии» – такая формулировка носила слишком общий характер и в должной мере не определяла новый правовой статус осужденных женщин – бывших офицеров.

Положения названных выше приказов заместителя НКО СССР дублировал применительно к Военно-морскому флоту приказ народного комиссара ВМФ адмирала Н.Г. Кузнецова № 0935 от 28 декабря 1944 г.[407]. В нем также содержалось указание направлять в штрафные части только тех офицеров, которые осуждены либо с лишением воинского звания, либо, хотя и с сохранением воинского звания, но за тяжкие преступления (убийство, разбазаривание военного имущества, злостное хулиганство и др.). Запрещалось направлять в штрафные части действующих флотов, флотилий офицеров, осужденных военными трибуналами без лишения воинских званий, если совершенные ими преступления не являлись тяжкими. Таковых военнослужащих было предписано использовать на офицерских должностях в боевых частях действующих флотов с понижением в должности.

В ходе войны были разработаны нормативно-правовые акты, регулировавшие правовой статус не только переменного состава в целом, но и отдельных групп военнослужащих – лиц, проходивших службу в Военно-морском флоте, в авиации, находившихся в плену, в окружении или на оккупированной противником территории, а также женщин-военнослужащих.

Чтобы не повторять то, о чем уже шла речь в главе 3, здесь лишь добавим, что после войны, в ходе устранения наиболее одиозных последствий сталинского единовластия постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 29 июня 1956 г. была признана серьезным нарушением законности «практика разжалования без суда в рядовые офицеров, бывших в плену или окружении противника». В целях устранения этих нарушений Министерству обороны СССР было предписано пересмотреть в персональном порядке все дела бывших военнопленных из числа офицеров, лишенных воинских званий без решения судебных органов, и во всех необходимых случаях восстановить их в офицерских званиях, а имеющим право на пенсионное обеспечение назначить пенсии.

Во исполнение указанного постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР директивой заместителя министра обороны СССР от 23 июля 1956 г. такие лица, если в плену они не совершили преступления, восстанавливались в воинских званиях[408].

Этот факт подтверждает, насколько существенное влияние на соблюдение правового статуса переменного состава штрафных частей оказывали не только чрезвычайные условия войны, но и особенности политического режима, следствием чего были нередкие отступления от закона, что называется, по умолчанию.

Руководящими документами Наркомата обороны был установлен порядок, в соответствии с которым штрафные части придавались для участия в боевых действиях линейным частям и соединениям: ОШБ – стрелковой дивизии, ОШР – стрелковому полку, командование которых и определяло наиболее оптимальные, с его точки зрения, способы использования приданных формирований. Через штабы частей и соединений осуществлялось управление и материальное обеспечение ОШБ и ОШР, им ставились боевые задачи, осуществлялась поддержка ходатайств командования штрафными формированиями относительно дальнейшей судьбы переменников.

Фронтовая действительность заставляла искать и находить подчас весьма своеобразные формы управления штрафными формированиями. Так, после освобождения Крыма перед вновь воссозданной Отдельной Приморской армией, непосредственно подчиненной Ставке ВГК, была поставлена задача обороны побережья Крымского полуострова. Имевшиеся в ее составе штрафные роты осенью 1944 г. были сведены в группу, имевшую свой штаб. Судя по донесениям начальника штаба группы начальнику штаба армии, подразделения штрафников несли охрану побережья и вели наблюдение за морем, а в свободное от боевого дежурства время занимались боевой учебой по тактике, огневой и строевой подготовкой[441].

Если исходить из объективных критериев – количества штрафных частей и численности их личного состава, вооружения, боевых возможностей, то необходимо признать, что тактические возможности штрафных частей были весьма скромными. Представляя собой обычные стрелковые формирования, чаще всего неполного состава, они были не в состоянии решить сколько-нибудь масштабные боевые задачи. Например, 8-й ОШБ, почти за три года своего существования прошедший от Сталинграда до Берлина, не освобождал ни одного крупного населенного пункта.

Многочисленные архивные документы, выявленные автором, свидетельствуют, что для командования частей и соединений, которым временно придавались штрафные формирования, они были необходимым резервом, когда требовалось решить конкретную, ограниченную по масштабам задачу. А именно: провести разведку боем, чтобы выявить огневые точки и рубежи обороны противника, прорвать линию неприятельской обороны, взять стремительным штурмом высоту, небольшой населенный пункт, захватить плацдарм, путем атаки немецкой обороны имитировать ложное направление наступления, сковать силы противника для создания благоприятных условий линейным частям в их наступлении, прикрыть в качестве арьергарда части, отходящие на заранее подготовленные позиции, и т. п.

Даже будучи укомплектованными, штрафные части редко действовали в полном составе. Как правило, их делили на группы, которые по отдельности придавались той или иной стрелковой части, что сужало их и без того скромные тактические возможности. И тем не менее при соответствующей подготовке и умелом командовании они успешно решали пусть частные, но важные боевые задачи.

Подтверждения сказанного содержатся в архивных документах практически всех штрафных частей. Обратимся к свидетельствам боевой деятельности 9-го ОШБ 1-го Украинского фронта. В мае – июне 1944 г. группа штрафников из 141 человека, возглавляемая комбатом гвардии подполковником Е.Я. Лысенко, действовала в интересах 410-го стрелкового полка 81-й стрелковой дивизии 3-й гвардейской армии. Самостоятельно было произведено четыре ночных поиска, взято два «языка», разбиты две группы противника общей численностью в 140 человек.

245 человек из состава того же ОШБ под командованием гвардии капитана И.А. Полуэктова с 7 по 17 июля 1944 г. поддерживали действия 168-го стрелкового полка 24-й стрелковой Самаро-Ульяновской Железной дивизии. О характере задач, поставленных перед штрафниками, и ожесточенности боев позволяет судить боевая характеристика, утвержденная комдивом генерал-майором Ф.А. Прохоровым: «Получив боевой приказ на силовую разведку боем, в ночь на 7.07.44 г. выдвинувшись на исходный рубеж, рота начала действовать боем при поддержке артминометно-пулеметного огня с задачей продвинуться вперед на 400–600 метров. Боем заняли выгодный рубеж и по приказанию командования закрепились. В итоге уничтожено до взвода пехоты противника, дзот, уничтожено огнем и гранатами два ручных пулемета противника. Офицерский и рядовой состав действовали мужественно, проявляя отвагу». В дополнение лишь одна ремарка: пусть не введет читателя в заблуждение слово «рота», реально в разведке участвовали всего 27 человек.

Еще одна группа из 225 переменников и шести офицеров 9-го ОШБ, возглавляемая старшим лейтенантом Е.П. Баздыревым, в июне 1944 г. наступала в боевых порядках 606-го стрелкового полка 317-й стрелковой дивизии 18-й армии. Были прорваны и захвачены три линии обороны врага, подавлены две артиллерийские и три пулеметные точки, уничтожено до 500, взято в плен 25 вражеских солдат и офицеров.

Дерзко, напористо действовала и группа штрафников из 100 человек, обеспечивая продвижение двух стрелковых полков у Лесного Хлебичина (Ивано-Франковская область Украины). Бойцы прорвали сильно укрепленную оборону немцев, усиленную проволочными заграждениями и минными полями, и смогли закрепиться на окраине населенного пункта. В бою, несколько раз переходившем в рукопашную схватку, было убито и ранено до 400 гитлеровцев, взято в плен – 35, захвачены богатые трофеи. Обеспечено продвижение вперед 987-го стрелкового полка 226-й стрелковой Глуховско-Киевской Краснознаменной дивизии[442].

Весьма ценны для воссоздания достоверной картины боевого использования штрафных формирований свидетельства фронтовиков.

Помощник начальника штаба 16-го ОШБ А.В. Беляев: «Штрафные батальоны в боях использовались, как правило, в составе дивизий и полков на наиболее укрепленных участках обороны немцев. Выполняли они и самостоятельные задачи: занимали господствующие высоты для улучшения позиций обороны, контратаковали вклинившегося в нашу оборону противника, вели разведку боем, прорывали вражескую оборону. Батальон в полном составе использовался редко. И думаю, не потому, что в этом не было необходимости. Все дело в том, что на полное формирование уходило много времени. Поэтому, как только сформировывали роту, так сразу же вводили ее в бой»[443].

Командир взвода 121-й ОШР Н.Г. Гудошников: «Штрафники обычно либо атаковали, контратаковали, либо штурмовали, прорывали оборону, производили разведку боем, с боем брали “языка” и т. д. – словом, делали дерзкие налеты на противника, чем успешно давили на его психику. Это особенно было заметно на Курской дуге, в самом начале событий. Немцы, продвигаясь в сторону ст. Обоянь, 8 июля заняли деревню Березовку. Нашей штрафной роте прямо с марша было приказано штурмом взять ее обратно. Дело было под вечер, мы по перелескам подошли и с криками “Ура” со страшной стрельбой бросились на деревню, ворвались в нее. А там оказалось настоящее скопище войск и техники, особенно танков. Все пришло в движение, завязался жаркий бой, и нам пришлось отступить. Деревню не взяли, но острастку противнику дали добрую. На следующий день мы оборонялись. Нас бомбили три десятка штурмовиков, смешали роту с землей, но штрафники удержались до подхода наших танков».

Боец-переменник 15-го ОШБ 2-го Украинского фронта П.С. Амосов: «Штрафники находились в 300 метрах перед передним краем. Лежали на снегу, лопаток не было. Я был вторым номером ручного пулемета. Еще до атаки первый номер был ранен и уполз на перевязку. Я остался с пулеметом один. Когда все пошли, я, перебросив ремень через плечо, поднялся. Бежали и падали, шли и взлетали на воздух. Мне еще до атаки осколок угодил в левое плечо, но я не пошел на перевязку – сзади не легче, все перемешалось. Взрыв… Меня бросило на землю. Очнулся я, услыхав “ура” тех частей, которые были сзади нас, да гул опоздавших танков»[444].

В боевой деятельности ОШБ и ОШР наблюдалась определенная разница. Штрафным батальонам ставились более сложные задачи, и не только из-за того, что они численно и огневой мощью превосходили роты. Главное – переменный состав отличался высокой квалификацией, ведь все воевавшие в его составе были в своем большинстве профессиональными военными, кадровыми офицерами. Например, в составе 5-го ОШБ Северо-Западного фронта на 1 февраля 1943 г. воевали бывшие начальник артиллерии стрелковой бригады, командир полка, помощник начальника оперативного отделения штаба дивизии, три помощника начальника штаба полка по разведке, по четыре командира и начальника штаба батальона, начальник связи дивизиона, 15 командиров стрелковых рот, командир пулеметной роты, один командир штрафной роты, командир артиллерийской батареи, 56 командиров взводов – стрелковых, разведки, пулеметных, минометных, саперных, связи, транспортных, снабжения, техник по ремонту танков и другие. Иначе говоря, в распоряжении командования ОШБ были квалифицированные специалисты различного профиля, что давало дополнительную возможность добиться успеха в бою.

Это учитывали вдумчивые, инициативные военачальники, в распоряжение которых поступали штрафбаты. Яркий пример – действия 8-го ОШБ в Рогачевско-Жлобинской наступательной операции 1-го Белорусского фронта в феврале 1944 г. Командующий 3-й армией генерал А.В. Горбатов, решая задачу по взятию Рогачева, за несколько часов до общего наступления направил в тыл противника сводный отряд лыжников. Его действия – дерзкие, инициативные – создали благоприятные условия для быстрого изгнания оккупантов из Рогачева и перехвата путей их отхода.

Явно по цензурным соображениям в книге, увидевшей свет в советское время, генерал армии Горбатов не стал уточнять, что отряд был сформирован из личного состава 8-го отдельного штрафного батальона и особого лыжного батальона 120-й гвардейской стрелковой дивизии, общее руководство было возложено на командира ОШБ подполковника А.А. Осипова.

По воспоминаниям участника рейда Г.А. Власенко, в тот момент начальника радиостанции РСБ в 109-м отдельном полку связи, который обеспечивал штаб 3-й армии, лыжников хорошо экипировали: каждый из них имел гранаты, финский нож, был одет в белый маскхалат. Бойцов вооружили автоматами, противотанковыми ружьями, станковыми пулеметами, перевозимыми на санках с лыжными полозьями. Отряду придали группу саперов и взвод огнеметчиков.

Под покровом ночи в проволочных и минных заграждениях переднего края саперы сделали проход, и бойцы начали скрытое выдвижение. Однако вскоре противник обнаружил отряд. Маскироваться дальше не имело смысла, последовал штурмовой бросок. Ринулись через траншеи противника, уничтожая орудийные расчеты и солдат, находившихся в боевом охранении и блиндажах. Так случилось, что двигавшийся вслед за штрафниками особый лыжный батальон 120-й дивизии был неприятельским огнем отсечен, и по ту сторону фронта оказались лишь штрафники. Двигались берегом Днепра в направлении села Озерище (в мемуарах А.В. Горбатова – Озеране). Радисты периодически связывались со штабом 3-й армии.

Генерал армии А.В. Горбатов вспоминал: «Получили весть от сводного отряда лыжников. Он дошел до самого Рогачева, но перед самым городом высланная разведка встретилась с противником, засевшим в траншеях. Командир отряда поступил правильно: поняв, что внезапность нападения утрачена, он не стал ввязываться в неравный бой, а отвел отряд в лес и начал действовать по тылам противника. Юго-восточнее Старого Села лыжники перекрыли все дороги, идущие от Рогачева на Мадоры и Быхов, в том числе и железную дорогу, тем самым лишив фашистов путей отхода и подтягивания резервов. В течение дня отряд захватывал обозы, машины и вел бои с подходящими резервами (огнем из засады штрафники уничтожили даже фашистского генерала. – Ю.Р.). Наши лыжники освободили триста советских граждан, которых гитлеровцы под дулами автоматов заставляли рыть траншеи»[445].

Участник рейда к Рогачеву полковник в отставке А.В. Пыльцын вспоминал еще об одном поучительном примере удачных действий личного состава 8-го ОШБ. Накануне операции «Багратион» по освобождению Белоруссии остро требовался «язык». Несколько попыток разведроты дивизии захватить его оказались неудачными. Тогда задача добыть пленного была поставлена штрафному батальону. Вначале командир 38-й дивизии генерал-майор Г.М. Соловьев высказался за то, чтобы провести силами штрафников разведку боем. Однако командир ОШБ А.А. Осипов, чтобы избежать ненужных потерь и одновременно не желая заранее настораживать противника, предложил другое решение.

На первый взгляд, оно было простым, но, как оказалось, результативным. На берегу реки, занятом нашими войсками, одна из рот имитировала строительство переправы через реку, а на противоположном берегу, занятом противником, в прибрежных кустах удалось скрытно устроить засаду. Здесь на вторую ночь были пленены сразу трое немцев, заинтересовавшихся «строительством», и успешно доставлены на свой берег[446].

Яркую картину участия штрафников во взятии опорного пункта врага накануне Белорусской стратегической операции дал Герой Советского Союза генерал-полковник В.М. Шатилов – в те дни он командовал 150-й стрелковой дивизией из состава 3-й ударной армии 1-го Белорусского фронта, чей штурмовой флаг, водруженный 1 мая 1945 г. над Рейхстагом, признан Знаменем Победы. К чести автора, он – один из немногих генералов-мемуаристов, кто не только упомянул в своих воспоминаниях штрафников, но и отдал должное их вкладу в общий успех войск.

Для штурма высоты с отметкой 228.4 (Заозерная), которая, господствуя над окружающей местностью, представляла огромную тактическую ценность, были выделены необходимые силы. Командир 79-го стрелкового корпуса генерал-майор С.Н. Переверткин дополнительно направил две штрафные роты, которыми командовали капитан Н.З. Королев и старший лейтенант Г.С. Решетняк. Командир дивизии тщательно проинструктировал офицеров, побеседовал с бойцами, выразив уверенность, что и в штрафной роте они остались советскими людьми, заслуживающими доверия. За два дня до штурма высоты состоялась «генеральная репетиция» предстоящего боя.

В памятный день 22 июня 1944 г., то есть ровно через три года после начала войны, начался штурм. После интенсивной артиллерийской подготовки, во время которой саперы устроили проходы в минном поле и проволочных заграждениях, первыми рванули вперед штрафники.

«Обе роты поднялись одновременно, – вспоминал мемуарист. – Бойцы проскочили протоку вброд без остановки. Артиллерия перенесла огонь на вторую неприятельскую траншею… Довольно густая цепь солдат бежала вверх по пологому склону. Вот бойцы стали бросать гранаты. Вспыхивает дружное “ура”, и фигурки в защитных гимнастерках исчезают в траншее. “Молодцы!” – мысленно восхищаюсь я. Ведь с момента сигнала прошло всего одиннадцать минут. Разгорается рукопашный бой. Гитлеровцы не выдерживают, бегут. Наши солдаты устремляются в глубь вражеской обороны…»[447].

Бой разгорелся по всему склону высоты. Противник, застигнутый врасплох, какое-то время не оказывал серьезного сопротивления, и группа штрафников вырвалась на гребень Заозерной с правого фланга. Атакующие продолжали довольно быстро продвигаться вперед, перевалили через гребень и повели бой на обратном скате высоты. Подчиненные капитана Королева захватили 17 пленных, которых быстро доставили в штаб дивизии.

Но постепенно враг начал приходить в себя, его сопротивление усиливалось. Комдив пришел к выводу, что гитлеровцы, оправившись от неожиданности, начинают вводить в бой главные силы, чтобы сначала остановить наступление, а потом перейти в контратаку и отбросить наших воинов. Были предприняты срочные меры, чтобы закрепиться: силами артиллерии и минометов подавлены фланкирующие пулеметы и орудия прямой наводки, в бой введен свежий стрелковый батальон.

Итоги завершившихся боевых действий оказались впечатляющими. Дивизия овладела важной позицией, теперь она «видела» дальше на 10–15 километров, могла более выгодно расположить артиллерию и особенно орудия прямой наводки, получила хорошие исходные рубежи для наступления армии, которое вот-вот должно было начаться. Противник понес ощутимые потери. Как откровенно написал генерал В.М. Шатилов, и в дивизии полегло немало народу, «особенно велик был урон в штрафных ротах – из их состава мало кто уцелел».

В силу особенностей комплектования, отсутствия у личного состава необходимых навыков и опыта штрафникам доверяли выполнение далеко не любых задач. Так, переменники штрафных рот, кроме редких случаев, не привлекались к разведке во вражеском тылу. «Представьте, ушла в разведку группа штрафников и не вернулась, – пишет заместитель командира ОШР Е.А. Гольбрайх. – Пропала без вести или перебита на “нейтралке”, и никто не знает, кто погиб, а кто в плен попал. Что скажет на допросе в свое оправдание командир роты, когда особисты пришьют ему “оказание помощи в умышленном переходе на сторону врага”?.. Если штрафники и ходили в разведку, то только вместе с офицерами из постоянного штата роты. Да не уголовников брали в разведвыходы, а бывших полковых разведчиков, уже имевших опыт разведпоисков… В офицерских штрафных батальонах в разведку ходили нередко, но там командиры доверяли штрафникам. А с нашей публикой – разговор особый…»[448].

