Это роман о послереволюционных событиях 1918–1920 годов на Урале. По рассказам очевидцев, воспоминаниям непосредственных участников и архивным документам автор воссоздает картину народного раскола на востоке России в годы Гражданской войны, когда не только дворяне, но и значительная часть рабочих и крестьян, включая беднейшие слои, выступили против большевиков. Писатель рассматривает братоубийственную войну как трагедию русского народа, разделившую смертельной враждой отцов и детей, братьев и сестер, друзей, земляков.
Действие романа разворачивается на территории нынешних Верхотурского, Ирбитского, Алапаевского, Режевского, Берёзовского, Нязепетровского, Верх-Нейвинского и Нижнетагильского районов, выходя далеко за пределы уральских границ, вслед за героями уводя читателя в Восточную Сибирь и Забайкалье.
Все описанные в книге события подлинные, а её персонажи – реально существовавшие люди.
V 1.0 by prussol
На основании рассказов живых свидетелей, в том числе моей бабушки Лидии Михайловны Федорахиной, а также архивных документов, мемуаров белых эмигрантов и современных научных исследований я попытался с максимальной достоверностью описать события 1918–1920 годов на Урале.
То, что происходило на востоке России, с тем, что происходило в южных и центральных областях, отождествлять нельзя. Здесь было мало дворян, почти не было крупного землевладения, за исключением Уфимской губернии. В годы Первой мировой войны местное офицерство пополнялось из вчерашних рабочих и крестьян. Поэтому и война здесь была внутрисословная. Часть рабочих и крестьян, включая их беднейшие слои, поднялась против большевиков, другая же приняла их сторону. Описанные в книге события охватывают территории нынешних Верхотурского, Ирбитского, Алапаевского, Режевского, Берёзовского, Нязепетровского, Верх-Нейвинского и Нижнетагильского районов. Причём заключительная часть романа выходит далеко за пределы уральских границ, вслед за нашими наступающими и отступающими героями уводя читателя в Восточную Сибирь и Забайкалье.
Все описанные в книге события подлинные, её персонажи – реально существовавшие люди, за исключением некоторых второстепенных героев, в силу чего книга вполне может претендовать на документальность. Этой работой я хотел бы внести дополнения и важные коррективы в современное видение и понимание гражданской войны и дать ответ тем журналистам и исследователям, которые продолжают подходить к этой проблеме однобоко. Если в советское время всё положительное приписывалось революционному народу в лице красной гвардии и армии, ЧК и большевиков, то в последующие периоды предпочтение отдавалось представителям белого движения. Хотя даже белые генералы Врангель и Деникин в своих мемуарах пишут, что и в их рядах было много случайных людей, шкурников, мародёров и просто грабителей.
Я хотел представить эти события как трагедию нашего народа, которая разделила смертельной враждой отцов и сыновей, братьев, друзей и просто земляков. Что касается участников военных действий, то были среди них истинные герои и патриоты как со стороны красных, так и со стороны белых. Были обманутые или униженные старой или новой властью, – и были проходимцы и палачи. Пример доблести и чести российского офицерства показали Иннокентий Семёнович Смолин, Николай Николаевич Казагранди, Корнилий Андрианович Цветков; боровшиеся с местными большевистскими бандитами Алексей Суворов, Иван Обухов, Василий Путилин, Михаил Ляховский… А также Роман Федорахин, чьё участие в гражданской войне изначально было порождением жестоких личных обстоятельств, которые в итоге поставили его перед трудным и осознанным выбором совести. Все эти исторические персонажи – герои моей книги.
Весенним солнечным утром 1918 года председатель Алапаевской ЧК Николай Павлович Говырин распахнул окно своего кабинета, и, подойдя к нему, закурил. Да… высоко вознесла судьба с приходом советской власти бывшего токаря металлургического завода, побывавшего до революции и в ссылке, и в бегах. Рабочие, не любившие Говырина, теперь будут его уважать, горожане – партийные и беспартийные, богатые и бедные – будут трепетать при упоминании его имени. А судьбами каких людей он будет распоряжаться! Николай Павлович ещё раз прочитал телеграмму из Екатеринбурга. Задумался. Самодовольство стало спадать с его лица, и вслух чекист сердито буркнул: «Мало у нас своих проблем». Проблем в волости в это время действительно хватало. К весне экономическая политика большевиков стала заходить в тупик, и оголодавший город двинулся в деревню со своим уставом, диктовавшим как жить крестьянину, как делить землю и во что верить. И с продразвёрстками, конечно. Выгребли всё зерно, даже заготовленное для весеннего сева, и вот результат: только что подавили восстание в Ирбите – и сразу вспыхнуло возмущение крестьян, недовольных разделом земли и продразвёрсткой, в Махнёво, в Монастырском, Бичуре, Ярославском…[1] А сейчас отправили красногвардейский отряд на подавление такого же мятежа в Коптелово.
Николай Павлович ещё немного помедлил, как бы набираясь решительности, и твёрдым голосом позвал:
– Ваня, зайди!
В кабинет вошёл молодой человек высокого роста в матросском бушлате, из-под которого виднелась тельняшка.
– Тебе как чекисту и члену союза молодёжи партия доверяет очень важное дело.
– Поднять якорь и выбрать курс прямо на контру?
– Не совсем. Выберешь людей на своё усмотрение и привезёшь к нам в город гостей из Екатеринбурга.
– А позвольте узнать, что за люди будут у меня на борту?
– Э, не угадаешь!
– Неужели сам вождь пролетариата швартуется в нашу забытую Богом гавань?
– Царская родня, великие князья. И тебе нужно будет охранять их от контрреволюции и от революции тоже, хватит у нас с ними хлопот… Там наверху не могли найти для них места получше, да и ответственность сейчас ложится на нас большая, понял? Иди, выполняй!
Ваня Булычёв, выйдя из кабинета своего начальника, свистом напел «Варшавянку». Только закрылась за матросом дверь, раздался звонок. Говырин ещё не донёс трубку до уха, как услышал раскатистую брань комиссара юстиции Ефима Андреевича Соловьёва:
– Отряд Честюнина разгромлен в Коптелово[2], сам командир убит! Собирайся! Срочное совещание совета общественной безопасности у военкома Павлова.
А в селе Коптеловском всё началось с того, что до справных хозяев дошли вести о восстаниях в других волостях и боях с переменным успехом красной гвардии. В селе тотчас был собран сход, на котором захудалых большевистских ставленников отправили в отставку, восстановили старую земскую власть и на руководящие посты выбрали состоятельных крестьян. Сход также постановил: все приказы из города принимать, но не исполнять. Для охраны порядка и для защиты от возможных карательных акций из города было решено создать отряд из бывших фронтовиков. Для этого из леса пригласили человек восемь офицеров, партизанивших в лесу. Но и бедняки дремать не стали: в город отправились ходоки и донесли о случившемся. На расправу с саботажниками советской власти послали Кавалерийский отряд Константина Петровича Честюнина, бывшего рабочего Шайтанского завода[3], который в красной гвардии Алапаевска занимал должность командира кавалерии. Отряд почти одновременно с офицерами появился на околице села. Белые только еще начали выступать перед собравшимися фронтовиками, как в открытые напольные ворота влетел всадник с красным бантом и бросил гранату. Охранявшие ворота крестьяне успели всё же захлопнуть за ним ворота. Осколком разорвавшейся гранаты был ранен один из офицеров. По всаднику открыли огонь. Под ним убили лошадь и самого ранили. Это и был Константин Честюнин.
Офицеры, подобрав своего раненного, ушли. Красногвардейцы тоже отступили. А Честюнин остался лежать на площади. Вскоре местные крестьяне перевязали его и перенесли в пожарную часть, где ночью он был добит.
В кабинете Сергея Алексеевича Павлова, бывшего офицера Российской армии, куда срочно прибыл Говырин, было шумно. Громче всех кричал комиссар по административным делам Спиридонов:
– Они дорого заплатят за Костю! Я сожгу всё это кулачье гнездо!
Смольников, комиссар по промышленности и политике города, перебил его:
– Сжигать всё не надо, а вот разобраться, разоружить и разогнать всю кулачью сволочь нужно.
– Ну, тут тебе и карты в руки как артиллеристу, – решительно высказался Павлов, обращаясь к Спиридонову. – Бери орудия, людей, честюнинских бойцов и вперёд. Попугай эту мразь!
Все согласились, зная, что Владимир Афанасьевич Спиридонов был давним другом Честюнина ещё по довоенной революционной работе. А военный комиссар напоследок добавил:
– Только без разведки не лезь, как Костя. Там, похоже, люди бывалые и отчаянные собрались. Если кавалерийский отряд так встретили…
Паровоз с платформами и установленными орудиями быстро преодолел расстояние от города до разъезда у деревни Исакова[4]. Здесь было решено остановиться. Тихо шумел весенний лес, пели птицы. Казалось, ничто не могло нарушить эту тихую идиллию. Спиридонов вышел, осмотрелся, влез на паровозную будку, и, взяв бинокль, стал обозревать местность. Она представляла собой некоторую возвышенность, и поэтому, несмотря на густой лес, окружающий полотно железной дороги, хорошо просматривалась. Где-то там за деревьями должно быть село, но на горизонте виднелась лишь колокольня сельской церкви, указывая на месторасположение самого села.
«Ох, не нравится мне что-то эта колокольня», – подумал Спиридонов. И позвал:
– Мерзляков!
К нему подошёл молодой боец.
– С кавалеристами Честюнина обойдёшь село и после орудийного залпа атакуешь.
Спиридонов спрыгнул с паровоза и подошёл ещё к двум бойцам, обратившись к одному из них:
– А ты, Гриша, сходи к селу, да посмотри что там.
Сам Владимир Афанасьевич отправился к орудию. После возвращения разведчика орудие навели прямо на колокольню. Далеко по лесу раскатилось эхо орудийного выстрела. После рассеявшегося дыма колокольни уже не было видно. Ещё несколько раз громыхнуло орудие. Несколько домов загорелось. Отряд ворвался в село. К Спиридонову подвели связанных мужиков.
– За церковной оградой сидели, а колокольня, видимо, у них была пунктом наблюдения. Поэтому в прошлый раз они и подготовились к нашей встрече, – сказал Мерзляков.
– Кто вами командовал? – обратился к мужикам Спиридонов.
– Никто. Мы сами, – с мрачным достоинством ответил один из мужиков.
– Там гильз в ограде возле самой церкви валяется видимо-невидимо! – вмешался красногвардеец, державший под прицелом пленных.
– Местного попа сюда живо! – скомандовал командир.
Мерзляков с двумя бойцами вскоре привели местного священника.
– Ты ими командовал? Фамилия, контра?! – рявкнул Спиридонов.
– Моя фамилия Удинцев. Воевать и командовать военными отрядами мне мой сан не позволяет, а убивать закон божий не велит, – спокойно ответил священник. – У меня другое оружие – слово Божье.
– Нет! Из твоего логова по нам стреляли, а, значит, ты виноват в смерти Кости!
И приказал взять долгогривого. После чего Спиридонов вместе с пятью красноармейцами повёл Николая Удинцева на окраину села, к хлебозапасному магазину. Зайдя за покосившиеся складские сараи, направил наган на попа и выстрелил. Священник упал в молодую, едва пробившуюся поросль, неловко подвернув под себя ногу.
Не знал тогда Владимир Афанасьевич, как дорого заплатит он за этот расстрел…
– Остальных отпустить! Да, вот еще: соберите всех на площади. Пусть выгребают всё зерно, которое продотряду не выдали, а то сами придем и заберём всё, и сеять будет нечего! – приказал Спиридонов Мерзлякову.
Вылазка красного отряда прошла накануне первого мая. Отряды Спиридонова и вернувшийся с Дутовского фронта[5] отряд Кушникова прошли победным маршем на первомайском параде по площади. До кровавой развязки оставалось ещё несколько месяцев, молодёжь из союза продолжала собираться на свои вечеринки, рабочие митинговали, по сёлам продолжали шнырять продотряды, но предвестники грозной бури уже появились. Тревожная весна наступала в горно-заводском Алапаевском округе…
Почти в это же самое время, когда главный чекист города отправлял команду за великими князьями, на перрон Алапаевского железнодорожного вокзала с подошедшего поезда молодцевато спрыгнули два офицера. Военный чин можно было угадать лишь по их виду. Погоны у обоих, согласно распоряжению советской власти, были спороты. Тотчас к ним подкатила повозка.
– Ну что, Алексей Иванович! С приездом вас! С возвращеньицем! Вот ваш батюшка меня с полуночи вчерашнего дня подняли и за вами отправили, сам-то по нонешним временам приехать не могут! Нельзя лесопильню оставить! Да и лесосплав тоже сейчас начнётся! Узкоколейка-то с перебоем работает, хоть и наняли китайцев!
– А что там, у отца, десятники плохо смотрят, что ли? – спросил Алексей Цепелев, сын махнёвского лесопромышленника, к которому обратился сидевший на козлах мужик.
– Да что десятники! Тут с фронта деревенские поприходили и всё разделить пытаются – и землю, и лесопильни, и мельницы, и кузни. Всё, говорят, народу должно принадлежать или никому! Кто не согласен – разоряют, а то и петуха пустить могут!
– Вот как? Я на фронте уже эти песенки слышал, и сюда, знать, докатилось! Как будто и раньше народу не принадлежало! Зарабатывай да покупай! Ну, а что же наши-то селяне, со всем согласны, Сидор Палыч?
Палыч помедлил, почесал затылок, и вполголоса проговорил:
– Подымались ужо! Карелина-то, первого большевичка нашего… того! Забили насмерть. Да только из города красная гвардия пришла. Кого арестовали, сейчас в городе сидят, а кто в леса убёг, сейчас там отсиживается!
– Хороши, значит, дела! – покачал головой Алексей.
Оба офицера сели в повозку, и Сидор Палыч, старый конюх, работник отца Цепелева, тронул.
– Ты-то, Вася, что по всему этому думаешь? – спросил Алексей друга.
– А я пока ничего не думаю, вот приеду, осмотрюсь… Наше дело ведь такое, капиталов у моего бати нету. Брат лесником работает у твоего отца. А я, как раньше, пахать и сеять буду. Вот есть у меня мечта в Ирбите на агронома поступить в сельхозинститут!
– Ну-ну! Нынешняя власть даст тебе и пахать, и сеять… Всё зерно выгребают, даже семенное! – вмешался в диалог двух друзей Сидор Палыч.
– Что ж, приедем и увидим своими глазами. Я думаю, сеятели и жнецы любой власти нужны – и старой, и нынешней и… какая там ещё наступит!
Дальше оба ехали молча. Их связывала учёба в местном четырехклассном училище в селе Мугай[6], вместе были призваны в Российскую армию, вместе окончили школу прапорщиков 20 ноября 1917 года в Оренбурге. И, наконец, будучи выборными командирами рот в одном полку, при демобилизации старой императорской армии добросовестно отчитались новым властям: сдали имущество своих рот, распустили солдат и только после этого сами отправились в родные места.
Быстро промелькнули городские кварталы. Начавшийся после разговора с Сидором Палычем лес неприветливо и сурово встретил бывших друзей. Даже весеннее пение птиц не показалось им родным и весёлым. Во всём чувствовалось тягостное внутреннее напряжение. До Мугая добрались только поздним вечером. Здесь им предстояло распрощаться. Алексей Цепелев поехал в деревню Губина, или как в просторечье склоняли – в Губину[7], а Василию Толмачёву предстояло добраться до деревни Лобановой. Алексей предложил подбросить друга до самого дома, но Василий сказал, что прогуляется по родным местам, разомнёт ноги.
– Смотри, Вася, волкам не попадись! Съедят – и мамка не увидит!
– Двуногим… волкам! – подсказал сидевший на козлах Сидор Палыч.
До дома Василий добрался уже в полночь. Выйдя на деревенскую улицу и сунув два пальца в рот, громко свистнул, чем вызвал дружный лай собак всех дворов. «Вот кто мне первый радуется», – с усмешкой подумал Василий и постучал в окно родного дома. Ему открыл взволнованный отец.
– Что так долго добирались? Мы уж все окна проглядели, и весточку не шлёшь, что едешь?! Мы уж ведь от Цепелевых узнали, их лесничий нашему Сашке сообщил! Завтра с утра пожалует.
Тут из-за открывшихся дверей выскочила мать и бросилась сыну на шею.
– Да подожди ты! Дай хоть поговорить с сыном о деле! Чем заниматься думаешь, Василий?
– Да осмотрюсь сначала, тятя!
– И то верно!
– Завтра будете говорить о делах, а сегодня я буду на него радоваться! Парень с войны пришёл живой и невредимый, что ещё надо?!
Вася из материнских объятий весело крикнул отцу:
– А мне что! Пахал, сеял… Так и дальше продолжим! Война-то, слава тебе Господи, кончилась!
Мать продолжала свое:
– Я уж и невесту ему присмотрела!
– Это кого же, маманя? Мне, кроме Глашки, никого не надо и на дух!
– Да далась тебе энта Глашка, у них ртов цельный десяток! Возьмёшь её – и других ихних потом корми!
– Ладно, поглядим! А ты мне к завтрему баньку для начала истопи. Ух как я напарюсь… За всё время, что в нашей бане не был, отведу душу!
Событие, случившееся 20 мая 1918 года, всколыхнуло город. О нём заговорили во всём уезде, и даже в губернии, а про Алапаевск узнала вся Россия. Толпы народа разного сословья и звания стали стекаться в город, чтобы посмотреть на привезённых в город Великих князей, родственников помазанника Божия. При встрече с ними горожане кланялись, а крестьяне подносили подарки.
Федорахины, отец с сыном, приехавшие из родной деревни Бýчина[8] на базар продать кое-что из продуктов и сделать закупки для хозяйства, тоже жаждали увидеть своими глазами родственников царя. Долго не торговались, и товарообмен на этот раз произошёл быстро. После состоявшихся сделок Федорахины пошли к церкви на Александровскую площадь, где должна была служиться обедня, и крестьяне надеялись увидеть князей. Вскоре вся площадь заполнилась людьми, словно ожидающими какого-то чуда. Форма бывшего кавалериста, в которой Федорахин-младший пришёл из учебного полка, выделяла его из толпы. Роман был коренастый молодой крестьянин среднего роста, с карими глазами и густой тёмной шевелюрой волос. В марте ему исполнилось двадцать лет. Ровно два года назад он был призван последней мобилизацией, но до фронта не дошел, хотя, усердно относясь к службе, получил чин младшего унтер-офицера. Революция застала его в учебном полку в Екатеринбурге. После чего полк распустили по домам. Но всё же эти два года службы кое-что ему дали, о чём говорили и выправка, и походка.
…Вдруг толпа загудела и стала кланяться подходившей группке людей. Всматриваясь, Роман пытался разглядеть каждого из этих идущих неторопливым шагом господ. Впереди шло несколько пожилых людей, за ними – три молодых человека, один держал под руку женщину, видимо, свою жену. Позади них шли еще две женщины, одна из которых привлекла взгляд Романа своей белой кожей. Такого лица он ещё не видел. Оно влекло своей печалью и в то же время было полным какой-то решимости, вызывало незнакомое чувство одновременно сострадания и уважения к этой немолодой госпоже, хотя он тогда не догадывался, что далеко не по своей воле появились в Алапаевске эти люди. В это время кто-то ткнул Романа в спину. Он обернулся. Перед ним стояли два парня в военных гимнастерках. В одном из них он узнал Виктора Федотова, до войны бывшего учеником слесаря Алапаевского завода. Роман вместе с ним призывался и ехал в одном эшелоне к Верхотурскому воинскому начальнику на призывной пункт. И с ним же, озоруя, устроил бузу на станции в Нижнем Тагиле.
– Ты молиться на них собираешься? – спросил парень с высоким лбом и глубоко посаженными глазами, стоявший рядом с Виктором.
– А тебе что за дело? – недружелюбно ответил Федорахин.
– Привет! Давно демобилизовался? – не дав своему ехидному товарищу ответить на вопрос Романа, в диалог влез Федотов.
– Как наш учебный полк распустили, так и домой уехал.
– Так ты и до фронта не доехал?
– Нет. А я, знаешь, в мясорубку как-то и не рвался! – бросил молодой крестьянин.
– А я даже ранение получил, и в Оренбургской школе прапорщиков поучился! – самодовольно хмыкнул Виктор и пояснил своему приятелю о Романе:
– Мы вместе призывались, бузу в Тагиле устроили, он кость городовому на станции под ноги кинул! – и уже обращаясь к Федорахину, посерьезнел:
– Дело к тебе у нас имеется, от союза молодёжи. Слышал о таком?
– Слышал. Болтовнёй занимаются.
– Новую жизнь строить будем без богатых и без бедных, а ты говоришь болтовнёй! – парировал всё тот же неугомонный приятель Федотова.
– А куда же те и другие денутся? – усмехнулся Роман.
– Ладно, об этом потом, а сейчас о деле, – помолчав, ушел от ответа парень и продолжил:
– На кулака ты не тянешь, но и на бедняка не похож. Виктор говорит, ты – свой, лихой, бедовый парняга. Нам нужен представитель в сёлах и деревнях. От партии левых эсеров и большевиков в вашей округе работают наши старшие товарищи Подкорытов и Швецов. Но нужен представитель для объединения трудовой молодёжи. В дальнейшем, возможно, понадобится нам и военная сила. С оружием обращаться умеешь, так что вступай для начала в красную гвардию, а затем и в союз молодёжи!
– Да ну вас! – отмахнулся Роман. – Мне сеять пора, работы невпроворот, да и свои там у нас в деревне союзы.
– Эх ты! Революция дала тебе свободу, от отправки на фронт спасла, а ты её защищать не хочешь… – с сожалением сказал парень-агитатор и добавил:
– Если всё же надумаешь, то приходи в дом купца Меньшенина и спрашивай меня, Алексея Серебрякова, или Виктора.
В это время оттеснённый толпой отец протолкался к Роману и коротко бросил сыну:
– Пошли! Князья князьями, а у нас дела дома ждут.
Дома Федорахиных ждала неожиданная новость. Двенадцатилетняя сестра Романа Лидка протянула приехавшим письмо от дяди, вот уже полгода не сообщавшего о себе никаких вестей. Дядя Василий приходился младшим братом Михаилу Федорахину, отцу Романа. В детстве за прилежную учёбу в сельской школе и тягу к грамоте на собранные родственниками деньги Василий был отправлен на учёбу в город, где получил образование и работал в конторе завода Яковлевых счетоводом. В 1905 году за участие в антиправительственной деятельности был арестован и выслан из города с запрещением там проживать. Разговоры об этом в семье Федорахиных строго пресекались. А с возвращением Василия в село дела у Федорахиных пошли на лад, так как работать дядя умел. Михаил всё же не собирался держать у себя брата в работниках, хотел женить его и отделить, но грянувшая война разрушила его планы построить крепкое хозяйство. А Василия сразу же мобилизовали. В течение трёх лет изредка приходили письма с фронта. Но после октября семнадцатого связь прервалась.
Федорахины видели, как возвращаются с фронта другие солдаты, и не теряли надежды, что вернётся Василий, и с ним прежний достаток, тем более, что с повзрослевшим Романом работников стало больше. Михаил повертел конверт, вскрыл и попытался читать по слогам, но потом передал сыну. Федорахин-младший взял письмо, и стал читать вслух, так как был единственным грамотным в семье, не считая сестры. Это была заслуга дяди: в своё время Василий настоял, чтобы племянник тоже постиг кое-какие азы грамоты, и Роман окончил земское училище в селе Монастырском.
Итак, Василий писал, что являясь председателем комитета солдатских депутатов своей роты, принял участие в революции в Петрограде и после штурма Зимнего устанавливал советскую власть в Москве. Писал, что был ранен и вот теперь будет неподалеку от родных мест уполномоченным комиссаром, даже, может быть, заедет в гости. Мать Романа Мария Тимофеевна вопросительно взглянула на мужа. Михаил недовольно проворчал:
– Вечно Васька лезет туда, куда не надо, вместо того чтобы делом заниматься! Прав был покойный дед: незачем мужику грамота…
И, махнув рукой, ни на кого больше не глядя, сел за стол.
После обеда Мария Тимофеевна обратилась к отцу семейства:
– Митька приходил, просил у них плуг осмотреть.
Митька был сыном зажиточного и известного в округе мужика Прокопа Ивановича Бучинина.
– Роман пойдёт, посмотрит, – бросил Михаил. – День вон какой хороший выдался, пора пахать начинать. Я, пожалуй, начну, а Ромка может и без меня исправить, что не так.
Все знали, что Федорахины в округе слыли хорошими мастерами по слесарному делу, к которому Рому приучил все тот же дядя Василий.
Роман обрадованно крикнул:
– Сделаю, тятя!
Была у него на то волнующая душу и сердце причина. Васса, дочь Прокопа. Взяв инструменты, Роман быстрым шагом направился к воротам.
– Долго не задерживайся, жду на поле. Пахать будем до темноты и заночуем там же, чтобы с утра продолжить! – крикнул вдогонку отец.
Васса Бучинина унаследовала коренные черты местных красавиц. Чтобы представить этот типаж, надо знать историю этого края, где первые крестьянские поселения появились еще в XVII веке. Переселенцы приходили сюда по своей доброй воле либо бежали от крепостного права из Центральной России. В поймах рек Реж и Нейва они обнаружили плодородные земли, обширные луга для пастбищ и миролюбивых местных жителей – вогулов. Впоследствии многие из пришлых крестьян породнились с аборигенами. Потомки от смешанных браков унаследовали широкие скулы, смуглую кожу и темный цвет волос. Такова была и Васса: статная, темноволосая, со смуглой кожей, она выделялась среди своих сверстниц. А от предков, переселенцев из южной России, ей достались большие чёрные глаза. Не обидел её Бог и умом. Прокоп отдавал её на учёбу в городскую женскую гимназию, где дочь проучилась несколько классов. Но, узнав о непристойном поведении некоторых гимназисток, Бучинин забрал Вассу из города.
– Хватит ей и этой учёности, чтобы местных в земском училище обучать писать и читать! Тоже при деле будет.
А о прежней родине переселенцев напоминали названия сел и деревень: Саратовка, Тамбовка, Ярославль и Кострома. Многих в настоящее время уже и не существует.
Привольно жилось здесь значительной части крестьянского населения. Во второй половине XVII века сюда совершили опустошительный набег азиаты-степняки, практически уничтожив крестьянские поселения и угнав с собой большой полон. Но не могла благодатная земля снова не возродиться. Дорого было центральной власти держать здесь свою военную силу, когда на западных и южных её окраинах велись тяжёлые затяжные войны. А посему было учреждено вместе с Исетским казачеством и беломестное казачество. То есть людей, записывающихся в стражники, сажали на землю, давая им льготы от всех податей, но за это они несли тягло как по охранно-полицейской, так и по военной службе. Такими и были Федорахины, Крюковы, Бучинины и другие местные семьи, причём многие приходились друг другу родственниками в каком-либо колене. Впрочем, через полтора столетия, когда образовались на юге Урала и Сибири хорошо укреплённые казачьи линии, то есть в определённом смысле границы, и были присоединены к России Хива, Бухара, Дальневосточная республика, неспокойные Азиатские ханства, – нужда в местной военной силе потеряла смысл, и наши казаки превратились в простых крестьян. У местного населения сложился особый уклад жизни, появились своя культура, свои традиции. Выращенный и собранный урожай, мясо, молоко и другие сельхозпродукты селяне возили для продажи на уральские заводы и постоянно принимали участие в Ирбитских ярмарках. А когда начинались войны, мужики, как правило, бросали свое хозяйство, помня всё же своё какое-никакое воинское происхождение, и шли защищать матушку Русь.
И этот привычный, созидательный ход жизни разрушила грянувшая революция.
… Дом Бучининых стоял на высоком берегу Нейвы. Добротный пятистенок был окружён высоким плетнём. Подойдя к дому, Роман перевёл дух, встряхнулся и позвонил в колокольчик. Ворота открыл сам Прокоп. Поздоровавшись, хозяин провёл гостя в дом. Федорахина удивила праздно разодетая толпа гостей из богачей окрестных сёл. За столом сидели Клим Савотин, Иван Тюсов с сыном Гошкой и с его крестным Егором Куликовым и Митька, сын Прокопа, который когда-то был приятелем Романа. До мобилизации они вместе куролесили на игрищах, участвовали в стычках с парнями из других деревень, так как оба отличались незаурядным мастерством в этом деле. Если все Федорахины слыли в округе первыми борцами, а Роман играючи бросал гири через двухметровый забор и выигрывал поединки в борьбе на поясах, то Митька был первым в кулачном бою. Но вот с приходом новой власти их интересы и жизнь сильно разошлись. Вообще все в деревне: и кумовья, и друзья, и даже родственники, – с приходом новой власти разделились между собой невидимой межой и косо посматривали друг на друга. Одних обложили налогом и грабили продотряды, другие злорадствовали, третьи пахали, но, не являясь крепкими хозяевами-кулаками, обирались поменьше, озлобляя этим своих односельчан. Федорахиных ненавидели вдвойне за Василия, помня о его участии в делах против старой спокойной власти, а пришедшие фронтовики, встречавшие Федорахина на фронте как большевистского агитатора, наперебой рассказывали об этом. Кто знает, каково бы пришлось Федорахиным, если бы не владели они таким нужным для всех ремеслом – слесарничеством.
Прокоп провёл Романа прямо в горницу.
– А у нас праздник сегодня! Вассу просватываю. Вот, за Георгия! – и он, указав на Гошку, налил замершему на месте от неожиданности гостю полный стакан самогона.
– Выпьешь?
Сославшись на работу, которую пришёл делать, Роман отказался, но спросил:
– А почему весной решили?
Свадьбы в сёлах игрались осенью, после уборки урожая…
– А кто знает, что будет этой осенью, – помолчав, ответил хозяин.
Тем временем гости, разговаривавшие о чём-то своём, обратили внимание на вошедших.
– Вот вы из города приехали. Много с вас там большевики взяли за проданный хлебушко? – спросил Клим Савотин из села Невьянского[9].
– Ничего на этот раз, им не до нас – князей охраняют.
– А у меня всё выгребли, и ещё пообещались приехать домой с проверкой, – продолжал Клим.
– Мало им продразвёрсток, ещё и так грабят! – вставил своё слово Митька.
– У нас тоже с этой ихней развёрсткой приходили, не понимаю к чему всё это, – как бы оправдываясь за то, что в этот раз с них в городе ничего не взяли, проговорил Федорахин.
Вдруг Иван Тюсов, зло усмехнувшись, спросил:
– Что же, ваш Васька не объяснял вам, что к чему у них, смутьянов, будет?! Я слышал, он комиссарит сейчас где-то… Скоро у нас будет. Может, поэтому с вас ничего не взяли?!
Теперь на Федорахина смотрели налитые злобой глаза сидящих за столом крестьян. Роман невольно осмотрел горницу, остановив свой взгляд на дубовых табуретах. Если что, он сломает их о кулацкие спины… Но на помощь пришёл сам хозяин, прервав опасно затянувшуюся паузу:
– Ладно, пойдём смотреть то, зачем звал.
Они вышли на задний двор, и Роман осмотрел сломанный плуг. Торгуясь, сказал:
– Починить, конечно, можно, но это требует времени, а у нас сейчас страда начинается.
И заломил такую цену, чтоб досадить Бучининым за причинённую сердечную боль, что Прокоп перекрестился. Нет, его не тронули попрёки богатеев дядей Василием – но решение Прокопа выдать Вассу замуж за Гошку полостнуло парня по сердцу жгучей обидой. Ведь знали же Бучинины об их дружбе с Вассой! И одна мысль сверлила его мозг – поскорей встретиться со своей любовью.
Тем временем хозяин оправился:
– Хорошо, мы подумаем. Может, лучше выменяем вон у Клима в Невьянском новый плуг. И, провожая Романа, в воротах придержал парня за плечо:
– Ты смотри: к Вассе больше ни на шаг, она просватана, и ты её не позорь перед людями, понял?! По-хорошему тебя прошу! – уже с угрозой сквозь зубы процедил Бучинин.
И, видимо, решив, что перегнул палку, тут же похлопал парня по плечу.
– Не обижайся, Михалыч! Парень-то ты неплохой, да и в нашей деревне вы люди не последние, уважают вас за мастерство, хоть и мутит воду в ступе ваш Василий! Дело конечно не в этом, но ведь сам понимаешь, сродственники-то меж собой не женятся! А мы всё же в третьем колене приходимся…
«Это мы ещё посмотрим, по-хорошему или по-плохому!» – подумал про себя Роман и направился на помощь к отцу. Неподалеку от поскотины его окружили девки:
– Ну, что не весел? – спросила Клавка, подруга Вассы. – Бучинины хорошо приняли? Или жениха напугался? – продолжала смеяться Клавдия.
– Всё знаете… А где Васса?
– Дома сидит под замком, перечить взялась батюшке, – ответили хором девушки.
– Как-нибудь передайте ей: сегодня поработаю с отцом, а завтра к вечеру пускай ждёт, да окошко в спаленке не запирает! – и, прорвавшись через окруживших смеющихся девок, перепрыгнул забор поскотины и побежал к своему наделу.
Наступал летний вечер. Солнце катилось к закату, но до темноты было ещё далеко. Роман сходу принялся за работу. До сумерек они перепахали и засеяли чуть ли не четверть своего надела. Уже затемно сели у разведённого костра за ужин. Михаил, подбросив в костёр валежник и присев возле костра в предвкушении отдыха, заметил:
– Благодать-то какая, Ромка, у нас в сёлах. Не то, что в городе.
Нельзя было сейчас не согласиться с отцом. Действительно, ночь над прибрежными сёлами наступала во всех красках и звуках, которыми наделил эту землю Создатель. Там, внизу, под крутым берегом, тихо журча, куда-то вдаль катила свои воды Нейва, и оттуда доносились всплески и квакание лягушек. С другой стороны густой стеной темнел вековой лес. Оттуда слышалось пение и крики ночных птиц, кругом стрекотали цикады и кузнечики. Со стороны находившегося в версте села также неслись свои звуки: то собака залает, то пиликнет гармошка возвращающихся с гулянки селян или взвизгнет какая-нибудь из девок. А стоявший в воздухе запах цветущих трав, небо, усеянное звёздами, и вечерняя прохлада приводили уставших после тяжёлой работы крестьян в блаженство.
Вдруг конь Федорахиных заржал. Ему ответили ржанием из темноты. Пёс Стрелко, подняв уши, с лаем бросился к дороге, ведущей в соседнее село. Из темноты к костру выехали и спрыгнули с коней двое верховых – два бывших моряка Швейцов и Подкорытов. Оба сейчас занимали председательские места в советах: один в Монастырском, другой – в Путиловском.
– Здорово работникам! Привет, Михаил, привет, Роман! – подсаживаясь к костру, приветствовали хозяев подъехавшие.
– Василий скоро, говорят, будет в наших краях, – небрежно бросил Подкорытов.
– Да вы всё больше нас знаете, – ответил Михаил.
– А как же! В одной партии состоим. Видал я его в Петрограде – герой! На митингах выступает, говорит по-простому. Нам, солдатам и матросам, всё понятно: земля – крестьянам, фабрики – рабочим… А то попадутся такие крикуны: говорят, говорят, а о чём – и не поймёшь, – поигрывая плёткой, рассказывал Швейцов.
– Эх, работал бы Васька так, как болтает… – проговорил Федорахин-старший.
– Это ты брось. Твой брат и работать умеет! – недовольно перебил Подкорытов.
Ромка, в отличие от отца, наоборот остался доволен похвалой дяди, помня, как недавно о нём с ненавистью говорили гости Бучининых. Он тем временем разлил по кружкам заваренный чай из душистых трав. И гости перевели разговор на другую тему.
– Кулаки начинают поднимать голову. Как у вас – тихо или тоже начинают вражины против советов разговоры вести?
– Зайдите сейчас в гости к Бучининым – узнаете! У них там и Клим… – начал говорить Роман, чувствуя в приехавших помощников в отмщении своей обиды, но отец так взглянул на сына, что тот невольно замолчал, не договорив начатой фразы.
– Ничего, Роман, возьмёмся скоро и за ваших Бучининых, и за наших кровососов, – сказал Швейцов.