Штрафные части внесли свой вклад в победу над врагом и на заключительном этапе войны. В Висло-Одерской операции в январе 1945 г. отличился личный состав 123-й ОШР 5-й Ударной армии 1-го Белорусского фронта, командир которой капитан З.М. Буниятов именно за те бои был удостоен звания Героя Советского Союза.

Роте была поставлена задача, преодолев тройную линию обороны противника и выйдя в его тыл, захватить мост через реку Пилица в районе н.п. Буда-Михайловск. Командование планировало использовать его для переброски боевой техники 2-й гвардейской танковой армии с целью развить наступление в глубине обороны немцев и отрезать пути отхода их варшавской группировки. От действий подчиненных Буниятова, таким образом, зависел успех армии в целом.

Процитируем представление (наградной лист) капитана З.М. Буниятова к званию Героя Советского Союза, подписанное 23 января 1945 г. командиром 26-го стрелкового корпуса генерал-майором П.А. Фирсовым: «14–16 января 1945 г. во время прорыва глубокоэшелонированной обороны противника на Магнушевском плацдарме южнее г. Варшавы 123 армейская отдельная штрафная рота под командованием командира роты гвардии капитана Буниятова Зия Мусаевича показала мужество, отвагу и геройство.

Участвуя в прорыве, благодаря умелому руководству капитана Буниятова, рота прошла по южной окраине С. Добмрувки, ж/д линию, первой форсировала р. Пилицу восточнее С. Буды-Михайловск и удержалась на левом берегу до подхода стрелковых частей 89 Гв. СД.

Рота уничтожила 160 немецких солдат и офицеров, взяла в плен 45 солдат, захватила 5 шестиствольных минометов, 3 орудия и большое количество автоматов и винтовок противника»[449].

Звезду Героя капитану Буниятову вручил лично командующий 5-й Ударной армией генерал-полковник Н.Э. Берзарин.

213-я ОШР отличилась и в боях при прорыве вражеской обороны на Зееловских высотах. 14 апреля 1945 г., действуя в составе 1054-го стрелкового полка 301-й стрелковой Сталинской ордена Суворова 2-й степени дивизии, она штурмом овладела важным опорным пунктом – военным городком в районе н.п. Горгаст, что дало возможность наступающим линейным подразделениям с минимальными потерями взломать оборону немцев на значительную глубину. В последующие три дня рота под командованием капитана Буниятова участвовала в захвате железнодорожной станции Вербиг и высоты 63,1, уничтожив до 100 гитлеровцев, захватив 70 пленных и трофеи – четыре орудия и исправный бронетранспортер. При этом командир роты получил контузию, но остался в строю[450].

Штрафники участвовали и непосредственно в штурме Берлина. Советским войскам пришлось прорывать эшелонированную оборону немцев, которые активно использовали превращенные в опорные пункты целые кварталы, а также подземные сооружения, построенные специально для ведения оборонительных боев.

Начиная с 24 апреля 1945 г., мощные «группы разрушения», созданные по приказу командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Г.К. Жукова, интенсивным огнем из всех видов артиллерии подвергали сплошной обработке улицы, перекрестки, здания. Вслед огню шли штурмовые подразделения, составленные из воинов различных родов войск. В их составе и воевали штрафники. В 3-й ударной армии (командующий – генерал-полковник В.И. Кузнецов) передовые отделения штурмовых групп (8–10 человек в каждой) были сформированы из штрафников и военнослужащих, освобожденных из немецкого плена. На них и пришлась основная тяжесть выкуривания обороняющихся гитлеровцев из различного рода укреплений.

Воинам штрафных частей довелось расписаться и на Рейхстаге. Свои «автографы» на его частично разрушенных, закопченных стенах оставили и неоднократно упоминавшиеся на страницах этой монографии командир 123-й ОШР 5-й Ударной армии капитан З.М. Буниятов и командир роты (на заключительном этапе войны) 8-го ОШБ 1-го Белорусского фронта капитан А.В. Пыльцын.

Следует сразу оговориться, что сколько-нибудь систематические подсчеты потерь личного состава штрафных формирований в военно-исторической литературе отсутствуют, мы располагаем лишь разрозненной информацией по отдельным временным периодам и по отдельным формированиям.

Даже авторы специализированного справочного издания, имевшие в своем распоряжении до сих пор находящиеся на закрытом хранении и содержащие об этом максимальную информацию архивные документы Генерального штаба Вооруженных сил СССР, не решились по причине, о которой можно лишь догадываться, назвать итоговую за всю войну цифру потерь постоянного и переменного состава штрафных формирований. Они ограничились цифрами общих потерь (убитые, умершие, раненые и заболевшие) лишь за один 1944 г. – 170 298 человек. По их сведениям, среднемесячные потери в штрафных формированиях составили 14 191 человека (постоянный состав – 3685, переменный – 10 506), или 52 % от среднемесячной их численности (27 326 человек)[471].

По утверждению авторов справочного издания, это в 3–6 раз больше общих среднемесячных потерь личного состава в линейных войсках. Но поскольку методику подсчетов они не приводят, это утверждение лишено смысла. Оно никак не продвигает наше познание в этом сложном вопросе, как и замечание авторов указанного справочника о том, что потери штрафных формирований за годы войны «учтены в общих людских утратах войск, в составе которых они вели боевые действия».

Вызывают сомнение и немногие конкретные цифры, которые приведены авторами книги «Великая Отечественная без грифа секретности». Так, судя по их данным, на каждого выбывшего из строя военнослужащего постоянного состава приходилось три переменника (соотношение 25,9 % и 74,1 %). При этом в штате ОШБ соотношение постоянного и переменного состава было 14,5 % и 85,5 %, а в штате ОШР – 8,1 % и 91,9 %. Кажется логичным допустить, что примерно таким же должно быть и соотношение потерь. Однако даже в ОШБ потери постоянного состава (в своем большинстве офицеров), если опираться на данные, приведенные в книге «Великая Отечественная без грифа секретности», оказываются вдвое выше прогнозируемых.

Автор отдает себе отчет в том, что прогнозируемые, вероятные потери – аргумент не очень убедительный. Подойдем к проблеме с другой стороны. Посмотрим в том же справочном издании, каково было соотношение в потерях действующей армии в целом, с одной стороны, офицеров и с другой – остальных военнослужащих. «Если все потери взять за 100 %, то, – указывают авторы издания, – офицеры в их числе составляют 7,68 %, сержанты – 17,62 %, солдаты – 74,70 %»[472].

Иначе говоря, даже при условии самых грубых допусков выходит, что уровень потерь постоянного состава штрафных формирований в 3 раза выше, чем офицерского состава в действующей армии (в линейных частях) в целом. При этом доля переменного состава (сержанты и рядовые) в потерях штрафных формирований (74,1 %) оказывается даже ниже, чем доля потерь сержантского и рядового состава в линейных частях (92,32 %).

Такой парадокс, на наш взгляд, можно объяснить только одним – некорректностью цифр, характеризующих потери в штрафных формированиях, которые приведены в книге «Великая Отечественная без грифа секретности».

Очевидно одно: пока исследователи не будут иметь доступа к учетно-статистическим документам Генерального штаба Вооруженных сил СССР, где, как уже говорилось выше, в соответствии с его директивой[473] аккумулировались донесения о состоянии дел в штрафных формированиях, они – исследователи – обречены на анализ лишь отрывочной информации и попытки не более, чем методом грубой прикидки составить хотя бы приблизительное представление о размерах потерь.

К сожалению, лишь фонды некоторых штрафных частей содержат более или менее обобщенную информацию. Из донесения командира 8-го ОШБ 1-го Белорусского фронта подполковника Н.Н. Батурина начальнику отдела Группы советских оккупационных войск в Германии от 27 июля 1945 г. следует, что со дня учреждения 1 августа 1942 г. по 25 мая 1945 г. в батальоне проходили службу 4834 переменника, из которых погибли 875 (18 %) человек и получили ранения 2035 (42 %)[474]. Надо иметь в виду, что какая-то часть раненых позднее умерла от ран в медицинских учреждениях и в эту статистику не попала. Иначе говоря, общие потери (убитые, умершие, раненые и заболевшие) составили не менее 60 % переменного состава ОШБ.

По 10-му ОШБ Западного фронта имеются, к сожалению, еще более отрывочные сведения – лишь по первому году существования батальона. 5 августа 1943 г. его командир майор Н.В. Ефимов доносил, что с момента организации в августе 1942 г. из проходивших в нем службу 3929 переменников были убиты 493 (12,5 %), ранены – 932 человека (23,7 %), еще шестеро пропали без вести[475].

Спустя четыре месяца картина потерь изменилась в сторону повышения: на 18 декабря 1943 г. из прошедших батальон 4479 переменников погибли на поле боя 717 (16,0 %), ранены – 1460 (32,6 %)[476]. Как видим, общие потери также приближаются к половине личного состава штрафников.

Более серьезные потери в процентном отношении несли штрафные роты. По крайней мере, 128-я ОШР 5-й армии за более чем трехлетнее существование недосчиталась четверых штрафников из каждых пяти.

Имеется информация и по постоянному составу роты: из 62 офицеров, служивших в ней в разное время, погибли 16 (25,8 %), получили ранения – 17 (27,4 %). Поскольку лица постоянного состава, в отличие от переменников, после излечения от ранений, как правило, возвращались обратно в роту, то в случае гибели они по-прежнему учитывались в категории потерь в той же ОШР. В числе 16 погибших офицеров присутствуют трое, убитых в бою уже после возвращения из госпиталя[477].

Разрозненная информация не дает сколько-нибудь типичной картины происходившего. Бой на бой, естественно, не приходится. В иных случаях потери превышали все мыслимые пределы. Ранее приводился боевой эпизод с захватом и удержанием личным составом 123-й ОШР 5-й Ударной армии капитально построенного моста через реку Пилица в районе н.п. Буда-Михайловск, в ходе которого из 670 бойцов в живых остались всего 47.

«Убиты и умерли от ран – 51 человек, ранены – 63», – докладывал после боя 13 июля 1944 г. командир роты 9-го ОШБ старший лейтенант Е.П. Баздырев. Иначе говоря, из 225 человек выбыла из строя половина личного состава – 114 человек.

Из 170 человек роты старшего лейтенанта Кузьмина из того же ОШБ, принявших бой 5 июля 1944 г., 58 человек были ранены, 14 – убиты в бою, 4 – умерли от ран в госпитале.

66 переменников были убиты и ранены из 110 подчиненных старшего лейтенанта П.М. Руникина в ходе штурма и удержания высоты Безымянная (Гороховский район Волынской области)[478].

В бою 25 января 1943 г. в районе Ржева, который вел 11-й ОШБ Западного фронта, из 1355 человек погибли в бою 192 человека, были ранены 263, пропали без вести 8[479].

Потери в 322-й ОШР 28-й армии за шесть дней боев с 21 по 27 июля 1944 г. только убитыми составили 96 человек[480].

О значительных потерях в своих подразделениях сообщали автору и фронтовики, воевавшие непосредственно в штрафных формированиях: Н.Г. Гудошников («Нашей роты хватало на один-два, редко на три серьезных боя. Практически никто во время наступательных боев более месяца в строю не держался»), А.В. Беляев: («Потери, насколько мне помнится, были большие. Примерно 50–70 процентов»), Г.М. Дубинин («По памяти скажу, после этого дня боя половину личного состава списали – около 70 человек»), И.И. Коржик: («Когда из 1200 человек в батальоне осталось в строю 48 – это мало?.. Выжить штрафнику было большим счастьем»)[481].

С другой стороны, были и такие периоды затишья на передовой, когда в течение не только нескольких дней, но и нескольких недель никаких боевых действий не предпринималось. И в это же время на другом участке фронта воевали и гибли в бою отнюдь не штрафники. В результате потери штрафных и обычных стрелковых рот, батальонов нередко оказывались сопоставимыми.

Не случайно многие фронтовики, которым довелось воевать и в обычных линейных частях, и в штрафных формированиях, высказывали несогласие с противопоставлением одних другим. Заместитель командира ОШР Е.А. Гольбрайх на собственном опыте убедился в том, что «большой разницы между обычными стрелковыми ротами и штрафными нет. Да, штрафные роты назначаются в разведку боем, на прорыв обороны противника или встают на пути его наступления. А обычные стрелковые не назначаются?»[482].

Нередко авторы, подвизающиеся в публицистике, склонны считать штрафников обреченными на неминуемую гибель. Это – явное преувеличение, о чем свидетельствуют и приведенные нами многочисленные материалы. В то же время очевидно, что какую-то часть потерь можно было если и не избежать, то сократить. Как документы, так и свидетельства фронтовиков говорят о том, что иные воинские начальники, получив в свое распоряжение штрафников, видели в них лишь преступников и не считали необходимым беречь как живую силу. Собственную нераспорядительность в организации артиллерийской подготовки или нежелание поддержать атакующие действия штрафников огнем они списывали на необходимость искупления ими вины в максимально тяжелых условиях.

Такая позиция была не только циничной, но и противозаконной: ведь штрафные части предназначались для решения конкретных боевых задач. В этом смысле штрафные формирования ничем принципиально не отличались от обычных линейных частей. Боевой устав в отношении них никто не отменял, и все виды обеспечения должны были осуществляться сполна. Но так происходило далеко не всегда, тем самым успешное решение боевой задачи приносилось в жертву ложно понятому воспитательному моменту.

Но куда большего, как показывает опыт, добивались те командиры дивизий, бригад, полков, которые во главу угла ставили не искупление вины личным составом «любой ценой», а успешное выполнение конкретных боевых задач (тем более что одно другому не мешало). Прежде чем бросить штрафников на врага, они организовывали боевую учебу, хорошо сознавая, что победы скорее добьется не слабо обученный боец, а тот, кто до автоматизма отточил навыки боевой работы. А в ходе боя или операции в полном объеме обеспечивали инженерную и огневую поддержку наступающим штрафникам. Тем самым и боевые задачи такие командиры решали успешнее, и людей сберегали.

Сказанное выше, на наш взгляд, является лишним стимулом для исследователей, особенно молодых, в установлении точной численности потерь штрафных формирований.

Учитывая численный состав штрафных формирований и их легкое стрелковое вооружение, командование частей и соединений, которым они временно придавались, не ставили перед штрафниками сколько-нибудь масштабных задач. К тому же штрафные части чаще всего использовались не в полном составе, а отдельными подразделениями (группами), что дополнительно сужало их тактические возможности. Тем не менее, когда командование тщательно продумывало предстоящий бой, готовило к нему штрафников, обеспечивало поддержку огнем, те успешно решали поставленные боевые задачи.

Важнейшим стимулом в бою для большинства переменников была возможность получить право на досрочное отчисление из штрафной части, восстановление в правах, а если штрафник был осужден, то и на освобождение от наказания. Для этого было недостаточным пребывание на поле боя само по себе, требовались активные и героические действия, которые зримо показали бы командованию, что штрафник исправился, пролил кровь за Родину, как того требовал сталинский приказ № 227.

Требование того же приказа ставить штрафные формирования на наиболее тяжелые участки передовой линии приводило, как правило, к повышенным по сравнению с обычными линейными частями потерям. Однако веских оснований, чтобы наверняка утверждать это, исследователи пока не имеют. Наука в настоящий момент не располагает сколько-нибудь полными статистическими данными, характеризующими масштаб потерь как по институту штрафных формирований в целом, так и по каждой из частей в отдельности.

Каждый осужденный, освобожденный от наказания, был заинтересован и в устранении последствий осуждения, иначе говоря – в снятии судимости, причем как можно раньше. Условия для это были созданы законодателями уже в начале Великой Отечественной войны, когда было признано необходимым, не дожидаясь ее завершения, дать осужденным военнослужащим право на снятие судимости, если они проявляли героизм и воинскую доблесть. 14 декабря 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР своим указом предоставил военным советам фронтов, флотов, отдельных армий право снимать судимость с военнослужащих, отличившихся в боях с немецкими захватчиками[534].

Этот указ опирался на УК РСФСР, конкретно – на прим. 2 к статье 28, в соответствии с которым «в отношении… военнослужащих, проявивших себя в составе действующей армии стойкими защитниками Союза ССР, допускается по ходатайству соответствующего военного начальства освобождение от назначенной ранее меры социальной защиты, либо замена ее более мягкой мерой социальной защиты по определению суда, вынесшего приговор»[535].

В полной мере это распространялось и на личный состав штрафных частей, а именно военнослужащих, получивших ранение, либо отчисленных из ОШБ/ОШР досрочно за героический поступок. Конкретный порядок действий командиров в части освобождения переменников штрафных частей от наказания, определенного в приговоре военного трибунала, и снятия судимости определил приказ наркома обороны СССР № 323 от 16 октября 1942 г. «О направлении в штрафные части военнослужащих, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны», а именно: «Снятие судимости с лиц, направленных в штрафные части, производится в общем порядке по ходатайству командования штрафной части или той войсковой части, куда осужденный прибыл по освобождении из штрафной части»[536].

Поначалу утвердился порядок, в соответствии с которым военные советы фронтов, флотов, отдельных армий снимали судимость только после того, как военный трибунал, руководствуясь прим. 2 к статье 28 УК РСФСР, освобождал осужденного от наказания. Основанием для соответствующего приказа по фронту, флоту, отдельной армии являлось ходатайство о снятии судимости, которое представлялось в военный совет командованием штрафной части, а в ряде случаев и самими военными трибуналами, к которому прикладывались материалы дела об освобождении бойца-переменника от наказания.

Со временем, когда число осужденных, воевавших в действующей армии вообще и в штрафных частях в частности, значительно выросло, такой порядок не позволял в разумные сроки решать вопрос с освобождением от наказания и снятием судимости. Чтобы упростить его и сделать более удобным, гибким, Президиум Верховного Совета СССР своим указом от 26 февраля 1943 г. расширил круг органов, имевших право на снятие судимости с отличившихся военнослужащих, за счет военных трибуналов и иных судов.

Далее в указе говорилось: «Установить, что лица, осужденные с отсрочкой исполнения приговора и направлением в действующую армию (примечание 2 к статье 28 Уголовного кодекса РСФСР и соответствующим статьям уголовного кодекса других союзных республик), проявившие себя стойкими защитниками Родины и в силу этого освобожденные от наказания военным трибуналом или иным соответствующим судом по ходатайству военного командования, признаются не имеющими судимости, о чем указывается судом в определении об освобождении их от наказания»[537].

Проще говоря, был установлен единый судебный порядок, предусматривавший одновременное решение обоих вопросов – об освобождении от наказания и о снятии судимости. Суды, освобождая военнослужащего, проявившего стойкость при защите Родины, от наказания, одновременно признавали его не имеющим судимости. «Такой порядок снятия судимости, – как обоснованно считал Н.В. Васильев, – полностью соответствует потребностям военного времени»[538].

Некоторыми подзаконными актами это общее для всех положение конкретизировалось. Так, освободить от наказания или смягчить его, а также снять судимость с лица, осужденного Особым совещанием при НКВД СССР, по директиве НКВД, НКЮ и Прокуратуры СССР № 228/18/27/1/6897с от 7 мая 1943 г. могло только само Особое совещание при НКВД СССР[539].

Как вспоминают военные юристы – непосредственные участники событий, одной из своих важнейших задач военные трибунальцы считали разъяснение осужденным права на снятие судимости и освобождение от наказания, показ военнослужащим реальности этого права и возможности его осуществления при условии мужественного поведения в бою. В этом отношении в лучшую сторону отмечались военные юристы 2-го Белорусского фронта. Здесь была издана совместная директива председателя военного трибунала и военного прокурора фронта, в которой председателям военных трибуналов и прокурорам соединений было предложено обеспечить рассмотрение ходатайств об освобождении от наказания в присутствии военнослужащих нового пополнения и немедленное вручение справок о снятии судимости[540].

Нередко офицеры военных трибуналов самостоятельно выявляли в частях и подразделениях лиц, имевших судимость и отличившихся в боях, и помогали командованию в оформлении соответствующих ходатайств. Так, 6 июля 1943 г. командир 33-й ОШР получил от председателя ВТ 2-й ударной армии подполковника юстиции А. Костромина следующее письмо: «По имеющимся в военном трибунале данным, красноармеец 131-й КРСД (131-я Ропшинская Краснознаменная стрелковая дивизия. – Ю.Р.) Голод-Достовалов Вениамин Михайлович, находясь в 33-й штрафной роте проявил себя достойным к освобождению от отбытия наказания и снятия судимости. Разъясняю существующий порядок оформления документов:

1. Ходатайство командования об освобождении от отбытия наказания и снятия судимости.

2. Боевую характеристику командования.

3. Копию приговора, по которому был осужден.

И весь этот материал направить в ближайший военный трибунал на рассмотрение по существу»[541].

Военный трибунал, получив ходатайство командира штрафной части и необходимые материалы (боевую характеристику, копию приговора, справку о ранении и др.), рассматривал дело по существу и выносил соответствующее определение. Приведем одно из таких судебных решений, почерпнутое в фонде той же 33-й ОШР, в отношении красноармейца И.С. Максименко, служившего на Дальнем Востоке в 1-м зенитном артиллерийском полку. В августе 1942 г. он самовольно оставил расположение воинской части, позднее был задержан и 26 января 1943 г. осужден ВТ г. Свободный Амурской области с отсрочкой исполнения приговора и направлен в штрафную роту на три месяца[542]. 10 марта командир ОШР ходатайствовал перед военным советом 67-й армии о досрочном отчислении Максименко и еще шестерых переменников и освобождении их от наказания. Уже на следующий день военный совет удовлетворил ходатайство, что стало основанием для военного трибунала для рассмотрения дела Максименко по существу.

Было вынесено следующее определение:

«14 марта 1943 г. военный трибунал 67 армии в открытом судебном заседании в расположении части в составе:

Председательствующего: военного юриста 2-го ранга ЯКОВЛЕВА

Членов: старшего лейтенанта МАМЫШЕВА и младшего лейтенанта ФЕДОРОВА

Рассмотрел в порядке ст. 461 УПК ходатайство командования 33-й отдельной штрафной роты об освобождении от отбытия наказания красноармейца 33 отдельной штрафной роты – МАКСИМЕНКО Ивана Степановича, 1909 г. рождения, уроженца города Ростова, русского, из рабочих, рабочего, с низшим образованием, беспартийного, холостого, в Красной армии с 1941 г., осужденного 18 ноября 1942 г. Военным трибуналом г. Свободный по ст. 193–7 п. “г” УК РСФСР к семи годам лишения свободы с применением примечания 2-го к ст. 28 УК.

Находясь после суда в 33 отдельной штрафной роте, МАКСИМЕНКО проявил себя дисциплинированным красноармейцем. С 13 по 17 февраля 1943 г. во время боевых операций показал себя смелым, решительным бойцом; под сильным огнем противника вытащил оставленный на поле боя станковый пулемет и им отразил контратаку противника, в результате чего контратака противника была отбита с большими для него потерями.

Своими боевыми подвигами и примерным поведением МАКСИМЕНКО искупил свою вину перед Родиной и заслуживает освобождения от отбытия наказания, вынесенного ему ранее приговором Военного трибунала, а поэтому и руководствуясь ст. 461 и примечанием 2 к ст. 28 УК,

ОПРЕДЕЛИЛ:

МАКСИМЕНКО Ивана Степановича от дальнейшего отбытия наказания по приговору Военного трибунала г. Свободного от 18 ноября 1942 г. освободить и считать несудившимся»[543].

Редкий переменник не стремился отличиться, чтобы получить право не только на досрочное отчисление из штрафного батальона или роты, но и на освобождение от наказания и снятие судимости. Поэтому история штрафных частей пестрит множеством примеров массового героизма воинов, побуждавших военное командование и военные трибуналы освобождать от наказания и снимать судимость с личного состава целых подразделений.

Нередко случалось так, что за время пребывания в штрафной части военнослужащие не смогли отличиться. В этом случае они по истечении назначенного им срока отчислялись из штрафной части, но от отбывания приговора не освобождались. Однако они не теряли такой возможности в будущем.

Офицеры военных трибуналов использовали любую возможность, чтобы донести эту информацию до штрафников, побудить их к активному, героическому участию в последующих боевых действиях. Так, председатель военного трибунала 1-го Украинского фронта генерал-майор юстиции Г.Я. Подойницын потребовал от командира ОШБ фронта разъяснить таким переменникам, что «если они в новой части проявят себя стойкими защитниками Родины, то по ходатайству командования части военный трибунал фронта снова рассмотрит о них вопрос и новым определением трибунала они могут быть освобождены от отбытия наказания по приговору со снятием судимости»[544].

Фронтовые военные юристы работу со штрафниками вынесением приговора не заканчивали. В архивных фондах большинства штрафных частей сохранились запросы, направленные из военных трибуналов и органов военной прокуратуры. Их суть примерно одинакова и сводилась к обязанности командования вручить бывшим штрафникам документы о снятии судимости.

Так, председатель ВТ 60-й гвардейской Павлоградской Краснознаменной стрелковой дивизии гвардии майор юстиции Д. Махно 15 марта 1945 г. запросил командира 213-й ОШР Героя Советского Союза гвардии капитана Буниятова: «Прошу срочно сообщить, какие меры приняты по вопросы вручения справок об освобождении от наказания и снятия судимости бывшим штрафникам: Бараболя Н.И., Буракову Н.П., Десяткину А.Н. и другим, всего на 11 человек, и причины задержки вручения справок». 27 марта председатель трибунала, получив подтверждение, что документы высланы, запрашивает вновь: по каким адресам высланы и есть ли гарантия вручения[545].

Председатель ВТ 144-й стрелковой дивизии капитан юстиции Лыкасов 3 февраля 1944 г., направляя командиру 339-й ОШР 1-й гвардейской армии 20 справок, потребовал: «Справки вручите лично освобожденным от наказания военнослужащим. Если указанный военнослужащий из части выбыл, то справку направьте по месту его убытия…»[546]

Еще более настойчиво и последовательно действовал заместитель председателя ВТ 1-го Украинского фронта полковник юстиции С.Н. Ждан. 15 декабря 1944 г. он не только направил в адрес начальника штаба ОШБ справки об освобождении 79 военнослужащих от наказания и снятии судимости, согласно определениям ВТ фронта, но и потребовал выслать в военный трибунал расписки о вручении справок[547].

Военному командованию и органам военной юстиции приходилось решать вопросы восстановления в правах бывших штрафников не только в составе действующей армии, но и в тылу. По ранению, болезни и другим причинам военнослужащие переводилась в тыловые части, а то и увольнялись с военной службы. И здесь актуальность полного разрешения вопроса с освобождением их от наказания и снятием судимости была для них ничуть не меньшей.

Капитан Н.А. Рыжов, будучи переменником в ОШБ 1-го Белорусского фронта получил ранение. Из батальона он был отчислен и после излечения направлен в распоряжение отдела кадров Харьковского военного округа. 29 ноября 1944 г. начальник отдела кадров округа запрашивает у командира 8-го ОШБ справку о снятии судимости с Рыжова и другие документы, в том числе подтверждающие его принадлежность к офицерскому составу. Строго говоря, запрос должен быть сделан в военный трибунал фронта, освободивший своим определением Н.А. Рыжова от наказания. Но командование батальона, к его чести, не стало переадресовывать запрос начальника отдела кадров ХВО, а направило ему выписку из приказа войскам фронта в части, касающейся освобождения офицера Рыжова от наказания и снятия судимости[548].

Младший лейтенант А.А. Бойцов, будучи переменником 8-го ОШБ, также получил ранение и был уволен из армии. Для оформления ему пенсии военком Ленинского района Москвы 9 декабря 1944 г. запросил у командования ОШБ выписку из приказа по фронту о восстановлении Бойцова в воинском звании[549].

Значительный объем задач органы военного командования и военной юстиции решали в связи с выполнением требования законов и приказа НКО СССР № 298 от 28 сентября 1942 г. по назначению пенсии семьям погибших штрафников. Для такого назначения органам военного управления на местах требовалось большое число справочных документов, оформление которых лежало на командовании штрафных частей.

Приведем примеры только из практики 8-й ОШБ 1-го Белорусского фронта:

– ВТ 2-го гвардейского кавалерийского корпуса 1 декабря 1944 г. направил в ОШБ справки о снятии судимости с бойцов батальона, погибших в боях, для направления их семьям погибших и в военкоматы по месту жительства семей;

– финотдел Беломорского военного округа в январе 1945 г. запросил командира ОШБ о прохождении службы переменником майором С.М. Соколовым, погибшим 30 октября 1944 г., в связи с тем, что «данные сведения необходимы для назначения семье Соколова пенсии и единовременного пособия»;

– в ответ на запрос финотдела Московского военного округа 16 марта 1945 г. штабом ОШБ направлена справка о том, что погибший переменник В.И. Беликов, осужденный к 10 годам ИТЛ и лишению воинского звания, посмертно освобожден от наказания, с него снята судимость, и определением ВТ 1-го Белорусского фронта он восстановлен в воинском звании майор. На основании этих документов вдова Беликова получила право на пенсию и единовременное пособие;

– 17 февраля 1945 г. штабом ОШБ дан положительный ответ на запрос военкома Ленинского района Куйбышевской области относительно документов на погибшего переменника ОШБ капитана П.П. Николаева, необходимых для назначения пенсии семье[550].

По мнению автора, в нормативных документах, регулировавших функционирование штрафных частей, не нашел исчерпывающего разрешения вопрос о том, считались ли отбывшими наказание те штрафники, которые погибли в бою, в отличие от раненых. По крайней мере, в Положениях о штрафных батальонах и штрафных ротах действующей армии содержался лишь пункт о назначении семьям таких штрафников пенсии «на общих основаниях»[551]. Это положение уравнивало бойцов переменного состава, павших в бою, с военнослужащими, не имевшими конфликта с законом. А основанием для этого служил внесудебный порядок снятия судимости с погибших.

В соответствии с инструкцией о порядке снятия судимости, утвержденной секретариатом Президиума Верховного Совета СССР от 15 января 1942 г., судимость с таких военнослужащих снималась военным советом фронта, флота, отдельной армии, что оформлялось соответствующим приказом[552]. Справка о снятии с погибшего судимости высылалась его семье. На основании этой справки семья получала права на пенсию и иные льготы для семей лиц, погибших при защите Родины.

Представляет интерес вопрос о том, как вопросы освобождения штрафников от наказания и снятия судимости решались с окончанием боевых действий. Хотя приказом Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина 9 мая 1945 г. Великая Отечественная война была объявлена завершившейся, до получения прямых указаний от наркома обороны, Генерального штаба, Главного управления военных трибуналов Красной армии военное командование и военные трибуналы продолжали действовать, как и во время войны. Военные трибуналы приговаривали осужденных военнослужащих к наказанию в порядке прим. 2-й статьи 28 УК РСФСР, военное командование по-прежнему направляло таких осужденных в штрафные части, хотя было непонятно, как их использовать в условиях, когда бои закончились, и личный состав занимался лишь боевой учебой и хозяйственно-бытовыми вопросами.

Надо отдать должное Главному управлению военных трибуналов РККА, довольно быстро отреагировавшему на кардинальное изменение обстановки. 17 мая 1945 г. начальником Главного управления шифротелеграммой было дано следующее указание военным трибуналам:

«1. Применение к осужденным военнослужащим отсрочки исполнения приговора с направлением их в действующую армию (прим. 2 к ст. 28 УК РСФСР) – прекратить.

2. Дела, по которым применено прим. 2 к ст. 28 УК РСФСР, но осужденные военнослужащие еще не направлены в штрафные части, военным трибуналам пересмотреть в надзорном порядке, либо для исключения из приговора прим. 2 к ст. 28 УК РСФСР и применения к осужденному реального срока лишения свободы, либо для применения иных мер наказания, например, условного осуждения, либо для прекращения дела.

Трибуналам действующих армий ускорить рассмотрение ходатайств командования об освобождении от наказания и снятия судимости с осужденных военнослужащих, искупивших свою вину.

Трибуналам в необходимых случаях поставить вопрос перед командованием о представлении характеристик на таких осужденных.

В соответствии с этими указаниями и следует решать вопрос об осужденных офицерах. Направление их на фронт впредь не производить»[553].

Органы военного правосудия не просто направляли эти указания в штрафные части, но и отслеживали разрешение вопроса по каждому из штрафников.

Так, 2 июня 1945 г. председатель ВТ тыла 1-го Белорусского фронта полковник юстиции Д. Клебанов запросил командира ОШБ фронта относительно 11 штрафников, ранее направленных в батальон «для отбытия меры наказания». Он просил сообщить, имеются ли в составе батальона переменники, которые до сих пор не освобождены от наказания, и, если таковые имеются, то предлагал срочно направить ходатайства и характеристики для освобождения от наказания, «если они этого заслужили».

Такие военнослужащие, действительно, в списке личного состава были. Но предусмотренного законом послабления оказались достойны не все. Лейтенант Д.И. Трунев, направленный по приговору военного трибунала в ОШБ 5 апреля 1945 г., 15 апреля дезертировал из батальона и к моменту запроса полковника юстиции Д. Клебанова задержан не был[554].

По донесению начальника штаба ОШБ, к 25 июля 1945 г. весь переменный состав был откомандирован к месту прежней службы на основании приказа военного совета Группы советских оккупационных войск в Германии от 6 июля 1945 г.[555].

С принятием 7 июля 1945 г. указа Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии в связи с победой над гитлеровской Германией» вопрос об освобождении от наказания и снятия судимости был положительно решен в отношении всех лиц, воевавших в штрафных частях вследствие приговора военного трибунала с отсрочкой его исполнения. Это стало возможным в связи с тем, что по указу, изданному «в ознаменование победоносного завершения войны с гитлеровской Германией», освобождались от наказания военнослужащие, осужденные с отсрочкой исполнения приговора в порядке примечания 2 к статье 28 Уголовного кодекса РСФСР и соответствующих статей Уголовных кодексов других союзных республик, а также лица, осужденные за воинские преступления по статьям 193.2, 193.5, 193.6, 193.7, 193.9, 193.10, 193.10а, 193.14, 193.15 и 193.16 Уголовного кодекса РСФСР и соответствующим статьям Уголовных кодексов других союзных республик. С первой категории указанных выше военнослужащих также снималась судимость[556].

Учитывая, однако, что Советские Вооруженные силы весной – летом 1945 г. готовились, а затем провели кратковременную военную кампанию против Японии (9 августа – 2 сентября 1945 г.), до ее завершения фактически действовали условия военного времени.

Только 21 сентября 1945 г. «в связи с победоносным завершением войны» Президиум Верховного Совета СССР признал утратившими силу свои указы 1941–1942 гг. об объявлении военного положения в ряде местностей Советского Союза, за исключением прибалтийских республик и западных районов Украины и Белоруссии[557].

28 сентября 1945 г. пленум Верховного Суда СССР принял постановление, которым судам были даны указания применять процессуальные законы, действующие в мирное время: соответственно не применять повышенные санкции за совершение преступлений в условиях военного времени и прекратить применение отсрочки исполнения приговоров на основании прим. 2 к статье 28 УК РСФСР и соответствующих статей других союзных республик[558].

Нормативно-правовые акты, исходившие от Наркомата обороны СССР, предусматривали три основные пути прекращения службы в штрафных частях – досрочное отчисление за боевое отличие, досрочное отчисление в случае ранения (гибели), отчисление по окончании срока пребывания, установленного для каждого конкретного штрафника.

Ни в одном из указанных случаев отчисление не было автоматическим. Право положительного решения принадлежало военному совету фронта, когда речь шла о переменнике ОШБ, и военному совету армии, когда речь шла о переменнике ОШР, а не командиру штрафной части. Последний должен был обязательно ходатайствовать об отчислении подчиненных ему штрафников перед военным советом, докладывая последнему о социо-демографических данных на каждого переменника, боевую характеристику, обстоятельства боевых действий, в которых тот отличился.

Фактическое отчисление военнослужащего производилось приказом войскам фронта, армии. Все отчисленные из штрафной части восстанавливались в прежнем воинском звании при условии, что они не были лишены этого звания военным трибуналом, и во всех правах. Им также возвращались изъятые перед зачислением в штат штрафной части государственные награды.

Если отчисление из штрафных частей ожидало весь без исключения переменный состав, то в освобождении от уголовного наказания и снятии судимости были заинтересованы исключительно те штрафники, которые были направлены в ОШБ/ОШР по приговору военного трибунала с отсрочкой исполнения до окончания военных действий.

В таком стремлении штрафников поддерживали командование и военные трибуналы, обоснованно считая, что возможность еще в ходе войны получить освобождение от наказания и снятие судимости будет серьезным стимулом не только к исправлению, но и к проявлению героизма при защите Отечества. Поэтому в случае отчисления из штрафной части, особенно досрочного за боевое отличие или в случае ранения, командиром штрафной части, как правило, немедленно возбуждалось соответствующее ходатайство об освобождении от уголовного наказания и снятии судимости.