И председатели покинули стан. Проснувшись с восходом солнца, отец с сыном опять принялись за работу. Закончили опять в сумерках. Роман отпросился у отца сходить в село к молодёжи, чтоб немного развеяться. Искупался в нагретой за день Нейве и двинулся к дому Бучининых. Вечерняя тишина стояла над селом, натрудившиеся за день селяне отдыхали, сидя по домам. Ближе к пригорку, на котором стоял дом богатеев, Роман пошёл крадучись, перемахнул через изгородь со стороны огорода и подошёл к спальне Вассы. Условленно стукнул. Подождал. Никто не ответил. Тогда парень более настойчиво повторил стук. Сзади послышался какой-то подозрительный шорох. Федорахин обернулся. С кольями шли на него Прокоп, Гошка и Митька с огромной толстой жердью, и ещё чья-то фигура маячила в темноте. Путь к отступлению был отрезан. Видно, Бучинины решили проучить его всерьёз…
«Ну что ж, посмотрим, кто кого», – подумал Роман, наливаясь злобой. Самым опасным для него, конечно же, был Митька. Его первого и надо было нейтрализовать. Поэтому он и двинулся на самого опасного противника, но тот так махал колом, что, казалось, размозжит голову попавшему под его удар. Сделав выпад в сторону и пригнувшись, Федорахин удачно прошёл в ноги Митьки, подхватив его под колени, нанёс головой удар под ложечку в солнечное сплетение, и уже у падающего выхватил из рук кол. Но в то же время Роман услышал сзади тяжёлое дыхание самого Прокопа. Чуть скосив глаза и ещё не выпрямившись, Федорахин лягнул его ногой в промежность. Тот, вскрикнув, сел и скорчился. Ну всё! Теперь ты держись, женишок! Но Гошка повёл себя как-то вяло. Видно, не очень-то хотел драться и начал отступать от наседавшего Романа. Трусом при всём этом назвать его было нельзя. Поговаривали, что Георгий Тюсов на германской воевал в пешей разведке.
«Ещё бы! Заполучил девку и доволен… Я бы тоже на его месте со всеми ручкался да целовался, до мордобития ли?» – накалялся Роман.
И злоба с новой силой охватила его. Сделав прыжок, он догнал пятившегося Тюсова и, ловко уклонившись от удара, пнул его в живот. Георгий, согнувшись в три погибели, осел, но в это время страшный удар обрушился на голову Романа. Земля ушла у него из-под ног, он потерял сознание. Подкравшийся сзади к парню батрак Бучининых Федот по сигналу Прокопа саданул его деревянной колодкой по голове. Последнее, что слышал Роман, был крик Прокопа:
– Неужели убил?!
Все дальнейшее происходящее, когда его пинали, пытаясь добить, он уже не чувствовал.
Очнулся Федорахин в больнице села Монастырского. На его стон вошла сиделка и, увидев, что он открыл глаза, позвала врача.
– Ну вот, а ты умирать собрался! Долго жить ещё будешь, парень, если после таких побоев отошёл! А тут такая девица о тебе справлялась… – улыбаясь и радуясь спасению молодой жизни, тараторил не умолкая доктор.
Залечивая голову и сломанные рёбра после сделанной операции, Федорахин провалялся всю посевную. Несколько раз его посетил поседевший отец, так и не получивший ответ на вопрос «кто его так?» Друг Фёдор Крюков, который рассказал ему о свадьбе Тюсова и Вассы, зашёл как-то, и Швейцов рассказал, что его переводят на работу в город, и он сообщит об избиении бедного крестьянина и лично проследит, чтобы это дело было расследовано. Несмотря на тяжёлые травмы, силы быстро возвращались в молодое тело. Вскоре Роман уже начал ходить, а когда стал, превозмогая боль, подтягиваться на больничном заборе, то в одну из ночей ушёл из больницы. Пришёл в село, снова прокрался к дому Бучининых и поджёг.
Наутро Роман был уже в Алапаевске и пришёл по адресу, указанному Серебряковым во время той случайной встречи на Александровской площади.
Алексей Суворов подходил к дому купца Шишкина на углу улиц Торговой и Синячихинской. Здесь располагалось помещение Алапаевского спортивного общества и союза увечных воинов после того, как молодёжь из интеллигентных и состоятельных семей вместе с партией анархистов выжила общество из дома купца Меньшенина, находящегося в центре города. Было известно, что в выселении не последнюю роль играл Серебряков, подстрекаемый своими старшими товарищами из партии большевиков и стоявший во главе так называемого социалистического союза молодёжи.
Алексей увидел возле дома Василия Путилина, председателя союза увечных воинов, поручика Российской армии и сына пристава. А также сына купца Абрамова – офицера, поручика Матвея Абрамова. Почти одновременно с Алексеем из-за угла появился гвардии поручик Иван Обухов, сын знаменитого в прошлом алапаевского жандармского сыщика, о таланте которого ходили легенды. Говорили, что Обухов-старший вчерашним днём знал, что делалось за сто вёрст от города…
Иван оглядел друзей. Взгляд у него такой же, как у отца, проницательный. Если смотрит, то кажется, что видит насквозь.
– Что делать будем? – закуривая папиросу, обратился к подошедшим друзьям Василий.
– Что, всё-таки товарищи попросили нас и отсюда?! – вопросом ответил Алексей.
– А ты думал, они нас оставят в покое… – шумно вздохнул Путилин.
– Сказано же: экспроприация экспроприаторов, или мир хижинам, война дворцам, – усмехаясь, ответил Иван.
– Ладно, ребята, будем ждать, пока лопнет терпение у русского мужика! – бросил Суворов.
– А может к Семёнову податься на восток? – бросая в сторону окурок, обратился к офицерам Василий.
– Далеко. Да и не дадут добраться, там, я слышал, нашего брата по поездам только так чекисты вылавливают, – ответил Алексей.
Вдруг все, как по команде, замолчали. Вдоль по Синячихинской улице с северной части города к ним приближался комиссар юстиции Ефим Андреевич Соловьёв. Поравнявшись, взглянул на друзей красными глазами, дохнул перегаром. Видимо, комиссар хорошо погулял прошлой ночью, весь город знал, что за Соловьёвым водилось такое. Но остановил свой взгляд он лишь на одном Иване.
– Ну что, Обухов, на работу устроился или не желаешь трудом жить?
– Работаю счетоводом в потребкооперации на вокзале, – невозмутимо ответил поручик.
– Счетоводом?! – передразнил комиссар, изобразив пальцами шуршание купюр. – Всё, что полегче ищите… Смотри! Я глаз с тебя не спущу. Твой батенька попил нашей пролетарской кровушки!
И, буркнув себе под нос: «Ишь, собрались буржуазные отпрыски!» – сплюнул и пошёл, свернув на Торговую.
В 1905 году Соловьёв привлекался к уголовной ответственности за поджог и проходил по делу как уголовник, а не как политический, как он хотел представить это новой власти. Но Обухов-старший вывел его на чистую воду. Не слишком удавалась комиссару хорошая мина при плохой игре. Новой власти, конечно, он был нужен, а вот горожане-то благодаря сыщику знали про него всё, и поэтому он люто ненавидел Обуховых.
Офицеры молча проводили его такими же ненавидящими взглядами.
– Одного не могу понять: как мой младший брат Иллариошка с Серебряковым спутался? Я и внушал ему, кто такие большевики, и по шее пару раз надавал, а он так ничего и не понял, – сетовал о своём семейном горе Иван.
– Таких мальчиков Серебряков и обманывает, да ещё дураков малограмотных, – сказал Алексей.
– Он и нас облапошил! Кто знал, что он такая сволочь, думали – свой, фронтовик… Знали бы – на километр не подпустили бы к союзу, – добавил Василий.
В это время мимо них по Торговой, вниз к реке проходил учитель высшего городского училища, прапорщик Владимир Аполлинарьевич Плескачевский с удочкой в руке. Поравнявшись, он махнул им рукой, как бы позвав за собой. Возле закрытого и запечатанного большевиками дома Шишкина делать было уже нечего, и друзья двинулись за ним. Дойдя до реки, он закинул удочку и обратился к подошедшим друзьям:
– Господа, кажется, наступает решающий час. Только что мной получены сведения: восстали чехи! Вся полоса железной дороги находится в их руках от Самары до Владивостока! К ним присоединяются восставшие офицеры и крестьяне, бои уже ведутся на пути от Омска к Тюмени, от Кургана к Шадринску и от Самары к Симбирску! Большевики в панике! Наберёмся терпения, господа, и будем ждать!
– Я не хочу ждать, я готов сейчас идти туда, где бьют эту сволочь, и поскорей освободить Алапаевск! – воскликнул Василий.
– Господа, наше время ещё не пришло. Поэтому мой совет – набраться терпения и ждать своего часа, а сейчас разойдёмся и посмотрим, как будут развиваться события в нашем городе. А когда придёт наш черёд, я вас уверяю, нам дадут об этом знать, – внушительно и твёрдо сказал Плескачевский, который сам когда-то, в студенческие годы, участвовал в антиправительственных выступлениях, за что и попал в ссылку в Алапаевск.
В конце мая грозные вести пришли в Алапаевск. Совсем рядом, в соседней губернии, разыгралась жестокая война, причём доходившие до горожан слухи говорили, что на сей раз чаша победы склоняется не в сторону большевиков. В прифронтовых городах у них земля горела под ногами.
А случилось следующее: в 1917-м году из пленных чехов был сформирован корпус, насчитывающий до 40 тыс. человек, частями которого командовали нередко русские офицеры. Большевики, чувствуя постоянную угрозу от него, желали как можно скорее избавиться от этого формирования. И, наконец, по согласованию с бывшими союзниками, было решено перебросить корпус через Дальний Восток в Европу. Но от Германии тотчас же последовал ультиматум о недружественном акте. Она потребовала остановить продвижение корпуса, разоружить чехов и до конца войны содержать их как военнопленных. В противном случае Германия пригрозила разорвать Брестский мир и начать войну с Россией. На совете командования корпуса было решено начать восстание.
В Алапаевске срочно собрался совет общественной безопасности. Было решено на фоне надвигающейся опасности и из-за побега князя Михаила из Перми содержать князей как арестованных, под стражей. Председателю Алапаевской ЧК Говырину поручили очистить город от нахлынувших половников[10] и всякого подозрительного элемента. Приехавший из Екатеринбурга агитатор призвал поскорей покончить с гидрой контрреволюции. Совет постановил начать мобилизацию возрастов от 18 до 60 лет и сформировать полк. А для помощи в борьбе с белочехами сформировать и отправить отряд добровольцев, что вскоре и было сделано. К середине июня отряд был сформирован и собирался со дня на день выступить. Командиром его был назначен бывший офицер императорской армии, принявший идею левых эсеров, подпоручик Георгий Глухих.
В один из таких дней ранним утром и появился в городе Роман Федорахин. Несмотря на то что едва рассвело, Алапаевск был взбудоражен тревожной суетой, столь непривычной для Романа. В центре то тут, то там сновали красногвардейцы. Сам председатель союза рабочей молодёжи оказался на месте. Серебряков терпеливо, не перебивая, до конца выслушал сбивчивый рассказ Федорахина. Задумался…
– Хреново получается, товарищ Федорахин! Ваши крестьяне могут взбунтоваться и потребовать твоего наказания или выдачи! Не послушал ты нас в прошлый раз, ну да ладно. Найти выход, я думаю, все равно можно. Сейчас отправляется отряд на борьбу с белочехами, я свяжусь с товарищем Глухих, и он возьмёт тебя как подготовленного бойца с собой.
И точно: Серебряков, сказав кому-то несколько слов по телефону, бросил:
– Вот и всё, порядок! Теперь тебя как бойца красной гвардии, кроме нашей чрезвычайки, никто, никакой сход не тронет! Отправляйся на станцию, на складе получишь обмундирование. И там же сегодня собирается отряд.
На станции Романа кто-то неожиданно взял за плечо. Обернувшись, он увидел Ивана Кузьмича Швейцова.
– Ромка, так ты тоже с нами гидру уничтожать идёшь! Вот никак не ожидал, давай ко мне во взвод! – радостно воскликнул моряк. – Молодец, в дядю пошёл!
– Мы что, в пехоте воевать будем? – спросил новоявленный красногвардеец. – Я вообще-то кавалерист.
– Знаешь, брат, я тоже воевать с корабля привык, но эта война требует, чтобы мы сразу всеми умели быть.
Тут, судя по всему, появился сам командир в сопровождении комиссара, и раздалась команда: «По вагонам!» Швейцов подошёл к Глухих и что-то сказал, повернувшись в сторону Романа. Командир согласно кивнул. Матрос довольно хлопнул парня по плечу. «Теперь ты в моем взводе!» Только сейчас Федорахина отпустило напряжение последних суток. Всё-таки лучше воевать под командованием земляка. Да ещё если он так благоволит к его дяде… Отряд расселся по вагонам, и поезд, дав протяжный гудок, тронулся в грозное неизвестное.
В это же самое время, но из другого города, далёкого Омска, двинулись два других отряда, тоже из добровольцев и тоже на борьбу, но с другими захватчиками – большевиками.
Николай Казагранди после заключения большевиками Брестского мира решил сначала двинуться к себе на малую родину, где провёл немалую часть своего детства – в сибирский город Томск, но сестра Анна написала ему весточку, которую передал отец солдата, служившего в подразделении Казагранди. Солдат был его земляком, томичём. Его отец рассказал и о волнениях в городе, и о том, что большевики хватают всех офицеров. О Казагранди тоже спрашивали. Николай по совету своего однополчанина решил, затесавшись среди чехов, перебраться в Европу. На свою историческую родину, в Италию. Правда, не зная по-итальянски ни слова…
Ясно было одно: большевикам были не нужны его знания – ни юридические, ни военные. Вскоре окольным путем через знакомого офицера, который служил теперь у большевиков, Николай пробрался в Пензу и присоединился к идущему на восток эшелону. Здесь он неожиданно встретил своего друга по студенческим временам, балагура, весельчака и душу компании штабс-капитана Корнилия Цветкова, ехавшего ещё с двумя офицерами.
Корнилий их представил:
– Штабс-капитан Шипицын, штабс-капитан Метелёв.
– Он домой к семье, – указал на Метелёва Цветков. – А мы едем в Европу продолжать помогать союзникам добивать германца. Может, они потом помогут и нам.
– Я, наверное, с вами, – отозвался Николай. – Мне путь домой закрыт, у нас в Томске восстание, и большевики взялись в первую очередь за офицеров. Только вот что с моими? С Зоей, с моей Сашей? Отправил их двумя месяцами раньше в Омск, из Петрограда…
– Коля, мы наслышаны о тебе, о твоих подвигах на Моонзундских островах! Конечно же, твоё место с нами, – ободряюще сменил тему Шипицын.
– Значит, решено! Едем помогать союзникам.
– Извините, господа, у меня семья, мне нужно сначала их определить куда-нибудь. Забрать бы с собой в Европу…
– Будем стоять в Омске – вот и поищи своих! Поговорим с комендантом поезда, и вперёд! – отозвался никогда не унывающий Цветков.
– Было бы всё так просто, Корнилий, давно бы все свободные места в вагонах были заняты, а то смотри, как они просторно едут, – обронил штабс-капитан Метелёв. – И сами-то мы тоже с трудом сюда попали.
Эшелон медленно полз на восток, подолгу простаивая на встречных станциях. Как-то на одном из крупных полустанков Корнилий, прогуливаясь по перрону, увидел молодую женщину с чемоданом в руках. Офицер подошёл к ней:
– Извините! Я могу быть вам чем-нибудь полезен?
Дама подняла голову, и Цветков увидел красивое светлое лицо с голубыми глазами, подернутыми дымкой печали.
– Русский офицер в чешском эшелоне? Мне… очень нужно добраться до одного места… это совсем маленький городок… У меня там старый больной дядя. Доехать бы с вами хотя бы до Челябинска!
– Так едемте! Я вас уверяю: вы проведёте время в неплохой компании.
И взяв её чемодан, пошёл в вагон. Друзья, увидев их, поднялись и каждый представился. Так или иначе, на лице каждого отразилась радость от такого приятного и нежданного вторжения… Она также представилась каждому из них по очереди:
– Елена Орловская. Мой муж, поручик Орловский, погиб в начале этой кампании.
Она задержала свой взгляд на Корнилии, давая понять, что хотела бы, чтобы он был её покровителем в этой поездке. И с грустью обратилась ко всем:
– Значит, убегаете, господа офицеры? А кто нас будет защищать? Спасать Россию?
– Что вы, мы ещё сюда вернёмся! – с той жаркой уверенностью, которая свойственна лишь молодости, воскликнул Цветков. – И пусть попробует вас кто-нибудь обидеть!
Стояли тёплые майские дни. Поезд всё чаще и чаще стал останавливаться, и остановки становились все дольше. Теперь во время длительных стоянок эшелона Корнилий Цветков и Николай Казагранди проводили время в прогулках, которые сопровождались долгими беседами о настоящем и будущем. Николай рано потерял отца, итальянского инженера, которого пригласили в Россию для строительства железнодорожных тоннелей. Их строительство во второй половине девятнадцатого века только начало развиваться. Молодой инженер, приехав в Россию, с энтузиазмом взялся за дело. Вскоре женился на дочери сибирского купца. В семье родились двое детей: сын Николай и через два года сестра Анна. Но суровый сибирский климат подорвал здоровье итальянца. И отец, тяжело заболев, умер. Николай, с трудом пробивая себе дорогу, окончил Владивостокскую гимназию. Затем поступил в Казанский университет, где изучал правоведение.
Во время учебы он женился на Зое Жуковской, дочери русского дворянина и интеллигента. Всё свободное время ему приходилось зарабатывать деньги на проживание и учёбу. И вот, наконец, успешное окончание университета! Но не успел новоиспечённый адвокат приступить к работе, как разыгралась великая война с Германией. Казагранди в числе добровольцев почти с первых дней оказался на фронте. Вместе с женой приехал в Петербург, где окончил краткосрочное инженерное военное училище и участвовал в тяжёлых боях за Моонзундский архипелаг. В разгар войны у Николая родилась дочь…
Его друг Корнилий, а если точнее Корнилий Адрианович Цветков, был железнодорожным инженером. Случившуюся революцию встретил в звании штабс-капитана. Остроумный и заводной, он располагал к себе женщин, но в вихре военной смуты молодой офицер еще не встретил ту единственную, которая могла бы стать его женой. Однако приходит время, и такая встреча случается с каждым из нас, не выбирая ни места, ни времени. Так случилось и с ним, молодым офицером. Молодая незнакомка, встреченная им на полустанке, ставшая вдовой в двадцать четыре года, пленила его сердце. Узнав, что он родом из Тверской губернии, а его родной дядя живёт в Тобольской губернии, где до последних дней находилась царская семья, Елена поведала ему, что путь её лежит как раз в те места, в Алапаевск, куда сейчас большевики вывезли Великих князей. Дядя, известный горный инженер на Алапаевских рудниках, обещал устроить её работать учительницей в женскую гимназию.
При расставании на станции Челябинск молодой офицер уже чувствовал, что любит. Прижав её руку к своему сердцу, он попросил:
– Обещайте мне, Елена, что будете ждать моего приезда с предложением… разделить мою судьбу.
Ему показалось неуместно напыщенным и драматичным произнести здесь, в этом вокзальном бесприюте, ритуальные слова с предложением руки и сердца… Елена все поняла.
– Я вам отвечу «да»! Корнилий Адрианович, хотя идёт война, и кто знает, что с нами будет завтра, но пообещайте и вы, что при первой же возможности там, в Европе, вы поставите вопрос перед союзниками о спасении вывезенных в Алапаевск Романовых! Быть может, этим вы и мне поможете, и приблизите день нашей встречи.
И офицер Цветков дал слово при первой же возможности вернуться в родные места, разыскать её и сделать всё, от него зависящее, для вызволения Великих князей из большевистского плена.
А друзья вместе с чешским эшелоном двинулись дальше. Но на станции Курган к поезду неожиданно подошли какие-то люди в штатском и потребовали у командира эшелона поручика Гравчека разрешения на проверку документов и арест обнаруженных русских офицеров. На что поручик, бурно отреагировав всеми известными ему русскими ругательствами, сказал, что если хоть один человек из его эшелона пропадёт, то он поставит на дыбы весь город. И тут же дал команду расчехлить имеющееся орудие и пулемёты. Гости сейчас же убрались восвояси. И поезд двинулся дальше.
Но не проехали они и суток, как им навстречу прибыла делегация большевиков из Омска с предложением сдать всё имеющееся в эшелоне оружие. На что командир эшелона попросил дать время на связь с командованием и на свои раздумья. И в тот же день от командира корпуса Войцеховского командование эшелона получило известие о восстании и захвате Челябинска его подразделениями. А заодно приказ занять город Омск.
После короткого боя на прилегающих к реке Иртыш и непосредственно к городу станциях всё было кончено. Над городом взвился российский флаг. Оказалось, что здесь их уже ждали, и при приближении эшелона офицеры под командованием Иванова-Ринова и Гришина-Алмазова подняли восстание. Вскоре известия о мятежах против советской власти и расширении восставшими территории вглубь от железной дороги посыпались со всех сторон.
Друзья собрали свой небольшой совет. Николай достал карту, офицеры осмотрели все места, занятые чехами, и Казагранди высказал своё предложение: собрать из офицеров-добровольцев партизанский отряд и выступить с ним по Иртышу и Тоболу на Ирбит и Алапаевск для спасения Романовых и помощи восставшим с тыла.
– А ты думаешь, Коля, те, кто наступает по железной дороге, подойдут туда позже нас? – спросил Корнилий. – Может, нам лучше сражаться в их рядах?
– Я никого не уговариваю. Это дело добровольное, а насчёт того, кто быстрее, думаю, что сейчас красные все силы бросят туда. И вся колонна будет медленно продвигаться с тяжёлыми затяжными боями, да ещё тянуть за собой тяжёлое вооружение, а мы с малым вооружением, обходя большие населённые пункты, быстрей достигнем цели. И заодно и у большевиков оттянем на себя кое-какие силы от основного фронта.
Все согласились. И штабс-капитан, герой боёв за Моонзунд, отправился со своим предложением к Иванову-Ринову. Глава восставших молча выслушал Николая и, подумав, сказал:
– Если нужно немного народу, то, конечно, такой отряд мы наберём и снарядим, а вообще хорошее дело вы задумали, ребята.
Условились, что сначала Казагранди и Метелёв встретятся с семьями, а затем начнут совместно с Ивановым-Риновым формирование отряда.
И вот десятого июня боевая единица из 72 смельчаков выступила из Омска вниз по реке Иртыш, имея два парохода и вооружившись одним трёхдюймовым орудием без прицела и двумя пулемётами. Такому быстрому набору людей способствовало большое количество бывших военнослужащих в Омске, оставшихся при большевистской власти не у дел.
Подполковник Иннокентий Семёнович Смолин ранним июньским утром вышел из вагона на омский перрон. Выбритый, подтянутый… в нем уже ничего не осталось от прибывшего в Курган неухоженного оборванного мужика. После неудавшегося восстания в Туринске, маленьком зауральском городке Тобольской губернии, ему пришлось пробираться к захваченной повстанцами сибирской магистрали густыми лесами, кое-где через болота и реки, обходя стороной большие населённые пункты. Благополучно добравшись до Кургана, офицер встретил своих друзей по германскому фронту, которые ввели его в курс дел. И Иннокентий сразу же решил, что его место среди восставших. У него как у командира разведывательных подразделений сразу же возник свой план действий. Помывшись в бане и приведя себя в порядок, он направился в Омск, где полным ходом шло формирование частей Российской армии. Иванов-Ринов радостно принял вновь прибывшего офицера. Но узнав, что Смолин прибыл с территории, контролируемой красными, бывший жандарм с недоверием уставился на подполковника.
– Дело, о котором вы говорите, конечно, хорошее, – осторожно начал командир повстанцев. – Мы только что сформировали такой отряд и отправили в тыл красных во главе… кажется, с капитаном Казагранди. Было бы хорошо, если бы его отряд действовал на северном фланге наших колонн, а ваш – на южном. Но позвольте поподробнее узнать о вас. Например, кто из офицеров нашего округа может за вас поручиться?
Иннокентий, с пониманием отнесшийся к недоверию, откровенно рассказал о себе и своей семье, оставшейся в Туринске. Родом он был коренной сибиряк. Родился в 1881 году, в 1905-м окончил Иркутское военное училище. С июня того же года участвовал в войне с Японией, где получил первую награду – орден святого Станислава 3-й степени. После войны служил здесь, в Омске, в 11-м Сибирском полку. С июля 1914-го на германском фронте в составе 4-го Финляндского полка, затем в третьем. Награждён мечами и бантом к ордену Святого Станислава 3-й степени, орденами Святой Анны 4-й степени с мечами, Святого Станислава 2-й степени, Святой Анны 3-й степени с надписью «За храбрость», Святого Владимира с мечами и бантом, георгиевским оружием… Получил монаршее благоволение.
Иннокентий Смолин последовательно командовал разведротой, батальоном, затем был помощником командира 3-го Финляндского полка. Произведён в капитаны, затем стал подполковником. Войну он закончил в ноябре 1917 года. И женился на сестре милосердия Вере Ивановне, дочери туринского лесопромышленника. Рассказал он и об участии в разгромленной Туринской офицерской организации. После упоминания фамилий подполковника Панкова и полковника Вержбитского Иванов-Ринов заулыбался, и, позвав вестового, куда-то его отправил. Через некоторое время солдат-посыльный привёл Вержбитского. Знакомые по фронту офицеры обрадовались этой встрече. И всё недоверие к вновь прибывшему воину исчезло. Его отряд так же, как и в случае с Казагранди, был сформирован в короткий срок все по той же причине: Омск в то время был переполнен жаждущими сражаться офицерами, солдатами, бежавшими и спасающимися от большевиков крестьянами, рабочими и интеллигентами, – в общем, теми, кто не угодил советской власти. 20 июня отряд в количестве ста человек выступил из Омска. Его действия были сосредоточены в треугольнике: Курган Тюмень, Камышлов.
После короткого обучения в Екатеринбурге красный отряд алапаевцев под командованием Георгия Глухих был переброшен по железной дороге на станцию Нязепетровск[11], навстречу быстро продвигающимся к Екатеринбургу чехам и белоповстанцам. Здесь у Романа произошла неожиданная встреча.
Дело в том, что их отряд вошёл в группу латыша Зонберга, на которого большевистское командование возложило оборону Екатеринбурга. Сюда же включили и отряд московских добровольцев под командованием товарища Бахтина, причём отряд алапаевцев присоединили к последнему, и общее командование также возложили на командира и комиссара московского отряда. Когда во время смотра, устроенного перед отправлением войска к месту боевых действий, командир и комиссар обходили ряды красноармейцев, Федорахин издали почуял в комиссаре что-то знакомое, а когда очередь дошла до взвода Ивана Кузьмича Швейцова, тот неожиданно поздоровался с комиссаром за руку и назвал его по имени и отчеству. Василий Иванович… Так это же сам дядя Василий! Тут уж Роман готов был броситься дяде на шею, но сдержался и стал дожидаться, пока Василий Федорахин пройдёт мимо него, но комиссар по кивку матроса повернул голову и встретился взглядом с племянником. Василий подошёл к нему и, обняв, крепко поцеловал:
– Вот так радость, племянник вместе со мной! Пошёл по моим стопам… Ну, давай, Ромка, вместе послужим делу революции! Как там, в деревне все живы-здоровы?
– Все, – коротко ответил молодой красноармеец.
– Вот разобьём контру – и сразу туда, – сказал дядя и направился дальше вдоль строя.
В дороге поезд несколько раз обстреляли, и красноармейцы выходили разбирать завалы. А один раз со стрельбой пришлось разоружать свой пермский отряд и отправлять обратно в тыл для переформирования и суда над ними – за попутный грабёж крестьян.
По прибытии все отряды сразу же распределили по участкам. На взвод Швейцова была возложена задача оборонять железнодорожный мост через Сергу[12]. Красноармейцы, разбившись на две группы, заняли оборону по обе стороны железной дороги, подходившей к крутому берегу реки. Командир послал двух человек на несколько километров вперед, чтобы они разрушили полотно железной дороги и заняли оборонные позиции. Сутки прошли спокойно, но на следующие прибежала дальняя застава с криком:
– Идут! Много, с бронепоездом!
Швейцов дал команду приготовиться. Раздались странные раскаты грома, и что-то засвистело над головой. Кто-то из бывших фронтовиков сказал: «Пристреливаются. Надо было окопы поглубже делать». Но вот снаряды стали ложиться совсем близко, поднимая столбы дыма вперемешку с землёй.
– Отходи, прижимайся к мосту! Мост они трогать не будут, он им нужен целым! – скомандовал Швейцов.
Внезапно обстрел прекратился. Снова раздалась команда:
– Занимай окопы! Сейчас атака начнётся!
Вскоре Роман увидел впервые тех, с кем воюет. Впереди замелькали фигуры наступающих. Противник двигался вперёд, рассыпавшись в редкую цепь, передвигаясь короткими перебежками. С правого фланга заработал пулемёт. Пытаясь перекричать шум стрельбы, Швейцов закричал:
– Не одиночными стреляйте! Залпами по наступающим! Огонь!
Снова застрочил пулемёт. Наступающий противник залёг, в то же время продолжая вести огонь. К Швейцову подбежал Чечулин, член социалистического союза молодёжи, и что-то закричал, показывая назад, на противоположный берег. Матрос обернулся и, выругавшись, скомандовал:
– Разворачивай пулемёт! Нас обошли! Спасибо соседям, удружили!
Очумевший от первого в своей жизни боя, Роман тоже повернул голову и увидел, как с противоположного берега на мост заходят какие-то люди. Пулемётчик не двигался, лежал за пулемётом, застыв в неудобной позе. Командир, подскочив к нему, оттолкнул в сторону и, развернув его, дал по мосту длинную очередь. Зашедшие на мост отступили с него и открыли огонь с противоположного берега по защитникам моста. Теперь красный отряд обстреливали с двух сторон. Появились убитые и раненые. Впереди что-то зашумело. Кто-то из бойцов крикнул:
– Кажется, они полотно починили, сейчас бронепоезд сюда подойдёт!
– Собрать всех под мостом! Будем прорываться! Ты, Пётр, заложи гранаты под полотно, рванём ещё раз, сам мост нам уже не взорвать! – обратился Швейцов к пожилому бойцу.
Под мостом возле командира собралось около двадцати человек.
– Как с ранеными?
– Слушай команду! – получил Федорахин вместо ответа. – За мной! Держаться ближе к мосту! Вперёд!
Роман бежал, стараясь держаться сбоку от командира. Вот вода по колено, по пояс, по грудь, кто-то уже нырнул и поплыл. Противник, видимо не ожидавший такого наглого манёвра, не сразу заметил два десятка переплывающих через реку людей. Но, заметив, открыл шквальный огонь. Вот уже и берег. Роман не видел, сколько уцелевших бойцов вышло из реки. Рядом по-прежнему был Швейцов, а с другого бока – Чечулин. Наперерез выскочило несколько чехов.
– В штыки!
Но Федорахин застыл в ужасе от такой близости с противником. Прямо на него набегали три молодчика.
– К чехам захотел! Не помилуют!
И пинок сзади немного отрезвил его. Всё дальнейшее происходило, как в страшном сне. Ткнулся лицом в траву Чечулин. Швейцов выстрелил в одного из чехов, возникших перед Романом. Неожиданно для самого себя Федорахин размахнулся, и штык его винтовки с хлюпающим звуком вошёл во что-то мягкое. Выдернув штык и перескочив через убитого им врага, он не оглядываясь устремился вперёд к лесу. Только когда замелькали деревья, он остановился. За ним никто не гнался. Не зная, что делать дальше, молодой красноармеец пошёл назад. Вскоре на опушке леса он вначале услышал голоса, а затем увидел человек семь красноармейцев из своего отряда во главе со Швейцовым. Один из бойцов подталкивал кого-то впереди себя штыком. Увидев Романа, все обрадовались.
– Ну, ты дал! Так бежал, что мы думали, до Екатеринбурга тебя на дрезине не догоним.
Федорахин огрызнулся:
– Я команду выполнял. Это всё, что осталось от нашего отряда?
– Мы вот пленного взяли, – вместо ответа услышал Роман и только в этот момент увидел, что рука у командира на перевязи.
– А ты молодец, не растерялся! Вовремя свой штык использовал, – продолжал его хвалить пожилой боец.
– Я плохо всё помню, всё происходило, как во сне.
– Ничего… Такое со всеми в первый раз происходит.
Матрос обратился с вопросом к пленному:
– Ты русский офицер?
– Да.
– Какие части, в каком количестве и с каким вооружением на нас наступают? – продолжал допрос Швейцов.
– Я кадровый офицер Русской Императорской армии. Товарищи большевики, или как там у вас обращаются, я на такие вопросы отвечать не намерен!
– Расстрелять гниду!
Пленного поставили к дереву.
– Давай ты! – указал на Романа моряк.
Федорахин поднял винтовку и отпустил дуло вниз. Нет, не мог он просто так убивать человека связанного, находящегося в его власти, не испытывая к нему никакой злобы. Другое дело в драке, в перестрелке, в бою, но стрелять в человека, только за то, что он офицер и выполняет свой долг, пусть даже на стороне врага… Обо всём этом нужно переговорить с дядей. Как комиссар он должен знать, как поступать в таких делах. К тому же Роман, с ранних лет трудившийся на земле, не испытывал ненависти к офицерам. Ведь, в сущности, он служил с ними в одной армии, когда был в учебном полку. Он был исполнительным, устава не нарушал и в конфликты с командирами не вступал.
– Не могу. Как хотите, я не буду!
Тогда один из красноармейцев, выхватив шашку, зарубил повстанца…
Пешком по шпалам добрались до станции Ункурда[13], где располагался штаб. Там узнали о гибели командира Бахтина. Другие отряды также понесли серьёзные потери и отступили с обороняемых рубежей. В штабе их встретил дядя Василий тем же вопросом, что и Роман:
– Это всё, что осталось от вашего отряда?
Швейцов рассказал ему о ходе боя и причине их отступления, не забыв похвалить его племянника. Комиссар согласился, что в сложившейся обстановке другого выбора у командира не было, и остался недоволен только расстрелом пленного.
– Зря расстреляли языка, может, мы заставили бы его стать разговорчивее.
Вскоре на замену разгромленных частей Зомберга пришёл Первый горный полк, полностью укомплектованный бывалыми фронтовиками, а алапаевцев и других добровольцев через Верхний Уфалей[14] отправили в родные города на переформирование и отдых. Комиссара Федорахина вызвали в Екатеринбург, и Роман снова распрощался с дядей.
В середине июля, когда войска сибирского правительства были на подступах к Тюмени, а Чешский корпус под командованием Сергея Николаевича Войцеховского подходил к Екатеринбургу, в Алапаевске неожиданно для местного большевистского руководства появился высокий гость. Появился инкогнито. Сразу с вокзала, никуда не заходя, он направился в ЧК, к председателю грозной организации и потребовал немедленно собрать совет общественной безопасности. И первый взял слово:
– … значит, в момент когда наши войска доблестно отстаивают завоевание революции, а контра повсеместно поднимает голову, ваши
Товарищ Зофаров не говорил, а кричал, переходя на режущие слух истеричные ноты.
– Расстрелять?! – спросил Говырин.
– Стереть с лица земли, чтоб ничего от этой фамилии не осталось! – рявкнул высокий гость и уже спокойным голосом тихо добавил:
– Одновременно в Екатеринбурге принято решение ликвидировать Николая Романова с семьёй.
– Без суда и следствия, что ли? Даже нас в 1905-м судили за бунт, – тихо буркнул Соловьёв.
– Есть ли приказ Ленина? – спросил Говырин.
Побледневший военный комиссар города тихо проговорил:
– А, может, не выполнять этот приказ?
Приехавший заместитель Екатеринбургского совдепа, взвизгнув, снова сорвался на крик:
– О ваших загулах, позорящих имя коммуниста, товарищ Соловьёв, знает всё руководство партии! Мы перестанем закрывать на это глаза, и вы вылетите в два счёта из наших рядов и потеряете ваше тёплое местечко! А вы, Говырин, в условиях приближающейся войны и возможного мятежа в вашем городе убережёте Князей?! Ну, а вы, Павлов, сумеете разбить белогвардейцев под Алапаевском? Что-то я в этом сомневаюсь. Так у нас с вами дело не пойдёт! Данной мне властью свыше я приказываю в трёхдневный срок решить этот вопрос!
И, поднявшись, направился к двери, давая понять, что разговор окончен. Напоследок председатель городского совета крикнул:
– Мы что… мы готовы. Если партия сказала, мы всё сделаем.
За уходящим Зофаровым молча стали расходиться и алапаевские комиссары, причём лица их выражали совершенно разные, порой противоположные друг другу эмоции. Первым вышел насупленный Соловьёв, который за воротами чрезвычайки зло выругался:
– Пошли к чёрту! Пусть ищут кого-то другого, кто будет это исполнять…
Шёл с задумчивым лицом Говырин, печальным и растерянным казался инженер Родионов. Злым и решительным был Смольников. Не знал тогда комиссар Смольников, что и его самого ждёт та же участь, что и Великих гостей. И даже еще худшая, потому что его убьёт та самая власть, которую он защищал и готов был ради неё на всё. Даже на убийство беззащитных людей…
Утром 16 июля Николай Говырин по дороге в чрезвычайку, на пересечении улиц Пушкина и Вокзальной встретил Ефима Соловьёва с чемоданом.
– Куда это ты, Ефим, собрался, да ещё накануне такого дела?
– В Ирбит еду, учителя моего сына выручать. Того, что у нас раньше работал. А то ещё чрезвычайка, не разобравшись, расстреляет.