С окончанием военных действий законодатель счел возможным объявить амнистию в связи с победой над гитлеровской Германией. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 июля 1945 г. все военнослужащие, направленные в штрафные части в соответствии приговором военного трибунала, были освобождены от наказания и признаны не имеющими судимости.

Паника, беспорядочный отход частей, дезертирство, с которыми были призваны бороться заградительные отряды, созданные приказом наркома обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 г, наблюдались с первых дней войны. Поэтому уже в ее начальный период как централизованно, так и в соответствии с приказами отдельных командиров стали в том или ином виде создаваться заградительные формирования.

В первую очередь их организацией занималась военная контрразведка в лице Третьего управления Наркомата обороны СССР и подчиненных ему органов в войсках (аналогичные структуры существовали и в Наркомате ВМФ). В директиве от 27 июня 1941 г. начальник Третьего управления НКО майор госбезопасности А.Н. Михеев предписал начальникам отделов в военных округах, фронтах, армиях, корпусах и начальникам отделений в дивизиях организовать «подвижные контрольно-заградительные отряды на дорогах, железнодорожных узлах, для прочистки лесов и т. д.» с задачами: «а) задержания дезертиров; б) задержания всего подозрительного элемента, проникшего на линию фронта; в) предварительного расследования, производимого оперативными работниками органов Третьего управления НКО (1–2 дня) с последующей передачей материала вместе с задержанными по подсудности»[559].

Отряды комплектовались за счет личного состава, выделяемого военным командованием, в них включались оперативные работники органов военной контрразведки. Последние проводили предварительное расследование в отношении задержанных подозрительных лиц, но права на решение их судьбы, включая расстрел на месте, не имели.

По мере катастрофического развития событий на фронте поток лиц, по разным причинам покидавших расположение воинских частей или отрывавшихся от них, нарастал. Слабел фронт, возникала угроза и для тыла. Так, всего через две недели после начала войны, как констатировал нарком ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов, целые группы краснофлотцев и даже командиры, самостоятельно «эвакуируясь» с линии фронта и из прифронтовой полосы, захватывая автомашины, «беспрепятственно и бесконтрольно» попадали в Ленинград[560].

Вскоре с объединением НКВД и НКГБ в Наркомат внутренних дел туда из Наркомата обороны была передана военная контрразведка, подвергшаяся реорганизации. 17 июля 1941 г. постановлением ГКО № 187сс как в действующей армии, так и в военных округах органы Третьего управления НКО от отделений в дивизиях и выше были преобразованы в особые отделы (ОО) НКВД, а само управление – в Управление особых отделов НКВД СССР. В качестве главной задачи особых отделов на период войны были определены «решительная борьба со шпионажем и предательством в частях Красной армии и ликвидация дезертирства в непосредственно прифронтовой полосе»[561]. Особые отделы получали право ареста дезертиров, а «в необходимых случаях» и расстрела на месте. В их распоряжение выделялся личный состав из войск НКВД, а кроме того, поддержку им были обязаны оказывать начальники охраны войскового тыла, каковыми, к слову, были кадровые офицеры войск НКВД, преимущественно пограничных.

Для обеспечения оперативных мероприятий «по борьбе с дезертирами, трусами, паникерами, шпионами и диверсантами» при особых отделах в соответствии с приказом наркома внутренних дел Л.П. Берии к 25 июля 1941 г. были сформированы: в дивизиях и корпусах – отдельные стрелковые взводы, в армиях – отдельные стрелковые роты, во фронтах – отдельные стрелковые батальоны. Все они комплектовались личным составом войск НКВД, находившихся в подчинении начальников охраны тыла фронтов.

Используя эти части, особые отделы организовывали службу заграждения, выставляя засады, посты и дозоры на дорогах, путях движения беженцев и других коммуникациях. Каждого задержанного командира, красноармейца, краснофлотца проверяли. Если его признавали бежавшим с поля боя, то он подвергался немедленному аресту, и начиналось оперативное (не более чем 12-часовое) следствие для предания его суду военного трибунала как дезертира. На особые отделы возлагалась обязанность приведения в исполнение приговоров военных трибуналов, в том числе перед строем.

В «особо исключительных случаях, когда обстановка требует принятия решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте», начальник особого отдела имел право расстрелять дезертиров на месте, о чем должен был тут же донести в особый отдел армии и фронта (флота). Военнослужащих, отставших от части по объективной причине, в сопровождении представителя особого отдела организованно направляли в штаб ближайшей дивизии[562].

Именно этими установками руководствовались особые отделы на местах. Так, заградительный отряд при ОО НКВД Краснознаменного Балтийского флота с начала войны по 22 ноября 1941 г. задержал свыше 900 человек. Часть задержанных была освобождена за отсутствием состава преступления, лица же, подозреваемые в дезертирстве из общевойсковых частей, направлены для дальнейшего расследования. Были арестованы и осуждены 77 человек, из них 11 расстреляны перед строем[563].

При постоянном отступлении войск меры централизованного характера в массовом порядке дополнялись инициативой на местах, которую подсказывала сама обстановка. Спонтанный характер многих мер заградительного характера, принятых в первые недели войны, подтверждают воспоминания бывшего заместителя начальника Главного управления военной контрразведки КГБ СССР генерал-лейтенанта в отставке А.И. Матвеева, а в дни описываемых событий – начало августа 1941 г. – оперуполномоченного ОО 253-й стрелковой дивизии. В районе Кривого Рога во время ночного марша при отходе полка отдельные неустойчивые красноармейцы стали отставать от походной колонны с намерением, как предположил оперуполномоченный, дезертировать.

«Как приостановить этот опасный процесс? Опыта, конечно, никакого не было. Надо было принимать решение самому, – вспоминал А.И. Матвеев. – Обсудили обстановку с командиром полка… Решили срочно сформировать заградительный отряд. Для этого использовали взвод конных разведчиков, усилив его коммунистами и комсомольцами. Поставили задачу – задерживать всех отставших и обеспечить их передвижение отдельной группой. Оперативная задача была решена успешно, выявлены зачинщики и приняты необходимые меры»[564].

Первый опыт использования заградительных отрядов показал, что дело требует серьезного совершенствования. В директиве от 28 июля 1941 г. заместитель наркома внутренних дел СССР, начальник Управления ОО НКВД комиссар госбезопасности 3-го ранга В.С. Абакумов констатировал, что проверка задержанных лиц проводится поверхностно, зачастую этим занимаются не оперативники, а обычные заградотрядовцы, не способные выявить немецкую агентуру из числа бывших военнослужащих Красной армии, которых под видом попавших в окружение и бежавших из плена абвер перебрасывал на советскую территорию.

В.С. Абакумов потребовал укрепить заградительные отряды кадрами опытных оперативных работников, на которых возлагался опрос всех без исключения задержанных. Лиц, возвратившихся из плена, как задержанных заградительными отрядами, так и выявленных агентурным и другим путем, было предписано арестовывать и тщательно допрашивать об обстоятельствах пленения и побега или освобождения из плена.

С разоблаченной вражеской агентурой оперативные сотрудники работали дальше, а военнослужащих, чью причастность к органам разведки противника следствие не выявило, из-под стражи освобождали и направляли на передовую. Там за ними должны были постоянно наблюдать как особый отдел, так и комиссар части[565].

Некоторые детали практической деятельности заградительных формирований раскрыл генерал-майор в отставке В.А. Абызов – командир одного из тех пограничных отрядов, которые с отступлением в глубь страны были обращены на создание частей охраны тыла армий Юго-Западного фронта. «Пограничные отряды – 92-й, 93-й, 94-й – после отхода с границы в июле 1941 года вышли на рубеж Житомир – Казатин – Михайловский хутор и были объединены в один сводный заградительный отряд… – вспоминал он. – Сводный отряд по мере сосредоточения выдвигался: на охрану тыла 5-й армии – 92-й погранотряд и 16-й мотострелковый полк НКВД и на охрану тыла 26-й армии – 94-й погранотряд и 6-й мотострелковый полк НКВД. Таким образом, на участке Казатин – Фастов выдвигались для несения заградительной службы вышеуказанные части. 93-й пограничный отряд, которым я продолжал одновременно командовать, оставался в Сквире и составлял резерв командира сводного отряда»[566].

События развивались столь стремительно, что уже на следующий день пограничники были выдвинуты на передовую с задачей создать узел обороны у станции Попельня, чтобы сдержать наступление танковой группы Э. Клейста.

Борьба с уклонением военнослужащих от участия в боях пошла с новой силой после широко известного приказа Ставки ВГК № 270 от 16 августа 1941 г. «О случаях трусости и сдаче в плен и мерах по пресечению таких действий». Ставка обязывала командиров и комиссаров расстреливать на месте «дезертиров из начсостава» – командиров и политработников, «во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу». «Если дать волю этим трусам и дезертирам, – говорилось в приказе, – они в короткий срок разложат нашу армию и загубят нашу Родину. Трусов и дезертиров надо уничтожать»[567].

Приказ был хорошо известен личному составу, поскольку был прочитан во всех ротах, батареях, эскадронах, эскадрильях и штабах. Поэтому красноармейцы и командиры имели ясное представление о самых радикальных мерах, которые применялись к дезертирам (разумеется, не только из числа начсостава) и тем, кто добровольно переходил на сторону противника.

Поскольку среди «неустойчивых элементов» оказалось немало членов ВКП(б) и ВЛКСМ, начальник Главного управления политической пропаганды РККА армейский комиссар 1-го ранга Л.З. Мехлис 15 июля 1941 г. отдал Военным советам и начальникам управлений, отделов политпропаганды фронтов, округов и армий особую директиву, в которой, констатируя, что «трус и паникер с партийным или комсомольским билетом – самый худший враг, изменник Родине и делу нашей большевистской партии», потребовал «паникеров, трусов, шкурников, дезертиров и пораженцев немедленно изгонять из партии и комсомола и предавать суду военного трибунала»[568].

Навести должный порядок длительное время не удавалось. Активные действия врага, широко прибегавшего к обходам и охватам, танковым прорывам, непрерывным ударам с воздуха, выброске в ближайшем тылу десантов, наряду с деморализацией части военнослужащих, а также массовой гибелью командно-политического состава РККА, из-за чего личный состав оставался без управления, приводили к тому, что многие воинские части буквально распылялись, подчас даже не успев как следует вступить в соприкосновение с врагом. Немало военнослужащих в калейдоскопе боя, при выходе из многочисленных окружений отставали от своих частей, а кое-кто и сознательно бежал в тыл. В общей массе растворялась и немецкая агентура, переброшенная на советскую территорию под видом окруженцев и совершивших побег из плена.

Из последних, в частности, состояла обезвреженная зимой – весной 1942 г. группа лазутчиков, которая имела задание физически ликвидировать командование Западным и Калининским фронтами, включая командующих генералов Г.К. Жукова и И.С. Конева[569].

Несмотря на огромное внимание, которое уделялось охране стратегического тыла от вражеской агентуры и дезертиров, последним в немалом количестве удавалось проникать даже в Москву. Как докладывал комендант столичного гарнизона генерал-майор К.Р. Синилов наркому внутренних дел Л.П. Берии, с 20 октября 1941 г. по 1 мая 1942 г. было задержано 9406 дезертиров и 21 346 человек, уклонившихся от военной службы, 69 уличенных в шпионаже и восемь диверсантов[570].

На заградительные формирования НКВД легла огромная нагрузка, если учесть, какую значительную массу людей притягивал к себе тыл, перед которой требовалось поставить надежный заслон. Как следует из справки, представленной наркому внутренних дел Л.П. Берии заместителем начальника Управления ОО НКВД СССР комиссаром госбезопасности 3-го ранга С.Р. Мильштейном, только с начала войны и по 10 октября 1941 г. оперативные заслоны особых отделов и заградительные отряды войск НКВД задержали 657 364 бойцов и командиров. После проведенной проверки были арестованы 25 878 человек, в числе которых особые отделы выявили: шпионов – 1505, диверсантов – 308, изменников – 2621, трусов и паникеров – 2643, дезертиров – 8772, распространителей провокационных слухов – 3987, «самострельщиков» – 1671, других – 4371 человека. Из их числа был расстрелян 10 201 человек, в том числе перед строем – 3321 человек. Подавляющее же число – 632 486 человек (т. е. более 96 %) были возвращены на передовую[571].

В литературу введена еще одна цифра – 638 112 человек: именно столько лиц, подозреваемых в дезертирстве, были задержаны территориальными органами и особыми отделами НКВД с начала войны до 20 декабря 1941 г. (в тыловых районах – 189 137 человек, в прифронтовой полосе – 448 975)[572]. Ее назвал Л.П. Берия в письме в Наркомат обороны СССР 26 декабря 1941 г. Из общего числа задержанных, по его информации, были арестованы 82 865 человек, переданы в военкоматы и воинские части – 555 247.

Разница в сведениях, исходивших от С.Р. Мильштейна и Л.П. Берии, притом что они охватывают близкие, но все же разные промежутки времени, объясняется, на наш взгляд, еще и тем, что в первом случае речь идет о деятельности только особых отделов и заградотрядов НКВД в прифронтовой полосе, а во втором – еще и территориальных органов в тылу, к тому же сориентированных лишь на одну категорию – заподозренных в дезертирстве.

Обе названные цифры лишь отчасти поглощают друг друга, в любом случае речь идет о не менее, чем 1 млн военнослужащих, по разным причинам оказавшихся вне расположения своих частей, и военнообязанных, стремившихся избежать мобилизации или постановки на воинский учет. И все это лишь за первые полгода войны. Такие масштабы дезертирства невольно заставляют вспомнить об этом явлении в период Гражданской войны.

Особые отделы НКВД с трудом справлялись с возложенным на них объемом дел заградительного характера, тем более что выставление заслонов в тылу было отнюдь не единственной их задачей. Сложившаяся обстановка потребовала создания специальных частей, которые бы прямо занимались предотвращением несанкционированного отхода войск с занимаемых позиций, возвращением отставших военнослужащих в свои части и задержанием непосредственно в прифронтовой полосе дезертиров.

Потребность в таких частях почувствовало не в последнюю очередь и военное командование. После обращения командующего Брянским фронтом генерал-лейтенанта А.И. Еременко к И.В. Сталину 5 сентября 1941 г. ему было разрешено создать заградительные отряды в «неустойчивых» дивизиях, где неоднократно имели место случаи оставления боевых позиций без приказа[573].

Через неделю эта практика была распространена на стрелковые дивизии всей Красной армии. В директиве № 001919, отданной Ставкой ВГК 12 сентября 1941 г., говорилось: «Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: “Нас окружили!” и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть и потом одиночками начинает выходить из леса. Подобные явления имеются на всех фронтах…»

Ставка ВГК предписала главнокомандующему войсками Юго-Западного направления, командующим войсками фронтов, армий, командирам дивизий в пятидневный срок сформировать в каждой стрелковой дивизии заградительный отряд из надежных бойцов численностью не более батальона, подчинив его командиру дивизии. «Задачами заградительного отряда, – подчеркивалось в директиве, – считать прямую помощь комсоставу в поддержании и установлении твердой дисциплины в дивизии, приостановку бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия, ликвидацию инициаторов паники и бегства, поддержку честных и боевых элементов дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством»[574].

Штаты дивизионных заградительных отрядов устанавливались приказами соответствующих командиров и укомплектовывались за счет штатной численности дивизий.

Сошлемся на пример заградительного отряда (батальона) 13-й стрелковой дивизии Ленинградского фронта. Его формирование завершилось к 14 октября 1941 г. В своем составе он имел, кроме управленческого звена, три стрелковые роты, пулеметный и хозяйственный взводы.

Личный состав имел на вооружении винтовки, в т. ч. трофейные, 18 пулеметов, из них три станковых пулемета Максима, и семь 45-мм противотанковых орудий. Само по себе наличие артиллерии уже свидетельствует о том, что командование рассчитывало на заградительные отряды не только как на заслон против отступления впереди стоящей линейной части, но и как на самостоятельную силу, способную нанести урон врагу. Об этом же говорит и выдача красноармейцам противотанковых гранат и бутылок с зажигательной смесью.

В течение осени – зимы 1941–1942 гг. личный состав отряда регулировал движение автомобильного и гужевого транспорта по Пулковскому шоссе, ведущему в Ленинград, патрулировал и прочесывал местность, выставлял посты наблюдения, заграждения и заставы на вероятных путях движения от фронта в тыл, задерживая дезертиров, военнослужащих, отставших от своих частей, лиц без необходимых разрешающих документов, проводил инженерные работы по подготовке заграждений и устройству засад.

В составе дивизии заградительный батальон исполнял свои функции вплоть до 7 августа 1942 г., когда с изданием приказа НКО № 227 был реорганизован во 2-й заградительный отряд 42-й армии.

Аналогичный путь прошел заградительный отряд (батальон), созданный в составе 254-й стрелковой дивизии 27-й армии Северо-Западного фронта. Его личный состав выставлял заслоны на переправах, перекрестках, патрулировал дороги. Используя стационарные заслоны и подвижные дозоры, задерживал дезертиров и отставших от своих частей. «Всех задержанных, если они после тщательной проверки старшим заслона не отпускаются в свои подразделения», приказ по части предписывал направлять для дальнейшего разбирательства к старшим уполномоченным особых отделов стрелковых полков, входивших в состав дивизии[575].

При несении службы заградотрядовцы несли потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести. В первой половине августа 1942 г., то есть сразу после издания приказа НКО № 227, весь личный состав, включая командира части, был откомандирован для прохождения дальнейшей службы в армейский заградительный отряд, созданный в соответствии с этим приказом.

Вопреки встречающимся в литературе ошибочным утверждениям, эти заградительные отряды (батальоны) не имели никакого отношения к войскам НКВД, они, как следует из директивы, действовали в составе стрелковых дивизий РККА и комплектовались за счет их личного состава. По приказу Ставки работники особых отделов лишь оказывали им помощь «в деле укрепления порядка и дисциплины в дивизии».

Показательно, что германские спецслужбы видели в заградительных отрядах Красной армии серьезную помеху в реализации своих планов по засылке в советский тыл своей агентуры. Надеясь подорвать моральный дух наших бойцов, они объявляли заградотрядовцев палачами своих же сослуживцев. В одной из немецких листовок говорилось буквально следующее: «Вас заставляют быть палачами! Вы позорите не только своих родных, но и звание бойца Красной армии. Ведь армия – это не охранка, не НКВД!.. Вас сделали, выражаясь блатным языком, “легавыми”. С той лишь разницей, что “легавые” охотятся за ворами и преступниками, а вас натравливают на народ, на бойцов Рабоче-Крестьянской армии!»[576].

Следует иметь в виду, что какое-то время наряду с заградительными батальонами на тех или иных фронтах существовали и другие формирования с аналогичными функциями. Инициатива их создания исходила от военных властей на местах. Так, постановлением Военного совета Ленинградского фронта от 18 сентября 1941 г. (то есть в бытность командующим фронтом генерала армии Г.К. Жукова) в целях усиления борьбы с дезертирством и проникновением вражеской агентуры на территорию Ленинграда были сформированы четыре заградительных отряда. Организацию отрядов Военный совет возложил на начальника охраны войскового тыла фронта генерал-лейтенанта Г.А. Степанова, а их назначение определялось следующим образом – «для сосредоточения и проверки всех военнослужащих, задержанных без документов».

Постановление прямо предписывало всех задержанных военнослужащих после выяснения представителями особых отделов их личности возвращать под командой строго в свои части (разумеется, если не были установлены факты преступных деяний с их стороны)[577].

Наряду с армейскими заградительными отрядами существовали также заградотряды, сформированные либо войсковыми особыми отделами, либо территориальными органами НКВД. Характерный пример – заградительные отряды, образованные в октябре 1941 г. управлением НКВД по Калининской области. С 15 октября по 9 декабря 1941 г. в полосе Калининского фронта на направлениях Калинин – Кушалино, Кушалино – Горицы, Кушалино – Зайцево, Кимры – Кашин ими были задержаны более 6 тысяч красноармейцев (которых затем направили в 256-ю стрелковую дивизию и другие воинские части) и почти 1,5 тысячи человек из состава строительных батальонов. Также задержали и привлекли к ответственности 172 дезертира[578].

При ОО НКВД Краснознаменного Балтийского флота был создан заградительный отряд, сыгравший важную роль в боях за Таллин. Когда в конце августа 1941 г. отдельные части 8-й армии, утратив управляемость, оставили последнюю линию обороны и обратились в бегство, их пришлось останавливать угрозой применения оружия. Бегущие были задержаны, приведены в порядок, а затем нанесли по врагу контрудар, отбросив его на семь километров. Это сыграло решающую роль в осуществлении успешной эвакуации Таллина.

Личный состав заградотряда не только останавливал и возвращал на передовую отступающих, но и сам участвовал в удержании оборонительных рубежей. Свидетельство его самоотверженности – потери, которые в боях за Таллин составили свыше 60 % личного состава, включая почти всех командиров.

По прибытии заградотряда в Кронштадт с наступлением холодов была организована заградительная служба на подходах к Ленинграду с моря (по льду). Помимо дежурства на постах в районе пристаней она заключалась в перехвате мелких групп разведчиков противника, а после доподготовки – и в проведении набеговых рейдов по захвату «языков» и борьбе с вражескими диверсантами, проникающими к фарватеру для закладки фугасов во льду с целью подрыва кораблей. Бойцы обеспечивались маскировочными средствами, имели на вооружении автоматическое стрелковое оружие, два миномета и пулемет на полозьях[579].

Неоднократно вступал в вооруженное противоборство с противником и выполнявший службу заграждения 83-й пограничный полк войск НКВД. Например, 2 сентября 1941 г. в течение 14 часов он вел бой, прикрывая отход частей 214-й стрелковой дивизии, в результате чего обеспечил выполнение поставленной задачи и не допустил прорыва группировки противника в тыл советских войск. В бою было подбито несколько танков и уничтожен миномет противника[580].

Особые требования предъявлялись к тем заградительным формированиям, независимо от их ведомственной подчиненности, которые выполняли функцию заслона Москвы. 12 октября 1941 г. постановлением № 765сс ГКО СССР обязал НКВД взять под особую охрану зону, прилегающую к советской столице, с запада и юга по линии Калинин – Ржев – Можайск – Тула – Коломна – Кашира. Штабу охраны Московской зоны обороны были подчинены в оперативном отношении расположенные в зоне войска и районные организации НКВД, милиция, истребительные батальоны и заградительные отряды с задачей «наведения жесткого порядка на тыловых участках фронта, прилегающих к территории Москвы»[581].

Уже первые результаты показали, насколько нужными оказались эти меры. Только за две недели с 15 по 28 октября 1941 г. в Московской зоне обороны были задержаны 75 568 военнослужащих, из которых 760 человек были признаны дезертирами и переданы для дальнейшего разбирательства в особые отделы[582]. Остальные, как отставшие от своих частей, после одно-двухдневной проверки в пунктах сбора при заградительных заставах направлялись в пункты формирования воинских частей или в распоряжение военных комендатур, откуда затем – на передовую. Например, 93-я стрелковая дивизия из состава 43-й армии к началу ноября была пополнена не менее 1 тысячью человек, ранее задержанных заградотрядами.

Одним из ключевых звеньев оборонительного сражения за Москву стала Тула, в районе которой вела бои 50-я армия под командованием генерал-майора А.Н. Ермакова, а затем генерал-лейтенанта И.В. Болдина. Опираясь на хранящуюся в Центральном архиве ФСБ РФ докладную записку начальника 3-го отдела Управления ОО НКВД СССР майора госбезопасности В.П. Рогова, направленную 2 ноября 1941 г. на имя начальника УОО НКВД СССР В.С. Абакумова, можно составить представление о типичной организации заградительной службы в этот период.

Особым отделом НКВД 50-й армии было организовано 26 заградительных отрядов общей численностью 111 человек и восемь патрульных групп из 24 человек. Несмотря на крайнюю малочисленность состава заградительных формирований, требовалось охватить заставами максимальное число направлений. Непосредственно в районе Тулы было выставлено шесть заградительных отрядов, такие же отряды направили в города Сталиногорск и Венев, а на шоссе, ведущем на Венев, по которому шло основное движение воинских частей, были дополнительно выставлены два заградительных отряда и оперативная чекистская группа. При недостатке личного состава приходилось дробить отряды на группы по 3–4 человека.

Но и при такой небольшой численности удалось сделать многое. С 15 по 31 октября заградительными отрядами был задержан 2681 человек, из них арестованы 239. В числе арестованных преобладающее большинство составляли дезертиры, 38 человек из них по постановлениям особых отделов были расстреляны[583].

Эти суровые меры сказались на достижении советским командованием главной цели – Тулу удалось отстоять, планы врага обойти Москву с юга провалились.

Позднее, вплоть до Сталинградской оборонительной операции, заградительные формирования различной ведомственной подчиненности действовали на всех фронтах действующей армии с большей или меньшей активностью в зависимости от характера боевых действий и возникавшей в них потребности.

В ходе успешной для РККА Московской битвы лиц, пытавшихся уклониться от исполнения воинского долга, стало заметно меньше. Но с началом крайне неудачно складывавшейся летне-осенней кампании, сопровождавшейся широкомасштабным отступлением войск Красной армии к Волге и предгорьям Кавказа, их число опять стало расти. Представление о масштабах как минимум двух волн дезертирства и уклонения от военной службы за первые 15 месяцев войны – с 22 июня 1941 г. по 10 октября 1942 г. – дает доклад Л.П. Берии И.В. Сталину. По подозрению в совершении этих преступлений только органами и заградительными отрядами НКВД были задержаны 1 187 747 человек, из них переданы в воинские части и райвоенкоматы 827 739 человек, арестованы 211 108 человек. Из числа арестованных осуждены к высшей мере наказания 63 012, к лишению свободы – 28 285 и с заменой наказания отправкой на фронт – 101 191 человек[584]. А ведь значительное число дезертиров задерживали непосредственно в прифронтовой полосе еще и заградформирования воинских частей и соединений Наркомата обороны. Иначе говоря, масштаб дезертирства был еще большим, нежели иллюстрируемый названными выше цифрами.

Со второй половины мая 1942 г. вследствие провала советского наступления на Харьков и начала немецкого наступления по плану «Блау», нацеленного на Сталинград и Кавказ, явственным стало еще одно грозное явление, напомнившее начало Великой Отечественной войны – массовый характер вновь приобрел не санкционированный вышестоящим командованием отход целых частей и соединений, а то и паническое бегство с занимаемых позиций.

Именно эти явления, грозившие развалом фронта и последующим поражением, побудили И.В. Сталина как наркома обороны к изданию 28 июля 1942 г. приказа № 227. Наряду с введением штрафных частей приказ обозначил также качественно новый этап в боевой деятельности формирований заградительного характера. Напомним, что в соответствии с ним в пределах каждой армии ее командование должно было сформировать 3–5 заградительных отрядов численностью до 200 человек в каждом и поставить их в непосредственном тылу не отличавшихся стойкостью дивизий для предотвращения паники и беспорядочного отхода с занимаемых позиций.

Первыми по времени формирования следует считать заградотряды, созданные по прямому указанию И.В. Сталина через два дня после того, как был объявлен приказ № 227. Получив донесение о том, что 184-я и 192-я стрелковые дивизии (из состава 62-й армии) оставили населенный пункт Майоровский, а войска 21-й армии – Клетскую, Верховный Главнокомандующий 31 июля направил командующему Сталинградским фронтом генерал-лейтенанту В.Н. Гордову и члену военного совета Н.С. Хрущеву директиву Ставки ВГК, в которой потребовал немедленно донести о мерах, которые предприняты военным советом фронта и военными советамиармий «по отношению к виновникам отхода, к паникерам и трусам». Кроме того, он приказал «в двухдневный срок сформировать за счет лучшего состава прибывших на фронт дальневосточных дивизий заградительные отряды до 200 человек в каждом, которые поставить в непосредственном тылу и, прежде всего, за дивизиями 62-й и 64-й армий. Заградительные отряды подчинить военным советам армий через особые отделы. Во главе… поставить наиболее опытных в боевом отношении особистов»[585].

Командующий фронтом генерал В.Н. Гордов, выполняя приказ, 1 августа 1942 г. поставил перед командующими армиями, которые входили в состав фронта, задачу, во-первых, сформировать 36 заградительных отрядов, укомплектовав их «лучшими отборными бойцами и командирами из дальневосточных дивизий», а во-вторых, восстановить в каждой стрелковой дивизии заградительные батальоны, учрежденные директивой Ставки ВГК № 001919 от 12 сентября 1941 г., направив на их укомплектование лучших воинов[586].

Один из таких батальонов из состава 138-й стрелковой дивизии 2 октября 1942 г. смог остановить подразделения, которые под мощным артиллерийским и минометным огнем противника дрогнули и в панике бежали через боевые порядки 204-й стрелковой дивизии, находившейся во втором эшелоне. Принятыми мерами командованием и заградительным батальоном дивизии положение было восстановлено. Семь трусов и паникеров были расстреляны перед строем, а остальные возвращены на передовую линию фронта[587].

Созданные в соответствии с приказом НКО № 227 заградительные отряды комплектовались только из бойцов и командиров Красной армии. Разница по сравнению с заградительными батальонами в составе стрелковых дивизий РККА 1941 г. состояла лишь в том, что каждый из них имел статус отдельной воинской части и подчинялся не командованию дивизии, за боевыми порядками которой располагался, а командованию армии через ОО НКВД. К слову, многие заградительные батальоны дивизионного подчинения были после приказа НКО № 227 реорганизованы в армейские заградительные отряды.

Кроме названных двух, во время Сталинградской битвы действовала еще одна разновидность заградительных отрядов – укомплектованные военнослужащими войск НКВД заградформирования при ОО дивизий (численностью до взвода) и армий (до роты). Они тоже внесли свой вклад в перелом обстановки к лучшему.

Так, 15 октября в районе Сталинградского тракторного завода противнику удалось выйти к Волге и отрезать от основных сил 62-й армии остатки 112-й стрелковой дивизии, а также трех (115, 124 и 149-я) отдельных стрелковых бригад. Поддавшись панике, ряд военнослужащих, в том числе командиров различных степеней, пытались под разными предлогами, бросив свои части, переправиться на восточный берег Волги. Чтобы не допустить этого, оперативная группа под руководством старшего оперуполномоченного лейтенанта госбезопасности Игнатенко, созданная ОО 62-й армии, выставила заслон, объединив остатки взводов особых отделов с личным составом 3-го армейского заградотряда. За 15 дней было задержано и возвращено на поле боя до 800 человек рядового и командного состава, 15 паникеров, трусов и дезертиров были расстреляны перед строем[588].

Вновь образованные армейские заградотряды и заградбатальоны дивизий несли службу заграждения непосредственно за боевыми порядками частей, не допуская паники и массового бегства военнослужащих с поля боя. А взводы охраны при ОО дивизий и роты охраны при ОО армий стали все больше использоваться в армейском и фронтовом тылу в качестве заслона на главных коммуникациях, задерживая трусов, паникеров, дезертиров и другие преступные элементы.

Какое-то время все три разновидности заградительных формирований существовали параллельно. Особой специфики в их деятельности не было, ибо все они решали одну задачу – обеспечивали безусловное выполнение сталинского приказа № 227 «Ни шагу назад!». Со временем заградформирования двух последних разновидностей были упразднены.

В течение двух месяцев армейские заградотряды формировались и укомплектовывались по временном штату, нередко исходя из взгляда на этот вопрос того или иного командующего. Постоянный штат ОАЗО № 04/391[589] был утвержден 28 сентября 1942 г. приказом наркома обороны СССР № 298.

Общая численность личного состава – 200 человек. В том числе: командный состав – 9, начальствующий состав – 3, младший командный и начальствующий состав – 41, рядовой состав – 147.

Организационно-штатная структура определяла следующий состав отряда: командование, боевые подразделения, подразделения тылового обеспечения.

Командование (5 человек):

командир отряда, штатно-должностная категория – майор; военный комиссар – батальонный комиссар, заместитель командира отряда – капитан, адъютант старший (начальник штаба) – старший лейтенант, заведующий делопроизводством – казначей – старший лейтенант.

Боевые подразделения:

два взвода автоматчиков численностью 46 человек каждый. В состав взвода входили четыре отделения автоматчиков по 11 человек каждое;

два стрелковых взвода численностью 26 человек каждый. В состав взвода входили два стрелковых отделения по 12 человек каждое;

пулеметный взвод численностью 38 человек. В состав взвода входило шесть пулеметных отделений по шесть человек каждое.

Подразделения тылового обеспечения:

санитарный взвод численностью 4 человек;

транспортно-хозяйственный взвод численностью 8 человек.

Штатное вооружение: винтовок – 71, пистолетов-пулеметов – 107, пулеметов ручных (ДП) – 8, пулеметов станковых – 6.

Транспорт: автомобиль легковой – 1, автомобиль грузовой (1,5 т) – 4, походная кухня артиллерийского образца – 1.

Выявленные архивные документы показывают, что на практике командование нередко отходило от жестких требований этого штата: в рамках общей численности менялся состав отдельных подразделений, появлялось нештатное или сверхлимитное вооружение. Претерпевал изменения и институт заградительных формирований в целом.

18 сентября 1943 г. в целях совершенствования структуры заградительных отрядов начальник Генерального штаба маршал А.М. Василевский отдал директиву 1486/2/орг командующим войсками фронтов и 7-й отдельной армией, в соответствии с которой нештатные заградительные отряды стрелковых дивизий, сформированные по директиве Ставки Верховного Главнокомандования № 001919 1941 г., подлежали расформированию. В каждой общевойсковой армии (в танковых армиях заградительные отряды упразднялись), в соответствии с приказом НКО № 227 от 28 июля 1942 г., должны были содержаться 3–5 штатных заградительных отрядов по штату № 04/391 численностью 200 человек каждый. Они выводились из штата боевых частей и должны были содержаться как самостоятельные штатные войсковые части.

Но это было уже много позднее. В августе же 1942 г. Военные советы армий, штабы соединений и частей, политорганы, особые отделы НКВД еще только создавали заградительные отряды[590]. Поскольку процесс шел в условиях тяжелых боев и дефицита времени, неудивительно, что при этом были допущены серьезные недочеты. Так, командующий 52-й армией (входила в состав Волховского фронта) генерал-лейтенант В.Ф. Яковлев в сопровождении члена военного совета бригадного комиссара П.С. Фурта (Фуртенко), проверяя 18 августа 1942 г. ход формирования заградотряда, отметил запущенный внешний вид бойцов, безынициативность при решении ими вводных задач по тактической подготовке и другие недостатки. 16 младших командиров и красноармейцев по причине непригодности к службе в заградотряде и слабого здоровья были откомандированы в 41-й запасной стрелковый полк[591].

Как показала проверка, осуществленная Главным политическим управлением РККА, такого рода факты были довольно типичны. В состав заградотрядов нередко направлялись плохо обученные, а то и недисциплинированные красноармейцы, не знающие русского языка и ранее не участвовавшие в боях. Много было слабых здоровьем, а то и ограниченно годных к военной службе. К исполнению своих функций часть отрядов оказалась не подготовленной. Такие факты были выявлены инспектирующими из ГлавПУ, в частности, на Воронежском фронте[592].

Порицая членов Военных советов и начальников политорганов за благодушие и устранение от выполнения приказа № 227, начальник ГлавПУ генерал-лейтенант А.С. Щербаков в специальной директиве № 9 от 15 августа 1942 г. потребовал от них принять личное участие в отборе людей для заградотрядов, «не передоверяя это политически важное дело второстепенным работникам»[593]. О проделанной в этом направлении работе все политорганы должны были ежедневно доносить в Москву.

Всего к 15 октября 1942 г. в частях действующей армии функционировали 193 заградительных отряда. К их созданию командование прибегло наиболее активно на тех участках советско-германского фронта, где бои приобретали особенно неблагоприятный для наших войск характер. В первую очередь это было на южном фланге, где в составе Донского и Сталинградского фронтов было сформировано соответственно 25 и 16 отрядов.

Бездействовать им не пришлось. Так, всего за первую неделю, к 7 августа 1942 г. тремя заградотрядами и заградбатальонами 4-й танковой армии Сталинградского фронта были задержаны 363 человека – вышедшие из окружения, отставшие от своих частей, бежавшие из плена, дезертировавшие с поля боя, имевшие «сомнительные ранения». Проведя тщательную проверку, особый отдел армии и военное командование распорядились с задержанными следующим образом: 187 человек были возвращены в свои подразделения, 43 – направлены в отдел укомплектования, 73 – в спецлагеря НКВД, 27 – в штрафные роты, двое – на медицинскую комиссию, шестеро были арестованы и 24 военнослужащих по постановлению военного трибунала расстреляны перед строем[594].

Подчас бойцам РККА, составлявшим заградительные формирования, приходилось задерживать бегущих солдат войск НКВД. Информацию на этот счет содержит, в частности, донесение начальника ОО НКВД Сталинградского фронта старшего майора госбезопасности Н.Н. Селивановского, сообщавшего в наркомат 16 сентября 1942 г., что большинство из 1218 человек, задержанных с 13 по 15 сентября заградительным отрядом ОО 62-й армии, являются военнослужащими 10-й дивизии НКВД[595] и полка связи 399-й стрелковой дивизии[596].