– Старик, – это была давняя подпольная кличка Соловьёва, – неужели нельзя туда командировать кого-нибудь другого? А то получается, что ты доброе дело едешь делать, а мы здесь злодейство совершаем? – с укоризной спросил Говырин.
– Я, Коля, уже высказался по этому поводу. Романовы, конечно, первые контры и эксплуататоры, но чтоб так… увольте! – сказал комиссар юстиции и пошагал к вокзалу, где уже надрывно загудел паровоз.
Вечером после молитвы Великий князь Сергей Михайлович, дядя императора Николая II, обратил внимание, что караул совсем незнакомый. Когда собрался раздеться, чтоб отойти ко сну, в дверь вдруг постучали. Вошли председатель чрезвычайки и инженер Родионов. При виде инженера Романов внешне успокоился, хотя какая-то смутная тревога продолжала сохраняться. Родионов объявил:
– В связи с грозящей городу опасностью от наступающих белогвардейцев, а также от возможного выступления местной буржуазии решено переправить вас в безопасное место.
В голосе инженера почувствовались неуверенность и испуг. «Всё становится ясным», – подумал Великий князь.
– У нас мало времени, поэтому на сборы даём полчаса. Возьмите с собой самое необходимое! – приказал председатель чрезвычайки.
И незваные гости удалились. Сергей Михайлович сейчас же постучался к Великой княгине Елизавете и после разрешения вошёл.
– Вот и всё, кончаются наши муки, большевики решили с нами кончать! Будем молиться, матушка, и, как Господь, взойдём на голгофу, – сказал Сергей Михайлович.
– Написано: принимайте всё с радостью. Ладно, приготовимся. Да… мне недавно прибывшая в Алапаевск под видом учительницы княгиня Орловская сумела через нашу кухарку передать записку, которую я сейчас же уничтожила. Нас пытаются освободить. Путём переговоров с большевиками в Москве, через дипломатические миссии… и в Европе тоже наши люди поднимают общественное мнение. Здесь княгиня тоже установила связь с местной офицерской организацией. К нам просьба держаться… – полушёпотом проговорила княгиня.
– Наверное, уже поздно, примем крест, который вручает нам Господь! А молодёжи не будем пока ничего говорить, – сказав это, князь удалился.
В коридоре школы вновь застучали шаги:
– Скоро вы там? Поторапливайтесь! Брать с собой только самое необходимое, остальные вещи вам потом доставят! – нетерпеливо крикнул председатель чрезвычайки. Вскоре пленники напольной[15] школы, привыкшие за последнее время ко всему, покорно собрались возле стоявших на улице подвод. Сергей Михайлович увидел, что для каждого из них предназначалась отдельная подвода.
– Всё, рассаживайтесь, господа Романовы, – со злой иронией в голосе проговорил стоявший рядом с передней подводой политический комиссар города Смольников. Каждого из них рассадили по подводам, и с каждым, кроме кучера, сел человек в штатском. Лошади медленно тронулись, увозя в последний путь пленников этого маленького уральского городка.
Ехать пришлось долго, через некоторое время пути кортеж остановился. Неожиданно сидевший рядом с князем накинул ему на голову рубаху. Раздался голос: «Давай по одному!» До Сергея Михайловича стали доноситься глухие удары и приглушённые вскрики. Его тоже подняли и повели.
– Дадите мне помолиться, господа большевики? – попросил князь.
– Это можно, только побыстрей, времени у нас маловато, – сказал сопровождавший его чекист.
Перекрестившись, бывалый воин и офицер собрался с силами, которыми его могучую фигуру Господь не обидел. Нет, не мог он просто так уйти без борьбы. Ещё мгновение – и он, схватив двоих, ближе всех стоящих к нему, и треснув их лбами, толкнул в зияющую пропасть шахты. Потом поймал за шиворот следующего, но тут грянул выстрел, и Великий князь рухнул, как могучий дуб, поваленный грозной стихией. А из шахты раздалось пение церковного псалма. Исполнители воли «революционного народа в лице партии большевиков» бросили в ствол шахты несколько гранат и хладнокровно, не оборачиваясь, отправились в обратный путь. А крестьяне окрестных деревень ещё долго слышали подземное пение и стоны. Казалось, что плачет сама земля.
Жители города ночью были разбужены поднявшейся стрельбой и взрывами гранат. Наутро появились расклеенные объявления о похищении Великих князей бандой белогвардейцев. Но этому мало кто верил из горожан. Только по утрам, когда на северную часть города спускался туман, люди видели силуэт белой женщины, медленно идущей по улице и осеняющей всё на своём пути крестным знамением…
В конце июля поредевший отряд Георгия Глухих прибыл в Алапаевск. В связи с новыми победами белых в городе было неспокойно. По объявленной мобилизации в алапаевских волостях и прилегающим к ним ирбитским создавался полк. К их прибытию уже три батальона были сформированы. Причём в этом подразделении присутствовали все рода войск: была здесь и артиллерия, и пехота, и кавалерия, даже инженерная рота.
Прибывший отряд распределили по этим трём батальонам, а Глухих стал командовать 2-м батальоном. Романа Федорахина как бывшего кавалериста определили по назначению в 1-й батальон, которым командовал Коростелёв, рабочий Шайтанского завода, вальцовщик, любитель выпить и поскандалить. Вновь созданную боевую единицу сейчас же начали обучать бывалые фронтовики, равномерно распределённые по ротам. Полк получился самым разношёрстным, кого здесь только ни увидел Роман… Вчерашние рабочие, крестьяне, в том числе и его земляки, совсем ещё безусые юнцы – и пожилые мужики, а в обозе служил даже безрукий! Однажды увидев Серебрякова, Роман подошёл к нему и спросил:
– Ну и воинство собрали! А где бывшие фронтовики?
– Кого нашли, кто сам добровольно вызвался, вроде тебя – их распределили по частям полка. А вообще эти бывшие – народ ненадёжный, бунтовали в Старой армии, бунтуют и сейчас.
– Не без вашей помощи… Ну да ладно, у кого мне можно домой отпроситься?
– Нежелательно тебе там появляться. Неспокойно сейчас в сёлах, начиная с Монастырского и Костино[16], – везде восстания. Придёшь туда победителем вместе с Красной армией.
Весь город был превращён в военный лагерь. Все административные помещения были заняты под казармы. Роман, определённый в первый батальон, занял место в одной из таких казарм. На следующий день погнали всех на стрельбище: кого на Елуниху, кого на Средние Ямы. Здесь Федорахин неожиданно встретил своего соседа дядю Гордея, одного из захудалых жителей деревни, вечно пьяного и весёлого крестьянина. Он часто батрачил, как в своей деревне, так и в других деревнях. Несмотря на то, что у него была большая семья, полученный им заработок, как правило, шёл на пропой.
После стрельбы Роман подошёл к нему:
– Дядя Гордей, как там наши?
– А, Роман! Привет! Твои ничего живут, вот только на тебя мужики злые за поджог.
– Какие это мужики, Бучинины, что ли?
Гордей ухмыльнулся:
– Сход собирали. Отцу твоему досталось, отречься ему от тебя советовали.
– Ладно, мы ещё туда вернёмся и разберёмся.
Вдруг дядя Гордей хитровато сощурил глаза:
– А своего дружка ты не видал, Митьку? Тоже в нашем батальоне, в наряде сегодня по городу патрулирует.
– Митька в Красной армии?!
Роман скорее бы поверил, что Нейва повернулась вспять…
– Врёшь!
– Сам увидишь! – торжествующе сказал односельчанин.
Вечером Федорахин пошёл прогуляться. Ноги сами понесли его к напольной школе. По возвращении после военных действий в Алапаевск, его, как и прочих, поразила новость о похищении князей. Многие красноармейцы недоумённо задавались вопросом, как в городе, наводнённом войсками, могло произойти такое?! Подойдя к зданию школы, красноармеец долго стоял, вспоминая тот весенний день, идущих в церковь мужчин и белокожую женщину с таким запоминающимся лицом… Затем направился в казармы третьего батальона, где служил его дружок Федька.
Но не успел он сделать и несколько шагов, как его окликнул женский голос:
– Господин солдат!
Роман обернулся. Перед ним стояла голубоглазая красивая горожанка.
– Я не господин.
– Ох! Извините, товарищ красноармеец, вы не проводите меня до моей квартиры по незнакомому городу. Я учительница Елена Орловская.
Федорахин как деревенский житель не жаловал вниманием городских девок, не понимая, каким образом эти изнеженные создания могут быть помощницами в хозяйстве. Нехотя он кивнул и пошёл с ней рядом.
– Вы, очевидно, скоро идёте на войну?
– Не знаю. Скажут – пойдём, – ответил Роман.
– И вы будете стрелять в своих?
– Они тоже будут в нас стрелять.
– Как это всё ужасно! Ведь у меня там друг… – тихо сказала учительница.
– Офицер, наверное? – спросил Федорахин.
– Разве все офицеры плохие люди? Вот как те князья, которых содержали в той школе, на которую вы так долго смотрели…
– Я ничего не сказал о них плохого, просто они идут на наш город войной, а мы его защищаем.
Роман попытался разъяснить по-своему происходившие события, но давно уже чувствовал, что и сам многого не может понять. Ведь в отличие от дяди, Серебрякова и Швейцова он оказался в рядах красной армии из-за неудавшейся любви, злобы на обидчиков и, наконец, во имя собственного спасения от ответственности за содеянное. Прощаясь со своей спутницей и желая смягчить свои первые грубые ответы, он в смятении сознался:
– Знаете, Елена, я и сам не понимаю, что происходит. Если бы не девка, вряд ли я здесь оказался бы. И поверьте мне, я ничего не имею против вашего жениха.
– Дай Бог, чтобы вы прозрели, ведь вы ещё молоды, – сказала на прощание Орловская.
Зайдя в казармы третьего батальона, Роман не нашёл Фёдора, и передав записку одному из красноармейцев, отправился в свой батальон. На улице уже стемнело. Дорога в его казарму лежала через мост, соединяющий северную часть города с южной. Когда-то под этим мостом бурлила вода, а потом спустили плотину, от реки остался один ручеёк, а по дну пруда проложили железную дорогу. Через этот мост и пошёл молодой красноармеец. Далеко со стороны вокзала раздался гудок паровоза. Он повернул голову и, остановившись, несколько минут стоял, всматриваясь в ночную даль. Вдруг что-то твёрдое упёрлось ему в спину.
– Ну что, поджигатель, попался! – раздался торжествующий знакомый голос.
Роман обернулся и увидел стоявшую за спиной троицу: ухмыляющегося Митьку Бучинина, Тюсова с направленной на него винтовкой и ещё одного незнакомого красноармейца.
– Сейчас ты упадёшь на колени и попросишь прощения, которого ты не заслуживаешь, так как связался с красными. А затем сиганёшь вон туда под мост, а мы вдогонку выстрелим. Останешься живым – твоё счастье, а нет – не обессудь.
Федорахин стал молниеносно соображать, как выйти из сложившейся ситуации. Страха у него не было, это были его враги, и он их ненавидел за нанесённые обиды. Знал, что Митька вначале покуражится, а только потом приступит к исполнению своей угрозы, и поэтому он решил выиграть время, чтобы в подходящий момент первым нанести удар.
– Митька, да ведь вы и сами красноармейцы!
– Но мы-то здесь долго не задержимся. Ну, давай…
Договорить он не успел. Краем глаза Роман увидел мелькнувшую в воздухе ногу, услышал вскрик Тюсова, и Митька, отлетев, упал навзничь. Третий попытался снять винтовку, но Федорахин уже достал наган и направил на него. Всё прояснилось: перед Романом стоял китаец в форме красноармейца:
– Это наша национальная борьба, у вас русских такой нет. А мы и без оружия так воевали. Но давай их в штаб доставим! – услышал Роман, удивившись такой чистой русской речи.
Вдвоём они обезоружили нападавших, связали им руки и доставили в штаб. Несмотря на поздний час, в штабе ещё было много народа. На шум появился командир первого батальона. Подошёл, слегка покачиваясь, глядя на всё окружающее замутнёнными глазами. Видно было, что командир изрядно принял на грудь:
– В чём дело, товарищи бойцы?
Митька первый крикнул, не давая опомниться Роману:
– Задержали поджигателя, а этот китаец вмешался и помог бандиту!
Коростелёв уставился на Романа непонимающими глазами.
– Врёт это кулачьё! Они хотели меня убить! Если бы не китаец… – начал было Роман.
– Товарищ Жень Фу Чен, так всё было? – перебил бывший вальцовщик Федорахина.
– Иду от товарища комиссара и вижу: карабин на парня наставили и вниз показывают, чтобы прыгал. Решил спасти, а там вы разберётесь, – почти без акцента спокойно объяснил китаец.
– Крестьяне?
Красноармейцы молча кивнули.
– Значит, ты поджёг их собственность, а они тебя поймали?
И вдруг Коростелёв, расстегнув кобуру, выхватил наган и перешёл на крик:
– Мелкий буржуазный элемент! Ваши мелкособственнические интересы уже вот у меня где! Расстрелять всех четверых, чтобы никому не было обидно! Мерзляков, ко мне!
Откуда-то моментально появился красноармеец с винтовкой и вопросительно взглянул на командира. Также на шум из штаба стали выходить люди. Появился Георгий Глухих вместе с комиссаром Павловым:
– Что здесь происходит? – обратился военный комиссар города к Коростелёву.
– Контру расстрелять приказываю, – качнувшись в сторону, ответил шайтанец.
– Да ты опять пьян! Иди, проспись! Этот боец был с нами под Нязепетровском, прекрасно проявил себя, из такой передряги выбрался! – показывая на Романа, рассказывал Глухих. – Кстати, племянник Василия Ивановича…
– У вас, видимо, между собой конфликт? – обратился Павлов к стоявшим перед ним крестьянам.
Все молчали. Роман, очумевший от происходящего, тоже безмолвствовал.
– Этого увезти спать! – кивнул комиссар на Коростелёва все тому же Мерзлякову, появившемуся на зов пьяницы, который только что собирался его использовать в карательных целях. – Этих развязать! Вы все из первого батальона?
Красноармейцы утвердительно кивнули.
– Распределить по разным подразделениям!
– Я заберу этого парня к себе, – сказал Георгий Глухих, кивая на Романа.
Павлов согласился. Таким образом, всё случившееся закончилось для всех благополучно.
А Федорахин перешёл во второй батальон, в конную сотню Михаила Останина, бывшего чекиста и заместителя Говырина.
По другую сторону баррикад, в доме на окраине Алапаевска, собралась немногочисленная группа отчаянных молодых людей. Слово взял Владимир Плескачевский:
– Господа, настаёт тот час, когда мы должны взяться за оружие. Наши доблестные войска приближаются. Вчера большевики без боя оставили Ирбит. Три дня назад, как вам известно, пал Екатеринбург. По приближении наших… скажем, к селу Голубковскому[17], предлагаю начать восстание. Для связи с нами от командира колонны наступающего сибирского отряда полковника Вержбитского прибыл прапорщик Шубин.
Плескачевский представил собравшимся прапорщика. Это был мужчина лет тридцати, высокого роста, с тёмной густой копной волос.
– Господа, месяца два назад я уже принял участие в таком восстании в Кургане…
Его тут же прервали:
– У нас не Курган, где живут купцы да крестьяне! Алапаевск маленький рабочий город, наводнённый войсками. Одна надежда на крестьян, которым сильно насолили большевики! – наперебой объясняли Алексей Суворов с Василием Путилиным.
Поднялся подпоручик Мухин из села Невьянского, все замолчали:
– Что касается наших крестьян, то всё готово. Советская власть в низовьях Нейвы практически перестала существовать, а жители сёл решительно настроены на полное изгнание большевистской заразы из их волостей. К командиру наступающего от Ирбита отряда я отправил делегацию. Как только они вернутся, мы можем начинать.
– У меня есть сведения от моего непутёвого брата, который вступил в Красную армию, что навстречу этому отряду будет послан созданный большевиками Алапаевский полк, – угрюмо проговорил Иван Обухов.
Слово попросила единственная присутствующая здесь женщина, которую Плескачевский представил как посланницу из Петрограда:
– Я знаю офицеров, командующих этим отрядом, они с честью исполнят свой долг. Никакой полк их не остановит, не в пример нам, не сумевшим выручить Высочайшую фамилию.
– Кто знал, что большевики пойдут на такую подлость! – с горечью ответил Суворов княгине Орловской.
Она молчала с отчаянием и незаметным для чужого глаза смущением…
Решено было после ухода полка на Ирбитское направление и после получения сведений о начале боёв под Голубковским начинать восстание. На собрании заговорщиков присутствовал примкнувший к противникам большевиков глава анархистов Николай Белоусов. Он пользовался у большевиков доверием, и они даже избрали его на должность коменданта города. Хотя он, вероятно, рассчитывал на большее… Белоусову было предложено накануне восстания захватить оружейный арсенал города.
Расходились в разные стороны: Путилин, Белоусов и Иван Обухов ушли огородами. Мухин остался дожидаться ночи, чтобы под покровом темноты выехать из города на своём рысаке. Шубин должен был остаться до утра у хозяина дома, причём тот достал бутыль с кумышкой, и Шубин уселся с ним за стол. Алексей взял под руку Орловскую, и они, разыгрывая влюблённых, направились вдоль по улице. Плескачевский уходил последним, маскируясь под учителя, приходившего заниматься с сыном хозяина. Уходя, напоследок бросил оставшимся:
– Вы бы самогоном не увлекались… до лучших времён.
А у председателя ЧК происходил тоже свой разговор.
– Так вот, Женя, для чего я тебя звал? Город мы не удержим. Сейчас наша задача – выиграть время для сбора урожая, чтобы он белым не достался, и пропустить по единственной оставшейся железнодорожной ветке отступающие части Красной армии. Здесь в лесу мы оставляем подпольные группы, в числе которых буду и я. Тебя в городе никто толком не знает, хотя ты наш проверенный товарищ. На днях мы отправляем полк в низовья Нейвы, чтобы задержать продвижение отряда Казагранди. Ты должен где-нибудь под Голубковским сдаться и вступить к нему в отряд. Любыми путями, даже ценой предательства, попробуй втереться к нему в доверие! И твоя конечная цель – остаться в городе на какой-нибудь должности у врагов революции. Чем выше, тем лучше.
– Но ведь я участвовал в походе на Дутова! Там-то ведь наверняка меня видели, – попытался возразить Рудаков.
– Ничего, был мобилизован – и всё, у белых таких много, – спокойно ответил чекист. – Только учти: про это знаю только я, и я же дам знать условным сигналом, когда понадобишься. И больше никто об этом не должен знать! В этом залог твоего успеха.
– А если у меня не получится втереться в доверие к этому Казагранди и тем более остаться в городе?
– Тогда действуй по обстоятельствам, по собственному усмотрению. – И Говырин, давая понять, что разговор окончен, поднялся и пригласил в кабинет следующего посетителя.
В кабинет вошёл Зырянов, его новый заместитель.
– Что нового об этой группе?
– Появился какой-то новый тип, некто Шубин. Кое-кто из наших фронтовиков знает его под фамилией Румянцев, – ответил Зырянов.
Николай Павлович на минуту задумался. «Хорошо, что город маленький, а то мне было бы не справиться с возложенной на меня задачей…» И вслух сказал:
– Румянцев, Суворов… графа Орлова нам ещё для счастья не хватает!
– А учительница Орловская, прибывшая к нам невесть откуда?! – напомнил ретивый заместитель.
– Вы ещё не выяснили о ней?
– Племянница инженера Япанишникова, – резво отрапортовал чекист.
– Ладно, пока пусть живёт! С Румянцева глаз не спускать! И не мешало бы кое-кого мобилизовать на фронт. Так, на всякий случай. Пусть послужат делу революции. Особенно этот учитель Плескачевский… Сейчас готовится к отправке отряд Пьентковского на Режевское направление – вот туда бы его! Пожалуй, я сам об этом позвоню Павлову.
Председатель ЧК не скрывал ненависти к этому интеллигенту, посматривавшему на него свысока, даже с презрением, как казалось Говырину. Жаль, не за что зацепиться, да и Советы без грамотных людей существовать не могут, а то бы отправить его вслед за князьями… И он кивнул Зырянову на дверь, приказывая ему приступать к исполнению распоряжений.
Чуть взошло солнце, хозяин дома, где ночевал Николай Казагранди, разбудил его, как он и просил. Они, выйдя из избы, подошли к реке, протекающей в нескольких метрах от дома. Недалеко от этого места сливались две реки, Нейва и Реж, и давали реке новое название – Ница. Течение здесь было бурное, и река шумно катила свои воды туда, в ту самую бесконечность, в которую с начала времен всматривается человеческая душа. Вот уже прошло почти два месяца, как его отряд с боями продвигается в тыл врага. Сколько друзей за это время пришлось похоронить…
Сразу же при выступлении из Омска произошла схватка с интернациональным красным отрядом под командованием Лигетти. Это формирование красных было полностью пленено – за творимые бесчинства на родной земле чужаков не жалели. Командира с его пленённым отрядом Казагранди распорядился отправить в Омск. Потом был марш-бросок на помощь восставшим Тобольска, где и соединились с отрядом полковника Константина Вячеславовича Киселёва. Объединённым отрядом двинулись к Тюмени, где начались столкновения с красным отрядом карательной экспедиции. Он был выслан большевиками из Екатеринбурга для усмирения бунтующих крестьян Тобольской губернии. Страшно было начинать братоубийственную войну даже с такими негодяями, как Хохряков. Ещё до столкновений офицеры отряда много наслышались от крестьян и других жителей Тобольска о зверствах, творимых людьми этой экспедиции.
Под селом Покровским[18] к партизанам неожиданно явился перебежчик и рассказал, что красные возят с собой заложников из состоятельных жителей города Екатеринбурга, в числе которых находится известный священник Гермоген. Николай, желая спасти несчастных, попытался связаться с Хохряковым и попросил его отпустить заложников и сложить оружие, не проливая крови. На что тот ответил, что рядом тайга с высокими деревьями, и он может повесить на этих деревьях весь его отряд, а самую высокую ель прибережёт для него. Стало ясно, что с большевиками без кровопролития уже не обойтись…
Ушедшие на разведку два морских офицера не вернулись. И отряд повёл наступление как с реки, так и со стороны тайги. Со стороны села по хохряковцам открыли огонь местные крестьяне. Бой был скоротечным. Красные быстро отступили. А дальше, под Туринском Казагранди снова нагнал красного «героя», и партизаны снова задали хохряковцам такую трёпку, что они, побросав награбленное имущество, едва унесли ноги. В Ирбит отряд Николая Казагранди вступил без боя. Его сестра, которая на тот момент проживала со своим мужем в этом старинном зауральском торговом городке, не могла нарадоваться приходу брата, да ещё приходу как освободителя…
За два дня Казагранди обошёл всех знакомых. Офицеры помылись в банях, перевели дух. Приняли новых добровольцев, которых набралось человек шестьдесят. Теперь нужно было двигаться дальше. Особенно это требовал один из его ближайших друзей, ставший его заместителем, – Корнилий Цветков, чья душа и сердце рвались в Алапаевск. Всё это время, тяжелое и трагическое, он не забывал ту, ради которой он так стремительно рвался вперёд. Она снилась ему, и он подолгу с ней разговаривал, когда оставался один. С одним из своих разведчиков он послал ей весточку, и уже на пути к селу Голубковскому получил ответ. Она написала, что взаимно ждёт его, и не просто ждёт, а вместе с офицерами города готовится помочь им. В селе Рудном[19] к ним приехала делегация от восставших крестьян села Невьянского, они просили оружия. Николай отправил с ними Корнилия и очень тревожился за него.
К счастью, разведчики сообщили Казагранди, что его заместитель со своим пополненным отрядом вырвался далеко вперёд вдоль реки Реж и остановился в селе Костино, что в нескольких десятках вёрст от Алапаевска. Надо бы приказать ему отойти, пока красные не окружили… Николай наклонился и, зачерпнув ладонями речную воду, умылся в Нице. Подняв голову, осмотрел вокруг. Да, места здесь красивые. Болота закончились. Кругом раскинулись крестьянские поля, на которых колосилась созревающая рожь. За полями густой стеной темнел лес. Под ногами в лучах восходящего солнца блестела река. Здесь ничего не напоминало о войне…
– Павел, – обратился он к хозяину дома, – пора, наверно, будить ваших крестьян, будем собирать сход и решать вопрос с новобранцами в мой отряд. Ведь нам одним с большевиками не справиться, – проговорил Николай, продолжая любоваться окружающей природой.
Павел Другов, сам бывший фронтовик, но не из зажиточной семьи. И дом, и земля, и поспевающий урожай – всё доставалось ему тяжёлым трудом. Но осенью должны были прийти большевики за его трудом – хлебом… Приход отряда белых расценивался крестьянами как божье провидение. И поэтому просьбу командира Павел отправился исполнять сейчас же. Несмотря на раннее утро, жители села Голубковского, деревни Мокиной и других окрестных деревень, приехавшие под вечер в село, услышав о приходе отряда спасителей от большевиков, собрались быстро. Сход начался.
Вначале взял слово Казагранди и рассказал крестьянам, как умел, о политической обстановке в России, о творимых большевиками бесчинствах, о восстании чехов и офицеров, о боевых действиях и задачах отряда. Начал было говорить о родственниках царя, томящихся в Алапаевске, но мужики при упоминании князей зашумели, раздались выкрики:
– Их давно уже большевики кончили! Опоздали, господа!
Николай и другие офицеры тревожно переглянулись. Павел Другов пояснил, что неделями двумя раньше Романовых куда-то вывезли и, скорей всего, убили, а населению объявили о похищении князей бандой белогвардейцев. Тревожно защемило сердце. Но Николай взял себя в руки и твёрдым голосом продолжил:
– Вы уже слышали, а зачастую и сами были свидетелями творимых большевиками безобразий. Чтобы с этим покончить, нам нужны люди, добровольцы! Одним нам не справиться. Кто вступит в наш отряд, и в каком количестве – решайте сами.
На сходе было решено, что каждый двор, где проживало более двоих трудоспособных мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет, должен был дать добровольца, записавшегося в отряд. К полудню таковых набралось с роту. Командовать этим подразделением командир назначил всё того же Павла Другова, а его заместителем стал его друг из многодетной семьи Павел Шестовских. Произошло на сходе и ещё одно событие. Неожиданно перед офицерами из толпы вытолкнули с десяток человек со связанными за спиной руками.
– Вот они, наши местные коммунисты! Кровопийцы!
– Из вашего села? – спросил Павла комендант отряда прапорщик Иеремия Киселёв.
– Нет! Это мокинские, михалёвские, а у нас иуд нет! – с гордостью ответил молодой крестьянин.
– Что с ними делать, командир? Он на меня продотряду указал! А у меня вот этот мужа заарестовал! – кричали из толпы, показывая на каждого из связанных.
– Здесь вы – власть! Вы и решайте! – ответил толпе Казагранди.
– Разорвать! Сжечь живьём! – неслись из толпы крики.
Слово взял седой старец:
– Мы с вами православные! И не будем уподобляться супостату, дадим им сказать по последнему слову, и если порешим их умертвить, то сделаем это без мучений для них.
После чего сход снова зашумел, но уже более сдержанно. Большинством голосов решили слова им не давать:
– Хватит, наговорились! Расстрелять всех в тех же местах, где они совершали свои злодеяния.
Причём приговорённые должны были сами себе рыть могилу.
Вскоре их увели. После принятия новобранцев Казагранди решил дать отряду небольшой отдых, а заодно обучить азам военного искусства новичков, насколько позволяло время. Цветкову было приказано оставить Костино, и занять оборону в селе Невьянском. Скоро стало известно о наступлении большого отряда красных численностью до полка по берегам Нейвы и Режа. Партизаны стали готовиться к встрече с врагом.
Третьего августа чуть свет в окно Обуховых громко и настойчиво постучали. Проснувшийся Обухов-старший поспешил открыть. Знал, что за его верную службу старой царской России новые власти вряд ли его простят. Даже младший сын, который теперь воюет у красных, не поможет… А, может, это он и вернулся?! Иван, старший сын, схватив привезённый ещё с фронта наган, встал за дверь. Если это ЧК, то живой он им не дастся!
Но это был анархист Колька Белоусов.
– Беда, Иван! ЧК арестовало Шубина! Орловскую тоже забрали. Васька Путилин в Ирбит к нашим подался, а меня за тобой послали, предупредить.
– Где прапорщик Плескачевский?
– Вчера мобилизован в Красную армию и с отрядом Пьентковского уже выступил на Реж[20].
– А что с Суворовым?
– Не знаю! Будем тут разговоры разводить, так и освобождения Алапаевска не увидим, – уже вполоборота с порога сказал Белоусов и скрылся в сенях. Затем где-то на заднем дворе брякнула калитка.
Иван вышел на двор, отец без слов, поняв сына, вывел из конюшни гнедого, заседлал и, поцеловав на прощание, сказал:
– Брата встретишь – не убивай его! Кровь в нём всё-таки наша, родная… прости!
– Не трону, батя, но нагайкой отхлещу.
И Иван, пришпорив коня, поскакал к поскотине.
В кабинет председателя чрезвычайки ввели арестованного Румянцева. Николай Павлович некоторое время рассматривал приведённого на допрос офицера.
– Плохо работает ваша разведка и контрразведка, господин Шубин, он же Румянцев. Ведь мы начали слежку за тобой, как только ты у нас появился. Что ты на это скажешь?
Допрашиваемый молчал.
– Положим, если тебя послали спасать князей… Так ваши же бандиты давно уже их умыкнули, – продолжил Говырин.
– Точнее, вы их сами уже давно, недели за две моего появления, уничтожили. Об этом известно…
Но офицер не успел договорить. Лицо Говырина исказилось злобой, и чекист рявкнул:
– Молчать! Говори, кем послан, с каким заданием? Фамилии офицеров, с которыми встречался в нашем городе?!
– Я тебе, красная сволочь, ничего не скажу! – с не меньшей злобой в голосе ответил арестованный.
– Мы тебя расстреляем, но умрёшь ты не героем, ведь ты глупо попался. Собственно, ты провалил всё ваше задуманное дело, попался в кутеже с бабой, в пьяном виде, что у нас занесено в протокол. Ведь это правда, не отрицаешь?
Румянцев молчал.
– Кто входил в подпольную группу? Вы готовили восстание? Говори, мразь! – председатель ЧК перешёл на крик.
– Кто был, тех уж нет, они далеко. Наверное, уже скоро будут здесь в числе тех, кто очистит от вас этот город.
– Зырянов, этого расстрелять на Ялунинском болоте! Сам лично это сделал бы, да жаль, ещё куча дел.
Арестованного увели.
– Орловскую сюда!
В кабинет, испуганно озираясь, вошёл молодой чекист и остановился, испуганно озираясь и переминаясь.
– Товарищ председатель, Орловская исчезла из-под стражи, словно ведьма через трубу вылетела…
– А может, её ангелы на небо унесли, товарищ комсомолец?! – и, повернувшись к двери, крикнул: – Смирнов! Этого расстрелять как предателя! И найти, достать из-под земли сбежавшую, опаснейшую контрреволюционерку!
Совершенно случайно оказавшийся в чрезвычайке комиссар Смирнов нехотя отправился исполнять приказ, взяв с собой ещё двух рядовых сотрудников и уводя с собой приговорённого к расстрелу чекиста.
16 августа вечером, когда стало темнеть, второй батальон построился на берегу Нейвы, и Георгий Глухих дал команду выступать. И батальон двинулся в ночную темноту, через мост, преодолевая подъём на гору Ялуниху[21]. А сзади ещё долго слышались напутственные крики провожающих.
«Никто меня не провожает! – с горечью подумал Роман. – Все друзья, родные в деревне и не подозревают, что, может, мне с ними воевать придётся. Серебряков рассказывал, что в деревнях Советы не поддерживают, крестьяне переходят на сторону белых… Несознательный элемент!»
Подумал, и тут же себя успокоил: «Ничего. Вот дядя уже который год родственников не видит, всё за революцию бьётся, где-то он сейчас?»
Между тем колонна вошла в лес, который сделал ночную темноту ещё темней. Федорахин тронул за плечо ехавшего рядом бывшего фронтовика из местных крестьян Захара Малыгина:
– Как думаешь, сколько мы таким шагом до деревни Ялунино проедем?
– К утру, наверное, будем. Тут если галопом проскакать, можно за час обернуться.
Словно в подтверждение их мыслей раздалась команда:
– Кавалерия, вперёд за командиром!
Вскоре, пока ещё не начало светать, они были уже на подъезде к крестьянским полям, которые начинались от самой поскотины, отделяя деревню от леса, и давали противнику хороший обзор. Останин остановил сотню километрах в трёх от края леса.
– Нужны десять добровольцев! Задача: обойти деревню, и, спешившись, зайти в неё со стороны реки. Если деревня свободна – три выстрела вверх, если занята – всем назад!
Захар с Романом сейчас же выехали вперёд. И вскоре десять всадников на рысях, двигаясь в объезд деревни, выехали к реке. Спешились. Возле коней оставили местного крестьянина, беспалого Савватея. У парня на одной руке не хватало пальцев, за что его так и прозвали. А девять человек под командованием крестьянина-лиханца, фронтовика, младшего унтер-офицера Александра Трусова двинулись к деревне. Медленно продвигаясь, стараясь не шуметь, подошли к крайним к реке избам.
Тем временем на небе появились первые признаки рассвета. Дальше двинулись втроём: Трусов, Захар и Роман, остальным было приказано ждать на краю деревни. Красноармейцы все так же медленно и тихо стали продвигаться по деревне, кое-где пришлось пробираться ползком. Ничто здесь не выдавало пребывания большого количества людей. Вот уже и ворота поскотины…
Вдруг Роман увидел в темноте человеческие фигуры. Сейчас же толкнул в бока Малыгина и командира. Все замерли. Возле ворот, привалившись к забору, в полудреме, с винтовками в руках стояли два человека, а ещё трое спали тут же, распластавшись рядом на земле.
– Здорово, сельчане! – громко пробасил Трусов.
Караульные от неожиданности выронили винтовки.
– Кто командир? Почему спим на посту?
– Нет командира, мы тут сами для охраны вооружились, кто берданами, кто винтовками. Ждём вот вас! Послали вчера в Костино связных, там штаб, – протирая глаза, сказал один из проснувшихся мужиков.
– Сколько вас под ружьём? – продолжал игру Трусов.
– Все здесь, ещё по домам можно человек десять собрать, – отвечал тот же крестьянин.
– Все кулаки?
После этого вопроса стоявший ближе всех к изгороди парень вдруг неожиданно прыгнул через неё и побежал в темноту чернеющего леса. Двое попытались схватить ружья, но Роман с Захаром ударами прикладов опрокинули их на землю. Трусов три раза выстрелил над головами двух других. Из леса с криком «ура» к деревне помчалась сотня. К утру к деревне подтянулся весь батальон.
Глухих, ещё раз допросив захваченный караул, отправил крестьян под охраной в город. Большой привал было решено сделать в следующей деревне, которая называлась Ярославль[22]. Командир со штабом поднялись на пригорок и, наведя бинокль, стали рассматривать лежащую вдали деревню. По всему видать сбежавший караульный наделал там переполоху. В деревне началась большая суета.
– Ну-ка, Спиридоныч, пужни-ка! Покажем, что у нас пушки, пусть поторапливаются! – обратился к Спиридонову Георгий.
Владимир Афанасьевич как знаток артиллерии был назначен её командиром. Из двух орудий по Ярославлю без наводки послали несколько снарядов. Батальон снова двинулся вперёд, и к полудню беспрепятственно занял деревню.
В Ярославле Захара Малыгина вызвали в штаб и назначили вестовым. От него Роман узнал, что связи со вторым батальоном, который должен двигаться по Нейве, практически нет. С биноклем они влезли на колокольню, где стоял командир и смотрел вдаль.
– Драпает кулачьё к своим покровителям, – проговорил Глухих.
Роман поднёс к глазам бинокль: по берегу реки Реж действительно растянулась цепочка людей, бредущих к селу Костино. Неожиданно среди отступающих он увидел знакомого мужика, который ещё зимой приезжал закладывать Бучининым лошадь. Отец пожалел его тогда: «Что-то совсем обеднел Егор. Лошадь продаёт, сына на фронте убили, теперь нужно его семью кормить… Вот уж кого кулаком не назовёшь!»
– Посмотрели и хватит! Идите отдыхать, ребята, завтра, наверное, будет бой. Костино, я думаю, нам так просто не отдадут! – скомандовал командир.
Красноармейцы отправились подыскать себе место, чтобы отдохнуть после бессонной ночи. Но отдыхать долго не дали. Зайдя в одну из крестьянских изб, Роман и Захар выпили по кружке простокваши, съели по куску ржаного хлеба, но чуть прикорнули, как их растолкал командир конной разведки Трусов.
– Пора, ребята! Не хотел вас будить, да снова посылают вперёд проехаться, без вас не хочу. Хорошо вы вчера себя показали, – сказал он.
– А я же сейчас при штабе? – недовольно спросил Малыгин.
– Ничего, я с Георгием договорился, – успокоил отделённый командир. И оседлав коней, та же десятка выехала из Ярославля. Но проехали немного, вёрст пять. Здесь находилась родная деревня Захара Малыгина. К ней-то и подъехали разведчики. Неожиданно раздался залп. Бойцы развернулись и поскакали назад, но одна из лошадей упала.
– Ну, всё, у товарища Косых новый пехотинец появился! – пошутил кто-то из красноармейцев.
– Ничего, реквизируем у кулаков нового коня, – успокоил Трусов.
Вскоре навстречу им на рысях прискакала вся сотня. Повернув коней и рассыпавшись с разных сторон, въехали в Лиханку. Деревня оказалась пуста. Крестьяне сидели, попрятавшись по домам, и ничего не могли или не хотели рассказывать о противнике. Трусова с его командой Останин отослал в штаб с донесением о захвате деревни. Наступил вечер, и бойцы в Ярославле разожгли костры. Кто-то пёк выкопанную на крестьянских полях картошку, кто-то уже наловил рыбы, и от костров шёл запах варившейся ухи.
Федорахин подсел к одному из костров, а Захар отправился в штаб. Из штаба слышалась брань командира Глухих:
– Так и пиши! Не будет связи со вторым батальоном и с городом – женю на хромой кобыле! Мне завтра наступать, а я не знаю, где второй батальон.
Пакет с несколькими бойцами во главе всё с тем же Трусовым батальонный отослал в город.
Наутро чуть свет горнист сыграл подъём. И всё пришло в движение. Вначале Костино было решено обстрелять из артиллерии, а затем атаковать конницей и охватить пехотой. На этот раз орудия чётко установили на позицию в поле. Командиры рот во главе с Георгием Глухих влезли на колокольню. Роман тоже попросил разрешения посмотреть, но получил задание вместе с Малыгиным немедленно доставить пакет Останину в Лиханку, при этом опять услышал глухой матерок по поводу связи. Уже на пути в Лиханку они услышали со стороны Костино раскатистый грохот своих орудий, означавших начало штурма села.
После прочтения пакета Останин скомандовал:
– По коням!
И сотня галопом устремилась в сторону военных действий. Стрельба из орудий ещё продолжалась, когда кавалерия остановилась на краю леса перед окраиной села. Внезапно канонада прекратилась. И Михаил Останин дал новую команду:
– Шашки наголо! На село галопом! Ура!
И сотня, громовым эхом повторив этот крик, устремилась к околице села. Позади красные конники тоже услышали отголоски громового раскатистого клича – это за ними пошла в атаку пехота. И приободрённые всадники, ещё сильней пришпорив коней, влетели в село. Они пронеслись по селу насквозь, но противника здесь не оказалось. Видимо, за ночь село было им оставлено. Однако картина пребывания врага была уже другая. Вскоре, подъехав к площади, бойцы отряда увидели трупы расстрелянных сельсоветчиков.
Комиссар Флегонт Кабаков провёл опрос свидетелей случившегося.
– Много они пакостей наделали людям. Сами не работали, пьянствовали, других с толку сбивали… Вот господа офицеры самых злостных и расстреляли, а тех, что за ними тянулись в Ирбит, для суда отправили, – рассказывал один из пожилых мужиков, собравшихся на площади.
– Но-но, ты не заговаривайся! – крикнул неожиданно откуда-то появившийся Трусов. – Я вас тут всех знаю!
И, обращаясь к Кабакову, кивнул на свидетеля:
– Этого не мешало бы в город отправить, там больше расскажет.
А Роман в это время, расседлав коня, и оставив его на попечение Савватея-коновода, отправился погулять по селу. Село Костино было большое, раскинувшееся на берегу реки Реж, и люди здесь жили намного богаче, чем в других. Редко здесь можно было увидеть захудалую избёнку. Дома все были добротные, кое-где встречались каменные. Да и земля здесь была плодородная. У плетня стояли молодые красноармейцы и спорили, размахивая шашками, кто как бежал к селу. Проходивший мимо пожилой боец с усмешкой кивнул на них Роману:
– О чём спорят мальцы? Ещё боя-то настоящего не видели.
Федорахин тоже усмехнулся и пошёл дальше. Возле дома богатеев Барышниковых стояли подводы. Ворота, окна, двери были распахнуты, из ворот что-то вытаскивали и укладывали. Подойдя ближе, он увидел подушки.
– Зачем? – спросил он хлопотавшую у подвод дочь комиссара Кабакова Юлию, сестру милосердия.
– Будет бой, ранят тебя – будет приятней лежать на перине, чем трястись в телеге, – состроив глазки, ответила гимназистка.
– А ты будешь за мной ухаживать, за тёмным деревенским несознательным элементом? – так же полушутя спросил Роман, и пошёл дальше.
– Если ты того заслужишь! – крикнула вдогонку девушка.
Нет, такие деревенскому парню были не по душе. Короткая юбка, голова не покрыта, а глазки так и стреляют. Ему уже который раз вспомнилась его Васса. Как бы увидеть её хотя бы издали… Но он гнал эти мысли прочь, к чему они? У неё теперь есть законный муж, который воюет с ним в одном полку против общего врага.
Усилием воли он вновь обратился к действительности. Другие богатые дома также были распахнуты. То и дело из них выходили красноармейцы, что-то вынося. Узнав двоих товарищей по конной разведке, которые несли граммофон, спросил:
– Куда вы тащите чужое добро, ребята?
– За расстрел наших конфискуем. Лозунг пролетариата, Федорахин: грабь награбленное, – ответил один из них.
«Этак можно всех, кто не пролетариат, под одну гребёнку», – подумал Роман, и ещё раз пожалел, что нет рядом дяди. Или, на худой конец, Серебрякова – с ним хотя бы можно было поспорить. Но тут же вспомнил Бучининых, и глаза его загорелись недобрым огнём.
Так, незаметно он дошёл до церкви, и, недолго думая, решил зайти. «Надо бы как-то причаститься, война всё-таки, а я человека убил». И молодой красноармеец, как был, с шашкой и с карабином за плечом, вошёл в храм.
Немолодой священник упёрся взглядом в его красную звезду на фуражке.
– Как ты посмел в храм с оружием в руках зайти? Выйди сейчас же, антихрист!
И Роман, покраснев, выбежал из церкви, как ошпаренный. Мимо проходил какой-то парень и, увидев Романа, ухмыльнулся:
– Вы что, уже церкви грабите?
Это переполнило гневом расстроенную душу Романа, и он, выхватив из ножен шашку, замахнулся на крестьянина:
– Зарублю!
Парень сейчас же перемахнул через изгородь и исчез. В это время из переулка вынырнул Захар Малыгин:
– Федорахин, срочно в штаб!
«За церковь… – подумал он. – Ну и ладно, скажу, всё что думаю!»
– Трусов привёз хорошие вести из города! И провода для связи добыл. Второй батальон выступил во главе с самим Павловым, сейчас он стоит штабом где-то в Останино[23]. Коростелёв за пьянство смещён с должности командира, да и какая-то там заваруха – не то восстание, не то измена из-за него под Останино вышла, – рассказывал Малыгин Роману. – Прибыл связной и от Павлова, только кругом ехал, поэтому долго получилось. Теперь тебя хотят послать. Ты, говорят, дорогу должен знать через Куликовское болото, кто-то из командиров об этом у дяди Гордея узнал.
В штабе, кроме командира и комиссара, Федорахин увидел незнакомого молоденького паренька.
– Вот к нам прибыл вестовой из первого батальона, от товарища Павлова, – объяснил Георгий Глухих. – Ихний штаб находится в Останино. Для согласования дальнейших действий отвезёте пакет и вручите товарищу Павлову лично. Кратчайшую дорогу туда ты знаешь. Обратно вернёшься через Невьянскую волость. Разведаешь заодно, что там делается. Едете втроём, ты назначаешься старшим группы. Выполняй!
В это время в дверях появился ещё один боец из их разведгруппы.
– Вот и ещё один явился! Всё, ребята, давайте. Вперёд! – повторил приказ командир.
И трое бойцов направились к коновязям. Паренёк представился Роману. Звали его Николай, и был он из шайтанских рабочих. Молча выехали из села.
– Ну давай, рассказывай, что там у вас случилось? – обратился Федорахин к своему новоявленному подчиненному.
– Вечером нормально выступили из города. В Синячихе командир бузить начал, а в Останино бой случился, сотни полторы от нас к белым отъехало. Во главе у них, говорят, какой-то местный стоит, Бучинин, что ли… – рассказывал Николай.
После упоминания о Бучинине Роман встрепенулся:
– А о Гошке Тюсове ты ничего не слыхал?
– Нет. Там четыреста человек было при выступлении, где всех знать будешь! – отвечал боец.
– А Бучинина Митька звали?
– Так вроде…
«Теперь-то я знаю, с кем воевать буду», – подумал Федорахин.
Солнце уже клонилось к закату, когда они выехали к Нейве близ Бучиной, родной деревни Романа. «Вот и дом родительский, надо бы заехать», – мелькнуло у него в голове, но сначала он направился к плескавшимся в воде детям. И сердце его радостно забилось – среди них он увидел сестру Лиду.
От нее он вкратце узнал, что происходит в родной деревне. Люди только-только стали успокаиваться после вчерашних событий. Днём со стороны Останино слышалась частая стрельба, а затем в деревню пришли Митька, сын Бучинина, и с ним ещё человек сто. Хотели поджечь избы тех, кто в красных служит. Всю ночь семья Романа не смыкала глаз. Но наутро всё успокоилось, а к вечеру стало известно, что Митька ночью собирается уйти со своим войском, только они спорят, куда.
В деревне совсем успокоились и отпустили детей на речку. И вот когда вволю накупавшиеся и нарезвившиеся девчонки собирались домой, три краснозвёздных всадника выросли перед ними, как из-под земли. После рассказа сестры Роман приказал перейти своему маленькому отряду на галоп. «Только бы успеть до Павлова, пока Митька не ушёл, а затем возьмём в кольцо всю банду», – думал Федорахин… Третий боец, крестьянин из деревни Вогулки Ечменёв, предложил рассыпаться и по одному добраться до штаба первого батальона. Но Федорахин махнул рукой в сторону показавшихся домов за рекой:
– Вот он! За мной! – И, пришпорив коня, въехал в воду.
Вскоре, спешившись, он уже стоял перед товарищем Павловым.
– Спасибо за пакет, товарищи красноармейцы. Можете отдыхать, завтра чуть свет идём в бой на село Монастырское.
– Товарищ Павлов, в Бучине белые! Дайте мне взвод конных, я их атакую! – выпалил Роман.
– Зачем? Завтра они сами оттуда уйдут, а если нет, так мы их возьмём тёплыми. Швейцова ко мне!
Вскоре появился матрос и, увидев Романа, пожал ему руку.
– Горячится твой земляк, в бой просится прямо сегодня, – шутя жаловался военный комиссар города.
– Митька в Бучине! – кипятился Федорахин.
– Никуда он от возмездия советской власти не уйдёт. А завтра, чуть рассветет, мы атакуем и Верхний Яр, и Бучину. Мы с тобой бойцы Красной армии, и должны подчиняться и действовать по планам её командования, – пытался Иван Кузьмич напомнить о воинской дисциплине…
Роман неохотно послушался. И бойцы отправились в дом, где остановился на ночлег взвод Швейцова.
– А о Гошке Тюсове что слышно?
– Давно к белым переметнулся твой Гошка, – сплюнув, ответил моряк.
Ещё не рассвело, как уже раздалась команда:
– Подъём! Роты в ружьё! По коням!
Федорахин присоединился к кавалеристам из полусотни шайтанцев. Пехота устремилась по левому берегу Нейвы, а кавалерия, перейдя на другой берег, устремилась к Бучине. Видно, Митькин отряд ещё не успел уйти из деревни, но и врасплох изменников революции застать не получилось. Повстанцы встретили огнём бросившуюся вброд с противоположного берега пехоту. А со стороны Монастырского даже ударил пулемёт. И лишь появление с левого берега конницы заставило белых оставить деревню.
Зайти к родным Роману так и не удалось. Проскочив на рысях деревню, эскадрон устремился дальше, к деревне Лопатова. Здесь кавалерию встретили частым ружейным огнём, появились раненые и убитые. Пришлось даже отступить, но на этот раз всё решила пехота при поддержке двух горных орудий, вытеснив на том берегу противника из села Монастырского.
В Монастырском было решено устроить днёвку. Пользуясь случаем, Роман поехал в Бучину, но через Яр. Проезжая мимо дома Гошки Тюсова, он остановил коня и, поддавшись безотчетному порыву, вошёл в дом. «Скажу всё, что думаю и о Гошке, и о себе, ведь я, получается, победитель…» – подумал парень.
Дверь открыла Васса и, увидев Федорахина, в первое мгновение вздрогнула, но быстро подавила в себе смятение.
– Мужа дома нет! Что хотел?
Роман немного помолчал, невольно любуясь её красотой.
– А где он? – улыбаясь и поигрывая эфесом шашки, спросил Федорахин.
– Почём мне знать? Скоро пора урожай убирать, а вы друг за дружкой, как дети, гоняетесь.
– Я сейчас в Бучину еду, уж не обессудь, зайду к твоему отцу, мне есть о чём с ним поговорить.
– Победители… Вам всё можно, только ведь это мой отец, узнав о том, что Митька собирается ваши дома сжечь, отхлестал его хлыстом, а затем со двора прогнал.
– Так, значит, мне теперь на твоего батюшку Богу молиться? Ладно, его я не трону, но встречу Гошку – не помилую!
– Пошёл вон из его дома! – И Васса сильно толкнула его в грудь.
Когда он вышел, то хозяйка позади него так саданула дверью, что в доме задрожали стёкла. Красноармеец как ошпаренный вскочил на коня и, огрев его плёткой, поскакал не в Бучину, а обратно в Монастырское. Разговора не получилось. Да он на это и не рассчитывал.
Но понял, что Васса его не забыла…
Роман зашёл в штаб к товарищу Павлову и, доложив, что его поручение выполнено, попросил об отъезде к себе в батальон, через Невьянскую волость.
– Хорошо, мы тоже выступаем. Может, на этот раз в ночь или ранним утром, так что пусть Николай проедется до Невьянского и доложит обстановку мне, а ты своему командиру.
И молодой командир Федорахин, собрав свою малочисленную группу, скомандовал:
– По коням!
Стояла полуденная жара. Красноармейцы не торопясь выехали из села Монастырского. Ечменёв предложил искупаться, но Роман решил побыстрее добраться до деревень Невьянской волости, а там, если всё будет нормально, можно будет и передохнуть, и искупаться, и к девкам заглянуть. Но когда разведчики проехали через деревню Попова, желание расслабиться у них улетучилось. Стали попадаться крестьяне, окидывающие красноармейцев ненавидящими взглядами. Казалось, что глаза, наполненные злобой, смотрят на них отовсюду. А при выезде из Бобровки неожиданно прогремел выстрел, пуля просвистела где-то высоко над ними. «Нас ненавидят…» – мелькнуло в голове Романа.
Пришпорили коней – и вот уже мелькнули огороды деревни Первуново. Отсюда недалеко и до самого Невьянского.
– Приготовьте винты на всякий случай! – крикнул Федорахин, вскидывая свой карабин.
Но деревня их встретила молча. Возле домов играли ребятишки, молодая крестьянка несла крынку с молоком, мужик строгал бревно у ворот…
– Эй, дядя! – окликнул его Федорахин. – В Буньково белые есть?
– Не слыхал. В Невьянском, точно знаю, цельный отряд с пулемётами…
И красные всадники снова углубились в лес.
– Винтовку, наверное, можно за спину или на изготовку держать? – спросил Николай.
– Я что-то этому старику не очень верю, – вставил своё слово Ечменёв.
– Считайте, что едем по враждебной территории. Здесь мужики все зажиточные, и все, кто каким-то образом относится к красным, для них враги. Поэтому сохраняем полную боеготовность! – отчеканил Федорахин. – Ближе к Невьянскому в лесу спешимся, и я сам пойду взгляну, что там делается. Затем разъезжаемся по своим батальонам.
Так за разговорами группа въехала в небольшую лощину, которую молодой командир запомнил на всю жизнь. Всё так же пекло солнце, от деревьев исходила прохлада, воздух был напоён запахами цветущих трав, лес был наполнен пением птиц. И там, где дорога подходила близко к Нейве, их фигуры хорошо выделялись на фоне речной глади. Казалось, что кругом идёт обычная мирная жизнь. Это очевидно и притупило реакцию молодых, ещё не привыкших к войне бойцов.
Разведчики начали подниматься из лощины, как вдруг из-за кустов полыхнуло пламя и грянул залп. Взмахнув руками, рухнул с коня Ечменёв.
– Назад!
И напуганные кони сами рванули в обратную сторону, но только проскакали Первуново, как конь Николая упал. Только сейчас Роман увидел красную полоску, тянувшуюся за ними.
– Вдвоём на одном коне далеко не уедем, поэтому давай либо ты, либо я, – скомандовал Федорахин.
– Нет, Роман, я плохой всадник. Доберусь пешком до Монастырского, а на коне давай ты, – угрюмо сказал шайтанец.
– Хорошо. Только держись подальше от прибрежных деревень, через которые мы проезжали, – посоветовал Федорахин. – А я в Костино через реку.
И красноармейцы расстались. Роман, пришпорив коня, въехал в Нейву и быстро скрылся среди деревьев на том берегу. А Николай, уйдя в сторону от реки, ориентируясь по солнцу, пошёл в Монастырское. Пройдя несколько вёрст, он всё же спустился к берегу, и двинулся по просёлочной дороге, прячась в придорожных кустах при малейшем шуме. Солнце уже клонилось к закату, когда он подошёл к деревне Бобровке, обошёл её лесом. Вот и последняя перед Монастырским деревня Попова, но всё же Николай решил и её обойти стороной. И, поднявшись на пригорок, снова наткнулся на деревню.
Сил идти дальше не было, нещадно мучили голод и жажда. «Ладно, передохну, до Монастырского ещё вёрст пять осталось. Здесь кулачьё не посмеет на меня напасть», – подумал вслух юноша. Подойдя к крайней избе, не очень богатой, как ему показалось, он постучал. На стук вышел хозяин Максим Бровин.
– Дядя, дай что-нибудь попить и съесть!
Хозяин дал кружку молока:
– Попей, солдатик, наверное, сильно устал, путь, видать, далёк был.
Парень, жадно приложившись, одним глотком осушил кружку.
– Расскажи-ка мне, тёмному, солдатик, за что воюете-то? Такой молодой, а? – не присев, с хитрецой рассматривая Николая, спросил Бровин.
– За счастливую жизнь, дядя, бьёмся, чтоб все счастливые были, чтобы бедных не было, – пояснил молодой рабочий.
– А что с богатыми будет?
– Мы заберём у них всё и раздадим бедным, – не задумываясь ответил Николай.
– А я слышал, что вы и церкви уничтожите?
– Да нет… Пока, наверное, оставим церкви бабушкам молиться. Я сам, конечно, не верующий, комсомолец… – Николай ещё что-то хотел сказать, но не успел.
Всё дальнейшее произошло стремительно. Максим Бровин выхватил из-под него карабин, который Николай подложил под себя, садясь на завалину.
– Ах ты, антихрист! Скоро вам всем конец, но тебя убью я! – С этими словами хозяин избы передёрнул затвор и нажал курок, но выстрела не последовало. Неумение хозяина обращаться с оружием спасло красноармейца. Но ненадолго.
Николай бросился бежать. Наконец Бровин выстрелил, но промахнулся. «Быстрей, быстрей к лесу!» – мелькнуло в голове у Николая, но впереди показались двое крестьян. Это шли отец с сыном Томиловы с сенокоса.
– Бейте красного антихриста! – закричал Максим.
Пожилой крестьянин со всего размаха хлестнул парня хлыстом и сбил его с ног. После чего передал своему сыну вилы, который, подняв их, воткнул в грудь Николая. После чего убийцы сбросили труп в Нейву… Так закончилась молодая жизнь восемнадцатилетнего рабочего Шайтанского завода.
Тем временем Роман выехал на дорогу, идущую из села Ячменёво[24] в Костино. Но не проехал и версты, как его окликнули:
– Стой!
Из кустов показались красноармейцы. Не слезая с коня, Федорахин представился заставе. Его пропустили, и, пришпорив коня, через час он уже стоял перед Георгием Глухих. Командир, склонившись над картой, стал водить по ней, чертя линии ногтем:
– Значит, мы наступаем на Невьянское с правого берега Нейвы, а Павлов с левого идёт дальше на Голубковское. Соединяемся после взятия Невьянского здесь, – ткнул он пальцем в название деревни. – А теперь мы с тобой подумаем, какие вы допустили ошибки как разведчики. Ехали кучно, а не рассыпавшись, так? Разговаривали между собой? Нельзя было въезжать в эту лощину, а нужно было объехать её со всех сторон. И вообще неслед было ехать через деревни, так как весть о вас до врагов дошла быстрей, чем вы ехали. Вот так. Учись!
И добавил:
– Но задание ты выполнил, хоть и потерял бойца. А сейчас давай к своим, в сотню! Они квартируют в Ячменёво. Завтра на рассвете будем брать Невьянское.
Выходя от Глухих, Роман столкнулся с сестрой своего командира Останина Машей, которая, как и Юлия Кабакова, служила сестрой милосердия. Увидев бойца, вышедшего в поздний час от командира, она густо покраснела.
– На ночь глядя командира идёшь лечить, или как? – не замедлил покуражиться над девкой Роман.
– А тебе что, завидно? – не растерялась Маша.
Федорахин прыгнул в седло и вскоре был у цели.
Чуть забрезжило – всё зашевелилось. Сотня Останина выступила из Ячменёво и пошла на рысях на Невьянское. Вскоре загромыхали орудия батареи Спиридонова, после чего должна была начаться атака села.
Солнце начинало склоняться к закату после освежающего ливня. Перед Николаем Казагранди сидел высокий офицер с рукой на перевязи и уже час рассказывал о случившихся последних событиях в Алапаевске.
После того как председатель ЧК отдал приказ о расстреле Александра Румянцева, известного как Шубин, три красноармейца повели его на расстрел к Ялунинскому болоту[25]. И когда приговоренного уже поставили к высокой сосне, он обратился с извечной просьбой к одному из конвоиров:
– Разрешите закурить перед смертью?
Отказывать, как известно, грех…
– Пётр, развяжи контре руки – всё равно уже никуда не денется! Пусть напоследок…
Но договорить отдававший приказ красноармеец уже не успел. Пётр рубанул шашкой по верёвке, связывавшей руки офицеру. И в ту же секунду клинок оказался в руках пленника. Удар ногой в живот приказавшему – и Румянцев нырнул в заболоченные кусты. Сзади прогремел выстрел. Сильно обожгло левую руку, но обращать на это внимание было некогда. Александр юркнул за одну кочку, затем за следующую, перекатился. Красноармейцы открыли беспорядочный огонь по болоту. Но он уже был далеко в стороне. Пройдя несколько метров по болотной жиже, весь перепачканный, он выбрался на твёрдую почву. Разорвал сухую верхнюю часть рубахи, перевязал раненую руку и пошёл на восток.
Под утро выбрел на какое-то большое село. Навстречу ему пастух гнал стадо коров и на вопрос «какая власть в селе» ответил:
– Крестьянская.
– То есть как… большевистская?
– Не! С вечера офицер пришёл с солдатами, сход собрали, вот он и спросил:
– Как жить хотите: как большаки указывают или как сами пожелаете? Все проголосовали за нашу власть, крестьянскую.
Дальше Шубин уже не слушал, только спросил пастуха, где остановился офицер, и, забыв про болевшую руку и усталость от бессонной ночи, направился к Цветкову, который и переправил его в Голубковское, в штаб отряда.
Казагранди, напряженно потирая виски, снова спросил:
– Так, значит, учительницу большевики тоже взяли?
– Да, взяли! Мне очную ставку с ней делать собирались!
– Хорошо, идите отдыхать! Можете отправиться в тыл для лечения!
– Нет! Я бы хотел только отоспаться. Разрешите мне остаться, моя рана не опасна.
– Оставайтесь!
В это время послышались голоса: командиры вместе с прибывшим из Невьянского Цветковым собрались на совещание. Николай медленно поднялся, собираясь с мыслями, и пригласил всех в горницу.
– Что с Еленой, Коля? – спросил Корнилий.
– Елену в Алапаевске чекисты арестовали.
– Нужно узнать, какая ближайшая дорога к городу! Я прикажу своему батальону!
– Подожди, Корнилий, успокойся. Рано или поздно мы возьмём город. Я пошлю в город опытных разведчиков, и через пару дней они всё разузнают. Город маленький, и в нём вряд ли что-то скроют, – пытался Николай успокоить друга. И резко перевёл разговор в деловое русло:
– Обстановка сейчас такова, что большие силы красных сосредоточились под селом Невьянским: со стороны Костино и со стороны Первуново, всего до полутора тысяч человек. На их вооружении имеется артиллерия. Штабс-капитан Цветков с частью отряда остаётся в Невьянском и там даст бой большевикам. – Николай сделал секундную паузу и внимательно посмотрел на друга. – Так что на тебя, Корнилий, возлагается главная задача! Поэтому возьми себя в руки! И пока батальон Цветкова ведёт бой, приготовьте оборону здесь и в селе Рудном.
Все единогласно поддержали штабс-капитана Казагранди. И когда стало темнеть, Корнилий, попрощавшись со всеми и обняв Казагранди, уехал в Невьянское.
Поздним вечером на площади села штабс-капитан Цветков устроил что-то вроде смотра. Собралось 250 человек, Вооружение: берданы, кое у кого есть и винтовки, шесть пулемётов. «Не густо, – подумал Корнилий, – но зато какие люди… Все, как правило, бывшие фронтовики». После смотра Цветков пригласил командиров.
– Ты, Мухин, и ты, Поликарп, – отвечаете за пулемётные команды! Один – на колокольню, другой – на кладбище. Остальные должны разбить отряд на команды человек по тридцать, сорок и быстро передвигаться по селу, обстреливая красных. Как там с моим приказом по местным жителям: все покинули село? Я думаю, сегодня ночью или завтра утром красные начнут.
– Все покинули! Несколько дедов отказались идти на Ирбит, так их в соседнюю деревню переправили, – ответил один из командиров.
Ночь прошла спокойно. Утром бойцы даже успели позавтракать. Часов в восемь к Корнилию прибежали с наблюдательного пункта на колокольне.
– Идут! Конница и пехота!
Цветков поднялся на пригорок к церкви. Поднёс к глазам бинокль, но уже невооруженным глазом было видно приближающуюся лаву наступающих. Конница перешла на галоп.
– Пулемётным командам приготовиться!
– Не хотел бы я оказаться на их месте! Что за командир?! Видимо, без разведки гонит своих прямо под перекрёстный огонь… – обратился к Мухину старший унтер-офицер Овчинников.
Он хотел еще что-то сказать, но раздавшаяся команда оборвала его на полуслове:
– Огонь!
Застрекотали пулемёты, с разных сторон раздались залпы. Быстро смешались нестройные ряды поредевшей конницы, продолжавшей под напором задних рядов и наступающей пехоты по инерции двигаться вперёд. Но вот ещё несколько очередей и залпов, и вся масса: люди, кони без всадников, – шарахнулась назад. Кони оставляли на земле своих хозяев, люди уносили раненых. Первый приступ нападающих был отбит.
Сейчас же заработала батарея красных. Вот один снаряд упал в Нейву, подняв вверх столб воды, второй ударил в стену церкви, но чудом отскочил. Стена осталась цела. Ещё несколько взрывов – и село загорелось.
– Команде пешей разведки тушить пожар! – приказал Корнилий.
А красные тем временем, приободрённые своей артиллерией, снова пошли в атаку.
Группа, в которой были Василий Путилин и Алексей Суворов, залегла на берегу реки под пригорком. Дали залп по приближающейся коннице. Василий увидел, как всадник, скачущий впереди всех, покачнулся, и вылетел из седла.
– Попал! – радостно вскрикнул Алексей. – Васька! Это же Останин, чекист! Кажется, мы прикончили эту сволочь!
Но тут последовал приказ поменять позицию, и друзья быстро переместились за ближайшие огороды. А по этому месту уже били орудия красных. Вечером отряд оставил догорающее село, унося с собой одного убитого и двоих раненых.
Перед глазами Романа Федорахина пронеслись картины прошедшего боя. После команды «Шашки наголо!» конница, как и в прошлый раз под Костино, перешла на галоп. Роман скакал в первых рядах рядом с Малыгиным. Вот уже и околица! Ещё рывок – и они понесутся с победным «ура!» по улицам этого большого богатого села. Но тут резко застрекотали вражеские пулемёты. Казалось, что они бьют со всех сторон… Федорахин увидел, как кувыркнулся с коня командир. Сейчас же к нему бросился его брат Пётр. Неожиданно конь Романа споткнулся и, дёрнувшись назад, как будто на что-то наткнулся, а затем осел. Расстреливаемые со всех сторон наступающие красные повернули назад.
– Держись за стремя! – крикнул Захар.
По селу открыла огонь артиллерия. В следующую атаку Федорахин шёл уже в пехоте. Вся окрестность была усеяна людскими и конскими трупами. Такого побоища молодой крестьянин ещё не видел. Был бой под Нязепетровском, но там их, бойцов, было всего человек сорок…
– Я на германской и не такого повидал, – ухмыльнулся Малыгин.
К вечеру село было оставлено противником, но и красным приказали вернуться на оставленные ранее позиции.
Уже стемнело, когда Павел Другов вернулся домой из Рудного. Там прошло совещание командиров отряда, на котором также был заслушан рассказ Цветкова о бое в Невьянском. Жена, как всегда, долго попрекала мужа:
– Ну, чего тебе не живётся? Мы беднее Максимовых, за что нам воевать?
Павел резко её оборвал:
– Большевики нам и не дадут подняться. Ведь забирают всё, даже то, что мы на семена заготовили.
Кто-то забарабанил в ворота. Другов вышел. Перед ним стоял Павел Шестовских, чуть сзади стоял разведчик Никон Немытов, держа двоих человек под прицелом трёхлинейки.
– Кто такие? – всматриваясь в пленных, спросил командир Голубковской дружины.
– Иду по улице, кусты шевельнулись, а ветра нет. Ну, думаю, не иначе как с бабами кто-то из наших шалит… Если бы не война, так и прошёл бы… Дай, думаю, пужну! А ну, говорю, вылазь, гранату бросаю, если не вылезешь!
– Да мы бы тебя застрелили и убежали бы, если б чужой был! – нарушил молчание один из парней.
– Ты, кажется, Федорахиных будешь? – спросил Павел.
– Он самый, – подтвердил Шестовских.
– Оружие отобрали?
– Отобрали, – ответил Шестовских.
– Обыщи ещё раз! – приказал Другов и обратился уже к красным разведчикам:
– За что воюете-то? Мы хоть за землю, за свой хлебушек, а вы?
– Так вышло, – буркнул Роман Федорахин.
– Переходите к нам! – предложил Шестовских.
– Знать бы ещё, что меня наши за поджог простят, – опять пробурчал Федорахин.
– Вот-вот! Я бы этого Гошке Тюсову отдал! – бросил с усмешкой Никон.
– Девица-красавица замешана? – спросил Другов.
– Жена Гошкина, – опять с усмешкой поправил Немытов.
– А ты что молчишь? – обратился командир Голубковской дружины ко второму парню.
– Я бы перешёл, да у меня семья у большевиков в заложниках в Нижней Синячихе[26], – сказал с сожалением второй красноармеец.
– Ну ладно, в Синячихе мы скоро будем! Раз вас в разведку послали, значит, скоро в наступление пойдёте?
– Наверное. Нас в известность не ставят, сказали: идите, посмотрите, что там, сколько… И всё! – проговорил Пётр Абрамов, второй красный разведчик.
– Отведите их за село! – приказал Павел и, повернувшись, пошёл в дом.
Красноармейцев молча довели до околицы и поставили лицом в сторону деревни Михалёво. Ткнув им в спину прикладом, Никон сказал:
– Убирайтесь к своим краснозадым! Ваше счастье, что мы в этих деревнях все свои, а то с удовольствием на небеса вас отправили бы! – И, подняв дуло вверх, он пальнул в воздух.
Наутро разведчики уже стояли перед своими командирами. О своём кратковременном пленении решили умолчать, об остальном доложили всё, как есть. Об отобранных наганах тоже никто не узнал, а винтовки с собой в разведку не брали. Решено было немедленно атаковать Голубковское. Пехота должна была наступать с фронта, а двум орудиям батареи Спиридонова и двум пулемётным командам нужно было обойти село и ударить с тыла.
На этот раз наступление началось медленно. Так рьяно красноармейцы уже не лезли, шли нехотя. Но постепенно бой разгорелся. Опять из села с колокольни ударили пулемёты. Одна из рот нижне-синячихинцев под командованием Евдокима Шаньгина попыталась зайти с фланга, двигаясь по высокой ржи. Но пересохшее поле загорелось. Поднявшись во весь рост, бойцы побежали и попали под пулемётный и ружейный огонь обороняющегося противника. Командир был убит.
Снова понеся потери, Павлов и Глухих на этот раз отказались от лобовых атак. Стали выжидать удара с тыла. Вскоре зашедшая в тыл батарея открыла огонь по селу. Имитировав атаку на батарею и совершив обходной маневр, белые вышли из Голубковского и по приказу Казагранди отошли к селу Ницинскому. Один человек из отряда был ранен. Партизаны нехотя покидали свои сёла, но выступивший перед отрядом Николай расставил всё на свои места:
– Господа офицеры и солдаты, мы ненадолго сдаём эти сёла. Не сегодня, так завтра мы спланируем операцию, получим пополнение и погоним превосходящего нас противника до самого Алапаевска и даже до Верхотурья.
…И снова, после двухдневного отдыха в Ницинском, Николай Казагранди собрал совещание командиров.
– Что мы имеем на сегодняшний день? Включая пришедшее пополнение из Ирбита, 800 человек и 12 пулемётов при одном орудии… По данным разведки, полученным мной только что, численность красных примерно такая же, может, чуть больше, плюс 20 пулемётов и лёгкая батарея. Кроме того, в селе Кокуй сосредоточено до двухсот венгров и австрияков, интернационалистов, что угрожает нашему правому флангу. Наступательных действий противник не ведёт, и, по донесениям разведки, похоже, вести не собирается. Какие предложения?
Со всех сторон раздалось:
– Наступать! Ударить первыми!
Командир поднял руку, призывая собравшихся к тишине:
– Я думаю, начнём так: ты, Сиротин, в ночь атакуешь Кокуй. Пленных можешь не брать! Ты, Корнилий, с самой большой группой сделаешь глубокий обход с левого фланга. Вновь займёшь Невьянское. По данным разведки село оставлено красными без прикрытия. Где-нибудь выше по Нейве переправишься на левый берег и атакуешь красных с глубокого тыла! Остальные со мной с утра начнут наступать с фронта. А сейчас – начать подготовку и сборы к выступлению!
Командиры разошлись по своим подразделениям, остался, лишь командир пешей разведки штабс-капитан Сиротин.
– У меня для штабс-капитана Цветкова есть хорошая новость!
– Так говори, не тяни кота за причиндалы! – шутя огрызнулся Казагранди.
– Елена жива и благополучно вывезена нашими людьми в Верхотурье!
– Давай оставим эту новость на потом! В награду Корнилию за разгром красных, который, я почти не сомневаюсь, обязательно состоится! – торжественно заключил командир отряда.
В полночь Сергей Сиротин, собрав свою роту пешей разведки, выступил на Кокуй. Ночь была непроглядная. Бойцы медленно продвигались вперёд, шли почти на ощупь – приказано было не зажигать огней. Когда начал брезжить расцвет, отряд подошёл к Кокую. Сергей разделил бойцов на несколько групп. Каждая из групп должна была с определённой стороны зайти в деревню.
– Продолжаем действовать без шума! Заходим в деревню и забрасываем гадов гранатами, чтобы ни один не ушёл! От нас сейчас зависит вся операция!
Через некоторое время послышались взрывы, кое-где раздавались приглушённые крики. Но за считаные минуты всё было кончено. Ни один из красных интернационалистов в живых не остался. К Казагранди отправили вестового, и штабс-капитан самостоятельно повёл наступление на красных с фланга.
Вечером всё войско облетела весть, что командир Павлов уезжает в город. Среди красноармейцев поднялся ропот:
– Уезжает комиссар к своей бабе, а мы здесь вшей корми! До белых мух так будет, пока нас белые не перебьют!
Романа вызвал к себе Швейцов.
– Я вот, что надумал: уезжаю вместе с командиром в город, дела у нас там неотложные. Ты должен мой взвод принять! Зарекомендовал ты себя в боях неплохо, дядя – член нашей партии, да и тебе пора расти.