Но не только на южном фланге фронта ощущалась потребность в заградительных формированиях. В первой декаде августа начал комплектоваться личным составом отдельный армейский заградительный отряд, введенный в состав действовавшей на северо-западном направлении 2-й Ударной армии. Она после выхода из окружения в районе Мясного Бора восстанавливала свою боеспособность во втором эшелоне Волховского фронта.

В штате ОАЗО, тогда еще имевшем временный характер, состояли: командование (командир, военный комиссар), штаб (адъютант старший, адъютант, старший писарь), партийно-политический аппарат (ответственный секретарь партбюро, секретарь бюро ВЛКСМ), хозяйственная часть (помощник начальника по материально-техническому обеспечению, начальник финансовой части). Из боевых и вспомогательных подразделений – три стрелковые роты, пулеметный взвод, взвод связи, хозяйственный взвод, санитарно-медицинский пункт[597].

Полностью завершить укомплектование не удалось в связи с началом Синявинской операции 19 августа 1942 г., в которой 2-я Ударная армия наряду с другими соединениями Волховского фронта решала задачу срыва захвата вермахтом Ленинграда. С самого начала развернулись тяжелые бои. В приказах по ОАЗО появляются пункты о выбытии бойцов и командиров из списков личного состава в связи с гибелью в бою или ранением. Ежедневные потери в отряде сохранялись до 1 октября, т. е. до момента выхода частей армии из окружения, в которое она, как и зимой 1942 г., попала в ходе боев.

К концу года отряд перешел на постоянный, утвержденный НКО штат № 04/391, который предусматривал 200 человек личного состава. На 25 декабря 1942 г. списочный состав включал 12 человек начальствующего, 44 – младшего начальствующего и 141 – рядового состава. На вооружении и оснащении отряда находились: четыре станковых пулемета, по одному зенитному и ручному пулемету, 178 ППД и ППШ, три автомашины, 17 лошадей[598]. Сведений о наличии винтовок, минометов, ПТР, хотя они в перечне вооружения присутствуют, арматурная ведомость не содержит.

Командиром ОАЗО был утвержден распорядок дня, действовавший в то время, когда непосредственное участие в боевых действиях обстановкой не вызывалось. В нем, кроме времени, отводимом на 7-часовой сон, поддержание необходимого санитарно-гигиенического состояния и прием пищи, были предусмотрены 6-часовая тактическая подготовка (на 25 декабря 1942 г. запланирована тема «Действия бойца-автоматчика в обороне»), 2-часовые занятия по Уставу внутренней службы (тема «Обязанности военнослужащих и взаимоотношения между ними»), почти часовая строевая подготовка (тема «Преодоление препятствий и местности, находящейся под огнем противника»), чистка оружия и изучения материальной части, политинформация с утра и политмассовая работа в вечернее время и даже 25-минутное «личное время красноармейца»[599].

ОАЗО 54-й армии Ленинградского фронта, ведущий отсчет своей деятельности с августа 1942 г., также формировался по временному штату, и его численность более, чем вдвое превысила установленные приказом № 227 параметры, составив 482 человека, из них командного состава – 32, сержантов – 105, рядовых – 345[600].

ОАЗО 8-й армии Волховского фронта к моменту завершения своего формирования насчитывал списочного состава еще больше – 540 человек. С утверждением Наркоматом обороны постоянного штата заградительного отряда № 04/391 началось приведение фактической численности ОАЗО к установленной по штату. Приказанием штаба армии весь личный состав 3-й роты был передан в 80-ю стрелковую дивизию. Затем были отчислены новые большие контингенты военнослужащих в 190 и 60 человек. В результате к 31 октября численность отряда была доведена до 203 командиров и бойцов[601].

Аналогичные процессы шли в ОАЗО 52-й армии того же Волховского фронта. Здесь на 11 августа 1942 г. насчитывалось в строю 40 человек командно-начальствующего состава, 96 – младшего командного и 592 – рядового. К 9 ноября численность была доведена до 208 человек, то есть фактически до штатной. С 13 ноября назначения производились уже по новому, постоянному штату[602].

Назначение в командно-начальствующий и политический состав получали в своем большинстве опытные фронтовики, имевшие немалый боевой опыт. Так, командиром ОАЗО 2-й Ударной армии был назначен майор С.Д. Шкарин, 1900 г.р., член ВКП(б) с 1925 г., участник войны с 1941 г., воевавший большей частью здесь же, на Волховском фронте. Удостоился ордена Красной Звезды, медали «За отвагу». На должность заместителя командира по политической части после ранения и излечения в госпитале прибыл батальонный комиссар А.Н. Бобылев, 1907 г.р., член ВКП(б) с 1929 г., воевал на Юго-Западном и Волховском фронтах. Заместитель по строевой части – капитан Г.И. Каталов, 1921 г.р., кандидат в члены ВКП(б), воевал с первого дня войны на Западном, а затем Волховском фронтах. Имел орден Красной Звезды. Предыдущая должность – командир стрелкового батальона. Командир взвода автоматчиков – старший лейтенант В.В. Косых, 1912 г.р., в РККА с 1936 г., беспартийный[603].

«Основными кадрами для укомплектования отряда были самые лучшие люди действующих частей армии, участвовавшие не раз в боях, в своем большинстве имеющие ранения», – указано и в историческом формуляре ОАЗО 54-й армии[604]. Укомплектование штатов шло за счет личного состава 115-й, 177-й, 198-й, 281-й, 285-й, 311-й стрелковых дивизий и 6-й бригады морской пехоты. Почти все командиры были членами и кандидатами в члены партии, многие лица сержантского и рядового состава – комсомольцами. Несколько человек имели боевые награды.

Уроки из просчетов, допущенных при комплектовании заградотрядов на первых порах, были извлечены командованием и других общевойсковых армий. Как, например, доносил в августе 1944 г. в Главное политическое управление РККА начальник ПУ 3-го Прибалтийского фронта генерал-майор А.А. Лобачев, «личный состав заградотрядов подобран из лучших, проверенных бойцов и сержантов, участников многих боев, награжденных орденами и медалями Советского Союза. В 21-м заградотряде 67-й армии из 199 чел. 75 процентов участников боев, многие из них награждены»[605].

Такой подход к комплектованию заградительных частей был полностью оправдан. Сошлемся на мнение генерала армии П.Н. Лащенко, бывшего во второй половине 1942 г. заместителем начальника штаба 60-й армии Воронежского фронта: «…Фронт получал пополнение, естественно, необстрелянное, как говорят, пороху не нюхавшее, и заградительные отряды, состоявшие исключительно из солдат уже обстрелянных, наиболее стойких и мужественных, были как бы надежным и сильным плечом старшего. Бывало нередко и так, что заградотряды оказывались с глазу на глаз с теми же немецкими танками, цепями немецких автоматчиков и в боях несли большие потери. Это факт неопровержимый. Надо понять, что на передовой все делали одно дело – сражались с врагом»[606].

Повседневная деятельность заградительных отрядов диктовалась конкретно складывавшейся боевой обстановкой. По мере реализации приказа НКО № 227 основной объем задач приняли на себя заградотряды, введенные в соответствии с ним в штаты общевойсковых и танковых армий. Их заставы располагались в глубине полосы обороны (наступления) стрелковых дивизий за полками первого эшелона на удалении 1,5–2 км от передовой, перехватывая коммуникации в ближайшем тылу, проверяя и задерживая всех, чье пребывание вне воинской части вызывало подозрение. Полоса обеспечения заградотряда составляла 10 км и более.

Формирования из состава войск НКВД, которые ранее в целях заграждения находились непосредственно за боевыми порядками линейных войск, были переведены на охрану войскового тыла. Их первая линия застав проходила теперь на удалении от линии фронта в 10–15 км, а вторая – 20–25 км.

Боевая практика, базировавшаяся на опыте заградительной деятельности с первых дней войны, выработала наиболее оптимальную тактику действий заградительных отрядов. Основными способами выполнения боевых задач являлись: устройство застав силами стрелкового взвода на возможных направлениях несанкционированного отхода военнослужащих линейных частей с переднего края в тыл; выставление неподвижных постов до стрелкового отделения и секретов (3–5 человек) на тропах, дорогах, рокадах, на стыках и в промежутках между соединениями и частями; организация патрулирования подвижными пешими или конными патрулями (2–3 человека) на слабо прикрытых войсками участках.

Кроме выполнения основных задач, заградотряды также обеспечивали охрану и оборону пунктов управления армии; обеспечивали прикрытие частей и соединений армии при их передислокации в полосе обороны (наступления); осуществляли розыск и уничтожение диверсионно-разведывательных групп противника, проникших в тыл наших войск; прочесывали местность, выявляли дезертиров и подозрительных лиц.

Заградительным отрядам предписывалось поддерживать постоянную связь с уполномоченными ОО НКВД, а позднее отделов контрразведки «Смерш» и представителями войск НКВД, действующих в полосе армии.

Наглядное представление о характере боевой деятельности такого рода формирований наглядно свидетельствует запись из журнала 4-го ОАЗО 52-й армии, сделанная 7 августа 1944 г. незадолго до его расформирования: «За год работы отряд задержал 1415 человек, в том числе 30 шпионов, 160 дезертиров, 36 старост, 42 полицейских, 10 переводчиков и др. …Отряд за год прошел путь от Дона до реки Прут, покрыв расстояние в 1300 километров… За год прочесано 83 населенных пункта, в том числе 8 городов»[607]. А ведь, кроме этого, личный состав участвовал и боях с врагом, принимал участие в освобождении нескольких населенных пунктов, понес в боях немалые потери.

Руководящими документами Наркомата обороны и Генштаба был установлен общий порядок несения заградительной службы. Применительно к условиям конкретного участка фронта он уточнялся и разъяснялся личному составу отрядов непосредственными начальниками.

Так, приказ по ОАЗО 2-й Ударной армии обязывал командиров взводов под личную ответственность разъяснить подчиненным необходимость проявления высокой бдительности, тщательно проверять у пересекающих условный рубеж заграждения документы, «обращая внимание на оформление красноармейских книжек, командировочных предписаний, удостоверений личности, наличие установленных на данную декаду шифров». Никаких исключений при проверке требовалось не допускать, каким бы образом ни передвигались проверяемые – пешим порядком или на транспорте. Особое внимание обращалось на необходимость вежливого обращения с лицами, подвергающимися проверке документов, и на внешний вид бойцов отряда, стоявших на постах или производивших проческу местности («повысить культурность в опрятности, не допускать на пост небритыми, в неисправном обмундировании или обуви»)[608].

Повседневная заградительная служба регулировалась ежедневными приказами по отряду с подробной постановкой боевых задач. Примером может служить приказ по тому же ОАЗО, который в это время дислоцировался примерно в 70 км от Ленинграда на территории Мгинского района Ленинградской области, от 28 декабря 1942 г.:

«1. На основании боевого распоряжения штаба 2 УА от 28.12.42 0.45 приказываю:

Всем подразделениям отряда (перечисляются далее. – Ю.Р.) передислоцироваться в район дер. Путилово для несения заградительной службы. Прибыть к месту назначения 29.12.43 к 8.00.

2. Для несения заградительной службы выставить по дорогам, идущим с запада и юго-запада заставы:

Застава № 1. 1-й автоматный взвод (без одного отделения) – на западной окраине Нижняя Шальдиха, седлая Новый и Старый Ладожские каналы;

Застава № 2. Отделение 1-го автоматного взвода – на северо-западной окраине Горная Шальдиха, седлая дороги Горная Шальдиха, Нижняя Шальдиха и Верхняя Шальдиха – Верхняя Назия;

Застава № 3. 2-й автоматный взвод, четыре станковых пулемета – на юго-западной окраине Путилово, седлая дороги Путилово – Крутой Ручей и Путилово, Каменка, Келози»[609].

Приказ требовал от командиров подразделений дважды в сутки – к 4.00 и к 14.00 представлять в штаб отряда боевые донесения о выполнении поставленной задачи.

Здесь же, юго-восточнее дер. Путилово, нес службу ОАЗО 8-й армии. В боевом донесении № 1 от 22 августа 1942 г. в штаб армии командование отряда информирует, что заградительные посты, имея справа Ладожское озеро, выставлены по дорогам на Путилово, Дальнюю Поляну, Рабочий поселок № 6. В ночное время дороги Антоновское – Путилово, Путилово – школа Энергострой, Дальняя Поляна – Поселок № 6 прикрываются дозорами численностью в два-три человека с задачей задерживать военнослужащих, «не имеющих документов, а также отставших от своих частей, не знающих места дислокации своих частей»[610].

С 27 августа 8-я армия включилась в Синявинскую наступательную операцию, нанося удар на участке Гонтовая Липка – Тортолово в направлении Синявино. Но еще до этого фиксировались попытки отдельных лиц сбежать в тыл, так как операция началась за неделю до этого – 19 августа. Штаб отряда получил доклад о задержании 24–25 августа семерых военнослужащих из 20-го отдельного батальона связи, 109-го минометного полка и 577-го рабочего батальона.

28 августа задержаны 11 человек (четверо самострельщиков, шестеро – сбежавшие с поля боя, один без документов), все направлены в особый отдел дивизии в дер. Воловщина Путиловского сельсовета Мгинского района. 29 августа – задержаны 10 человек (двое самострельщиков, семеро – дезертиры, один без документов), все направлены в ОО. Из 16 задержанных 30 августа двое оказались дезертирами и были направлены в ОО, остальные 14 не знали расположения своих частей и с сопровождающими были направлены по месту постоянной службы[611].

В последующие дни и вплоть до конца месяца (Синявинская операция завершилась 10 октября 1942 г.) попытки проникнуть через заслоны армейского заградотряда предпринимались массово: 31 августа – 21 человек, 3 сентября – 16, 4 сентября – 19, 5 сентября – 24. 17 сентября был поставлен своеобразный антирекорд – 59 военнослужащих отстали от своих частей, и их пришлось возвращать туда с вооруженным сопровождением. 28 сентября – новый антирекорд: из 21 задержанного 19 дезертировали из своих частей, а двое передвигались без документов, не позволявших установить их личность[612].

Не выдерживают критики все еще встречающиеся в СМИ утверждения, что задачи такого рода частей ограничивались сугубо службой заграждения в тылу, при которой личный состав практически не рисковал жизнью. Дело обстояло совершенно иначе. Донесения командира ОАЗО в штаб 8-й армии, по времени относящиеся к Синявинской операции, ежедневно содержали информацию о потерях вследствие вражеских бомбежек, артиллерийских и минометных обстрелов. 25 сентября 1942 г. – убиты младший сержант А.Г. Хохлов, красноармейцы И.В. Данилов, Ф.А. Гурба, Е.А. Скуматов, ранены – двое, пропал без вести – один. 26 сентября: убиты – трое, ранены – четверо, контужен – один. 27 сентября: убит – один, ранены – трое, контужены – двое[613].

Нередко в динамике боев возникали ситуации, когда заградотряды должны были наряду с линейными частями принимать участие в отражении вражеских атак, о чем будет подробно сказано ниже, при этом несли значительные потери.

Служба заграждения была сложной и опасной и по другими причинам. Отсутствие у бойцов-заградотрядовцев опыта их весьма специфической деятельности нередко приводило к конфликтам с проверяемыми. Да и многие из тех, кто подвергался проверке и тем более задержанию – а счет таких шел на сотни и тысячи, имели свои причины для того, чтобы избежать встречи с заградотрядом и тем более дальнейшего разбирательства.

По мере продвижения войск Красной армии на запад и изменения характера боевых действий с оборонительных на преимущественно наступательные необходимость в заградительной службе стала уменьшаться. Но в ряде случаев сохранялась. Лишнее доказательство – сделанная 30 мая 1944 г. запись в журнале боевых действий 4-го ОАЗО 52-й армии. Армия в составе 2-го Украинского фронта к тому моменту вступила на территорию Румынии, где в районе севернее Ясс перешла к обороне. Итак: «В 9.00 началось наступление немцев на высоту 197,0. Часть бойцов из разных частей армии устремились к реке Прут на переправы, где и задерживались заградпостами нашего отряда. В результате было задержано и возвращено на передний край около 300 человек. Во время несения службы у переправы были убиты ст. сержант Николаев А.Г., мл. сержант Юрченко И.Т., контужены ст. лейтенант Михалев Н.Г., ефрейтор Офицеров С.И.»[614].

Записи носят лаконичный характер, не уточняется, от вражеского ли огня погибли военнослужащие отряда или пытаясь прекратить панику на переправе, охватившую три сотни людей, каждый из которых был с оружием, а возможно, и по обеим причинам сразу. В любом случае заградотрядовцы исполнили свой воинский долг, предотвратив неблагоприятное развитие событий в полосе ответственности своего отряда.

Критически следует воспринимать до сих пор бытующее мнение, будто заградотряды караулили с тыла штрафные части. Многие фронтовики его опровергают. Так, командир роты 8-го отдельного штрафного батальона 1-го Белорусского фронта полковник в отставке А.В. Пыльцын, настаивал, что «за нашим батальоном ни при каких обстоятельствах не было никаких заградотрядов, не применялись и другие устрашающие меры. Просто в этом никогда не возникало такой нужды»[615]. Не помнил случаев, «чтобы где-то привелось увидеть пресловутый заслон», П.Д. Бараболя, во время Сталинградской битвы командовавший взводом в 610-й отдельной штрафной роте Волжской военной флотилии[616]. Известный писатель Герой Советского Союза В.В. Карпов, воевавший в 45-й отдельной штрафной роте на Калининском фронте, которая была сформирована в ноябре 1942 г. из заключенных Тавдинлага, также отрицает присутствие заградотрядов за боевыми порядками своей части[617].

О том же сообщали автору в личной переписке И.Н. Третьяков, бывший командир 190-й ОШР 48-й армии, Н.Г. Гудошников, бывший командир взвода 121-й ОШР 40-й армии, М.Т. Самохвалов, воевавший в качестве бойца-переменника в 226-й ОШР 70-й армии. Так, И.Н. Третьяков писал: «Читал, будто штрафников гнали в бой чуть ли не как скот на бойню, а сзади них стояли с автоматами и пулеметами заградотрядовцы. Мне только одно непонятно: где авторы статей видели такое? За весь период, пока воевал командиром штрафной роты, заградотряда за нашей спиной не чувствовал. Его не требовалось, поскольку у наших подчиненных не было иного выхода, как подниматься под пули. Всем!»[618]

В то же время выявленные в ЦАМО РФ документы свидетельствуют, что обстановка побуждала командование выставлять заслоны и за боевыми порядками штрафных частей, не проводя различия между ними и обычными линейными частями.