– А Подкорытов что, тоже уезжает?
– Его командование отправляет по деревням за подводами. Будут ещё бои, надо раненых вывозить, вот на него как на лучшего оратора и знатока местного населения и возложили это дело.
После утверждения в новом звании и приказа нового командира полка, неизвестного ранее ни Федорахину, ни его бойцам, тов. Колобова, офицера старой армии, и эсера Георгия Глухих, оставили заместителем, как позже дойдёт до Романа, большевики ему очевидно не доверяли. Федорахин принял тридцать человек под своё командование. Тем временем ропот бойцов возрастал, они открыто грозились бросить позиции и разойтись. Тогда командир выступил перед недовольным войском и пообещал, что военный комиссар уехал за пополнением.
Наутро все были разбужены тревогой: белые наступали с фланга, откуда их никак не ожидали. Ведь в той стороне, в деревне Кокуй, было сосредоточено до двух рот интернационалистов! Прибежавшие с заставы из Рудного сообщили о наступлении противника с фронта. Красноармейцы выскакивали из домов, наспех застёгивая гимнастёрки. На приказ командира бойцы снова зароптали:
– Венгры нас продали, на кой чёрт нам тут гибнуть?! Прошлый раз пятьдесят человек за это село потеряли, а тут на нас как на врагов смотрят! На кой чёрт, командир? Отводи нас на новые позиции!
Командир едва уговорил полк прикрыть отход артиллерии. Отступили в Михалёво, орудия поставили ещё дальше, в поле за селом. В этот же день прибыло пополнение. Это были бойцы третьего батальона, а точнее, его остатки, после боя на Таватуе. Роман наконец-то встретил своего дружка Федьку, мобилизованного в третий батальон, которого он так тщетно пытался найти в городе.
– Давай ко мне во взвод!
– А ты что, уже в командирах у красных?
– Ты пойдёшь ко мне?
– Пойти-то пойду, да вот в бане сначала помыться бы. А то весь во вшах.
– Ладно, иди, попарься, отдохни, а к вечеру давай ко мне. Да расскажешь, что там у вас было!
Фёдор на последние слова Федорахина махнул рукой:
– Такое, что ещё долго по ночам в постель будем ссаться… Кстати! – вспомнил приятель. – …Дядю твоего видел в городе.
И Федор отправился к михалёвской родне попроситься в баню.
«Теперь-то увидимся с дядей, и наверняка он даст на всё увиденное мной в эти дни исчерпывающие ответы…» – подумал Федорахин. Но пока его вызвали к очередному вышестоящему лицу, а точнее, к товарищу Колобову, который теперь заменил Сергея Павлова. Здесь собрались и другие командиры.
– Ты со своим подразделением встань заставой на дороге к Невьянскому! – скомандовал Колобов Роману. – Беспокоит меня наш тыл. Ведь никакой силы там не оставили! Всё, что могли, сюда бросили… Ты, Селюнкин, со своими поезжай в Маньково – разрушить там мост. А по пути взорвёте мост из Невьянского! Ну, и через Реж тоже не мешало бы. Таким образом, мы хоть как-то оградим себя с тыла.
– Что они, вплавь или вброд эту речушку не перейдут? – возразил один из командиров рот.
Все разошлись по своим частям. Ночью вновь испечённого командира разбудили стоявшие на посту у дороги часовые. При начинающем брезжить рассвете Роман разглядел командира инженерной команды Селюнкина, уехавшего вечером на задание. Его, оборванного и грязного, с трудом можно было узнать.
– У Невьянского мост, как могли, порушили. Уже стемнело, когда въехали в Маньково. Заходим в пожарную, в ней мужиков полно. Нас увидели – испугались и замолчали. Мы перекурили и дальше поехали. Не успели отъехать, заворачиваем к мосту – залп! Кое-кого убили, а кто убежал… Я еле ноги унёс. Проведи меня к командиру, Ромка!
Федорахин послал с ним трёх бойцов. Наутро пришёл Фёдор, но не успели друзья начать разговор, как снова поднялась тревога. Прибежали артиллеристы с батареи, поставленной в тылу:
– Нас обошли! Белые в тылу! Их много! С фронта застава тоже подняла тревогу.
– Прекратить панику! К орудиям, спасти орудия! Расстреляю, трусы! – с наганом в руке бегал по цепям командир Глухих.
Но на этот раз его никто не послушал. Бойцы разбегались в разные стороны. В конце концов, командирам удалось собрать около половины всего состава полка, и с этой группой отходить лугом в лес от реки. Но и эта группа продолжала таять. Проплутав два дня по лесу, уцелевшая часть полка вышла к узкоколейной железной дороге. Здесь сделали большой привал, развели костры, а в сторону города отправили гонцов за порожняком, чтобы вывести остатки алапаевского формирования в город.
Потрескивая, горел костёр, к которому сиротливо жались десять человек, оставшихся от взвода Романа. После отправки нескольких конных за порожняком было приказано отдыхать, выставив заставы. Федорахин вопросительно посмотрел на Фёдора:
– Рассказывай!
– Ты когда-нибудь чуял запах жареного человеческого мяса?
Сидевшие у костра бойцы сморщились.
– Вот… а у меня до сих пор в носу этот смрад стоит. Вас тогда сюда погнали, а нас бросили под Верх-Нейвинск[27]. Железку охранять, что ведёт от Екатеринбурга к Нижнему Тагилу. Деревня Тарасовка там рядом. Я, грешный, даже подумывал там к девкам сбегать. Устроились мы, значит, ничего не подозревая, сидим, ждём у моря погоды.
– Так почто ты к девкам в деревню не смотался? – спросил один из красноармейцев.
– Не люблю без разведки соваться, вдруг там одна Баба Яга живёт.
Все дружно расхохотались.
– Так вот, слышим канонада, то отдаляется от нас, то приближается. Вдруг командиры забегали, по связи им что-то сообщили. По бронепоезду приказ: «Сдвинуться назад, к станции «118 километр»!» Вдруг оттуда по нам орудийный залп! Мы назад к Верх-Нейвинску, значит, а по нам и оттуда из орудий… Паровоз отбили. Со стороны Тарасовки показались белочехи, шедшие цепью. Рассыпали и нас в цепь. И мы – «ура» на белых, а справа снаряды разорвались, и прямо в нашу цепь попали. Шум, крик поднялся, всё смешалось, командиры куда-то делись… Большая часть обратно к бронепоезду рванула, я туда же. Из бронепоезда отстреливаться стали, а он загорелся! Те, кто там забаррикадировались, все заживо сгорели. Венгры, кажется… Они нашей местности совсем не знают. Другие выскочили – и к берегу озера, а там чехи из лодок высадились, с того берега приплыли, и из пулемётов всех наших, кто туда бежал, – всех положили…
А я благодаря Евгению Леонтьевичу Серёдкину, комиссару из Верхней Синячихи, спасся. Вот кого век не забуду! Выскочили мы втроём, а он говорит: «Ребята, ложись! И ползком под вагонами. А они горят, и запах этот смрадный! Чехи, видимо, тушить пытались, до нас огонь не дошёл, а нас видимо за мертвецов приняли. Когда стемнело, мы вылезли, и пошли.
Идём, а навстречу цепь. Серёдкин крикнул: «Кто вы?» Ему отвечают: «Свои!» А тут месяц выглянул, и у идущих в цепи погоны заблестели. Мы – бежать в кусты! По нам залп, но мы успели спрятаться.
– И вас не нашли? – спросил Роман.
– Если бы нашли, меня бы здесь не было! Им тоже жить хочется, побоялись ночью в кусты лезть. Наутро мы осмотрелись: ни души вокруг. Я на дерево влез: мать честная! Весь берег трупами усеян… Справа озеро, кое-где лодки к берегу прицеплены, слева селение большое, туда и решили двинуться. По дороге бабку встретили, она нам и рассказала, что это Верх-Нейвинск, и он весь белыми занят. Тогда мы вернулись к озеру и на лодке к Калитве выплыли, оттуда в Нижний Тагил, затем в Алапаевск и к вам на подмогу. А она, подмога та, вон какая получилась.
– А Серебряков живой? – спросил Федорахин.
– Не знаю, я его с начала боя не видал. Похоже, они вместе с командиром Кушниковым в штаны наклали да утекли, пока мы за них отстреливались.
– Да ну! Не может быть, ведь они фронтовики и побольше нашего с тобой видели! – запальчиво возразил Роман.
– А я тебе говорю, может! Я там был, хошь – не верь! А вам я скажу вот что ребята, за что воюем-то?
– За светлое будущее, – пробурчал кто-то угрюмо.
– Вот то-то и оно! А зачем оно мне нужно, если мне и сейчас неплохо.
И Фёдор, поднявшись, с силой воткнул штык своей винтовки в землю.
– Пошли домой! – дёрнул он за рукав Романа.
Молодой командир отмахнулся:
– Сначала дядю повидаю, потом видно будет.
А Фёдор, не дослушав, шагнул в лес.
– Федька, ты хоть наган с собой прихвати на всякий случай! – крикнул другу вдогонку Федорахин.
– А зачем он мне, у нас поохотиться ружьё неплохое есть.
И бывший красноармеец скрылся в лесной чаще. Вслед ему с завистью и тоской смотрели оставшиеся бойцы.
Вскоре раздался гудок и шум, приближающегося поезда. Уцелевших красноармейцев Алапаевского полка погрузили в порожняк и отправили в город на переформирование, чтобы снова бросить в последний бой. Но нашему герою не суждено было в нём участвовать.
А в северную часть района пока только доходили слухи о тяжёлых боях в низовьях Нейвы. Вернувшиеся с фронта крестьяне, взявшиеся за работу с новыми силами, собрали знатный урожай. После весеннего восстания власти старались лишний раз не дразнить местных хлеборобов, и до поры до времени не трогали. Но после известных событий под Ирбитом и Егоршино, очевидно, зная, что рано или поздно эту местность придётся оставить, вышестоящие большевистские органы решили зачистить и эту часть района, чтобы ничего не оставить противнику. Ведь по сёлам Ирбитского тракта эта директива уже вовсю выполнялась. Угоняли, забивая, скот, на станции грузили по вагонам отобранное зерно… Но как только появились красные продотряды в Махнёво, Мугае[28], Меркушино[29], так и полыхнуло по всему краю. Масло в огонь подлило осквернение мощей праведного Семёна Верхотурского.
Верхотурский военный совет не замедлил бросить против повстанцев все собранные силы. В один из этих дней, когда семья Толмачёвых занималась обмолотом своего богатого урожая, несколько конных подъехало к их мельнице. Услышав знакомый голос, Василий вышел на улицу. Тотчас же один из верховых крикнул:
– Васька, давай с нами, тебе ли дома сидеть! У нас офицеров не хватает!
Конечно же это был его давнишний приятель Алексей Цепелев.
– Здорово! А ты-то разве не офицер?! Извини, Лёха! У меня дома пока дел по горло! С обмолотом надо управиться! Да и женюсь я скоро!
– Как знаешь! Видно, у вас ещё большевики не всё забрали! Поглядим, как вы завтра запоёте!
– Ну, погляди! А воевать, извини, не пойду!
Вдалеке послышался конский топот. И четверо всадников, дав шенкеля своим лошадям, поскакали в сторону Махнёво. Тотчас же к мельнице прискакали новые конные, с красными лентами на фуражках. Василий на всякий случай сунул руку в карман и сжал рукоять браунинга.
– С кем разговаривал?
– Со знакомым. А что?!
– С контрой ты разговаривал! Понял! А ну, говори, куда ускакали?
– Туда! – махнул рукой Толмачёв в сторону села Махнёво.
Но всадники как будто не собирались уезжать. На голоса вышли отец и брат Александр.
– А ты кто такой? Офицер, небось?
– Офицер, – спокойно ответил Василий.
– Хорошо, что не запираешься!
– А мне что запираться, у меня и в документах написано, что я прапорщик!
И, повернувшись, хотел идти обратно, к своей работе.
– Стоять! Тебя никто не отпускал! Зерна много намололи?
– Василий резко повернулся:
– А ты кто такой здесь командовать? И что за дело тебе, сколько я зерна намолол? Сколько бы ни намолол – всё моё!
– Василий! – дёрнул его за рукав отец. – Ты что?!
Брат Александр тоже начал покрываться потом. Дело принимало дурной оборот.
– Офицер! И документы, говоришь, у тебя есть! А вот сейчас заберём тебя с собой! И узнаешь, кто мы!
– Слушай, катился бы ты отсюда, пока цел!
Сказав это, Василий медленно, не вынимая руку из кармана, положил палец на спусковой крючок «браунинга». Отец, тем временем оправившись немного от страха за сына, пятясь спиной, подошёл к углу мельницы, где были прислонены вилы. Брат, повернувшись, зашёл в мельницу и снял со стены ружьё.
– Арестуете, значит?
– Правильно мыслишь, контра!
– А за что вы меня арестуете? И за что контрой называешь? За то, что в своём доме я тебе на дверь указал? Я что, уже не хозяин в своём доме? – вскипел Толмачёв. – Я против советской власти не воевал – все докажут! Все соседи! Да и вами арестованные из нашей деревни!
– А ты почему не в Красной армии? Она сейчас так нуждается в грамотных командирах!
– А плевать я хотел на все армии мира! Я из-за ваших разборок в сельхоз институт в Ирбите поступить не могу!
– Что-о? – вскипел самый злобный из красноармейцев и схватился за эфес шашки.
Василий не дрогнул ни одним мускулом, лишь сильней сжал рукоять пистолета. «Все равно, если что, успею не одну пулю в него всадить, а потом и по другим пальну».
Но эти другие сейчас же приструнили своего свирепого товарища, схватив его за руки:
– Погоди, Стёпка, не дури! Нам надо обратно к командиру явиться, сообщить, что в деревне нет контриков!
И, повернувшись к отцу Василия, крикнули:
– Вот что, хозяин! Чтобы всё зерно собрали и нас ждали с подводами!
А тот, что спорил с Василием, уже развернув на ходу коня, сказал:
– Берегись, офицер! Мы ещё вернёмся!
И, тронув коней, всадники ускакали в ту сторону, откуда приехали.
За обедом отец сказал матери:
– Всё, мать, теперь нужно ворота задние не закрывать. И окно в огород всегда держать без ставня! Гости могут нагрянуть в любой момент. Похоже, сильно их наш Василий обидел.
– Да, зерно надо бы, тятя, в срочном порядке куда подальше и поглубже запрятать, – вставил своё слово Василий. – Ночью сегодня же под зародом выроем яму и туда всё спустим! Пусть ищут!
Иннокентий Семёнович, зло сплюнув, раздражённо вскочил на подножку штабного вагона. Ещё раз взглянул в сторону уходящего бронепоезда чехов и выругался:
– Мать их, этих союзничков!
И, не обращая внимание на приближающийся шум аэроплана, склонился над картой. Вот уже две недели прошло с его назначения на должность командира боевой колонны в составе 1-го, 2-го и 3-го степных полков, а продвижение на его участках: Кунара[30], Антрацит[31], Ирбитские вершины, Егоршино[32] – идёт с трудом. Сколько событий произошло, с тех пор как он с оружием в руках во главе партизанского отряда выступил против советов. Успешные бои на станциях Тугулым[33] и Подъём. Освобождение Тюмени и его речь на параде по случаю этой победы, и, наконец, трагедия, потрясшая и вырвавшая его на время из военных рядов. Никак он не ожидал, что враг может быть до такой степени жестоким, что за отца расквитается с детьми. Все, проживающие в Туринске родственники жены, включая детей, были расстреляны. Чудом спаслась только жена Вера…
Как же он ей благодарен за то, что она держится молодцом, не упала духом, да и его поддержала… Молится, говорит, что так Богу угодно, чтобы их дети раньше на небе оказались. Поступила сестрой милосердия в его колонну, и как в германскую, которую прошла вместе с ним, деля радости и невзгоды, так и сейчас лечит раненых, причём как своих, так и вражеских. Всех этих унтер-офицеров, противостоящих ему, боевому офицеру… Несмотря на то, что те сделали с их семьёй.
В дверь постучали.
– Войдите!
Появился адъютант Домбровский, ведя за собой троих человек, по виду иностранцев. Полковник вопросительно взглянул на него.
– Вот иностранные журналисты. Хотят вас видеть.
– Пусть видят! Вот он я! – с иронией в голосе проговорил Иннокентий.
Англичанин и француз, поклонившись, представились, как Пьер Дебуа и Блэк Мэрел. Последним представился американец, выделявшийся из прибывших гостей высоким ростом: «Джон Гревер».
– Чем могу быть полезен? – спросил Смолин по-английски.
– Мы хотели бы взять у вас интервью для наших газет, – проговорил Мэрел.
– Хорошо, только два вопроса: на каком языке будем общаться? На французском или, если угодно мсье Дебуа, на вашем? И почему вы выбрали мой участок фронта?
– Давайте на французском! Я не против, да и все дворяне в России, насколько я знаю, благоволят больше к французскому. А выбрали мы вас как боевого офицера по рекомендации вашего генерала господина Вержбицкого. Да и участок у вас самый сложный и самый важный.
– Тогда не будем терять времени, которого у меня и так нет. Спрашивайте!
– Господин Смолин, расскажите, почему замедлилось ваше так хорошо начатое наступление? Ведь у вас офицерские кадры, а командный состав противника в общей своей массе состоит из унтер-офицеров?
– Во-первых, у нас идёт гражданская война. Бойцу не так-то легко стрелять в своего брата. Во-вторых, наши позиции проходят по заболоченной местности, а противник многочислен и хорошо вооружён. А я не хочу просто так терять людей в лобовых атаках! И при этом красные хоть медленно, но всё-таки отступают. И наконец, в-третьих, наступательная операция не прекращена – она приостановлена, в штабе идёт разработка новой крупномасштабной операции по полному уничтожению противника.
– Мистер Смолин, мы поставляем вам крупные партии вооружений, вам помогают союзники. Когда мы летели сюда на аэроплане, то видели, как отсюда отошёл бронепоезд с чехами, – заметил англичанин.
После этих слов журналиста глаза полковника засверкали недобрым огнем. Высунувшись из вагона, он взял видавшую виды трёхлинейку у часового:
– Вот каким вооружением мы пользуемся! – и, постучав по стенке блиндированного поезда, добавил:
– Да, и вот этот хваленый самодельный бронепоезд… А теперь посмотрите сюда! – и он достал стоящий в углу новенький английский карабин. – Вот это мы отобрали у красных! Кто их вооружает?! Что касается союзников-чехов, то их бронепоезд не сделал ни одного выстрела…
И Смолин рассказал, как несколько часов назад прошёл бой с красными, и как чехи даже не вышли из бронепоезда посмотреть окончание боя… А один из них, наглый офицер, потребовал от полковника бумагу с рапортом об участии в бою бронепоезда, на что Иннокентий ответил: пускай командир чехов напишет сам, что хочет.
И ведь он накропал эту депешу и преспокойно принес Иннокентию на подпись… У бывалого фронтовика чуть слёзы не побежали из глаз: чех написал, что при небольшой помощи русских чехи дрались, как львы! Смолин пристально взглянул офицеру в глаза, но тот даже не потупился… Не попрощавшись, Иннокентий уходил прочь от чешского бронепоезда, ругаясь матом в адрес отъезжающих союзников.
– А теперь, мистер Мэрел, и вы, мсье Дебуа, если мне не верите – пройдёмте со мной на позицию, и вы сами убедитесь, с каким оружием мы воюем и каким числом. Заодно расспросите других командиров и бойцов о чешском бронепоезде.
Но иностранцы вежливо отказались, сославшись на то, что на позиции их не должны видеть красные.
– Что ж, тогда извиняйте, мне пора, а то, если я так попусту буду лясы точить, так нам действительно Егоршино вовек не взять.
И, давая понять, что время, отпущенное журналистам, закончилось, Смолин встал. Но неожиданно для полковника американец попросил не только провести его на позиции, но и дать издали взглянуть на дислокацию красных. Как разведчик Иннокентий Семёнович обратил внимание, что этот заокеанский гость, в отличие от двух других журналистов, не задавал вопросов, а лишь отмечал что-то у себя в записной книжке. В дверь снова постучали. Вошедший Домбровский доложил:
– Только что ваша жена вместе с преданными бойцами на Успенском заводе захватила у красных медикаменты и прочее госпитальное имущество!
Лицо Иннокентия Семёновича расплылось в улыбке.
– Поручик, вы в армии. На войне. Вот и докладывайте по форме! Здесь жён нет! «Сестра милосердия Смолина с преданными ей бойцами захватила госпитальное имущество противника. Охранявшие посёлок милиционеры сдались…»
Смолин снова обратился к иностранцам:
– Надеюсь, вы поняли, как нам всё достаётся? А теперь всё-таки пройдёмте со мной на позиции!
Но журналисты поспешили раскланяться, ссылаясь на то, что позиции находятся на болоте, а у них нет спецодежды для работы в таких условиях. Со Смолиным отправился лишь Джон Гревер. По дороге американец внимательно рассматривал окружающее пространство, что-то записывая и подчёркивая. Они остановились возле трёхдюймового орудия, и в это время над их головами пролетел самолёт. Дойдя до передовых окопов, американец попросил у полковника бинокль и внимательно окинул взглядом позиции красных. Спросил на неплохом русском одного из бойцов. Затем, обращаясь к Смолину, заметил:
– Будет большой неожиданностью, если в вашей гражданской войне верх возьмёт ваша сторона. Заметьте, господин полковник, я говорю даже не о победе, а о чаше весов, которые могут склониться в вашу сторону. Я днём раньше был на позициях красных, и видел более чем достойного противника, со своими принципами, имеющего своё понятие о чести. А также я встречал там и офицеров вашей императорской армии. По всему увиденному я уполномочен, господин Смолин, сделать доклад своему командованию.
Возвратившись обратно к штабному вагону, они распрощались. Американца на дрезине отправили до Богдановича, узловой станции Транссиба.
На следующий день в штабном вагоне состоялось совещание командиров двух колонн. На станцию Антрацит, где сейчас вела бои колонна Смолина, прибыл его приятель по 11-му Сибирскому полку, командир правой боевой колонны Константин Владиславович Киселёв. Статный высокий брюнет, он басовито сетовал, заходя в вагон и подавая руку Смолину:
– Как ты далеко залез! Кругом лес да болота. Добираться через Камышлов[34] пришлось, хотя напрямки рукой подать…
Киселев кивнул на окружающий полотно железной дороги ельник.
– Главное, Костя, вылезти отсюда, да побыстрей, – ответил Иннокентий. – Ну, как твои девочки? Как жена?
– Ничего. Ругает меня. Мало, говорит, тебе одной тяжёлой контузии…
– Ладно, приступим к делу!
И приятели, раскинув карту, склонились над ней.
– Противник с трёх сторон охвачен нашими частями, но продолжает драться, надо отдать ему должное.
– А иногда и успешно наступает, Иннокентий, – заметил Киселёв.
– Так вот, от Алапаевска идёт одна железная дорога, по которой перебрасывается пополнение, боеприпасы, и другие грузы. К началу операции она должна быть взорвана, лучше всего рвануть мост, но если не получится, то хотя бы дорогу. Кому вы можете поручить это дело?
– Наверное, команде конных разведчиков из сотни Вольшевского.
– Костя, у меня такой офицер есть! Мы с ним вместе партизанили, он из переселенцев с Украины будет. Домбровский! Приведите в штаб прапорщика Якобенко! – приказал Иннокентий Семёнович.
Вскоре перед командирами предстал невысокий молодой прапорщик.
– В тыл к красным пробраться и кое-что там взорвать не побоитесь? – испытующе поглядев на бойца, спросил Смолин.
– Волков бояться – в лес не ходить, – с чуть заметным украинским акцентом ответил Якобенко.
И офицеры обрисовали суть его задачи.
Прошло ещё две недели в мелких стычках с красными. Белая сторона за это время потеряла аэроплан, который бесславно погиб, не принеся пользы, врезавшись в землю в один из вылетов. Основные действия теперь развернулись с востока от Егоршино, где наступала правая боевая колонна полковника Киселёва. Неделю шли тяжёлые кровопролитные бои, красные вначале развивали успешное наступление, чуть было не взяли Ирбитский завод, но из-за нехватки резервов выдохлись и стали откатываться назад, уступая позиции более многочисленному противнику. Причём в последнем бою за Ирбитский завод белые понесли значительные потери. Теперь командование возлагало все надежды на колонну полковника Смолина.
И вот так долго готовившаяся операция началась. Вся артиллерия была рассредоточена на хорошо укреплённых в болоте островках и направлена на железнодорожное полотно. Также большая часть пехоты и кавалерии была отведена и тщательно замаскирована. Другая часть под командованием капитана Мельникова, не теряя огневого контакта с противником, начала отступать. Красные, ухватившись за это отступление, ринулись вперёд, наступая двумя эшелонами, включая один бронепоезд и эшелон с товарными вагонами. Когда вся колонна красных втянулась в полосу приготовленной ловушки, артиллерия из всех орудий обрушила на наступающих лавину огня. Одновременно началась атака с флангов и контратака с фронта. Четвёртый Уральский полк красных был разбит, его остатки в панике бежали, оставив белым оружие, бронепоезд и эшелон с товарными вагонами. А белые бойцы вступили на станцию Ирбитские Вершины, последний пункт перед станцией Егоршино. Но дальше продвинуться не удалось.
Но неожиданно пришла помощь с запада, со стороны Екатеринбурга. До сих пор медленно наступавший по Северо-восточной железной дороге особый отряд полковника Рюттеля одержал значительную победу под станцией Реж. В плен сдалось и добровольно перешло на сторону белых около 750 красноармейцев, мобилизованных крестьян села Покровского, а также режевских, и алапаевских рабочих. И оборонявшие станцию Егоршино на юге – 1-й Крестьянский коммунистический полк, а на востоке 1-й Горный, совместно с Камышловским – оставили позиции и без боя отступили к Алапаевску. Они остановились на новом естественном рубеже – реке Реж у станции Коптелово и села с тем же названием в восемнадцати километрах от Алапаевска.
Иннокентий Семёнович Смолин, не задерживаясь ни в Егоршино, ни в других освобождённых от красных пунктах, продолжил преследование красных и остановился со своей колонной на станции Самоцвет, что располагалась в нескольких километрах от правого берега реки Реж. Здесь наступающих догнал приказ о переименовании западного отряда генерала Г.А. Вержбитского в 4-ю Сибирскую дивизию. А 1-й, 2-й, 3-й, 6-й Степные полки, соответственно, переименовывались в 13-й Омский, 14-й Иртышский, 15-й Курганский и 18-й Тобольский полки. А в сентябре пришло известие о смене командующего сибирской народной армией. Гришин-Алмазов был заменён Ивановым-Риновым, который сразу же издал приказ по армии «о ношении погон», неоднозначно воспринятый её бойцами. Случилась здесь и ещё одна встреча. Всё тот же адъютант Домбровский привёл к Иннокентию Семёновичу четырёх солдат и доложил:
– Перед вами команда подрывников прапорщика Якобенко.
Полковник вопросительно окинул взглядом представших перед ним в грязном продранном обмундировании, похудевших и измученных бойцов.
– Ваше высокоблагородие! Прапорщик Якобенко ваш приказ выполнил. Полотно железной дороги мы взорвали, при этом пустили под откос воинский эшелон красных.
– Где сам Якобенко?
– Их благородие геройски погиб, отстреливаясь до последнего, – отрапортовал один из солдат.
Иннокентий Смолин попросил поподробнее рассказать о выполнении этого задания. И вот что он услышал.
Накануне операции, как было запланировано, прапорщик Якобенко выбрал четырёх добровольцев, и с ними прибыл к месту боевых действий правой колонны. Затем с двумя десятками из сотни Вольшевского через деревню Антоновку прорвался в тыл к красным. Добровольцы вернулись обратно, а команда подрывников начала свою работу. Местные жители предупредили прапорщика об усиленной охране моста через реку Реж. Тогда было решено взорвать железку. Проводником вызвался быть местный крестьянин по прозвищу Фаля. Когда паровоз проехал, заложенную мину взорвали.
Оказалось, что в эшелоне, скорей всего, перевозили под Нижний Тагил один из полков. Много красноармейцев погибло и покалечилось, одному видному комиссару оторвало ноги. Группа отошла в лес, но была замечена батраком местного села Ермаки, который немедля донёс комбеду. Все местные комбедовцы тотчас же были брошены на розыски подрывников. Хорошо знающие местность красногвардейцы тем не менее долго не могли найти группу, прочёсывая лес. Но всё тот же батрак, выслуживаясь перед большевистским начальством, напал на след белогвардейцев в болоте. Их сейчас же окружили, завязалась перестрелка, двое красных было убито. Группа решила прорываться. При прорыве из кольца красных и был убит Якобенко. Оставшихся в живых подрывников комбедовцы не преследовали…
Смолин вспомнил молодую жену, а теперь вдову Якобенко. Он видел её в Омске: хрупкая светловолосая молодая женщина с маленьким ребёнком на руках приходила прощаться со своим мужем, когда бойцы уходили в тыл врага…
– Домбровский! Передайте приказ начальнику контрразведки колонны – он скоро будет здесь – провести следствие по убийству Якобенко. Найти виновников его смерти! Разыскать могилу героя – мы его перезахороним в городе. А я напишу приказ по полку о награждении его посмертно и буду ходатайствовать перед командованием о назначении пенсии и о помощи семье героя.
После подхода боевой колонны к реке Реж, на противоположном берегу которой красные заняли оборону и успешно взорвали мост, Смолин собрал совещание штаба. Стало ясно, что этот очередной рубеж хотя и ненадолго, но всё же задержит взятие Алапаевска.
– Съезжу-ка я к Казагранди в Останино. Это в тридцати километрах от города. Посмотрю, как там дела. По последним сведениям, за сутки он преодолел, наступая, несколько десятков километров. Причём нигде не встречая сопротивления… – проговорил, не отрывая взгляда от карты, Иннокентий Семёнович.
– Наверное, из красного командования никто не ожидал такого быстрого разгрома местного формирования, которое большевики бросили навстречу штабс-капитану, – пробасил командир 13-го Омского полка капитан Мельников.
Подпоручик Вандзяк, бывший партизан, а ныне командир разведроты, с усмешкой добавил:
– Знали бы вы, какой неожиданностью обернулся проход Казагранди к Алапаевску для местных деревенских совдепчиков! Они никак не могли знать о разгроме красных, да и не верили слухам. Наш отряд они приняли за своих, и все попались Николаю в руки!
– Ладно, не будем отклоняться от дела! Сегодня я уезжаю, а вы, капитан Мельников, остаётесь за меня. И завтра, не дожидаясь восхода солнца, в четыре часа утра начинаете переправу и атаку позиций красных. Время самое удобное, особенно если будет ещё и туман. А мы со штабс-капитаном ударим вот отсюда, – он ткнул пальцем в точку на карте, которой была обозначена Нижняя Синячиха. И добавил:
– 19-му Петропавловскому готовиться к переброске вслед за мной для сосредоточения в Останино! И я уже отправил рапорт к командиру дивизии о том, чтобы отряду Казагранди прислали казачью сотню Вольшевского, а то он совсем без кавалерии!
Попрощавшись, Иннокентий Смолин двинулся в путь. За день, проехав верхами несколько десятков вёрст, полковник с адъютантом добрались до села Останино, но застали там только обоз и санитарную команду. Сам командир отряда вместе со своими бойцами был уже в Нижней Синячихе, что в десяти километрах от города. «В лихости ему не откажешь», – подумал Иннокентий. Проскакав ещё час берегом реки, офицеры были в Синячихе, где и встретились с бойцами и командирами 1-го Офицерского партизанского отряда, так лихо опередившего все остальные части и приблизившегося к городу на самое близкое расстояние.
Построив бойцов и командиров, полковник Смолин, прежде всего, поздравил их с преобразованием в 16-й Ишимский сибирский стрелковый полк, а командира Николая Казагранди – с производством в капитаны. После чего, не теряя ни минуты, собрал штаб для обсуждения сложившейся обстановки. И наконец, проинформировав о прибытии в ближайшее будущее Петропавловского полка и казачьей сотни, отправился в сопровождении Николая Казагранди прогуляться по окрестностям села.
Покрытая осенним багрянцем листва пылала в лучах заходящего солнца. Они прошли вдоль реки, любуясь её зеркальной гладью. На противоположном берегу был крутой косогор, который венчала церковь.
– Тут кладбище, – пояснил Николай.
– Неплохая стратегическая точка, – подметил Иннокентий Семёнович. – Давай поднимемся, Коля!
Обозревая местность, полковник поднёс бинокль к глазам: впереди в сторону города виднелись обширные крестьянские поля. Чуть дальше густой стеной темнел лес, справа виднелась та же картина, только вместо полей был большой луг, слева неторопливо катила свои воды Синячиха, за которой виднелись болотные кочки.
– Красота-то какая, Коля! А нам приходится здесь воевать! – с тихой печалью проговорил Иннокентий.
– А знаете, господин полковник, там, в низовьях, места ещё краше были. Две реки сливаются в одну… Вот жаль только красные полюбоваться не дали. Я всё время провёл в боях… – рассказывал новоиспечённый капитан.
– Да, чуть не забыл: только что отправил поручика Арнаутова с полуротой в Верхне-Синячихинский завод. Там рабочие восстали, требуют помощи. Поручик соберёт их и приведёт сюда.
– Зря. Там они были бы нам нужнее.
Вскоре Казагранди со Смолиным повернули назад.
– А как у вас обстоит дело с артиллерией? – спросил командир колонны.
– Одно орудие наше, два других под Голубковским у противника отобрали. Вот только снарядов к ним маловато, – пожаловался Николай.
– Ничего. С Петропавловским прибудут дополнительные силы, и начнём штурм города именно с вашего направления. А с востока атакует колонна полковника Киселёва.
Возвращаясь в штаб, они услышали негромкое стройное двухголосие, бережно выводившее романс:
– Кто это поёт?
– Наши офицеры. Поручик Путилин, кажется. Кстати, Цветков его очень хвалил за сообразительность – хорошо показал себя в боях в низовьях Нейвы.
«Нужно бы за него походатайствовать о представлении к “Анне”», – подумал Смолин. Когда они уже вошли в избу, где располагался штаб, он подошел к карте и показал на гору Ялуниху, что возвышалась над городом.
– 18-й Тобольский и 20-й Тюменский пойдут вот отсюда.
Переночевать он решил прямо в штабе. Не привыкать… Выпив по кружке чая, командиры по-походному, не раздеваясь, завалились спать.
С первыми лучами солнца Иннокентий Семёнович встал. Он и раньше, как сибиряк и сын промысловика, не приучен был долго спать. С раннего детства Смолин вставал с рассветом, и они с отцом принимались за нелёгкий труд добытчиков пушного зверя. Кто рано встаёт, тому Бог подаёт…
Обремененные вынужденными гостями, хозяева дома тоже уже встали. Хозяйка возилась у печи, а пожилой хозяин занимался делами на заднем дворе. Полковник умылся холодной колодезной водой. И тут вдруг в ворота застучали и послышалось сразу несколько голосов. Часовой открыл ворота, и во двор ввели человека. Среднего роста, лет тридцати. Иннокентий не успел как следует его разглядеть, как к нему обратился один из младших офицеров.
– Господин полковник! К нам пришёл командир роты крестьянского коммунистического полка красных. Говорит, что привёл роту для сдачи.
Смолин оживился:
– Фронтовик? Ну, говори, как и что!
– Командир роты унтер-офицер Басов. В войну воевал на северо-западном фронте. Вот тут посовещались с солдатами и решили, что хватит проливать свою кровушку. Сдаёмся.
– Хорошо. Я рад, что ещё одни русские перестанут стрелять в таких же русских! – И Иннокентий Семёнович пожал протянутую руку красному командиру. – Отправьте с ним полуроту для разоружения! – приказал Смолин своим бойцам.
На шум вышли проснувшиеся Цветков и Казагранди. Цветков выругался:
– Верите всякой сволочи!
На что Иннокентий Семёнович возразил:
– Сдался же целый батальон под Режем… Есть и другие факты перехода красных на нашу сторону, ведь далеко не весь русский народ пошёл за деятелями Третьего интернационала.
Но вскоре послышались выстрелы в той стороне, куда для разоружения отправилось человек сорок сдающихся. Вскоре они вернулись и наперебой стали рассказывать, что произошло. Когда подошли к позиции красных, командир вдруг вырвался вперёд и скомандовал:
– Огонь по белым гадам!
Но красные, видимо, не ожидали, что командир ведёт противника, и это спасло не подозревающих подвоха белогвардейцев.
Цветков, матюгнувшись, скомандовал тревогу, и приказал строиться.
– Коля, если это Крестьянский коммунистический полк, то нужно готовиться, бой будет жестокий! Но всё же никак не пойму, как он здесь оказался… Ведь сегодня моя колонна должна вести с ним бой! Конечно, я наломал дров, нужно было бы допросить этого типа, а я расчувствовался, поверил! – взволнованно выговаривал сам себе Иннокентий.
– Ничего, господин полковник, мои бойцы справятся, – успокаивающе ответил капитан.
– Ладно, Коля… Цветкову в лес не углубляться! На полях сейчас же вырыть окопы! Приготовить артиллерию! Одно орудие на высоту, там же вырыть пулемётные гнёзда! Другое орудие установить на лугу! Приготовить мне наблюдательный пункт с навесом! – приказал Смолин, усилием воли взяв себя в руки.
После прибытия в город сильно поредевшего Алапаевского полка красноармейцы получили два дня отдыха, а начальство занялось переформированием и сведением полка в батальон, чтобы снова бросить его в бой. Теперь уже в последний для него. В то время положение красных на северо-востоке продолжало ухудшаться, несмотря на то, что был отбит у противника Нижний Тагил. Со стороны Режа, пройдя по бездорожью несколько десятков километров, с юго-запада к Алапаевску прорвался Особый полк 7-й Уральской дивизии горных стрелков. Им командовал капитан Модест Андреевич Демишхан. Этот полк состоял из крестьян села Покровского, режевских и алапаевских рабочих, недавно перешедших в составе целого батальона на сторону белой Сибирской армии. Усугублялось это тем, что полк состоял в общей своей массе из бывших фронтовиков, которые, надо сказать, умели не только держать в руках оружие, но и хорошо воевали. На этом участке белые остановились всего в нескольких верстах от города. И, что ещё хуже, не только от города, но и от железной дороги, связывающей Алапаевск с Нижним Тагилом, а также бригаду Васильева с основными частями 3-й армии. Создалась угроза её окружения.
Роман после прибытия в Алапаевск, удручённый тем, что не довелось побывать дома в родной деревне, отправился на розыски дяди, который, по полученным сведениям, находился в городе. Зайдя к военкому Павлову, он узнал, что Василий Иванович по заданию самого комиссара по финансам Сыромолотова занимается эвакуацией ценностей, а в настоящее время решает какие-то вопросы с председателем Алапаевской чрезвычайки. Взяв пропуск у военкома, Федорахин направился туда.
Часовой, стоявший у входа бывшего волостного правления, взглянул на пропуск и, лениво растягивая слова, заявил:
– Председатель занят, к нему какой-то важный комиссар пожаловал.
– Этот-то комиссар мне и нужен! – окрылённый гордостью за дядю, ответил Федорахин.
Зайдя в приёмную ЧК, он услышал за дверью громкие голоса, в одном из которых узнал голос дяди.
– …отобранные у них ценности должны быть выданы государству, они не принадлежат ни городу, ни вам! – срываясь на повышенный тон, чеканил Василий.
– Но мы через кооперативы распродали их населению, и как сейчас быть? Как вернуть? – одновременно заискивающе и растерянно бормотал грозный чекист.
– Обо всём случившемся я доложу самому комиссару. Да что там комиссару – самому Ленину!
– Подождите! Может, мы что-нибудь ещё придумаем!
– У вас мало времени, товарищ председатель! – снова перебил Говырина Федорахин.
– Василий, мы всё сделаем за пару дней!
– Даю вам сутки, Коля! Пойми меня правильно, я тоже должен по-своему отчитаться за это дело.
Видимо, слегка успокоившийся чекист отдал кому-то по телефону приказ принести чай. Тут уж Роман понял, что ещё неизвестно, сколько придётся ждать, и робко постучал.
– Кто там ещё! Войдите! – услышал красноармеец недовольный голос.
Роман вошёл. Суровость на лице Василия Ивановича, которую успел заметить Федорахин-младший, сменилась приветливой улыбкой. Дядя встал из-за стола, обнял Романа и, обращаясь к Говырину, сказал:
– Вот растёт смена! По нашим стопам пошёл, за наше общее дело воюет. И как воюет! Героем себя показал с белочехами, да и теперь геройски дрался под Голубковским. Мне Швейцов про него рассказывал.
Федорахин расхваливал племянника, а Говырин, обрадованный сменой темы и переменой настроения уполномоченного комиссара, кивал головой.
– Заберу его с собой в Москву! Пусть там пройдёт курсы красного командира. Мне кажется, из него хороший командир должен получиться! Как ты думаешь, Николай?
– Конечно! Пора, Вася, и наших алапаевских ребят наверх двигать, всё-таки город первых советов!
В это время в коридоре послышался какой-то шум и ругань. В кабинет председателя ЧК вбежал человек в оборванной одежде с исцарапанным лицом в кровоподтёках.
– Чаи гоняете?! А у вас под боком заговор! Контра мятеж устроила! Эх, товарищ председатель ЧК! Еле ноги сейчас унёс!
– Да что случилось-то, товарищ Голубев? Расскажите нам толком! – попросил Николай Павлович.
– В Верхней Синячихе контра мобилизацию сорвала, вооружённый мятеж подняла! – возмущался Голубев…
То, что произошло, в сущности, можно было предвидеть. После того как стало ясно, что Алапаевскому полку не справиться с поставленной задачей по задержке Омского Офицерского отряда на Голубковском фронте, в Верхней Синячихе было решено провести ещё одну мобилизацию бывших фронтовиков. И вновь созданный из них батальон бросить на помощь погибающему формированию товарища Павлова. Эта задача и была возложена на Голубева. Комиссар, приехав в Верхнюю Синячиху, устроил митинг, на котором заявил, что ещё немного – и с гидрой контрреволюции будет покончено. Но для этого все мужчины должны сейчас же отправиться на Голубковский фронт. Однако после гибели Третьего батальона, состоявшего в большинстве из местных жителей, ситуация в настроениях рабочих уже была не та… Голубева перебили присутствующие на митинге женщины:
– Скажи лучше, горлопан, когда наших мужей вернёте, которых на Дутова да под Верх-Нейвинский завод угнали?!
Фронтовики зашумели. Раздались голоса:
– Хватит, навоевались! Пусть комиссары сами идут воюют, если им надо!
– Кого вы слушайте? Ваших несознательных баб? Да мы вас к едрене фене под конвоем всех на фронт отправим! – сорвался на крик оратор.
Но договорить он не успел. Толпа женщин, бросившись к нему, стащили его с трибуны и начали рвать на части. Если бы не отбившие его рабочие, неизвестно, что сталось бы с комиссаром по мобилизации… Спасители с трудом оторвали его от женщин, Голубев прыгнул на своего коня и прискакал в город. А фронтовики поняли, что может их теперь ожидать, и начали готовиться к обороне. Под ружьё встало человек двести. Разбившись на две роты, они заняли оборону перед посёлком. К продвигавшимся вперёд по Ирбитскому тракту белым послали делегатов за помощью.
Наутро в посёлок пришли две новости: Нижняя Синячиха занята сибиряками, а из Алапаевска на Верхнюю Синячиху ночью выступил батальон 1-го Крестьянского коммунистического полка с приданной ему артиллерией. Но к радости взявшихся за оружие фронтовиков этим же утром в посёлок вступил отряд белогвардейцев из пятидесяти человек во главе с офицером. К удивлению местных жителей, ни о какой обороне посёлка речи не пошло. Офицер построил рабочих в шеренгу, и после короткой речи так же, как и Голубев, предложил всем немедленно вступить добровольцами в Сибирскую армию. Среди фронтовиков послышался ропот:
– Мы уйдём в белые, а как же наши семьи, кто останется защищать их?
Из шеренги построенных вышли два гимназиста Ирбитской гимназии, находившиеся здесь на каникулах у родителей, а затем оставшиеся из-за начала боевых действий.
– Егор, ты? – с радостными выкриками подбежали к ирбитскому добровольцу вышедшие вперёд Верхне-Синячихинские гимназисты.
– Я! Уже воюю с большевиками, пока вы здесь отсиживаетесь.
Кроме этих мальчишек, из шеренги никто не вышел.
– Хорошо! Тогда сдайте оружие, ибо его могут носить только военные! – приказал офицер.
Приказание было выполнено. Нагрузив обоз оружием и забрав с собой гимназистов, отряд выступил в обратный путь в Нижнюю Синячиху…
Говырин набрал номер штаба и рассказал о происшествии в Верхней Синячихе. Вскоре пришёл комбриг первой бригады Восточной дивизии Макар Васильев. Поздоровавшись за руку с Василием Ивановичем, что опять вызвало чувство гордости у Романа за дядю, комбриг спросил председателя ЧК:
– Что, своими силами не справиться с бунтовщиками?
– Нет! Павлов сейчас, сами знаете, собирает последнее, что осталось, и выступает под Сусану[35], чтоб прикрыть ваш же отход и эвакуацию ценностей, – на последних словах Говырин кивнул на Федорахина-старшего.
– Ничего, у нас есть кого туда послать! Как раз к отправке на Тагильское направление уже готов 3-й батальон первого Коммунистического, его-то мы и пошлём на усмирение непокорных. Тем более, у Василия Даниловича в этом кое-какой опыт имеется, – уверенно пробасил Макар и тут же добавил:
– О проводнике позаботьтесь, да побыстрей! – И, связавшись с командиром батальона Жуковым, отдал ему приказ о подавлении контрреволюционного мятежа.
– Роман, прогуляешься с этим героическим батальоном, покажешь, где это буржуйское гнездо?! – с нажимом обратился к племяннику Василий Иванович.
– А как же мой Алапаевский полк?! Мы тоже скоро выступаем на Сусану?
– Мы это решим! – быстро успокоил обрадованный Говырин.
– Проводишь – и мы с тобой едем в Москву. Будешь учиться на командира! – торжественно подытожил дядя, хлопнув племянника по плечу.
И Федорахин-младший отправился выполнять поручение. Место сбора было возле напольной школы. Это место напомнило Роману ещё совсем недавно проживавших здесь знатных гостей. И печальную пожилую женщину… Он ещё раз подумал о загадочном и непонятном происшествии с ними и слухах об их убийстве. И тут же подумал: «Нет, не может быть! Такие люди, как дядя, не могут это сделать с невинными безоружными людьми…» И скомканно перекрестился.
Подтянулась артиллерия, и раздалась команда:
– Выступать!
Батальон тронулся.
На Урал уже пришла осень, и время от времени моросящие дожди наводили на грустные мысли о недосягаемом ныне домашнем уюте. Дороги развезло, и батальон двигался медленно, таща за собой артиллерию. Уже забрезжил рассвет, когда впереди показалась развилка дорог, ведущих на Нижнюю и Верхнюю Синячиху. Но вдруг все остановились. Со стороны Верхней Синячихи в Нижнюю свернула цепочка людей, а за ней показался обоз. Командир, шедший рядом с Романом, спросил его:
– Кто это может быть? Наших там не было. На красноармейцев не похоже.
Федорахин пожал плечами.
– Басов! – крикнул командир.
Из толпы бойцов вышел среднего роста мужичок лет тридцати.
– Командир седьмой роты Басов.
– Ты что-нибудь понимаешь? – указал командир батальона на вытянувшуюся впереди цепочку.
– Давай по ним лупанём шрапнелью! Сдаётся мне, что это беляки. Походка у них офицерская, – проговорил Басов.
– Шебанов, дай очередь по этой цепи! – скомандовал комбат Жуков. – А ты прогуляйся-ка туда со своей ротой, посмотри, что там и кто! – кивнул он в сторону Нижней Синячихи, обращаясь к командиру седьмой роты.
Федорахин думал последовать за Басовым, но Жуков приказал остаться при батальоне. Выкатили на дорогу пулемет «Максим», который сразу застучал очередями по врагу. Тотчас же неприятельская цепь залегла и открыла ответный огонь. Вскоре группа залёгших людей, бросив обоз, скрылась. Батальон, не дожидаясь, когда подойдет рота Басова, двинулся дальше. Подойдя к обозу, остановились. Увиденное в обозе вызвало удивление и некоторое замешательство у командиров и бойцов: на телеге лежали грудой сваленные винтовки.
Тем временем взошло солнце. Жуков, планировавший с раннего утра навестить «бунтарей», был недоволен тем, что внезапности не получится, и раздосадованно отдал приказ двигаться. В это время со стороны Нижней Синячихи, куда ушла рота Басова, послышалась стрельба: вначале редкая, затем всё чаще, и наконец она стала приближаться. Батальону опять приказали остановиться, и в сторону выстрелов выслали разведку. Стало ясно, что Басов со своими людьми наткнулся на сильного противника и с боем отступает. Комбат Василий Данилович Жуков развернул всё войско и приказал идти на помощь 7-й роте. Через полчаса батальон воссоединился, и вступил в перестрелку с окопавшимися на краю крестьянских полей белыми.
Иннокентий Семёнович Смолин, стоя под навесом, то и дело подносил к глазам бинокль и всматривался сквозь моросящий дождь в чернеющий за крестьянскими полями лес. Оттуда всё чаще и чаще вспыхивали огоньки выстрелов. Бой разгорался. Дождь усилился и перешёл в проливной. Из леса выкатилась густая цепь и покатилась к окопам, из которых навстречу бегущим в контратаку моментально поднялись белопартизаны. Казалось, две волны ударились друг о друга, остановились на какое-то время – и вот одна из волн отхлынула обратно в лес. Другая – уже гораздо меньше себя изначальной – откатилась обратно в окопы. Снова завязалась ожесточённая перестрелка. И начали свою работу трёхдюймовки противника.
– Как у нас со снарядами? – спросил Смолин.
– Маловато, обоз ещё не прибыл, – ответил стоявший рядом артиллерист-корректировщик.
– Тогда отвечать красным только из орудия, что на лугу! – приказал полковник.
Проливной дождь не прекращался. «Сама природа плачет», – подумал Иннокентий. И снова из темнеющего леса вырвалась людская масса и со сливающимися в единый гул криками понеслась на окопы сибирского полка. Точно так же, как и в первый раз, из окопов выскочила поредевшая цепь белых и побежала навстречу противнику. Опять ударившись друг о друга, противники смешались. Вскоре поредевшая цепь медленно начала пятиться. Но из села неожиданно показалась вторая, более густая цепь. Это Казагранди ввёл в бой новые резервы. Смолин повёл биноклем, пытаясь сквозь дождевую завесу разглядеть в толпе контратакующих самого капитана. Вскоре он заметил его фигуру, появляющуюся то здесь, то там. «Лихой Командир», – вслух проговорил Смолин. И через некоторое время красные опять отошли в чащу.
Но видно было, что противник вовсе не собирался уходить, а отступал лишь для того, чтобы перегруппироваться, собраться с силами и снова пойти в атаку. Картина повторилась: отошедший в лес противник снова, не жалея патронов, открыл шквальный огонь из пулемётов и винтовок, и опять заработала артиллерия. Подошедший адъютант поручик Домбровский доложил, что из Верхней Синячихи прибыл посланный накануне туда отряд.
– Немедленно начать эвакуацию раненых! В Останино! Так, кажется, называется то село.
– Ваша жена уже этим занялась…
– Что-о?!
На последних словах адъютанта у полковника сдвинулись брови.
– Прошу прощения, господин полковник! Сестра милосердия Смолина.
– То-то же, поручик. Пусть задействует прибывших из Верхне-Синячихинского завода. И немедленно передать приказ капитану Казагранди начать постепенно отходить за реку к селу Путиловскому. Через полчаса доложить мне, как исполняется мой приказ!
– Слушаюсь!
Через некоторое время Иннокентий Семёнович снова поднёс к глазам бинокль. Удостоверился, что его приказ начали исполнять. Люди постепенно начинали оттягиваться к реке. Дождь тем временем прекратился. На гору поднялся сам Николай Казагранди.
– Ну, что там?
– Имеются потери как с нашей стороны, так и у красных.
– Приказ об отступлении мой понятен?
– Да, господин полковник. Хотя я бы ещё посмотрел, кто кого.
– Завтра прибудет в Останино казачья сотня Вольшевского, Петропавловский полк Куренкова, и вы, капитан, возьмёте Алапаевск. Вас я назначаю командиром этой группы. Поберегите людей, они вам понадобятся.
– Кто будет отступать в арьергарде? Красные скоро снова пойдут в атаку.
– Я приказал последним отступать штабс-капитану Цветкову. Храбрый офицер, при встрече с Вержбитским буду хлопотать о представлении его к очередному чину, – подытожил полковник Смолин. – Ускорьте отход людей!
И Казагранди пошёл к отходящему отряду. А Иннокентий, повернувшись к офицеру-артиллеристу, приказал:
– Артиллерии приготовиться!
Когда последние бойцы покинули окопы, из леса снова показались цепи красных. Через некоторое время, увидев, что их никто не встречает, а белые отступают, они с особой резвостью устремились к селу. Иннокентий Семёнович всматривался в приближающихся к околице красноармейцев. Впереди бежали три человека. Какой же из этих троих командир? Полковник повёл биноклем. Справа бежал совсем молодой солдат, держа винтовку наперевес, рядом бежал боец постарше. Дальше рассматривать не имело смысла, ибо красные достигли околицы.
– Пора!
И Смолин махнул фуражкой. Тотчас же офицер-корректировщик, указав координаты, приказал:
– По красным гадам из всех орудий пулемётов беглым, огонь!
И впереди перед селом – там, где бежал молодой красноармеец и цепь красных – выросли столбы огня, дыма и земли. Когда дым рассеялся, то там, где бежали парнишка-солдат и следующие за ним красноармейцы, никого не было. Полковник перенёс свой взгляд на реку. Через мост двигалась толпа отступающих Ишимского полка, многие брели просто бродом через реку. Вдруг из леса полыхнуло пламя, и раздался треск. Страшные крики потрясли воздух! Снаряды красных попали по мосту, их батарея сработала так же точно. Иннокентий Семёнович увидел падающих в воду людей. И вдруг откуда-то сбоку по отступающим ударил красный пулемёт. Несколько офицеров кинулись к нему, и он замолчал.
– Пулемётчикам оставаться до темноты на местах, прикрывать отход! Батарее сниматься и отойти к Путиловскому! Командирам подать к утру списки отличившихся в этом бою!
Отдав эти последние распоряжения, Смолин вызвал адъютанта и поехал в Останино.
Тем временем разгорячённый боем Василий Путилин толкнул в бок Алексея Суворова:
– Алёшка, слышишь, отступать приказывают, как будто мы уступаем красным!
– Врёшь!
Но тут действительно донеслось:
– Команде конной разведки начать отход к реке!
Молодые офицеры нехотя покинули свои окопы и мелкой трусцой побежали за своим командиром Афанасием Тороповым. У реки было приказано остановиться и остаться в арьергарде, прикрывая отход остальных. У реки, уложив на камни винтовки с какими-то особыми прицелами, сидело несколько бойцов. Поручик Гошка Соколов указал на них Алексею:
– Женщины! Снайперы из пешей разведки! Хочешь, при случае познакомлю?
Суворов с нескрываемым удивлением уставился на снайперскую группу, но толком разглядеть барышень, облачённых в солдатское обмундирование, ему не пришлось. После страшного удара вражеской артиллерии внезапно застрочил пулемёт. Торопов, повернувшись к алапаевцам, махнул рукой в сторону трассирующих очередей. Василий первым мелкими перебежками бросился в сторону отрезающего офицеров от переправы красного пулемёта. Ещё бросок – и вот она, пулемётная команда как на ладони. У всех глаза смотрят на мечущихся по берегу белогвардейцев. Одна граната, вторая – и всё было кончено, пулемёт замолчал навсегда. После чего младшие офицеры конной разведки Алексей Суворов, Василий Путилин, Георгий Соколов, Михаил Абрамов и Александр Румянцев перешли вброд Синячиху и прибыли в село Останино, которое и было пунктом сбора.
Вскоре туда подтянулся и весь полк. Стали подсчитывать потери, сушить насквозь промокшую одежду и располагаться на ночлег.
– Капитан Казагранди, ещё раз подготовьте мне список отличившихся! – скомандовал Смолин.
Утром прибыла казачья сотня и подошёл с обозом снарядов Петропавловский полк. И в тот же день бойцы Ишимского полка, не задерживаясь в Нижней Синячихе, которую красные оставили в то же утро без боя, заняли село Толмачёво, что в семи верстах от города. А полковник Смолин отбыл к своей колонне в село Коптеловское, где наступление остановилось, потому как отступающие красные взорвали железнодорожный мост.
Во время атаки Роман потерял фуражку, и теперь, когда началась следующая, он бежал, всматриваясь в чёрную заболоченную землю. Но фуражки не нашел. Держался, как всегда, справа от командира, стараясь не отставать и подражать бывалым бойцам. Но вдруг возле самой околицы страшный удар потряс землю… Перед самыми глазами мелькнул столб пламени. Взрывная сила подбросила Федорахина вверх, перевернула и ударила оземь. Больше он ничего не помнил.
И потому не знал Роман о поражении своих товарищей из остатков Алапаевского полка под Нейво-Шайтанским заводом. И о гибели комбата Жукова и командира седьмой роты Басова он тоже не знал. Не видел он и отступающие через Алапаевск части. И конечно, не мог он принять участие в последнем бою за город, лежа на госпитальной койке…
Вокруг стоял стеной вековой лес, обдавая окрестности запахом прелой хвои. Моросил мелкий осенний дождь, накатывал морок ненастного осеннего вечера. В это время года уже не бывает весёлого птичьего разноголосья, разве что послышится иногда стук дятла, неутомимого таёжного труженика, каркнет изредка ниоткуда взявшаяся ворона, протрещит сорока, да по утрам пронесется эхом крик улетающих журавлей.
В этих местах и располагалась Алапаевская горнозаводская дача, представляющая собой двухэтажное строение с мансардами. Она имела добротные бревенчатые стены, окна с резными наличниками и крыльцо с перильцами, украшенное изображениями диковинных животных. Когда-то, в старые добрые мирные времена, сюда на охоту выезжали владельцы алапаевских заводов, их многочисленные сородичи, гости и просто высокопоставленные чиновники администрации горнозаводского Урала.
На крыльцо дачи вышла молодая стройная женщина. Уже целый час она, посматривая на настенные часы, ждала кого-то, нетерпеливо выходя из дома на крыльцо и возвращаясь обратно. И нервно спрашивала пожилого сторожа и смотрителя Анисима Фёдоровича Касаткина, точно ли его хозяин, главный лесничий Алапаевского горнозаводского округа, сообщил, что именно сегодня ждать гостя…
Это была чудом спасшаяся княгиня Орловская. Памятным августовским поздним вечером её арестовали чекисты и как важную особу поместили не в общее арестантское помещение, а в специально для неё освобождённую избу. Она только молилась, прося Бога дать ей силы выдержать и допросы, и пытки большевистских палачей, готовилась с честью пронести возложенный на неё крест. Заранее обдумывала, что и как отвечать. Помощи ей было ждать неоткуда… Части народной армии были ещё не так близко от Алапаевска.
Ночью она почти не спала. Всё время слышала, как за окнами и возле двери ходил часовой. К полуночи его шаги стихли. Но вдруг под утро за дверью послышались голоса двух человек. Послышалось чирканье спичек, запахло табачным дымом. А голоса за дверью тем временем заговорили между собой на повышенных тонах. Но тут же её внимание привлёк другой звук. Неожиданно заскрипела рама в окне. Сначала она подумала, что это ей показалось. Но вскоре звук повторился, скрипнув чуть громче. Подойдя к окну, Елена привыкшими к темноте глазами увидела двух человек, которые с двух сторон, потихоньку вытаскивали, уже подавшуюся наружу раму. «Кто бы это мог быть?! А не всё ли равно теперь…» – подумала Елена и с решимостью надавила на раму изнутри. И рама, ещё раз скрипнув и выскользнув, оказалась в руках у вытаскивавших ее снаружи людей. Один из них тихо сказал:
– Ну всё, барыня! Вылазьте! Да побыстрей! – и с этими словами он, протянув к ней руки, помог выбраться. – Там за третьим домом на углу телега, уж не до кареты, давайте туда – и дёру!
– Как хоть имена ваши, мои спасители! Богу за вас мне теперь вечно молиться! – так же шепотом проговорила Орловская.
Теперь она немного различила их лица. Это были совсем ещё молодые парни в форме красноармейцев.
– А наши имена вам, госпожа, знать без надобности! Ни вы нас, ни мы вас больше не видели! Может, нам и зачтётся ваше спасение на том свете! Раз мы одних невинных уже погубили, так хоть вас спасём!
Второй парень тем временем ставил раму на место.
– Ставь аккуратно, чтоб гвозди точь-в-точь в свои дырки вошли! – бросил только что говоривший с Еленой.
– Не учи ученика столяра, как рамы ставить! Лишь бы Яшка там Петра подольше подержал!
– Сказано, не долдонь! Из-за девки Яшка спор с Петром должен затеять! Ох, подстрелят твоего Петьку! – отрезал тот же парень, что отвечал Орловской.
– А туда и дорога! Его в ЧК никто не сватал, сам добровольно пошёл! Если ты голову в петлю сам суёшь…
Но Елена последних слов, уже произносившихся шепотом, не расслышала. Быстро свернув за дом, она увидела пролётку и вскочила в неё. Сидевший на козлах мужик моментально хлестнул стоявшую и переминающуюся лошадь, и она понесла лёгкую бричку в сторону окраины города.
Их несколько раз останавливали патрули, но услышав отзыв на пароль, пропускали. И вот уже утром она оказалась здесь, на горнозаводской даче. Именно сюда по первоначальному плану намечалось перевезти освобождённых членов дома Романовых. Ибо мало кто из чекистов-пролетариев признавал охоту полезной для рабочего класса. Для них это было буржуазное развлечение класса имущих, поэтому о месте нахождения этого охотничьего домика мало кто знал. А пока сыр-бор, пока искали бы да узнавали у настоящих местных охотников, шныряющих по лесам – прошло бы время, за которое князей должны были вывезти за территорию горнозаводского Урала…
Здесь Елена Орловская неожиданно встретила бежавших из Алапаевска поручика Путилина, подпоручика Алексея Суворова и ещё около десятка офицеров. Как раз в это самое время они во главе с хозяином дачи прапорщиком Сухомлиновым, что был главным лесничим Алапаевского горнозаводского округа, готовились к выезду навстречу наступающим белогвардейцам.
– Это княгиня! И ты отвечаешь за неё головой! – сказал лесничий своему подчинённому, леснику и смотрителю дачи Анисиму Фёдоровичу Касаткину.
– А не кинутся ли её здесь искать? – спросил пожилой лесник.
– Чекистам сейчас не до княгини. У них земля горит под ногами! – ответил офицер. – Самое опасное, если случайный разведотряд красных набредёт на это место! Но ты, Фёдорыч, от простых краснюков отбрехаешься! Это ты можешь! Мастер! Сохранишь княгиню в целости и сохранности – получишь вознаграждение! Хотя оно, конечно, может всякое быть, но вот только выбора у нас нет! Понял?!
И старик, кивнув головой, повёл Орловскую показывать ей теперешние апартаменты…
Прошёл томительный месяц ожидания. И вот три дня назад приехавший в разведку хозяин дачи предупредил Елену и смотрителя о прибытии к ним самого высокого и самого желанного гостя, передав ей записку. В записке было всего несколько слов:
А Цветков после боя под Синячихой от командира пешей разведки штабс-капитана Сиротина уже знал всё, что произошло с Орловской. И даже где она находится. Сиротин представил ему прапорщика Сухомлинова, рассказав, что это лесничий и он знает в этих лесах каждую тропинку. Николай Сухомлинов хотя и выходец из крестьян, как большинство местных офицеров, но получил хорошее образование. Окончив гимназию, был призван в армию. На учениях получил увечье левой руки, но, несмотря на это, после окончания срока службы в 1911 году был допущен до экзамена на чин прапорщика, который успешно выдержал. Прапорщиком запаса ушёл на гражданку. Поступил не абы куда, а в Петербургский институт лесного хозяйства, по окончании которого и попал сначала помощником лесничего алапаевских лесов, а затем и главным лесничим. Во время Первой мировой войны из-за увечья его признали негодным. Но офицер не остался в стороне. Для помощи раненым и искалеченным воинам он создал «Союз увечных воинов», прообраз последующих союзов ветеранов. Советскую власть, как и многие офицеры, из-за позорного Брест-Литовского мира он не признал. Практически сразу же вступил в антибольшевистскую организацию. Его обязанностью теперь было прятать на даче скрывающихся офицеров. И вот теперь, вступив в отряд Казагранди, он был назначен в пешую разведку.
– Своим заместителем назначил! – сказал Сиротин Цветкову, представляя Сухомлинова.
Корнилий понял, что это шанс.
– Разреши нам пообщаться! Мне ведь через неделю планировать штурм Алапаевска.
И, оставшись наедине с Сухомлиновым, попросил его сходить в разведку, а заодно и передать записку на дачу Орловской. Затем, согласовав с Казагранди, Корнилий сам отправился на рекогносцировку местности перед боем за Алапаевск. И с тех пор Орловская не находила себе места.
…Первый раз она вышла замуж в 1914 году двадцати трёх лет отроду, после окончания института благородных девиц, практически в канун войны. Не познавшая ни материнского счастья, ни толком мужниной ласки, уже через год она стала вдовой. И вот она смогла впустить в своё сердце другого мужчину. Теперь вся она обратилась в нетерпеливое, страстное ожидание его появления… И только когда стемнело, кто-то постучал в окно. Елена метнулась к двери. Дверь открылась – и она лицом к лицу столкнулась с уставшим промокшим человеком в военной форме…
В нём с трудом можно было узнать того обаятельного зеленоглазого офицера с благородной выправкой, которого она встретила в Чешском эшелоне. Оба разом воскликнули:
– Корнилий!
– Елена!
Оба бросились в объятия друг друга. Затем княгиня, оторвавшись от своего избранника, дотронулась ладонью до сырого рукава гимнастёрки, только в эту минуту осознав, что он продрог. Она повела его в дом, и вот уже вымокшая одежда сушилась у русской печки, а на столе грелся самовар. Они говорили – долго и жадно, словно их в любой момент могли оборвать. Сначала Елена рассказывала Цветкову о своих злоключениях, о неудаче с освобождением великих князей, о несостоявшемся восстании и, наконец, о своём аресте. Затем Корнилий рассказывал ей о своих ратных делах, о том, как его полк, продвигаясь к Алапаевску, брал деревню за деревней, село за селом. Как он, торопясь и рискуя, ждал с ней встречи. Оба боялись, что не успеют чего-то досказать, и не заметили, что тьма за окнами постепенно поблекла и просветлела. Наступало такое же хмурое, как и вечер, осеннее уральское утро…
Наконец, Корнилий встал, приблизился к ней, обнял её и, притянув к себе, повлёк её в горницу. Но она, легко освободившись от него, не строго, но с сожалением сказала:
– Дорогой, милый Корнилий! Я всё понимаю… что сейчас идёт война и нам не до церковных обрядов и соблюдения наших канонов. Я понимаю, что и вас, и меня могут завтра убить! Но я не хочу, чтоб наш ребёнок родился не в браке. Пусть вы погибнете, но ваш сын будет знать, что у него был законный родной отец, офицер-герой! Вы согласны со мной?
Что он мог ей ответить? Она была права… И капитан снова сел за стол.
– Хорошо, дорогая Елена! Обещайте мне тогда, что мы обвенчаемся с вами после взятия нами Алапаевска! – попросил Корнилий.
В это время за окном послышался далёкий свист. Елена задумчиво молчала. Молчал и офицер. Свист, видимо условный, повторился.
– Вам надо идти. Жаль, что… так недолго мы с вами виделись! – тихо сказала княгиня.
– Я никуда не уйду, не получив от вас ответа!
– Всё остаётся в силе, капитан! Занимайте Алапаевск! И мы будем вместе навсегда! Я вам обещаю! – твёрдо произнесла молодая женщина.
Раздался третий свист, и Цветков, накинув просушенную гимнастёрку, выскользнул за дверь и скрылся в таёжной чаще. И вовремя! Уже через несколько минут к охотничьему домику подъехала разведка красных. Они бесцеремонно вошли в дом, спросили, кого здесь прячут и нет ли офицеров. Всё обыскав, пристрелив лающего на них кобеля, уехали.
Во время их визита Елена Орловская, накинув на себя телогрейку, копалась вилами в навозе. На вопрос красного командира: «Кто такая?» Анисим Фёдорович назвал её своей дочерью, бежавшей от войны из города и пережидающей здесь лихолетье.
Роман Федорахин очнулся на следующий день после боя. Сильно ломило голову. Всё тело болело, особенно правая сторона. Пытаясь вспомнить, что с ним и где он, напрягая память и непроизвольно моргая глазами, он снова потерял сознание. К вечеру Роману стало лучше. Сознание снова вернулось к нему, но голова и тело продолжали болеть. Где-то за окном слышалась канонада – то приближающиеся, то удаляющиеся винтовочные залпы, стрёкот пулемётов… Было очевидно, что идёт бой.
Всё было почти так же, как после драки с Бучиниными. Жизнь словно описала круг… Роман медленно стал восстанавливать в памяти события предыдущих дней: вспомнил бой под Невьянским, назначение его взводным, разговор дяди с председателем Алапаевского ЧК. И наконец, своё участие в бою за Нижнюю Синячиху. Но боль при этом усилилась. Женщина-врач, обходившая с вечерним обходом раненых, что-то сказала сестре, и та сделала молодому красноармейцу инъекцию. И Роман, несмотря на боль, крепко уснул.
Проснувшись на следующее утро, он почувствовал себя лучше. По разговору с доктором Ксенией Михайловной Дубровиной он понял, что легко отделался. Неглубокая контузия, ушиб правой половины грудной клетки и правого плеча и сотрясение мозга. Но некоторое время ему придётся полежать в больнице. Днём его неожиданно посетил Серебряков. Тотчас же из палаты куда-то исчезли выздоравливающие: кого-то вызвали выносить покойника, кого-то – на помощь санитарам. На своей койке остался только один метавшийся в забытьи. Зайдя в палату, молодой комиссар прежде всего внимательно посмотрел на тяжелораненого. Убедившись, что тот без сознания, он весело поздоровался с Федорахиным, осведомился, как положено в этих случаях, о самочувствии, но быстро перешёл к делу.
– Ну дела! Тут такое действо развернулось! За город бои идут! А ты валяться, брат, вздумал… Ничего, врач сказала – через неделю встанешь. Вот только долго восстанавливаться у тебя времени нет.
– Это почему у меня нет времени восстанавливаться? – резко спросил Роман. – Знаешь, мной понукать не надо. Я после выхода отсюда домой бы съездил. А затем в Москву с дядей думаю податься. Дядя сам вашему Говырину сказал, что я буду на курсах красных командиров учиться.
– Прежде всего, ты, как и твой дядя, – рядовой боец революции. И должен находиться там и выполнять то, что она тебе прикажет в лице наших старших товарищей. А не то власть у ваших Бучининых останется. Так-то, брат!
Роман в любое другое время дал бы отпор такому бесцеремонному давлению, но упоминание о дяде поневоле заставило его прислушаться. Вопреки чутью, которое уловило, что Серебряков как молодой комсомольский вожак уже научился у своих старших товарищей находить уязвимые струны души. Умело играя на них, можно направить почти любого в нужное русло…
– Так вот, – продолжил Серебряков, – в ближайшее время город будет сдан, и красная армия отойдёт на запад. Возможно, даже за Уральский хребет. Нам нужно, чтобы ты после выздоровления остался в городе и поступил на службу к белогвардейским властям. Непременно! Будешь нашими ушами, глазами, а иногда и руками. Кроме тебя, останутся ещё люди, но до поры до времени тебе знать о них необязательно. Если ты им понадобишься, тебя найдут. Скажут такие слова: «Передай привет Андреевичу!» Это пароль. Слова отзыва: «Я уже передал через Палыча». Мы остаёмся в лесу, рядом с городом, будем партизанить. Вместе мы приблизим освобождение города, а заодно и победу над старорежимной сволочью. Кроме нас, тут ещё свою группу сформировали левые эсеры с бывшим комиссаром твоего батальона. С нами вместе они не захотели. Посмотрим, что получится. Врач твоя, Дубровина, с белогвардейским душком, между прочим. Дочь торговца. Ждёт не дождётся офицеров! Но ты от неё ничего не скрывай, в том числе и деревенской истории… с любовью твоей неудачной. Я ухожу. Вот план, на всякий случай, где мы будем находиться, – с этими словами Алексей протянул Роману клочок бумаги с чуть заметными чёрточками. – Запомнишь и уничтожишь! Это на северо-западе, на Боровском болоте. Всякое может быть. Не получится у тебя – твои односельчане начнут требовать суда над тобой за поджог. В общем, сколько продержишься…
– Хорошо, но ведь все, точнее многие, знают, что я за красных воевал!
– Ерунда! Вас таких почти весь Алапаевский полк остался. Беляки к себе на службу всех мобилизованных забирают, да и добровольцев тоже. Беспартийных, конечно, и тех, кто ихних не убивал и имущество не забирал. Так что сгодишься. Больше боюсь твоих деревенских, их требования суда! Поэтому постарайся с ними не пересекаться.
– А как же мой дядя, он ведь тоже левый эсер, а вы с ними разминулись? – снова спросил Роман.