Сошлемся также на пример из боевой деятельности ОАЗО 67-й армии Ленинградского фронта. Начиная с 22 июля 1943 г., армия принимала участие в Мгинской наступательной операции, целью которой были разгром группировки противника в районе Мги и обеспечение прочной железнодорожной связи Ленинграда со страной. Условия, в которых в течение многих месяцев шли бои, образно охарактеризовал бывший в те дни начальником инженерного управления Ленинградского фронта генерал-лейтенант Б.В. Бычевский: «Кто из воинов, сражавшихся летом 1943 года под Ленинградом, не помнит Синявинских болот!.. Даже ночью тебя мутит от зловонных испарений, от смрада непрерывно тлеющего торфа. За неделю преют и расползаются на солдатах гимнастерки. Узкие тропы между квадратами торфяных выемок пристреляны минометами противника. Здесь нередко гибнут и санитары, выносящие раненых: они не могут быстро бежать. Здесь артиллеристы тащат орудия на руках…

Трудно было найти более неблагоприятное в тактическом отношении место. Весь синявинско-мгинский выступ противника в сторону Ладожского озера был похож на усеченный конус. Нам же приходится атаковать его не с флангов, а в самый лоб, в вершину»[619].

Бои с самого начала приобрели ожесточенный характер, и к ним, естественно, был привлечен личный состав штрафных частей. Трудности выдерживали не все. 25 июля 1943 г. командир ОАЗО докладывал в штаб 67-й армии, что за сутки было задержано семь человек, в т. ч. по одному военнослужащему из 268-й, 265-й, 5-й и 30-й отдельных штрафных рот[620].

Похожая информация отложилась и в фонде 128-й ОШР 5-й армии, относящаяся ко времени участия армии в Оршанской наступательной операции. Приказом по роте от 31 декабря 1943 г. из списков переменного состава роты исключены девять красноармейцев-штрафников, «оказавшихся вне расположения части, задержанных заградотрядом и направленных в запасной полк»[621].

Автор располагает также свидетельством фронтовика, которому в качестве штрафного рядового довелось воевать в составе одного из штрафных батальонов Ленинградского фронта. В личном письме автору старший лейтенант в отставке И.И. Коржик сообщал: «При одной из атак мы попали под сильный огонь шестиствольных минометов, и часть солдат попыталась отойти и спрятаться в лесу. Они были задержаны заградотрядом и расстреляны»[622].

Задержанные заградительными отрядами лица подвергались сотрудниками особых отделов проверке, тщательность которой зависела, разумеется, и от служебных качеств проверяющих, и от других факторов – наличия достаточного числа сотрудников, времени на проверку, обстановки на линии фронта и в ближайшем тылу и т. п. В зависимости от результатов проверки по каждому задержанному принимались меры, которые командованием, особыми отделами, органами военной прокуратуры были признаны необходимыми.

Созданными в войсках действующей армии 193 заградительными отрядами с 1 августа (момента формирования) по 15 октября были задержаны 140 755 военнослужащих, «сбежавших с передовой линии фронта». Из них были арестованы – 3980, расстреляны – 1189, направлены в штрафные роты – 2776, в штрафные батальоны – 185, возвращены в свои части и на пересыльные пункты – 131 094 человек[623]. Эти цифры приведены в справке заместителя начальника ОО НКВД Донского фронта майора госбезопасности В.М. Казакевича, представленной не позднее 15 октября 1942 г. в Управление ОО НКВД СССР[624].

На Донском и Сталинградском фронтах, согласно той же справке, в период с 1 августа по 15 октября были задержаны соответственно – 36 109 и 15 649 человек, арестованы – 736 и 244, расстреляны – 433 и 278, остальные направлены в штрафные части, а также возвращены к месту прежней службы и на пересыльные пункты.

Мы не располагаем столь же обобщающими выводами по другим участкам советско-германского фронта. Но даже разрозненные документы, раскрывающие положение дел на других фронтах, позволяют говорить о похожем соотношении лиц задержанных и тех, в отношении кого были приняты крайние меры.

Так, в боевом донесении командира ОАЗО 2-й Ударной армии начальнику штаба армии от 1 февраля 1943 г. подытожена деятельность отряда за январь (в этот период в зоне его ответственности шли боевые действия в рамках операции «Искра» по прорыву блокады Ленинграда). Задержаны 995 человек, в т. ч.: лица среднего комсостава – 46, младшего комсостава – 109, рядовые – 806, гражданские лица – 17. Из них направлены: в свои части – 351, в ОО своих частей – 10, в 152-й запасной стрелковый полк – 350, в 18-ю стрелковую дивизию – 111, в следственную часть ОО НКВД 2-й Ударной армии – 8 человек[625].

Значительная нагрузка выпала на заградительные отряды с началом Курской битвы[626]. По спецсообщению начальника отдела контрразведки «Смерш» 69-й армии Воронежского фронта полковника В.Н. Строилова от 18 июля 1943 г. (армия в этот период вела тяжелые оборонительные бои на южном фасе Курского выступа), семь заградотрядов общей численностью в 50 человек в течение одной недели задержали 6956 человек рядового и командно-начальствующего состава, самовольно оставивших поле боя или вышедших из окружения. Из числа задержанных были арестованы 55 человек, остальные военнослужащие возвращены в свои части[627].

В свою очередь, все ОАЗО, действовавшие в составе Воронежского фронта, только в первые дни Курской битвы в период с 5 по 10 июля 1943 г. задержали 1870 человек. В процессе их проверки были выявлены и арестованы шесть дезертиров, 19 членовредителей и 49 паникеров, бежавших с поля боя. Остальные 1796 человек, не совершившие преступлений, но по тем или иным причинам потерявшие контакт со своими частями, были возвращены в строй[628].

Аналогичная картина складывалась и на оборонявшем северный фас Курской дуги Центральном фронте. «Путем усиления заградительной службы как за боевыми порядками, так и в тылу частей в отчетном (июль 1943 г. – Ю.Р.) периоде, – докладывал 13 августа 1943 г. в Москву начальник управления контрразведки “Смерш” фронта генерал-майор А.А. Вадис, – задержан 4501 человек, из них: арестованы – 145 чел., переданы в прокуратуры – 70 чел., переданы в органы НКГБ – 276 чел., направлены в спецлагеря – 14 чел., направлены в части – 3303 чел.»[629].

Как видно, к преступникам применялись суровые меры. Дезертиров, перебежчиков, мнимых больных, самострельщиков нередко расстреливали перед строем. При этом решение о приведении в исполнение этой исключительной меры принимал не командир заградотряда, а военный трибунал дивизии (не ниже) или – в отдельных, заранее оговоренных случаях – начальник особого отдела армии.

В то же время подавляющее большинство военнослужащих, задержанных заградительными отрядами, возвращались для продолжения службы в свои части. Выше приводилось число задержанных заградотрядами всей действующей армии за два с половиной месяца – с 1 августа по 15 октября 1942 г., составившее 140 755 военнослужащих. Но даже тогда, по горячим следам приказа № 227, из них были арестованы 2,8 % (3980 человек), расстреляны – 0,8 % (1189), направлены в штрафные роты и батальоны – 2,1 % (2961). Возвращены в свои части и на пересыльные пункты более 93 % – 131 094 человек.

Было бы серьезным упрощением утверждать, что должностные лица заградительных формирований и особых отделов всегда и везде строго придерживались требований приказов, особенно в горячке отступления лета – осени 1942 г. Задержанный заградотрядом мог быть направлен в штрафную часть или осужден, а то и расстрелян без должного разбирательства, второпях, по ошибке. Сказывалось и излишнее служебное рвение иных сотрудников особых отделов и председателей военных трибуналов.

Говорится об этом не для оправдания случаев беззакония, а в целях объективности, учета исключительной сложности обстановки на фронте. Но и при этом воевать дальше без какого-либо поражения в правах, как видим, получили возможность абсолютное большинство военнослужащих, до этого по разным причинам покинувших передовую. С обстоятельствами, в которых оказались девять человек из десяти, военная контрразведка и органы правосудия разобрались правильно, и задержанным вне расположения воинских частей им дали возможность вернуться в строй без всяких негативных последствий.

В то же время надо подчеркнуть, что суровые меры, к которым прибегали особые отделы НКВД и командование заградительными формированиями по отношению к части задержанных, диктовались уловками, к которым прибегали изменники и дезертиры, уклоняясь от исполнения воинского долга.

Так, красноармеец Кислицын, служивший в одной из сухопутных частей Балтийского флота, воспользовавшись тем, что текст выданной ему в медсанбате справки занимал лишь верхнюю половину писчего листа, отделил незаполненную половину с печатью и подписью врача внизу и сфабриковал удостоверение, по которому ему якобы разрешался отпуск на родину. Дезертир Деркач, чтобы любой ценой покинуть прифронтовую полосу, заготовил письма на имя некоего генерал-майора и при проверках предъявлял их заградпостам, ссылаясь на то, что он послан со срочным донесением в тыл[630]. Эти факты были установлены оперативными работниками ОО НКВД Балтийского флота.

Слабые духом шли и на более серьезные преступления. Вот строки из докладной записки ОО НКВД 43-й армии начальнику ОО Западного фронта комиссару госбезопасности 3-го ранга А.М. Белянову (не ранее 7 ноября 1941 г.): «Секретарь партбюро мотострелкового батальона 24-й танковой бригады политрук Соловьев 3 ноября прострелил себе ногу. Красноармеец того же батальона Севостьянов 7 ноября ранил себя в плечо. В тот же день красноармеец этого батальона Чепчугов Илья Андреевич нанес себе ранение в руку. Такое же саморанение произвел и лейтенант Куриленко»[631].

В сообщении ОО НКВД Сталинградского фронта в Управление ОО НКВД СССР от 14 августа 1942 г. «О ходе реализации приказа № 227 и реагировании на него личного состава 4-й танковой армии» приведены следующие факты: «Командиры отделений 414 СП 18 СД Стырков и Добрынин во время боя струсили, бросили свои отделения и бежали с поля боя, оба были задержаны заград[ительным] отрядом и постановлением особдива (особый отдел дивизии. – Ю.Р.) расстреляны перед строем. Красноармеец того же полка и дивизии Огородников произвел саморанение левой руки, в совершенном преступлении изобличен, за что предан суду военного трибунала».

А вот фрагмент еще одной докладной записки в Управление ОО НКВД СССР с Донского фронта: «27 ноября 1942 г. командир батальона 206 стр[елкового] полка… сд ст. лейтенант Таиров Иван Евдокимович во время контратаки противника при появлении немецких танков бросил батальон и бежал с поля боя. В результате батальон, не имея управления, понес большие потери и отступил с занимаемого им рубежа. 29 ноября Таиров был задержан особым отделом… в с. Ерзовка, где он скрывался под видом раненого… По постановлению особдива, с согласия командования дивизии, Таиров расстрелян перед строем командного состава полка»[632].

Уместно сказать о том, что были случаи, когда военнослужащие заградительных отрядов за различные рода проступки и совершенные преступления направлялись командованием в штрафные части. Так, в октябре 1942 г. стали переменниками ОШР служившие в ОАЗО 2-й Ударной армии красноармейцы Р.А. Бобылев («проявил трусость и попытку дезертировать»), Ю.И. Белинский («за сокрытие своей судимости на 10 лет с пребыванием на передовой. Находясь в заградительном отряде, проявил себя недисциплинированным, халатно относился к службе»), М.И. Плюснин («за трусость во время боя 24 сентября и готовность к сдаче в плен немцам и за умышленное зарытие партийного билета в землю»), И.В. Фидюков («за недисциплинированность и сон на посту»). Приказом от 22 января 1943 г. в ОШР сроком на 3 месяца был направлен старший сержант Д.М. Фролов, который, будучи начальником караула по охране сеносклада, обменял сено на продовольствие[633].

По представлению командования ОАЗО приказом по 2-й Ударной армии от 20 мая 1943 г. командир 2-го автоматного взвода старший лейтенант В.В. Никитин за низкую дисциплину во взводе и допущенное его подчиненным хищение продуктов был отчислен из части и направлен для исправления в ОШБ фронта в качестве переменника[634].

Применял ли личный состав заградительных отрядов оружие, чтобы предотвратить несанкционированный отход линейных частей с занимаемых позиций? Этот аспект боевой деятельности требует более подробного рассмотрения, поскольку нередко освещается крайне спекулятивно. Без опоры на документы и достоверные свидетельства участников войны иные авторы утверждали, что заградительные отряды вели огонь на поражение по отступающим бойцам и командирам, называли военнослужащих заградотрядов «карателями»[635].

Однако вопреки домыслам в архивах не выявлено ни одного факта, который свидетельствовал бы о том, что заградительные отряды стреляли по своим войскам с целью прекратить их отход с занимаемых позиций[636]. В тех случаях, когда огонь открывался, его вели не на поражение.

Приведем несколько характерных примеров из истории битвы на Волге. 14 сентября 1942 г. противник предпринял наступление против частей 399-й стрелковой дивизии 62-й армии. Когда бойцы и командиры 396-го и 472-го стрелковых полков стали в панике отходить, начальник заградотряда младший лейтенант госбезопасности Ельман приказал своему отряду открыть огонь над головами отступающих. Это заставило личный состав остановиться, и через два часа полки заняли прежние рубежи обороны[637].

Аналогичный случай произошел 16 октября, когда во время контратаки противника часть красноармейцев 781-й и 124-й стрелковых дивизий проявили трусость и в панике стали покидать поле боя, увлекая за собой других. Находившийся на этом участке армейский заградотряд 21-й армии силой оружия ликвидировал панику и восстановил прежнее положение.

19 ноября в ходе наступления частей 293-й стрелковой дивизии при контратаке противника личный состав двух минометных взводов 1306-го стрелкового полка без приказа командования оставили занимаемый рубеж и, в панике бросая оружие, бежали с поля боя. Командиры взводов младшие лейтенанты Богатырев и Егоров не только не пресекли бегства, но и сами присоединились к подчиненным. Находившийся на этом участке взвод автоматчиков армейского заградотряда остановил бегущих и, расстреляв двух паникеров перед строем, возвратил остальных на прежние рубежи[638].

В первый день сражения на Курской дуге 5 июля 1943 г. самовольно оставил занимаемый рубеж и панически отступил в тыл стрелковый батальон капитана Ракитского, входивший в состав 13-й армии Центрального фронта. Силой оружия он был задержан заградотрядом и возвращен в бой[639].

При этом стрельбы на поражение отступавших не было. Не подтверждают такого рода предположения и воспоминания фронтовиков, воевавших непосредственно в заградительных частях. На этот счет посчитал необходимым специально высказаться воевавший на Воронежском фронте генерал армии П.Н. Лащенко. «…Я не знаю, чтобы кто-нибудь из них (заградотрядовцев. – Ю.Р.) стрелял по своим, по крайней мере, на нашем участке фронта, – писал он в 1988 г. – Уже сейчас я запрашивал архивные документы на этот счет, таких документов не нашлось»[640].

Не исключено, разумеется, что отдельные случаи стрельбы по людям в горячке боя имели место: бойцам и командирам заградотрядов в непредсказуемой обстановке могла изменить выдержка. Но утверждать, что таковой была повседневная практика, нет никаких оснований.

В то же время упоминания о фактах применения оружия для поддержания установленного порядка заградслужбы и воинской дисциплины в случае неповиновения законным требованиям в документах встречаются.

Так, 23 августа 1942 г. через пост 1-й роты 3-го ОАЗО 8-й армии от линии фронта в тыл следовала автомашина 71-го гвардейского артиллерийского полка. Водитель на сигнал остановиться, поданный рукой находившегося на посту красноармейца Т.П. Липаткина, не отреагировал. Крики «стой» и выстрелы в землю действия тоже не возымели. В соответствии с ранее полученной инструкцией Липаткин дал очередь по колесам, но пули прошли выше, вследствие чего был убит водитель и ранен находившийся в кузове красноармеец.

В момент происшествия в расположении поста находились командир роты старший лейтенант Турчинов и политработник 128-й стрелковой дивизии младший политрук Потапенко. Ими с участием находившегося во время происшествия в кабине автомашины гвардии лейтенанта Фурманова был составлен акт, который с другими материалами произведенного по приказанию командира ОАЗО расследования был направлен в особый отдел армии[641].

Целесообразно уточнить, что в данном случае боец, находившийся в заслоне, исполнял обязанности часового порученного ему сторожевого поста и действовал согласно требованиям Устава гарнизонной службы Красной армии 1941 г. Последний прямо обязывал часового при приближении неустановленных лиц к его посту останавливать их окриком «стой», в случае невыполнения его требования повторять окрик «стой» и после предупреждения «стой, стрелять буду» применять оружие, чтобы пресечь нарушение.

При охране или конвоировании арестованных – а такой была повседневная практика заградотрядов – тот же устав обязывал принимать меры к предупреждению их побега, «не останавливаясь перед применением оружия»[642].

Закономерно, что командование поощряло проявление твердости, последовательности, решительности в действиях подчиненных, при необходимости силой оружия пресекавших попытки отдельных военнослужащих нарушить заградительный режим.

Так, приказом по ОАЗО 2-й Ударной армии от 1 февраля 1943 г. была объявлена благодарность красноармейцу Якушенко «за знание правил конвоирования, бдительное несение заградительной службы, проявление волевых качеств». При конвоировании группы задержанных из 25 человек из Рабочего поселка № 1 в 18-ю стрелковую дивизию он застрелил одного из них при попытке к бегству.

Аналогичный приказ был издан на следующий день, согласно которому были поощрены красноармейцы Е.И. Недосейкин и И.П. Столяров, при конвоировании группы из 114 человек из Рабочего поселка № 1 в 18-ю стрелковую дивизию огнем на поражение предотвратившие побег одного из задержанных. Очередной случай такого рода, что следует из приказа от 12 апреля 1943 г., произошел с красноармейцами Л.В. Скребцовым и Л.И. Слепцовым, которые, столкнувшись с неповиновением задержанных, ранили одного военнослужащего, активно пытавшегося уклониться от проверки документов[643].

В последнем, третьем периоде войны по мере освобождения ранее оккупированных советских районов на передний план вышла необходимость борьбы с бесчинствами по отношению к мирному населению, пресечения вооруженных грабежей и убийств в прифронтовой полосе. При отсутствии в ряде частей должного контроля за личным составом и слабости местных органов милиции эту функцию, согласно приказу заместителя наркома обороны СССР Маршала Советского Союза А.М. Василевского № 0150 от 30 мая 1944 г., взяли на себя заградительные отряды. Им, а также дорожно-комендантским ротам, контрольно-пропускным пунктам и комендантам предписывалось: «С целью вылавливания военнослужащих, укрывающихся от фронта, дезертиров, военнообязанных, уклоняющихся от призыва в Красную армию, и других шляющихся проходимцев, чаще проводить тщательные проверки и облавы в населенных пунктах войсковых и армейских тылов»[644].