– Ну, об этом мы с тобой после поговорим. А сейчас мне уходить пора. Я ведь сюда не к тебе пришёл, а госпиталь инспектирую, – с этими словами Серебряков пошёл к двери, положив на тумбочку рядом с Романом томик Бальзака:
– Почитаешь на досуге.
На следующий день Федорахин проснулся от небывалой тишины. Смолкла канонада, не было слышно стрёкота пулемётов, не раздавалось громкоголосое эхо от криков «ура». Врач на обходе, подошла к кровати Романа и, увидев томик Бальзака, спросила:
– Читаете?
– Начал! – лениво ответил Федорахин.
– У вас есть образование? Где учились?
– Окончил с отличием высшее земское училище в селе Монастырском! – не без гордости отчеканил Роман.
Дубровина, взяв книгу и полистав, с укоризной в голосе снова спросила:
– После выздоровления опять за большевиков воевать пойдёте? Их ведь сейчас в городе нет. Им коленом под зад дали.
При этом раненые на соседних койках заворочались.
Роман без утайки, как и просил его Серебряков, рассказал, как и почему он оказался у красных, рассказал о своей несбывшейся любви. На что расчувствовавшаяся женщина сказала:
– О! Да вы романтик! Ничего, что-нибудь придумаем. В город придут образованные благородные люди. Они всё поймут, и вы найдёте место и при новой власти.
И, обратившись к остальным раненым, доктор Дубровина успокоила всех, сказав, что для неё все раненые одинаковы – что белые, что красные. Делить их на своих и чужих, пока они на излечении, она не позволит.
Тем временем следующее утро встретило всех громкими песнями «Смело мы в бой пойдём за Русь святую» и «Соловей, пташечка, канареечка жалобно поёт». Пели вступающие в город антибольшевистские части. Вступавшие в город имели бело-зелёные ленты у фуражек и шли под таким же знаменем, символизирующим цвет снегов и лесов[36]. Смолкла за окном канонада и винтовочные залпы. Ушли накануне пришедшие в госпиталь с разборками красноармейцы, уведя с собой выздоравливающих раненых.
Утром 28 сентября 1918 года произошёл переход Алапаевского завода под контроль правительственных войск. 27 сентября с севера и с северо-востока начали штурм города бойцы Николая Казагранди. С востока одновременно ударили 18-й Тобольский и 20-й Тюменский полки, с юго-запада к заводу подступал со своим сводным отрядом капитан Демишхан. Город был взят в полукольцо. Не получалось пока начать наступление лишь полковнику Смолину со своей колонной – с юга и с юго-востока. Задержка произошла на рубеже реки Реж. Отступающие красные взорвали железнодорожный мост, уничтожив при этом и другие средства переправы. Бойцов, конечно же, переправили. Но что касается материальной части, артиллерии и бронепоезда, то это было проблематично. А действовать без поддержки броневика Иннокентий Семёнович не хотел, чтобы не гробить попусту солдат своих немногочисленных полков.
Но уже в час пополудни ему поступил приказ с упрёком от командира 4-й дивизии Г.А. Вержбитского, который метал гром и молнии:
«Почему вы до сих пор задерживаете наступление?! Вы срываете операцию! Черкасов – последний, кому я спустил срыв операции под Нижней Синячихой! Я получил вашу телеграмму о взорванном мосте! Но заверяю вас, если вы не знаете, хотя обязаны знать как один из самых старших начальников на этом направлении: с юго-запада по городу наносит удары лёгкая батарея капитана Демишхана, с востока – тяжёлая полковника Бордзиловского. Этого для поддержки пехоты и конницы вполне хватит! Я немедленно приказываю атаковать город стрелками с вашего направления, ибо с утра атаковавшие город части по другим направлениям втянулись в затяжной бой».
И Смолин лично повёл полки в атаку. Но уже в девяти километрах от города, перед большой опушкой леса белые бойцы встретили упорное сопротивление. На другой стороне опушки находились постройки лесопилки, видимо, работавшей на заготовку дров для города. Там же были сложены поленницы. Красные, активно использовав эти сооружения в качестве оборонительных, проделали в поленницах амбразуры и открыли оттуда ураганный огонь по наступающим. Цепи приостановились, стараясь найти прикрытие за деревьями, которые в этом месте были очень редки.
«Вот была бы у меня сейчас хоть пушечка, разнёс бы к чёртовой матери всю эту крепость!» – думал Иннокентий Семёнович. – Ну что ж, попробуем обход!» И, подозвав адъютанта Домбровского, приказал ему с Иртышским полком зайти в тыл к обороняющимся. Но в это время на полной скорости со стороны города вылетел бронепоезд, который, очевидно, тоже стоял где-то неподалеку в засаде. Осыпав округу шрапнелью, он открыл ружейно-пулемётный огонь. Но то ли он быстро выпустил свой боезапас, то ли его вызвали на помощь на другой участок обороны города – бронепоезд так же быстро ушёл, как и появился, пустив в небо клубы дыма. К полковнику подбежал капитан Волович и доложил о потерях в Курганском полку: было убито 25 стрелков и 3 офицера, а раненых ещё не подсчитали!
– Приказываю полкам немедленно начать отход на исходную позицию! Домбровскому с Иртышским полком продолжить обходной манёвр!
«Пусть отдаёт меня под суд! Лучше уж я буду отвечать перед ним, но не перед матерями, отцами, жёнами, детьми… а на том свете и перед самими убитыми солдатами», – тихо сам себе сказал полковник.
А на северной окраине в это время шла ожесточённая схватка. Как под Нижней Синячихой, с той лишь только разницей, что тогда наступали бывшие белопартизаны, а теперь солдаты 16-го Ишимского полка, о чём приказ к Казагранди поступил двумя неделями раньше. А оборонялись красноармейцы всё того же 1-го Крестьянского коммунистического полка. Цепи белых шли в атаку, захлёбывались от ружейно-пулемётного огня, откатывались, залегали и снова поднимались. Установленные в городе орудия большевиков изрешетили гору Ялуниху, откуда атаковали стрелки Бордзиловского. Конная разведка штаб-ротмистра Крыжановского, зайдя с северо-запада, проделала рейд через центр города по тылам красных и вышла с северо-востока, пригнав при этом нескольких пленных красноармейцев. Штаб-ротмистр, подталкивая их, подошёл к командному пункту, где стояли Корнилий Цветков и Николай Казагранди.
– Что с этими делать? Может, спросите их о чём?
– Уже ни к чему. Пустая трата времени. Ты и так со своими конниками всё видел, а что там в голове у красных командиров, им вряд ли известно. Уведите!
Присутствовавший в штабе комендант прапорщик Киселёв с двумя бойцами из своей команды быстро толкнули пленных в сторону берёзовой рощи. Вскоре там раздалось несколько нестройных залпов. Командир белопартизан, поморщившись, обратился к Цветкову:
– Я же просил прапорщика не делать этого! Неоднократно просил! Хорошо он с нами с самого начала идёт, а будь кто другой на моём месте, ведь несдобровать ему за свои поступки. Свой же народ истребляем! Пускать в расход нужно только отъявленных большевиков, если местное население за это большинством проголосует. Или вот сейчас следственные комиссии образуются, они должны это решать!
– Только вот условия у нас сейчас не те, – вступился за коменданта Корнилий. – Передвижной тюрьмы у нас не имеется, куда прикажешь их девать? Извиниться и на все четыре стороны отпустить? Конвоировать в Монастырское, или в Синячиху? Так для этого целый взвод нужно с позиций снимать, а у меня людей и так не хватает!
– Все равно, Корнилий, это доблести в глазах местного населения нам не прибавит, – не согласился Казагранди.
– Мы воюем в равных условиях, наши тоже попадают к ним в плен, но ведь и они никаких праведных судов им не устраивают!
– Ладно, хватит! С этим закончили! Рассказывайте! – обратился Николай к Крыжановскому и к стоящим рядом с ним алапаевцам, поручикам Суворову и Путилину.
– Вот местные, они нас и провели с экскурсией по городу.
– Ну и как?
– Да кое-кого порубали по дороге, кое-что зажгли, пленных вот привели!
– Паники-то вы все равно среди них не посеяли. Дерутся отчаянно! Окраина наша, а дальше ни на шаг не можем продвинуться! А вы, значит, местные? – обратился Николай к офицерам.
Те утвердительно кивнули.
– Оставлю вас после занятия города здесь для восстановления порядка, ибо вы всё и всех знаете. Будьте к этому готовы! Это будет приказ! Без очищения тыла от красной нечисти нам с большевиками туго придётся.
– Я, пожалуй, пойду в цепи и сам возглавлю последнюю атаку! – сказал Корнилий.
Казагранди не придал тогда значения его словам. Но потом он долго будет вспоминать эту брошенную другом фразу об атаке, которая действительно окажется для него последней. К вечеру военные действия на северной окраине разгорелись с новой силой. Видимо, вдохновив бойцов своей мощной харизмой, Корнилий лично повёл их в бой…
Что касается южных окраин города, то Домбровский, совершив обход, наконец вышел в тыл красных, обороняющихся под прикрытием поленниц лесопилки. Но как видно, они, выполнив свою задачу и отбив атаку боевой колонны Смолина, сменили позицию и отошли к окраинам города. Слыша учащённую стрельбу с левого фланга, которая всё ближе приближалась к Алапаевску, капитан решил на свой страх и риск поддержать наступающих соседей – сводный отряд Демишхана. И повёл свой полк вперёд к редеющему сосняку и к показавшимся южным окраинам города. Сходу его бойцы, развернувшись в цепь, ворвались в рабочий посёлок Максимовку. Там схватка переросла в рукопашную. Тем временем Домбровский, услышав, что у соседей стрельба начала медленно затихать, послал к ним поручика Ильина.
Вскоре поручик вернулся и сообщил, что у Демишхана дела обстоят не очень хорошо. Сводники, наступая практически на плечах противника, заняли деревню Нейво-Алапаиху[37], вплотную подходившую к окраинам города. Но тут большевики неожиданно контратаковали. Сам капитан Демишхан получил тяжёлое ранение в грудь. Его заменил корнет Кавказов, и теперь отряд отступает к Нейво-Шайтанскому заводу. Произнеся последние слова об отряде Демишхана, Ильин хотел сказать что-то ещё, но вдруг неловко развернулся, сложился пополам и осел на землю. На животе у него стало быстро расползаться красное пятно… Домбровский, махнув рукой, дал приказ отходить.
На востоке ситуация развивалась также не в пользу тюменцев и тоболяков. Они никак не могли выйти из укрытий на склон горы. По нему, оставляя воронки, била красная артиллерия. Ей вторил курсирующий от вокзала до моста бронепоезд.
Уже темнело, когда командир пешей разведки с двумя бойцами подошёл к Казагранди.
– С северо-запада нависает большая колонна красных! Движутся в обход. Видимо, хотят ударить по правому флангу.
Тем временем бой по всему фронту стал затихать.
– Начальника пулемётной команды ко мне! Прикроем фланг пулемётами!
В это время на командный пункт вбежал адъютант Цветкова:
– Штабс-капитана убили!
– Кого убили?! – не понял Николай.
– Убит штабс-капитан, простите… капитан Цветков!
– Как убит?
– Прямо в лоб! Впереди цепи бежал! – захлёбывался в объяснениях адъютант.
– … вашу мать! – выругался не любивший сквернословий Казагранди. – Как же так?! Почему допустили такое?! Это у большевиков командиры впереди бегут, бахвалятся!
В этот момент он отчётливо понял, что уже не сможет сегодня воевать. Потеря друга медленно доходила до его сознания, разум противился страшной вести. И он знал, что теперь ему с этим жить… Николай отдал приказ об отступлении.
Медленно наступало хмурое осеннее утро. Не сомкнув глаз в эту ночь, он вышел во двор домика в деревне Ямовой, что стоит в нескольких километрах от Алапаевска. Набрав ведро ледяной колодезной воды, окатил себя с ног до головы.
«Кажется, полегчало. Что поделаешь – война. Сколько ещё народа похороним… Да и мне самому сколько ещё отмеряно…» – сказал сам себе капитан. В ворота постучали. И адъютант Новодворцев спросил разрешения войти.
– Тут местные жители… делегация с утра пораньше!
– Что хотят?
Новодворцев пропустил вперёд двоих немолодых мужиков.
– Да вот, говорят, красные город оставили.
– Это точно?!
Те утвердительно закивали:
– Да, господин офицер! Примите от нас хлеб и соль!
И тут же протянули на полотенце каравай. Затем оба представились:
– Староста Стряхнин, зять убитого большевиками депутата государственной думы Гавриилы Кабакова. И Степан Шаньгин, председатель земской управы.
– Новодворцев, начальника конной разведки ко мне! А вы, господа, пока мои разведчики прогуляются по городу, останетесь у меня гостями!
– Вы хотите сказать заложниками? – заволновались делегаты.
– Вот именно. А то кто вас нынче знает!
Казагранди кивнул в сторону одного из бойцов, стоявших на посту:
– Проводи этих негоциантов в горницу да напои чаем!
Вошёл штаб-ротмистр Крыжановский.
– Красные, говорят, ушли из города, проверь со своими бойцами! Не боишься?
Вместо ответа по уставу штаб-ротмистр буркнул:
– Дурак – и тот боится!
Такие ответы не по уставу давно укоренились в партизанском отряде и никого не смущали. Сам Казагранди, пришедший в армию с гражданской службы, не требовал соблюдений всех уставных норм. На что впоследствии ему будут пенять старшие офицеры, а полковник Смолин даже войдёт с ним в прямую конфронтацию. Но, надо заметить, к чести чинов бывших белопартизан все приказы в основном беспрекословно исполнялись. А младшие чины, ворча, а порой зубоскаля, всё же подчинялись и отдавали дань должному уважению старших.
Крыжановский, помахивая нагайкой, вышел и направился поднимать своих конников.
– А вы, Новодворцев, хоть из-под земли достаньте музыкантскую команду, взвод сопровождения и лично отправляйтесь в Ирбит с телом капитана Цветкова. Штаб-офицер должен быть похоронен с соответствующими почестями. Как вы знаете, он вчера был произведен в чин капитана.
– Слушаюсь! А всё же почему нельзя его похоронить здесь, в Алапаевске?
– Прифронтовой город! Кто здесь будет завтра? Всё, выполняйте, поручик!
Тем временем конная разведка из десяти человек, осторожно проехав по городу, вернулась обратно. И бело-зелёные части потянулись в Алапаевский завод. Николай тоже через час уже был в городе. Всё тот же расторопный Новодворцев занял под штаб дом инженера Кокшарова, расположенный в центре города. И через полчаса пригласил туда старших офицеров.
Николай Николаевич Казагранди поздравил всех с взятием города и с производством в следующие чины. Сам он тоже недавно получил чин капитана и приказал собрать у себя вступивших в отряд алапаевцев. Особенно хорошо он запомнил двоих – поручика Путилина и подпоручика Суворова. Поэтому обратился к ним:
– Вам поручаю формировать контрразведку и следственную комиссию.
Затем обратился к сидевшему в тени штабс-капитану:
– Вы, Анатолий Константинович Шмаков, бывший учитель?
– Так точно.
– По моим сведениям, служили у красных, прежде чем перейти ко мне?
– Я был мобилизован, как и многие другие!
– Многие другие уже давно, до начала наших сегодняшних событий боролись с большевиками, а не на печи сидели, – огрызнулся Алексей Суворов.
– Но простите, господа, у меня семья, дети!
– Ладно, будете формировать и возглавите городскую и районную милицию. Попытайтесь найти старых работников. Начальником караульной команды назначаю поручика Иванова! А тебя – комендантом тюрьмы! – Капитан указал на Евгения Рудакова, переодетого уже в офицерскую форму с нарисованными химическим карандашом погонами прапорщика.
Казагранди помнил, что Рудаков, перейдя к белопартизанам под селом Голубковским, передал весьма важные сведения, о чём командир белопартизан хорошо помнил. Тут в дверь постучали, и в дверном проёме после разрешения войти показался Николай Белоусов. Все взоры присутствующих обратились к нему. Вошедший с порога объявил:
– Я бывший комендант города!
– То есть красный комендант города! – поправил его Николай. – И что же вы хотите от меня? Почему вы мне не поднесли ключи от города? – не без сарказма продолжил спрашивать Казагранди. – И почему вас до сих пор не арестовал мой комендант Киселёв?
– Месяц назад я был вынужден бежать из города и скрывался, так как был активным членом тайной военной организации, антибольшевистской! Вот эти офицеры могут подтвердить, – тараторил анархист, явно опасаясь, что белый командир его прервёт и прикажет арестовать.
– Это правда? – обратился к офицерам Николай.
Те кивнули.
– Исповедоваться в ваших заслугах мне не надо, это вы сделаете уже при другом, более высоком начальстве! Видимо, ваших заслуг и большевикам хватило, раз они назначили вас комендантом города… Пока идите и приступайте к своим обязанностям коменданта!
– Господин офицер! – снова воскликнул Белоусов. – В городе остались большевики, причём не последние!
– Вот поэтому всем не теряя времени приступить к своим обязанностям!
Затем Николай бросил сидящим тут же командирам батальонов:
– Бойцам два дня на отдых, и выступаем на Верхотурье! Да, и займитесь записью добровольцев! Все свободны!
Когда получившие приказы удалились, через некоторое время кто-то тихо постучал в дверь и вошла заплаканная молодая женщина. Николай с трудом узнал в ней ехавшую с ними в чешском эшелоне учительницу Орловскую.
– Чем я могу быть вам полезен?
– Простите! Моего… жениха убили!
– К сожалению, да! Это война.
– Да, я всё понимаю! Но где и когда его похоронят? Солдаты мне сказали, его повезли в Ирбит…
– Да, я отдал такой приказ.
Повернувшись к двери и пинком раскрыв её, он крикнул:
– Новодворцев уже отправился в Ирбит? Прапорщик Румянцев! – обратился Казагранди к проходившему мимо офицеру. – Ступайте к купцам или ещё к кому-нибудь, найдите, во что бы то ни стало, экипаж и кучера! Эту даму нужно срочно отправить в Ирбит! Да не мешкайте!
Повернулся к Орловской:
– Вот все, что я сейчас могу для вас сделать!
– Спасибо вам, Николай! Я провожу его в последний путь.
Вскоре вновь появившийся Румянцев доложил, что приказ выполнен, и увёл женщину с собой. В дверь вновь забарабанили. На сей раз в проёме возникла массивная фигура полковника Бордзиловского. Николай отдал честь. И устало спросил:
– Чем могу быть полезен?
– Давай для начала хоть чайком побалуемся!
Николай, вызвав из охраны одного из солдат, попросил разогреть самовар. Викентий Игнатьевич Бордзиловский, выходец из дворян Витебской губернии, присев к столу, проговорил:
– А всё же, Коля, я первый вступил в город. Или… нежели ты со своими бойцами?!
– Да пусть будет так, вы так вы, – улыбнулся Казагранди – За поддержку тяжёлым орудием большое спасибо!
– Молодец! Хорошо, что гордыня тебя не мучает, капитан. А что ты скажешь о Смолине? Когда он будет здесь?
– Думаю, что скоро! Как мост через Реж починят. А что, ему вы тоже хотите сообщить, кто первый занял город?
В это время солдат принёс чай. Отхлебнув, полковник ответил, оставив иронию за скобками:
– Да нет, он мне нужен по другому поводу! Как ты знаешь, в городе содержались великие князья Романовы. Так вот, здесь ходят упорные слухи, что их живыми сбросили в шахту! Надо бы составить рапорт об этом и отправить наверх. И начать, как положено, расследование. У меня даже есть следователь, окончивший юридический факультет Московского университета.
– Так вы же остаётесь в городе! И в своё время, говорят, в Гатчине служили, при дворце. Хорошо знаете царскую фамилию. Вам и карты в руки! А у меня задача – наступление на Верхотурье.
Вскоре офицеры допили чай и распрощались. А в городе тем временем разыгрывались другие события в связи с укреплением новой власти. Первого октября, через два дня после Воздвижения, в Алапаевск, вдоль железной дороги с юга-востока вступала новая колонна с бронепоездом. Это были бойцы полковника Смолина. Иннокентий Семёнович, восстановив железнодорожный мост через реку Реж, разместил большую часть своих сибиряков в железнодорожных составах, погрузил туда также материальную часть и двинулся к Алапаевску. Ненастным серым утром под моросящим мелким дождём полки 4-й Сибирской дивизии вступили в Алапаевский завод.
На перроне вокзала командира правой боевой колонны встретили капитан Казагранди и подполковник Бордзиловский. Николай Николаевич, откозыряв, коротко доложил обстановку и попросил разрешения о выступлении из города. Смолин же, справившись о добровольцах, сообщил капитану о его назначении на должность командира Северной боевой колонны. В нее, кроме 16-го Ишимского полка, должен был войти и 19-й Петропавловский полк под командованием капитана А.А. Куренкова, и отряд ротмистра Манжетного. И после формальностей капитану было разрешено приступить к выступлению.
– А мы с вами, подполковник, давайте-ка познакомимся с городом! Предлагаю прокатиться в каком-нибудь тарантасе, чтобы не привлекать к себе особого внимания. Кстати, где расположился полковник Черкасов?
– На юго-западе, в так называемой Нейво-Алапаихе, – ответил Бордзиловский. – Это близко к городской черте.
– Вот с нее и начнём.
И вскоре два штаб-офицера тряслись по ухабам городских улиц в деревню Алапаиху. Командир Тюменского полка полковник Борис Михайлович Черкасов расположился со своим штабом в поповском доме. Туда и подъехали белые командиры. Черкасов, тучный и уже далеко не молодой, сам вышел на крыльцо и пригласил приехавших войти. Но Смолин предложил ему доложить обстановку и рассказать о расквартировании полка:
– Чем думаете занять солдат на время стоянки в городе?
– Первое, что я сделал, – разместил их по квартирам. Сейчас тяну связь со штабом в городе, точнее с бывшим волостным правлением, вы ведь там организуете штаб? Хоть мне и влепил командир дивизии выговор, но выпивающих у меня нет, я тоже не терплю пьянства. Вот подполковник Бордзиловский сообщил мне, что, когда прибудет в город генерал Вержбитский, состоится парад. Вот я и муштрую своих вояк ходить строем! Ведь у меня много мобилизованной молодёжи из Шадринского уезда, которые только здесь пороха-то понюхали! А вот мои офицеры, ездившие к Казагранди, говорят, что с зелёным змеем у белопартизан не всё благополучно…
Смолин сослался на то, что он как назначенный генералом Вержбитским начальником гарнизона города считает нужным, прежде всего, самостоятельно знакомиться с обстановкой в городе. Затем он извинился и пригласил Бориса Михайловича выбрать время, чтобы прибыть к нему в штаб для более длительной беседы за самоваром. Откланявшись, офицеры поехали в город.
Алапаевск погрузился в осенний сплин. Причём здешняя осень была далеко не той, что в своих стихах воспевали русские классики, а той, что обычно бывает в уральских городках, удалённых от центральных губерний. Тяжелое влажное утро с мелким холодным дождем, грязные вязкие дороги, по которым двигалась бричка с офицерами, и сонная сумеречная плита из плотной зависи вместо неба…
– Да, безрадостная картина. Эх, не хотел бы я здесь встречать свою старость!
– А оно и понятно, Викентий Игнатьевич! Вы ведь в Гатчине служили, что называется, при дворце! Питер рядом! Цивилизация… Не то что мы, сибиряки….
– Родился-то я здесь, хоть и шляхтич! В Камышлове, где вы успели побывать. Ведь моего деда сюда сослали за участие в польском бунте! Вот, спрашивается, чего человеку не хватало?!
– А того же, наверное, что и нынешним выходцам из нашего и вашего брата, из дворянства и шляхты.
– Так вот, я о Камышлове. У нас тоже городок вроде этого, но мостовые проложены, да домов каменных поболе, да гимназия есть.
– Ну не скажи, Викентий Игнатьевич! Ваш Камышлов всё же на Транссибе находится, на пути в Ирбит. На ярмарку-то все пути через него идут…
Так за разговорами командиры добрались до центра города. На углу Екатерининской и Алексеевской к бричке подошёл бравый штабс-капитан. Отдав честь, он коротко доложил о себе:
– Штабс-капитан Шмаков! Назначен начальником местной милиции, формированием которой на данный момент и занимаюсь.
– Из кого формируете кадры? – строго спросил полковник Смолин.
– Из бывших городовых, жандармских работников. В общем, набираю тех, кто знаком с этой службой!
– Начато ли дело по расследованию убийства членов дома Романовых? – задал свой сокровенный вопрос подполковник Бордзиловский. Шмаков вдруг выпрямился и, щёлкнув каблуками, обратился к Смолину:
– Разрешите обратиться, господин полковник! – И на кивок Иннокентия Семёновича резко и, едва сдерживая гневный напор, продолжил: – Со времени перехода города под контроль правительственных войск здесь творится что-то невообразимое. Просто вакханалия! Никем не санкционированные порки, ничем не обоснованные задержания – комендант и контрразведка свирепствуют! Также есть и убийства без суда и следствия бывших граждан, сотрудничавших с большевистской властью. Я дал задание старшему милиционеру Мальшикову допросить кое-кого из свидетелей по делу об убийстве великих князей, но контрразведка и комендант всячески мешают и противодействуют. Формирование следственной комиссии, о которой вышел правительственный указ, тоже тормозится, а между тем убиты важные свидетели: судьи Гасников, Тюриков и другие. Конечно, я не думаю, что это делается умышленно, скорей всего, мы просто не можем разграничить свои полномочия…
– Хорошо, мы решим эти вопросы! Я сейчас же этим займусь! Идите и исполняйте свои обязанности, штабс-капитан! – приказал Иннокентий Семёнович. И, уже обратившись к Бордзиловскому: – Ну что, приступим и мы к исполнению своих обязанностей, подполковник!
– С чего начнём? Что думаете предпринять? Ведь если верно то, что рассказал капитан, надо это немедленно прекратить!
– Я сейчас всё сам проверю! А вам, как лицу непосредственно приближённому к дворцу, я думаю, надлежит выехать в Екатеринбург и доложить начальству о тягчайшем государственном преступлении. И поставить в известность прокурора. Попросить сюда коменданта – пусть Голицын пришлет соответствующего обстановке человека. И опытного следователя! Это вам мой приказ! – твёрдо сказал Смолин.
– Тут у меня в полку есть офицер, прапорщик Ляховский! До войны окончил юридический факультет Московского университета, перед поступлением в мой полк работал судьёй в Туринске. Может пригодиться как следователь, – осторожно сказал Бордзиловский, ибо знал, что Смолин некоторое время скрывался в Туринске и неизвестно, при каких обстоятельствах мог сталкиваться с Ляховским, сотрудничавшим на тот момент с большевистской властью. – Хотя, по данным моей контрразведки, что-то там у него было с властями… в студенческие годы.
– Да, я знаю этого офицера. Приходил несколько раз на собрания нашей подпольной офицерской организации. Произвёл на меня неплохое впечатление. Он-то и предупредил, что меня готовятся схватить большевички. А что по молодости, так вспомни – и ты, и я не всегда были довольны властями, хоть и кадровые офицеры. А уж интеллигенция-то всегда мутила воду! Так что, Викентий, распорядитесь пригласить ко мне этого юриста и немедля отправляйтесь в Екатеринбург с рапортом.
А сам Смолин, подозвав адъютанта Домбровского, приказал приготовить ему шинель с погонами рядового. Полковник надел ботинки с обмотками, облачился в шинель, натянул поглубже шапку и вышел на улицы города. На сей раз город показался ему куда многолюдней, чем при объезде с подполковником Бордзиловским. Проходя мимо Алексеевского собора, Иннокентий Семёнович перекрестился. И на мгновение задумался…
Нелегко далось ему положение, которое он занял в российском офицерском обществе. Еврейский мальчик, сын лесоторговца, он, чтобы поступить в Иркутское военное училище, принял православную веру, поменял имя и фамилию. Потом пришлось и в русско-японскую, и в германскую кровью доказывать, что он не хуже любого русского офицера может служить государству российскому. Получил и ранение, и контузию. Вся грудь у него была увешена крестами, и, наконец, он получил высшую для себя духовную награду – монаршее благословение от приезжавшего на фронт государя императора. Иннокентий решил тогда: «Вот теперь-то я истинно русский офицер, и никто не имеет права меня попрекнуть в том, что я хуже своих сослуживцев. И я буду это право отстаивать, если даже придётся драться со своими».
Но попрёки, конечно, будут, никуда от них не деться… Уж слишком много его соплеменников по крови оказались в рядах большевиков. «Ну, что ж, я заплатил и за это, когда бежал, лишившись в Туринске своих детей и родителей…» – с пронзительной грустью подумал полковник.
Вскоре он подошёл к рынку. Вот на углу у входа спорят несколько солдат, над чем-то смеются. Прислушался:
– Лихо мы отметили победу под Синячихой!
– Да, гульнули. Жинка какого-то краснюка у меня с колен не слезала. А потом она детей на ночь в спаленке заперла, и мы всю ночь кувыркались! Ай да бабёнка!
– А если бы к вам хозяин подкрался да гранату в горницу бросил? – спросил другой солдат.
– Так не бросил ведь!
Войдя на территорию рынка, Иннокентий подошёл к торговавшим махоркой. Продавцы, мужик и женщина в платке, тоже болтали вполголоса:
– Пришли ко мне двое, – рассказывала женщина. – И говорят: мы от коменданта, подавай нам штоф самогонки. Нет, говорю у меня. А они: ах ты, стерва старая, красных поила, а нам, твоим освободителям, отказываешь! Сейчас поведём к коменданту и в каталажку за прислуживание большевикам посадим! Хорошо мимо офицер проходил, сосед наш, Мотька Абрамов. Он подошёл к энтим, от коменданта которые, и присовестил! Ушли, слава Богу.
– А почему рынок почти пустой? – спросил Иннокентий Семёнович у женщины.
– А кому и чем торговать-то? Большевики запрещали, всё выгребли перед уходом. А как ваши город заняли, вышел было народ, у кого ещё что-то осталось…
– …так эти ваши, бело-зелёные, налетели, давайте, говорят, платите за места! – скороговоркой перебил мужик. – За то, что мы вас освободили, вы нам бесплатно должны всё отдавать! Кто возмутился, тех враз нагайками отхлестали.
– А что, в городе узаконены порки?
Торговка поглядела на Смолина как на свалившегося с луны.
– Порки – не то слово! Вон у Лукерьи квартировали красные комиссары, так её утащили на Александровскую площадь и публично выпороли, как блудную девку, а ей уж пятьдесят стукнуло! А дантиста Булычёва за племянника так отхлестали, что из дома человек выйти не может.
Иннокентий купил махры, щедро расплатившись с торговцами, и отправился в комендатуру. Здесь клубились голоса и стоял терпкий запах пота от множества столпившихся в коридоре, в прихожей и в сенях людей.
– Что здесь происходит? – резко спросил он стоявшего у дверей солдата, поставленного для охраны.
Солдат неожиданно узнал его и попытался отдать честь, но полковник незаметно, но властно остановил его и подставил палец к губам.
– Это всё задержанные по приказу коменданта. Ждут своей очереди получить приговор от коменданта: кого просто выпороть, кого оштрафовать, а кому и отправиться в арестантскую, если денег не будет уплатить контрибуцию.
– Старик что здесь делает?
– Шпион, говорят. Его пороли – он молчит.
– Всё ясно.
Иннокентий Семёнович подошёл к сидевшей прямо на полу у стены старухе.
– Вы что здесь делаете, мамаша?
– Да вот, ящик у меня нашли, по которому красные переговаривались «Ах ты, такая-сякая, красным переговоры помогала вести…» Отхлестали нагайкой и сюда привезли.
Офицер, больше ни с кем не разговаривая, прошёл в приёмную. В приёмной за столом сидел хамоватого вида прапорщик и пил чай.
– Я могу видеть коменданта? – резко и громко спросил полковник.
– Не вам одному до него есть дело. Они отдыхают. – И прапорщик кивнул на дверь, обитую войлоком. Смолин хотел было открыть её. Но дверь сама распахнулась. На пороге, хватаясь за воздух, возник шатающийся Белоусов.
– Что здесь происходит? Почему вы в таком виде, комендант?
Заплетающимся языком Белоусов ответил:
– Шпионов сейчас судить буду! А кто ты такой, собственно говоря, я тебя сейчас арестую за то, что ты со мной так разговариваешь, и посажу вместе с ними!
– Не вы меня, а я тебя арестую немедленно! Я начальник гарнизона города полковник Смолин. Потрудитесь сдать оружие.
Наверное, разорвавшаяся бомба произвела бы меньшее действие. Нагайка выпала из рук коменданта. Чтобы не упасть, он схватился за косяк дверного проёма.
– Под арест на два месяца! – приказал Смолин двоим подошедшим солдатам. – А о твоём пребывании в должности красного коменданта мы ещё поговорим! И решим, что перевесит: служба в красных или участие в подпольной организации.
Повернувшись к прапорщику, полковник добавил:
– Всех незаконно задержанных немедленно освободить! А по всем безобразиям будет проведено следствие, пока я здесь начальник гарнизона.
Иннокентий Семёнович резко повернулся и вышел из комендатуры, направившись в свою резиденцию, расположенную в бывшем волостном правлении. В коридоре у входа его дожидался немолодой седовласый военный в офицерской форме, но без погон. Всмотревшись, Смолин тотчас же узнал своего командира Шаповалова – однополчанина по японской войне.
– Виктор Владимирович! Вы-то здесь какими судьбами?
– После ранения бризантным демобилизовали вчистую. Немного подучился, и вот по гражданской службе был направлен в этот город земским начальником.
– Как я рад нашей встрече, господин подполковник! Ну, рассказывайте, как дела!
– Дела… Вы, Иннокентий, наверное, сами понимаете… Слава Богу, что пережили всю эту большевистскую вакханалию. Интеллигенция до сих пор по домам прячется. Ваших ждали, сейчас и их боятся. В город вступили, в основном, солдаты-крестьяне, а у них все: городские, интеллигенты, большевики, эсеры или кто другой – демагоги, из-за которых у них вся жизнь пошла наперекосяк.
– Простите меня, Виктор Владимирович, но я сейчас совершенно не располагаю временем! Можно вас попросить об одном одолжении? Ведь вы и сами за то, чтобы быстрей наладить жизнь в городе… – И начальник гарнизона на одном дыхании попросил: – Пожалуйста, на некоторое время займите должность коменданта города! А там пришлют из Екатеринбурга. И приступите по возможности сейчас же. Должно быть объявлено, что город с сего дня на военном положении. А также о комендантском часе, о подтверждении действующего с начала германской войны сухого закона, то есть о запрете на изготовление и продажу самогона. А граждане пусть приступают к своим обязанностям, никого и ничего не боятся. Мы не допустим в городе разгула анархии, а все беспорядки будут прекращены в одночасье. И если у вас позволит здоровье взять на себя такую работу, надо немедленно сформировать или вернуть старую гражданскую власть в городе.
В это время в волостное правление зашёл прапорщик. И отрекомендовался, отдав честь:
– Прапорщик Ляховский прибыл по вашему приказанию!
Иннокентий Семёнович, пожав ему руку, сказал:
– Не будем терять времени! Идёмте! Где тут у них контрразведка?
– На улице Синячихинской, в доме купца Шишкина.
– По дороге поговорим!
Тем временем за столом в гостиной дома Шишкина сидели четверо: Василий Путилин, Алексей Суворов, Матвей Абрамов и только что приехавший с Кушвинского фронта поручик Иван Обухов с рукой на перевязи. Компания внимала рассказам Обухова о том, как его ранили в бою у горы Гребешки:
– Никто не ожидал того, как эта сволочь зайдет нам в тыл. Представились нашим как пополнение, а дальше всё превратилось в один кошмар! Там меня и задело.
Тут вмешался в разговор поручик Абрамов, сын торговца, в прошлом ветерана русско-японской войны и георгиевского кавалера.
– А вы знаете, господа, что контрразведкой боевой колонны полковника Смолина арестован наш учитель Плескачевский?! За службу в Красной армии!
– Надо срочно выручать, а то шлёпнут – и поминай! Там ведь особо разбираться не будут! А он ведь у истоков стоял нашей антибольшевистской организации, – напомнил Василий.
В это время дверь распахнулась, и на пороге появился полковник Смолин вместе с прапорщиком Ляховским. Офицеры мгновенно вскочили и вытянулись, отдавая честь.
– Значит, мстите! – резко спросил полковник. – Почему по всему городу хватаются граждане и без суда и следствия превращаются в трупы? Что за порки населения? Немедленно прекратить! – продолжал Иннокентий Семёнович, не давая опомниться. – Для суда и расследования большевистских преступлений согласно указу правительства должна быть создана военно-следственная комиссия! Вот она и будет решать вопрос о наказании виновных.
– Разрешите! – выбрав момент, спросил Алексей Суворов.