Одновременно, учитывая, что Красная армия перешла преимущественно к наступательным действиям, потребность в предотвращении несанкционированного отхода военнослужащих с занимаемых позиций, для чего собственно, и создавались заградительные отряды, свелась к минимуму.

Заградительные отряды не только выступали в роли заслона, препятствовавшего проникновению в тыл дезертиров, паникеров, немецкой агентуры, не только препятствовали несанкционированному отходу военнослужащих с занимаемых позиций и возвращали их на передовую, в расположение своих частей, но и сами нередко вели непосредственные боевые действия с противником.

Руководящими документами это не только не предписывалось, но и порицалось. Так, уже через два месяца после издания приказа НКО № 227 начальник Генерального штаба Красной армии генерал-полковник А.М. Василевский в директиве № 157338 от 1 октября 1942 г. обращал внимание командующего войсками Закавказского фронта генерала армии И.В. Тюленева на плохую организацию службы заградотрядов и их использование не по назначению, а для ведения боевых действий.

Происходило это как минимум по двум причинам. В ряде случаев – спонтанно, когда динамика боя заставляла заградотряд от выполнения одной задачи – удержания на занимаемых позициях дрогнувшего, попятившегося назад подразделения – переходить к другой – непосредственному участию в бою. Если противник прорывал линию обороны линейных частей и выходил к рубежу, где располагался заградотряд, последний, естественно, не вправе был уклониться от отражения вражеской атаки.

Вторая причина – сознательное использование командованием боевого потенциала заградительного отряда, особенно в ситуации, когда в линейной части остро недоставало живой силы, а это случалось сплошь и рядом. К тому же командование не могло не учитывать, что пополнение, прибывавшее на передовую, часто было необстрелянным, недостаточно сколоченным, и в этой ситуации заградительные отряды, сформированные, как правило, из стойких, с крепкой фронтовой закалкой командиров и бойцов, не только могли подставить линейным частям надежное и сильное плечо с тыла, но и непосредственно сцементировать боевые порядки обороняющихся.

Опираясь на документы, приведем примеры такого рода из истории обороны Сталинграда. 29 августа 1942 г. прорвавшимися танками противника был окружен штаб 29-й стрелковой дивизии 64-й армии. Заградотряд под командованием лейтенанта госбезопасности Филатова не только остановил отходивших в беспорядке военнослужащих и возвратил их на ранее занимаемые рубежи обороны, но и сам вступил в бой. Враг был отброшен.

13 сентября, когда 112-я стрелковая дивизия под давлением противника отошла с занимаемого рубежа, оборону занял заградотряд 62-й армии под командованием лейтенанта госбезопасности Хлыстова. Несколько суток бойцы и командиры отряда отражали атаки вражеских автоматчиков, пока в оборону не встали подошедшие части.

В эти же дни еще один заградотряд 62-й армии в течение двух суток успешно вел бой с превосходящими силами противника в районе железнодорожного вокзала Сталинграда. Несмотря на свою малочисленность, личный состав не только отбивал атаки немцев, но и контратаковал сам, нанося немцам ощутимые потери. Занимаемые позиции отряд оставил только тогда, когда ему на смену подошли части 10-й стрелковой дивизии[645].

В этом контексте понятны соображения командующего Донским фронтом генерала К.К. Рокоссовского, который, как докладывал особый отдел фронта в Управление ОО НКВД СССР 30 октября 1942 г., внес предложение использовать заградотряды для воздействия на пехоту неудачно наступавшей 66-й армии. По мысли командующего, заградотрядовцы должны были идти следом за пехотными частями и заставлять стрелков (при необходимости – угрозой оружием) подниматься в атаку. Полагаем, что будущий Маршал Советского Союза пытался таким способом не столько запугать пехотинцев, многие из которых лишь недавно прибыли на фронт, сколько, учитывая малочисленность подразделений и частей, укрепить боевые порядки опытными, закаленными в предыдущих боях воинами, что обеспечивало бы наступательный порыв[646].

Линию командующего фронтом поддерживали его подчиненные – командующий 1-й гвардейской армией генерал-лейтенант И.М. Чистяков и член Военного совета армии дивизионный комиссар Н.В. Абрамов. Они неоднократно направляли в бой подчиненные им два заградительных отряда, используя те как обычные линейные подразделения. Понесенные в боях большие потери личного состава привели впоследствии к расформированию отрядов[647].

Использование личного состава заградительных формирований для решения конкретных боевых задач командование практиковало фактически на всех фронтах.

В полосе действий 8-й армии Волховского фронта в ходе Синявинской операции (19 августа – 10 октября 1942 г.) личному составу ОАЗО доводилось это делать неоднократно. 26 сентября во 2-й роте были убиты три бойца, четверо получили ранения, а рядовой красноармеец и лейтенант пропали без вести. Через день заградотрядовцы вновь столкнулись с наступающим противником. В бою 28 сентября, говорилось в донесении в штаб армии, «проявили себя отвагой и мужеством при отражении вражеских атак красноармейцы и младшие командиры 3-й роты. Сержант Ижанов лично уничтожил 6 фрицев… Лейтенант Мордин в этой атаке проявил себя бесстрашным командиром… Он лично уничтожил 9 фрицев»[648].

За полтора месяца боев – с 29 августа по 10 октября 1942 г. потери отряда составили 214 человек: убитыми – 86 (42 % от штатной численности), ранеными – 113 (56 %), больными – 15 (7 %).

ОАЗО 52-й армии (входила в состав Волховского фронта) в начале марта 1943 г., когда объединение готовилось к наступлению на Новгород, силами стрелковой роты и пулеметного взвода обеспечивал оборону участка в районе оз. Ильмень[649]. При этом тоже понес немалые потери.

Как линейную часть осенью 1942 г. использовал заградотряд 29-й армии Западного фронта командир 246-й стрелковой дивизии, в чьем оперативном подчинении находился отряд. Принимая участие в одной из атак, последний из 118 человек личного состава потерял убитыми и ранеными 109 человек, в связи с чем его пришлось переформировывать.

На Воронежском фронте командование 240-й стрелковой дивизии в сентябре 1942 г. использовало одну из рот заградотряда 38-й армии для очистки рощи от немецких автоматчиков. В завязавшемся ожесточенном бою рота потеряла 31 человека, из них 18 человек убитыми.

На том же Воронежском фронте по приказу военного совета 6-й армии два заградительных отряда были приданы 174-й стрелковой дивизии и введены в бой. В результате они потеряли до 70 % личного состава, оставшиеся в строю бойцы были переданы на пополнение указанной дивизии, а сами заградотряды были расформированы[650].

На Закавказском фронте 20 сентября 1942 г. совместными действиями заградотряда 47-й армии Черноморской группы войск и сводной бригады была полностью очищена ст. Мелиховская Раздорского района Ростовской области, восточную окраину которой противник захватил перед этим в результате самовольного отхода бригады[651].

С переходом Красной армии после Курской битвы к преимущественно наступательным действиям командование расширило и практику привлечения заградотрядов к непосредственному участию в боях, и перечень боевых задач, которые перед ними ставились.

Это хорошо видно, например, по боевому пути ОАЗО 54-й армии. За более, чем двухлетнее существование с августа 1942 г. по ноябрь 1944 г. ему довелось и в отражении вражеских атак принимать участие, и разведку вести, и населенные пункты освобождать. Так, в январе – октябре 1943 г. около 15 раз организовывалась разведка в интересах вышестоящего командования, были захвачены три ценных «языка». При этом отличились старшина Казанов, старшина 1-й статьи Дюбков, старшина 2-й статьи Козлов и другие воины.

В апреле – октябре 1943 г., находясь в обороне в районе деревень Посадников остров, Драчево и Смердыня (Ленинградская область), отряд уничтожил несколько крупных разведывательных групп противника общей численностью 300 человек.

В ночь с 21 на 22 сентября 1944 г. – в этот период 54-я армия, переданная из Ленинградского в состав 3-го Прибалтийского фронта, участвовала в Рижской стратегической наступательной операции – отряд, выполняя замысел командования армии, прорвал оборону противника на участке деревень Бедас и Будас Лиепайского уезда Латвийской ССР. В результате восьмичасового боя были освобождены две деревни, захвачено несколько пленных, отряд соединился с партизанской группой численностью 14 человек[652].

За два года существования отряда 132 его военнослужащих были удостоены высоких государственных наград, в том числе орденов: Красного Знамени – один, Александра Невского – один, Отечественной войны 2-й ст. – шесть, Красной Звезды – 23, Славы 3-й ст. – 15. Понятно, что люди награждались и за несение собственно заградительной службы, но за участие в боях – в первую очередь.

Не менее боевая биография и у 4-го ОАЗО 52-й армии. Журнал боевых действий отразил активное участие личного состава отряда в непосредственных боях с противником с февраля 1943 г. по август 1944 г. (за это время отряд вместе со всей армией прошел путь в 1300 километров от Дона в районе Воронежа до Прута). Из записи от 7 августа 1944 г.: «Личный состав вел и наступательные, и оборонительные бои в районе Днепра, села Белозерье, города Смела и др., в результате чего освобождено 7 населенных пунктов, два райцентра – Белозерье и Ротмистровка и г. Смела. За год отряд имеет потери в личном составе: убитыми 11 человек, ранеными 40»[653].

Отряду с 27 августа по 1 сентября выпало участвовать в завершении исторической Ясско-Кишиневской операции. «Вели бои по уничтожению окруженной группировки противника юго-восточнее дер. Кирка. Убито немцев 135, в т. ч. 6 офицеров, пленено – 79, в т. ч. 6 офицеров. Свои потери – 5 убитых и 2 раненых»[654] (из журнала боевых действий отряда).

За отличное выполнение заданий командования в борьбе с немецкими захватчиками были удостоены наград 29 человек, в том числе ордена Красной Звезды – трое, ордена Славы 3-й степени – семеро и медалей – 49 человек.

Некоторые командармы, имевшие в своем подчинении заградительные отряды, отразили эту сторону боевой деятельности последних в своих мемуарах. Бывший командующий 38-й армией 1-го Украинского фронта Маршал Советского Союза К.С. Москаленко, вспоминая об обстоятельствах взятия Киева в начале ноября 1943 г., отметил решительные действия сводного отряда, который воспрепятствовал использованию противником резервов для противодействия нашему наступлению севернее Киева.

Этот сводный отряд, в состав которого, кроме 126-го и 367-го стрелковых полков 71-й стрелковой дивизии и учебного батальона, входили 127-й и 128-й армейские заградительные отряды, находясь на левом берегу Днепра южнее Киева, действовал в отрыве от основных сил армии. Он получил задачу маскировать действия армии, переброшенной в обстановке скрытности с букринского плацдарма, расположенного ниже Киева по течению Днепра, на лютежский плацдарм севернее украинской столицы. 3 ноября, в день перехода армии в наступление, отряд сковывал противника огнем и имитировал форсирование Днепра, не позволяя немцам определить истинное направление главного удара 38-й армии. А в ночь на 4 ноября на подручных средствах сам переправился через реку в районе острова Казачий и захватил плацдарм.

Несмотря на то, что отряд был изолирован от армии и не имел поддержки артиллерией, он действовал решительно. Перерезав дорогу, идущую на Киев вдоль Днепра, и овладев населенным пунктом Вита Литовская, он облегчил действия ударной группировки армии по освобождению Киева, ибо противник не смог воспользоваться ближайшей дорогой для переброски войск в город со стороны букринского плацдарма. В дальнейшем сводный отряд препятствовал отходу вражеской группировки из Киева на юг по этой дороге[655].

Не по основному предназначению использовал заградотряды и генерал армии А.В. Горбатов. При подготовке в феврале 1944 г. наступательной операции по форсированию Днепра и захвате плацдарма на его западном берегу он, командующий 3-й армией 1-го Белорусского фронта, предложил смелый план, предусматривавший концентрацию на главном направлении основных сил армии. Правда, при этом ослаблялась оборона 70-километрового участка фронта, но, учитывая его второстепенный характер, А.В. Горбатов спланировал постановку в оборону, кроме подразделений укрепленного района, запасного армейского полка, двух бронепоездов и роты химической защиты, также заградотряда и нескольких заградрот. Эту задачу командарм считал для перечисленных частей и подразделений вполне посильной, линейные же части готовились к наступлению. А.В. Горбатову удалось настолько убедительно аргументировать свое предложение, что с ним согласился командующий фронтом К.К. Рокоссовский.

К подобным мерам А.В. Горбатов прибег летом того же 1944 г. в ходе операции «Багратион». Чтобы использовать для развития наступления 40-й стрелковый корпус трехдивизионного состава, который, по воспоминаниям командарма, было «бесцельно держать… для обороны северного направления между реками Днепр и Друть», он вывел из обороны сначала одну стрелковую дивизию, сменив ее заградотрядами, затем другую, сменив ее запасным полком, а третью дивизию, которая основными силами уже участвовала в наступлении, подкрепил запасным полком и заградотрядом[656].

Органы военной контрразведки, допуская возможность вынужденного, продиктованного ходом событий вовлечения заградотрядов в бои с противником, выражали недовольство, когда эти формирования привлекались к несвойственным им функциям по решению вышестоящего командования. «Отмечен ряд фактов, когда заградительные отряды отдельными командирами соединений использовались неправильно. Значительное число заградотрядов направлялось в бой наравне с линейными подразделениями, которые несли потери, вследствие чего отводились на переформирование, и служба заграждения не осуществлялась», – такой вывод сделал майор госбезопасности В.М. Казакевич, заместитель начальника ОО НКВД Сталинградского фронта, докладывая в середине октября 1942 г. в Москву[657]. При этом В.М. Казакевич приводил факты в масштабах не только своего, но и некоторых других фронтов.

Причины возражений со стороны особых отделов понятны. Но, как представляется, не случайно с самого начала заградительные отряды были подчинены армейскому командованию, а не органам военной контрразведки. Нарком обороны, безусловно, имел в виду, что заградительные формирования будут и должны использоваться не только как заслон для отступающих частей, но и как важнейший резерв военного командования для непосредственного ведения боевых действий.

Тем более, что с коренным изменением положения на фронтах в третьем периоде Великой Отечественной войны потребность в заградительной службе сошла к минимуму. Приказ № 227 «Ни шагу назад!» окончательно утратил свое значение. Командование все чаще использовало заградительные отряды, учитывая их боевой потенциал, как обычные стрелковые подразделения. Необходимость привести их юридическое положение в соответствие с фактическим использованием становилась все более настоятельной.

В августе 1944 г. инициативу в этом направлении проявил начальник политического управления 3-го Прибалтийского фронта генерал-майор А.А. Лобачев. Назначенная им проверка заградотрядов установила, что эти формирования не выполняют своих прямых функций, определенных приказом наркома обороны № 227: большая часть личного состава используется для охраны штабов армий, линий связи, дорог, прочесывания лесов, занята надзором за внутренним порядком в тылах армий фронта, бытовом обслуживании командиров (начальников) различных степеней и т. п.

Выявленные в ходе проверки факты были весьма красноречивы. Так, 7-й заградотряд 54-й армии буквально раздергали по частям: один автоматный взвод охранял второй эшелон штаба армии, другой был придан 111-му стрелковому корпусу с задачей охранять линии связи от корпуса до армии, стрелковый взвод придан 7-му стрелковому корпусу с той же задачей, пулеметный взвод находился в резерве командира заградотряда, несколько человек работали в отделах штаба армии, при этом командир взвода старший лейтенант Гончар был назначен «по совместительству» комендантом управления тыла армии.

В 5-м заградотряде той же 54-й армии из 189 человек больше половины использовались на различных работах – обслуживании АХО штаба армии в качестве поваров, сапожников, портных, кладовщиков, писарей, в отделах штаба армии в качестве связных и ординарцев; находились в распоряжении коменданта штаба армии, обслуживали штаб заградотряда. А ведь многие из них обладали серьезным фронтовым опытом, были ранее награждены, и их пребывание на передовой принесло бы реальную пользу.

Такое же положение было выявлено и в других заградотрядах фронта. Штаты их штабов разбухли вдвое, втрое, безделье и бесконтрольность со стороны вышестоящих штабов привели к тому, что в большинстве заградотрядов воинская дисциплина оказалась на низком уровне, «люди распустились», многие допускали грубые нарушения воинской дисциплины.

Свои наблюдения и выводы А.А. Лобачев изложил в докладе начальнику ГлавПУ Красной армии генерал-полковнику А.С. Щербакову, заключив документ следующим предложением: «Считаю необходимым поставить вопрос перед Народным комиссаром обороны о реорганизации или расформировании заградотрядов, как утративших свое назначение в настоящей обстановке»[658].

Сам ли начальник политуправления 3-го Прибалтийского фронта проявил инициативу или ему подсказали «сверху» (что весьма возможно при тогдашней политической практике) – значения не имеет, главное, что этот доклад крупного политработника отражал реальное положение вещей.

Так или иначе, но 29 октября 1944 г. нарком обороны И.В. Сталин издал приказ № 0349, в котором признавалось, что «в связи с изменением общей обстановки на фронтах необходимость в дальнейшем содержании заградительных отрядов отпала». К 15 ноября 1944 г. они были расформированы, а личный состав отрядов направлен на пополнение стрелковых дивизий[659].

Тем самым завершилось функционирование целого института штрафных формирований в Красной армии, который в период Великой Отечественной войны, согласно изданному Генеральным штабом Вооруженных сил СССР Перечню воинских частей, штабов и учреждений, входивших в состав действующей армии в годы Великой Отечественной войны, составили 906 заградительных батальонов и заградительных отрядов, из них: 341 заградительный батальон стрелковых дивизий, 37 заградительных батальонов гвардейских стрелковых дивизий и 528 армейских заградительных отрядов. Однако очевидно, что в связи с неоднократными реорганизациями и переименованиями указанные количественные параметры не являются окончательными и, как и в случае с числом штрафных формирований, должны быть уменьшены.

Повсеместно учрежденные летом 1942 г. в момент одного из самых тяжелых для Советского Союза и его Вооруженных сил испытаний, заградительные отряды просуществовали в РККА более двух лет. Их введение было одним из крайних дисциплинарных средств, к которым прибегло Верховное Главнокомандование, чтобы задержать, а затем прекратить отступление войск и стабилизировать линию фронта. Вопреки некомпетентным точкам зрения, проникшим в популярную и даже научную литературу, заградительные формирования отнюдь не были некими карательными отрядами, предотвращавшими отход войск якобы посредством повальных расстрелов. Их деятельность регулировалась законами и приказами, которые несли, разумеется, отпечаток сурового военного времени.

Нередко заградительные отряды использовались в качестве линейных подразделений для ведения непосредственных боевых действий, что во второй половине войны стало обычной практикой. Использование заградотрядов в этих целях диктовалось не произволом соответствующих командующих и командиров, а потребностями боевой обстановки.