На кивок полковника он коротко доложил об обстановке в городе, о том, что большевикам мстят местные жители, отлавливают их и чинят расправу. А они, офицеры, уже приняли ряд мер для розыска и изоляции, некоторых большевиков. В частности, арестованы оставшиеся товарищи: Смирнов, убивший своего же красноармейца, и Сычёв – за разрыв кабеля связи на железнодорожной станции. Указав на Ивана Обухова, Суворов спросил:
– Я назначен капитаном Казагранди начальником Алапаевской контрразведки. А нельзя ли вместо меня назначить поручика Обухова, а я готов работать его заместителем!
– Хорошо, пусть будет так! – разрешил Смолин.
– И разрешите ещё вопрос, господин полковник! Контрразведкой вашей колонны задержан наш учитель, офицер, прапорщик Плескачевский. Он задержан как красный командир, а он был у нас руководителем подпольной антибольшевистской организации, пока его насильно не мобилизовали большевики.
– Хорошо, я разберусь! – пообещал начальник гарнизона. – Продолжайте заниматься очисткой города, только в тесном сотрудничестве с милицией. Их начальнику я уже дал указания.
И он кивнул на стоявшего рядом прапорщика Ляховского:
– Вот новый следователь по уголовным и политическим преступлениям, совершённым большевиками! Следственная комиссия должна быть сформирована до конца дня!
С этими словами Иннокентий Семёнович развернулся и вышел. Подходя к своей резиденции, на одном из столбов он увидел приклеенную бумагу с крупно написанным текстом о военном положении в городе. «Отлично! Виктор Владимирович уже приступил к работе. Вот что значит старая гвардия!»
У себя в приёмной, кроме Шаповалова, Иннокентий увидел ещё несколько человек из гражданских. Шаповалов встал ему навстречу:
– Вот, знакомьтесь: назначаю следственную комиссию и собрал то, что осталось от земства.
– Виктор Владимирович, меня беспокоит ещё один вопрос: надо как можно быстрей пополнить наши ряды. Можно, конечно, объявить мобилизацию, но я бы хотел, прежде всего, укомплектовать свои ряды добровольцами!
– Хорошо, по окрестным волостям я отправлю нарочных! Что касается города, то тут я подходил бы осторожней. Завод, работающий на оборону, нельзя оставить без рабочих рук!
– Все карты вам в руки, Виктор Владимирович. Пишите нарочным обращение от моего имени.
Тут Смолин вспомнил об арестованном прапорщике и приказал Домбровскому привести арестованного лично к нему. Вскоре адъютант вернулся, ведя с собой немолодого интеллигентного человека в очках. Вошедший представился:
– Бывший прапорщик Плескачевский, по профессии учитель.
– Знаете ли вы, учитель по профессии, что бывших офицеров не бывает? Офицер всегда офицер. Так вот, если вы об этом помнили бы, то не оказались бы там, откуда мы вас вытащили! Ещё немного – и пошли бы в расход.
– Но я мирный человек, и хотел бы продолжить заниматься, тем, к чему призван – учить детей! – попытался возразить Владимир Аполлинарьевич.
– Не время сейчас, прапорщик, нам заниматься тем, чем хотим! Тем более что с вас ещё не снято пятно службы у красных в командирской должности. Так что немедленно отправляйтесь на фронт! Домбровский, определите прапорщика в 7-ю роту 13-го Омского полка, там у нас большие потери.
Сказав это, полковник Смолин дал понять, что разговор окончен. После ухода адъютанта с прапорщиком Плескачевским в кабинет, неожиданно постучав, робко вошла миловидная женщина и представилась доктором заводского госпиталя, превращённым большевиками в военный.
– Господин полковник! В госпитале остались раненные красноармейцы, есть тяжёлые, но многие специально притворились тяжёлыми, чтобы не отступать с большевиками! Я думаю, что они могут встать в строй нашей армии, освободившей город. Требуется только оградить наше учреждение от карающих органов, которые туда зачастили!
– Спасибо, Ксения Михайловна! Завтра же я этим займусь, сам посмотрю на этих раненых, поговорю с ними. А что касается контрразведки и милиции, то, если они не совершали преступлений против граждан города, их не тронут. А сейчас время уже позднее разрешите вас проводить.
Так в делах и заботах заканчивался первый день Иннокентия Семёновича Смолина, проведённый в городе.
А несколькими днями раньше в коридорах госпиталя послышался топот армейских сапог. Вскоре, распахнув двери палаты, на пороге появились Белоусов и Алексей Старцев по кличке Алёха Лешачиха с погонами старшего унтер-офицера.
– Большевики, комиссары, красные, добровольцы есть среди вас? Лучше сознаться сразу! – грозно добавил бывший красный комендант и главный анархист алапаевцев Николай Белоусов. Но тут появилась врач Дубровина и, ответив непрошеным гостям, что здесь нет ни большевиков, ни комиссаров, а лежат лишь раненые, попросила бывшего товарища удалиться, угрожая при этом написать командующему.
Через неделю Роман уже свободно передвигался по коридорам госпиталя и пытался выходить на улицу. Правда, из-за испортившейся погоды и начавшихся дождей вперемежку со снегом его туда не тянуло. Вскоре на территории госпиталя снова появились военные. Высокий полковник со своим адъютантом и с алапаевским офицером Суворовым. Позже Федорахин узнал, что это были начальник гарнизона полковник Смолин с поручиком Домбровским. Не обращая внимания на раненых, они молча переговорили с Дубровиной и так же неожиданно ушли, как и появились. Но на следующий день всех, кто мог стоять на ногах и самостоятельно передвигаться, выстроили, и начальник гарнизона, которого накануне видел Роман, торжественно поздравил раненых красноармейцев с переходом города под контроль правительственных войск. Смолин заявил, что новая власть не собирается преследовать бывших рядовых бойцов большевистской армии, не совершавших преступлений против своего народа. Но вместе с тем последние должны загладить свою вину, добровольно вступив в ряды народной армии и добросовестно выполнив свой солдатский долг в ее рядах. Далее последовала команда:
– Кто согласен с моим предложением – шаг вперёд!
Видимо, не желая вызвать гнева у новых властей, вперёд шагнули все.
– Молодцы! А теперь всем записаться у коменданта города!
Полковник указал на поручика, стоящего чуть в стороне от остальных офицеров.
– Местным разрешаю долечиваться дома. Через две недели всем явиться на медицинскую комиссию.
Присутствовавшая при этом врач Дубровина кивнула полковнику на Федорахина, вместе со всеми сделавшему шаг вперёд. Тотчас же к начальнику гарнизона обратился стоявший сбоку от него офицер:
– Я заберу этого к себе в комендантскую команду.
– Хорошо!
Таким образом, судьба Романа оказалась предопределена, а, следовательно, и задание комиссара Серебрякова было выполнено. И вот, бывший красноармеец Роман Федорахин, сменив красную ленту на фуражке на бело-зелёную, начал патрулировать город в рядах комендантской команды. Иногда он стоял на посту в стратегических точках города – у склада с оружием, у железнодорожного моста или на одной из дорог, ведущих в город. Надолго остался в памяти у Романа один из разговоров с сослуживцем по команде, занявшей под свою казарму несколько комнат городского училища, которое временно переехало в дом купца Белоусова. Унтер-офицер Алексей Старцев по кличке Лешачиха был в тот вечер дневальным, а Роман должен был ночью менять караульного комендатуры. Чтобы не разоспаться, он решил перед выходом вообще не ложиться.
Старцев вскипятил чайник и, густо заварив чай, разлил его по кружкам. И началась неторопливая беседа.
– Слушай, Алёха, а почему тебя Лешачихой прозвали? – спросил Роман.
– А, давняя история! Был я ещё ребятёнком, рыбачили мы ночью с ребятами. Вот сижу я, спать хочу – не могу! Задремал, а потом открываю глаза – а по воде, совсем близко к берегу баба плывёт! Косу распустила, глазищи страшные, так на меня и зыркает… Тут я сначала обмер, а потом, как закричу: «Спасите! Лешачиха ко мне плывёт!» Подбежали ко мне ребята Алёшка Серебряков, Петька Молоков да Витька Федотов. Зацепили с берега это чудище палкой с суком, вытянули – а это, оказывается, коряга, вся в травяных водорослях, плывёт! Подняли меня мои друзья-товарищи на смех. Да с тех пор Лешачихой и зовут. Хоть я уже и училище закончил, на работу на завод поступил, повоевать успел, даже унтера получил, а все равно для всех в Алапаевске Лешачихой остался.
– А ну-ка, Лёша, расскажи-ка мне, крестьянину тёмному, почему ты, рабочий парень, пролетарий, так сказать, самый передовой класс, опора большевиков, оказался в рядах их врагов? То есть пошёл добровольно против революции?!
– Я пошёл против революции? Да никогда! Я пошёл против большевиков, которые эту революцию вместе с Россией продали!
– А кому же они её продали?
– А тому, кто её купил! Ты чё, разве не видишь и не слышишь? Немцам и жидам. С Брест-Литовским миром пол-России немцам отдали! А кто нами, русскими, сейчас стал командовать?! Яшка Свердлов, Софаров… Кто у большевиков командиры? Эйдеман, Зомберг, Ян Берзин. А комиссары и подавно сплошь евреи. Некоторые наши заводские и сами им продались. Вот Говырин-токарь, Ефим Соловьёв и Алёшка Серебряков. Кто такой Алёшка? Такой же рабочий, как я! И в армии унтера получил, как я. Даже образование у нас одинаковое – наше городское училище. А как они нами тогда могут распоряжаться? Да ладно бы только нами, а то ведь такими людьми повелевают, которым и в подмётки не годятся! Как Ефим Соловьёв или Николай Говырин могут указывать образованным людям, которые университеты заканчивали? Которые не просто знают производственный процесс, а управляют им, машины и механизмы всякие новые изобретают…
– Это что же, по-твоему, получается, если я простого крестьянского происхождения, мне самому университет не окончить и хозяином не стать, а только то и делать, что им подчиняться? – возразил Роман.
– Нет, почему же! Они многие тоже далеко не из благородных. Вот наш директор Карпов Борис Николаевич по происхождению крестьянин Саратовской губернии. И учиться начинал в церковно-приходской школе, а выучился и инженером стал. Даже изобретение у него есть – там, в Петрограде, где он раньше работал.
За разговором время пролетело быстро, и Федорахину было пора идти на смену часового. Разговор прервался, но впоследствии Роман, которому суждено было стать красным командиром, не раз мысленно возвращался к этой неоконченной дискуссии.
Вскоре в Алапаевске случилось новое происшествие. Из шахты Межная были извлечены трупы великих князей. Эта новость заполонила все окрестности Алапаевска. О ней говорили на каждом перекрёстке и военные, и местные обыватели, не говоря уже о людях, приезжающих на алапаевские базары. И прежде всего это событие коснулось солдат караульной команды. Трупы привезли и положили в местную катаверную[38]. И солдаты комендантской команды должны были, сменяя друг друга, охранять морг с телами Романовых.
В середине октября на этот пост заступил и Роман. Выполняя эту сумрачную миссию, стоя на осеннем пронизывающем ветру, бывший красноармеец так же, как и горожане, размышлял, зачем большевикам понадобилось убивать царских особ. Эту миловидную благородную пожилую женщину, которую он видел тогда, в свой приезд с отцом на Алексеевской площади… А может, и не большевики их убили? Может, хитрые контрреволюционеры хотели большевиков, что называется, под монастырь подвести перед простым народом? А что тогда означал разговор главного чекиста Говырина с дядей о несданных ценностях, принадлежащих Великим князьям? Эти вопросы пока без ответа…
Размышления Федорахина прервал проходящий мимо него офицер в чине поручика. Углубившись в свои мысли, Роман, отвыкший отдавать честь и не сразу увидевший прохожего, запоздало вскинул руку.
– Кто таков? Фамилия твоя, солдат?!
Роман назвался.
– Где-то я уже видел твою рожу! В красных не служил?
– Служил. Так я тут не один из бывших красных в ваших рядах сейчас служу.
– Что значит «в ваших»? Россия твоя и моя! И красные красным рознь! Ладно, разберёмся.
Ещё раз взглянув на Романа холодно-пронизывающим взглядом и предъявив своё удостоверение, офицер прошёл в катаверную. Так Федорахин пересекся с поручиком Обуховым, председателем военно-следственной комиссии и начальником контрразведки.
Уже на следующий день после своего назначения новый руководитель контрразведки, сев за пишущую машинку, написал обращение к гражданам:
А днём на приём к Ивану Обухову неожиданно зашёл отец. Вначале Иван недоумённо уставился на него и, прогоняя дурные предчувствия, взволнованно спросил:
– Что-то случилось?
– Да нет, ничего такого, но тем не менее, Ваня, я боюсь за тебя и за твоих товарищей! Как работать думаете? Нагайками, плётками да наганами правду искать собираетесь? Вон у нашего соседа все зубы повыбивали! А зубной врач-то, Булычёв, что вам сделал? Мужику сейчас сесть не на что! А, говорят, есть уже и убитые!
– Послушай, отец! Не трогали мы никого! Это ихние соседи им мстят! А Булычёва…
– Нет, ты сперва дослухай, сын, я тебе ещё не всё сказал! – жёстко перебил Алексей Сергеевич. И грохнув кулаком по столу и повысив голос, продолжил:
– Я от Ларьки отрёкся, так и от тебя отрекусь! Не будет у меня сынов! Потому как не сподобился их правильно воспитать!
– Послушай, отец!
– Подожди, я ещё не кончил! Вот скажи, за всю мою тридцатилетнюю службу ты когда-нибудь слышал нарекания от наших соседей, вообще от горожан, что я зря кого-нибудь арестовал или в Сибирь помог отправиться понапрасну? Здоровья кого-то лишил на допросе? Молчишь? Соловьёв, которого я упрятал за поджоги в 1905-м, и то здоровкается со мной, хотя, наверное, ненавидит меня в душе…
– Отец, сейчас война! Война внутри нашего народа, нашего города, враг засел в умах наших земляков, посему и приходится иногда прибегать к другим методам, я бы выразился к их методам!
– Вот то-то и оно, что к
С этими словами старый сыщик достал из портфеля и выложил на стол ящичек с многочисленными ячейками, заполненными бумажками. Над каждой ячейкой была алфавитная буква.
– Меня тоже приглашают в заместители к городскому голове. Заслуженные люди. Так что вакханалию в городе устраивать вам мы не позволим! Учти это, сынок!
И попрощавшись, вышел. Иван тотчас же переложил картотеку в свой портфель, мысленно благодаря отца. «Ладно, на досуге дома, подальше от посторонних глаз, ознакомлюсь. Вот только зачем он мне это сюда принёс? Не мог дома передать?!» Но тут же Иван вспомнил о больной матери. Не стал бы батя при ней так жёстко с ним разговаривать…
Вечером Ивана ждала дома новая весть. Как только он открыл дверь, мать, хлопотавшая на кухне, крикнула ему:
– Ленка на днях приезжает! Сам уговаривал! Даже с фронта не домой, а к ней в Омск проехал! Сам уговаривал, а забыл со своей войной! Готовиться будем и к встрече, и к свадьбе! А то не сегодня завтра умру, и невестки своей не увижу!
– Ну вот, давеча меня отец жизни учил, а сейчас ты! Ладно, встретим и поженимся, сделаю, как ты хочешь! Вот насчёт того, что ты её не видела, в этом правды нет. Ведь ты же с детства её знаешь, когда мы ещё в Омске жили. Я с ней ребятёнком играл. Сама мне рассказывала! И семью её знаешь…
– Так моей невесткой и твоей женой я ведь ее ещё не видела! Пора, сынок, пора! Вон друг твой Васька, как с армией в город вступил, так сразу и свадьбу сыграл с учительшей из гимназии, с Елизаветой.
– Ну, это Васька, а мне-то уж, маманя, как за ним угнаться!
В ограде заскрипели ворота – это возвращался отец.
– Батя как к этому отнёсся?
Тут Аполлинария Васильевна перешла на шепот:
– Да как отнёсся… Ты же знаешь, после ухода Ларьки с красными он сам не свой был оттого, что вы порознь и теперича друг в дружку стрелять будете! А потом, как ваши в город вступили, да направо и налево людей хлестать зачали, так старик словно белены объелся! Я говорила уж ему, старому, что его-то дело сторона, ты, дескать, своё отслужил. Так он как глянет – я думала, прибьёт, если ещё хоть слово скажу! Ты хоть, сынок, повинись для порядку, что без его ведома и без сватов сосватал, да разрешения спроси, чтоб жену в дом привести…
Наутро в контрразведке встретились старые друзья. Суворов положил перед Иваном фотографию с первомайского праздника, на которой была запечатлена группа городских большевиков.
– Вот они все, голубчики!
– Знать бы ещё, кто у них где…
– Разное говорят! Кто в лес подался своих дожидаться, а кто и в городе затаился, – вставил своё слово Василий Путилин.
– Если бы затаился! А то, может, момента дожидается, когда бы стрельнуть нам в спину или ножичком пырнуть… – добавил Матвей Абрамов.
– Этот уже никогда ничего не сделает, – ткнул пальцем Иван в фигуру Сычёва. – Этот тоже, да и этот уже к праотцам отправился! А здесь загадка: где вот эти? Чекисты! Они самые опасные. – И Иван указал на Говырина, Зырянова, и Швейцова.
В это время в дверь вошёл штабс-капитан Шмаков:
– Мне нужно по делу князей допросить бывшего народного судью Гасникова! Где он?
– Умер, наверное, – за всех ответил Алексей Суворов.
– А мне сдаётся, что его застрелили! Без допроса, без дознания и без суда!
– Может быть, он сам застрелился, господин штабс-капитан?! – продолжал куражиться подпоручик.
– Встать, господа офицеры, когда с вами старшие по чину разговаривают! Вы других в большевизме обвиняете, а сами действуете их же методами! Вынужден буду написать рапорт!
И, развернувшись, ушёл.
– Ты бы не зубоскалил с ним, Лёша! – бросил Обухов.
– Будет ещё меня учить каждая сволочь! Ведь ни для кого не секрет: когда мы воевали с красными, он у них служил. Когда мы город брали, он за свою бабу прятался! Иными словами, это просто дезертир красных!
– Я вот что, друзья, думаю: наряду с нашей работой по выявлению большевистских шпионов пропустим-ка мы через сито всех офицеров, да и вообще военнослужащих, прикомандированных к нашим службам. Ведь большевики, уходя из города, наверняка не только оставили своих в подполье, но и наши ряды могли нашпиговать своими разведчиками. Можно даже начать с меня!
– Узнаём потомственного сыщика! – И друзья рассмеялись.
И вот уже на следующий день поручик Обухов вызвал на допрос первого подозреваемого, запечатлённого на принесённой фотографии – Алексея Бескова. После того как Бесков вошёл в кабинет и присел, Иван, буравя его глазами, минут десять сидел молча, продолжая в упор рассматривать невысокого субъекта средних лет.
– Ну и как вы объясните? – подвигая фотографию к Бескову и указывая на его изображение, спросил Иван. – И почему вы после этого остались в городе?
– Так ведь я не отпираюсь, меня уже ваши допрашивали. Был я вместе с большевиками грешным делом. Но я рассорился с ними и искренне каюсь, готов даже помочь вам, рассказать о ком-нибудь, если надо…
– Рассорились, значит… А что так?
– Вначале за народ кричали, а затем этот же народ грабить начали, контрибуциями изводить, да хуже того – стрелять начали! Что я, с такой властью соглашусь?!
– Что ж, похвально. Вам знаком этот предмет? – И Обухов выставил на стол сияющий самовар с надписью «Семье Казанцевых на вечную память». – А вот этот? – И на столе блеснули часы на цепочке с позолотой, с гравировкой на крышке «Верному боевому товарищу, Ирбит, 1918 г.». – Могу продолжать! Есть ещё и подсвечники, и из посуды кое-что!
– Это не моё! Откуда вы взяли, что эти вещи имеют ко мне отношение?! – затараторил допрашиваемый.
– То, что это вещи не твои – это правда! А в остальном я тебе запираться ой как не советую! – После предъявления вещественных доказательств начальник контрразведки для ужесточения напора, не церемонясь, перешёл на ты. – Пригласите сюда господина Покрышкина!
Вошёл пожилой лысоватый мужчина во фраке.
– Давайте ещё двоих человек!
Через пару минут солдат Старцев ввёл ещё двоих горожан, которые расписались, как понятые.
– Расскажите, что вы знаете об этих вещах! – обратился Обухов к Покрышкину, указав на разложенные на столе вещи.
– В декабре месяце этот господин, тогда он был товарищ, принёс мне в лавку для реализации эти вещи. Когда я его спросил, где он их взял, то он рассмеялся и сказал: «У кого взял, у того их уже нет! У буржуев таких же, как ты, реквизировал. Если процент большой запросишь, то придётся и тебя немного попотрошить на нужды революции».
– Так, Старцев, теперь давай Белоусова из камеры!
Вскоре привели с гауптвахты осунувшегося и стремительно постаревшего за эти дни бывшего красного коменданта. Анархист, войдя в кабинет, уставился на Бескова.
– Подпишись вот здесь, что предупреждён о даче ложных показаний! – сказал Иван, указывая Белоусову на лежащий на столе лист бумаги. – А теперь: что можешь сказать об этом товарище, где вы вместе с ним бывали в декабре прошлого года? Что делали?
– В декабре мы участвовали вместе в походе против Ирбитского бунта.
– Вы видели эти вещи у Бескова?
– Их не только я видел, и другие видели, кто сейчас в комендантской команде и в караулке служит. Точнее, кто с большевиками не ушёл.
– Достаточно! Увести! Все остальные тоже свободны.
– Но, господин поручик, ведь тогда не только я брал! Все, кто на Ирбит ходили, брали чужое, и Белоусов тоже! – хватался за соломинку Бесков.
– Молчать! Я спрашиваю, у кого мне надо! Будет нужно – спрошу и у Белоусова. Так вот, в твою красиво изложенную чушь о размолвке с большевиками я конечно же не верю! Совсем уж нас за младенцев держите. И что касается твоей вины, то доказывать мне ничего не надо. Надеюсь, и без этого обвинения ты знаешь, что положено за мародёрство по законам военного времени? Завтра же весь состав следственной комиссии проголосует за твою изоляцию, и отправишься ты к праотцам. Но даю тебе шанс. Времени у нас мало. Посему вот тебе двое суток. Сдаёшь всё большевистское гнездо и тех, кто остался в городе. И соответственно тех, кто прячется по лесам! А то, что они никуда из окрестностей города не убежали, – это нам доподлинно известно, потому как гражданам города – повторяю, мирным гражданам города! – продолжают поступать угрозы с призывами к саботажу законной власти. И предупреждаю, что, если мы узнаем сами, и раньше, чем ты созреешь, – не обессудь… Старцев! Этого в камеру-одиночку!
После допроса Бескова поручик Обухов отправился в чайную. Именно там была назначена встреча с осведомителем, первым агентом из картотеки отца. Записку о встрече ему лично вручил сам Обухов-старший во время службы в храме Александра Невского.
Чайная гудела – народу набилось много. В основном это были парни, прибывшие из деревень для медицинского освидетельствования, чтобы пополнить ряды Сибирского полка. За столиком в углу сидел сутуловатый человек лет сорока невзрачного вида. К нему и подсел Иван, быстро сверяясь по памяти с описанием внешних данных агента по картотеке.
– Привет, Щербатый! – по-свойски, не привлекая внимания посетителей, бросил поручик.
Осведомитель, вздрогнув, взглянул на Ивана.
– Работал на отца, поработаешь и на меня! – тихо продолжил Иван.
Щербатый окинул его цепким недоверчивым взглядом.
– Не понимаю! Я хорошо знаю вашу семью и уважаю Алексея Сергеевича, – неторопливо начал он. – И тебя ещё мальчонкой помню. Но я работал не на отца, а прежде всего на безопасность и спокойствие империи!
– У нас мало времени. Давай обойдемся без словоблудия! Уничтожим врагов Родины в нашей округе – получишь куш, как и раньше, а то и поболе! Я готов завтра же, если дело пойдёт, дать тебе аванс! На охоту ходишь? Краснорожих не видел?
– Зачем далеко ходить? В сторожку у нас в Нейво-Алапаихе, что при угольном складе, три дня назад чекист Петька Старцев наведывался. Вышел оттуда с мешком. Неделю назад сам Флегонт наведался. Я в лес на охоту ходил и там возле речки Берёзовки что-то мне места подозрительными показались. Костра нигде нет, трубы нет, а дым неизвестно откуда идёт.
– Спасибо, сведения весьма ценные! Значит, у них интервал прихода в Алапаиху – три дня. Надо бы выследить эту гадину. Понял, Щербатый!
С этими словами Иван протянул ему под столом свёрток с позолоченными часами на цепочке, которые только что были вещдоками на допросе Бескова. Но другого вознаграждения для столь ценного агента у него не было…
Уже к вечеру Иван Обухов вернулся в контрразведку и обрадовался, увидев на месте Румянцева, который был весьма кстати.
– Срочно найди Суворова! На угольном складе в Алапаихе с сегодняшнего вечера установим засаду! Завтра туда комиссары должны наведаться.
– Сколько человек взять с собой!
– Вдвоём управитесь! Много их туда не придёт. А большее количество народа привлечёт внимание.
– Ладно, пошёл!
И за прапорщиком захлопнулась дверь.
Иван наконец смог вернуться к своим сокровенным мыслям. Ведь завтра приезжает Ленка, надо бы что-то придумать… Немного поразмыслив, он отправился к начальнику гарнизона. У Смолина в кабинете сидел следователь прапорщик Ляховский.
– Господин полковник, разрешите обратиться!
Иннокентий Семёнович кивнул.
– Завтра у меня приезжает невеста, Разрешите один день посвятить ей! Обустроиться там… и прочее!
– Обустроиться и прочее… – повторил за Иваном, как эхо, начальник гарнизона. – Невеста – это хорошо, хотя и не ко времени, поручик.
– Очень даже ко времени! Испытают все трудности, крепче любить друг друга будут! Сколько поручику лет?
Раздавшийся позади женский голос заставил Ивана вздрогнуть. Всего он ожидал – только не этого. Обернувшись, он увидел статную женщину, по возрасту ровесницу полковника, в форме сестры милосердия.
– Самовар горячий! Кеша, может, чаю подать? За чаем, я думаю, быстрей дела решите. Время уже позднее, за окном хоть глаз выколи, а прапорщику и поручику домой ещё добираться. Мы-то с тобой дома.
– Спасибо, Вера, дело говоришь!
После сказанного Обухов догадался, что это жена Смолина Вера Ивановна, о которой он был наслышан от офицеров Курганского и Омского полков.
– Я не о том поручик, что не время жениться! Но скажите, что у вас делается по поимке бандитов? Как идёт следствие по убийству Романовых, я знаю. Топчемся на месте! Может, пойманные бандиты, что-то скажут! Вот мы со Шмаковым, похоже, вышли на банду, скрывающуюся на Боровском болоте…
– Я тоже собирался вам доложить, что вышел на группу в Кукайском ельнике на берегу Берёзовки. В месте появления их связного уже устроена засада!
– Что ж, поручик, похвально! Три часа, надеюсь, вам хватит на встречу и обустройство невесты?! И будьте всегда в готовности номер один, раз вы устроили засаду. Сами разработали операцию – отвечаете за результат головой.
Придя домой, Иван чувствовал себя настолько уставшим, что отказался от ужина и завалился спать. И приснился ему сон, что светит солнце, играя бликами на речной глади. А он сидит в лодке и, обнимая одной рукой Ленку, загребает веслом. А лодка вместо того, чтобы двигаться вперёд, крутится на месте. От этого перед молодыми быстро-быстро мелькают береговые пейзажи. То левый крутой скалистый берег, то правый, где деревья подходят прямо к воде. Иван всё сильней прижимает к себе Лену, пытаясь притянуть её лицо для поцелуя. Но она почему-то дёргается, вырывается у него из рук и сильно толкает его в бок…
Проснувшись, Иван открыл глаза. Отец, нагнувшись над ним, молча тряс его за плечи. Видимо, чтобы не разбудить мать.
– Вставай, у вас тревога!
Младший Обухов вскочил и по не выветрившейся еще армейской привычке моментально оделся, одновременно проживая в подсознании обрывки сна. Сунув в карман наган, он выскочил на улицу, где под окном его дожидался дежурный офицер прапорщик Рудаков.
– В Алапаихе комиссара поймали! Обыск у него делают и сюда везут. Меня за вами послали!
Через четверть часа Иван уже был в контрразведке. В эту ночь, вместе с Романом, здесь дежурил Алексей Старцев, тот самый Леша Лешачиха. Не успел Иван перевести дух, как в кабинет втолкнули окровавленного чекиста Петра Старцева. На глазах у его двоюродного брата, который стоял на часах… Этот факт пока ускользнул от внимания контрразведки, ведь фамилия Старцев на Урале была распространенной. Но если бы Иван Обухов об этом узнал, то не ему было удивляться. В его семье тоже был братский раскол…
– Я всё скажу, только не убивайте меня! Я соучастник убийства великих князей! Я много знаю, я могу рассказать! – хрипел Петр.
Обухов, придвинувшись к нему почти вплотную, выдохнул в лицо сквозь зубы:
– Эту песню о князьях ты в другой конторе петь будешь, понял! А мне нужно место, где скрывается вся ваша большевистская банда!
– Мы не большевики! Мы эсеры!
– Мне это неинтересно! Будешь говорить, где бандиты?! Ведь не доживёшь до утра, и до следователя я тебя не допущу, здесь издохнешь! Князьями не я занимаюсь, понял!
– Если убьёте, ничего не узнаете.
– Мы знаем, где вы дислоцируетесь! Завтра увезём тебя в Кукайский ельник! И там тебя угробим! Чтобы все думали, что ты своих сдал! В общем, комиссар, жить тебе до утра! Думай!
Казалось бы, никто не обратил внимания, как из кабинета выскользнул Евгений Рудаков…
Утром Иван с красными от недосыпа глазами встречал на вокзале свою избранницу. И подхватил на руки вышедшую из вагона Елену вместе с чемоданом.
– Ну всё, попалась! Я до самого дома могу тебя донести! Не веришь?
– Ох, Ваня! Верю! Только ты мне рёбра сперва сломаешь! Отпусти!
И, поцеловавшись, влюблённые отправились к дому Обуховых. А там уже всё было готово к встрече будущей невестки. Алексей Сергеевич накануне освежевал кабанчика, увесистая часть которого была обменена на осетрину в гастрономе купца Закира Бахтиярова. Но провести с будущей супругой больше двух часов поручику не удалось. Уже около десяти часов в дом постучали, и после того как хлопотавшая у печи мать открыла дверь в прихожую, вошёл Алексей Суворов.
– Штабс-капитан с Ляховским забрали у нас этого чекиста, Старцева!
– Ты узнал у него, где дислоцируется банда? – спросил Иван.
– Он указал только район Кукайского ельника!
– Хороши дела! Ладно, я сейчас буду! Васька и Матвей в контрразведке?
– Все на месте.
А в это же самое время у комендантского управления происходила другая сцена. В карауле стоял Роман Федорахин, когда вдруг к нему, запыхавшись, подбежал Лешачиха:
– Не видел – здесь прапорщик не проходил?
Роман заметил, что у Старцева отсутствует бело-зелёная лента, но на плечах прочно пришиты погоны унтер-офицера.
– Ну, проходили… прапорщики Рудаков, Проскуряков.
– Да нет, незнакомых, таких необычных… не видел?
– Нет, а что? Ты кого потерял, Лёха?
– Понимаешь, офицер тут проходил… ну страсть как похож на Серебрякова! Неужели упустим?
– Серебряков? Переодетый, что ли? Не знаю? Не видел. А ты что погоны нацепил?
– Так приказ по армии вышел! Теперь, брат, снова все чины восстанавливаются, и все должны носить погоны! Ладно, я побежал. До центрального поста сбегаю, может там видели!
И Алексей унёсся к волостному управлению, где находился центральный пост.
Войдя в штаб контрразведки, Обухов застал всех в сборе.
– Мальчишник будем делать, или свадьбу закатишь на весь город? – обратился к Ивану поручик Путилин.
– У меня таких богатств не имеется, чтобы Маланьину свадьбу закатывать. Наверное, госпожа Орловская в гимназии бал организует… как раньше гимназистки устраивали для офицеров. Приходите! А потом с Ленкиными сородичами и моими посидим.
– Давайте к делу! Каким образом о поимке комиссара пронюхал штабс-капитан Шмаков, да еще так быстро? – спросил прапорщик Румянцев.
– Это не суть важно, хотя скоро мы будем знать и об этом! – торжествующе бросил Обухов.
– А прапорщик Ляховский тоже ещё та сука! По расследованию цареубийства ему даны полномочия как полковнику! Он же, гад, жалобу на нас настрочил генералу Голицыну в Екатеринбург! – воскликнул Василий Путилин.
– Ты, Василий, подготовил информацию по офицерам контрразведки, милиции и комендантского управления?
– Да, почти всё готово.
Поручик дал краткую справку по каждому из офицеров.
– Хорошо! А где, в какой школе прапорщиков обучался Рудаков? – спросил Иван. – Узнайте и по возможности отправьте туда запрос!
– Вот ещё: солдат комендантской команды Федорахин. Тот, что служил у красных, поджигал свою деревню, и ряд его односельчан требует суда над ним. Причём сам хозяин подожжённого им дома его простил! – вставил своё слово до сих пор молчавший Матвей Абрамов.
– Вот пусть штабс-капитан Шмаков этими делами и занимается. Он милиционер, так ему и положено уголовные дела расследовать, а не лезть в наши! – воскликнул подпоручик Суворов.
Обухов, хлопнув по столу ладонью, призвал к тишине и медленно проговорил:
– Пора кончать с большевистским подпольем и с этими бандами. Итак, что мы имеем на сегодняшний день: нам известен район дислокации одной из банд на Кукайском ельнике. Полковник знает местонахождение другой банды на Боровском болоте. Но ещё есть и третья, в районе Синячихи. Сейчас я иду к полковнику, и мы решаем вопрос. Сегодня же!
– А что с этим, с Бесковым? Так, подлец, ничего, и не сказал… – отозвался Василий Путилин.
– Я же ему объяснил, что его дел по мародёрству хватит на десятерых! Передавай в следственную комиссию, пусть решают по законам военного времени.
Подойдя к Волостному правлению, где находилась резиденция начальника гарнизона, Иван заметил небывалое оживление: сновали конные из летучего отряда подпоручика Вандзяка и тут же собралась партия первых мобилизованных из деревень, которые должны были здесь проходить медицинское освидетельствование. От толпы отделился прапорщик, подошел к Обухову и, отдав честь, обратился:
– Вы, видимо, и есть начальник контрразведки?
– Да. А что?
– Тут один тип из наших деревень ошивается в форме прапорщика. Вот никогда бы не подумал, что он офицер! Грамотный, конечно, но подпевала был нашим большевикам страшный…
– Хорошо, если понадобитесь и будете ещё в городе, вызовем, а пока сделайте вид, что вам нет до него никакого дела.
После разрешения войти поручик Обухов отрапортовал обо всём, что удалось узнать, и предложил сегодня же покончить со всем подпольем. Как в городе, так и в лесу.
– Только у меня к вам просьба: собрать всех офицеров и каждому дать задание. Пусть присутствуют все, в том числе комендантская и караульная команда.
– Зачем? – недоуменно спросил Иннокентий Семёнович.
– Разрешите мне делать свою работу! После доложу!
– Ладно! Поручик Кожурников, в течение часа собрать у меня всех офицеров гарнизона!
Таким образом, ровно в полдень, построив офицерский состав во дворе своей резиденции, начальник гарнизона отдал приказ о начале операции по разгрому большевистских банд и по поимке их активных участников.
Каждому было дано своё задание. На Кукайский ельник отправлялась группа во главе с Алексеем Суворовым и прапорщиком Румянцевым. На Боровское болото отправлялся штабс-капитан Шмаков, ему в помощь придавался летучий отряд подпоручика Вандзяка из 15-го Курганского полка, который Смолин оставил в городе как свой конвой. Поручику Матвею Абрамову надлежало произвести аресты в городе по адресам, указанным Петром Старцевым и тайными агентами из картотеки Обухова-старшего. Одновременно из Синячихи в лес для прочёски должна была выступить дружина самоохраны. Прапорщику Рудакову было поручено привести в порядок все тюремные помещения.
К стоящему на посту как раз возле такого помещения Роману Федорахину подошёл комендант тюрьмы и, поздоровавшись, неожиданно сказал:
– Ну что, племянник, настала пора нам действовать! Похоже, группу Флегонта на Кукайском ельнике нам не спасти! Я попытаюсь опередить Шмакова по кратчайшей дороге на Верхнюю Алапаиху через болото, там конным не пройти. Тебе от имени партии большевиков приказываю немедленно – хоть коня сопри где-нибудь, хоть бегом! – но предупреди отряд Харлова под Синячихой. Встретишь в сторожке на урочище лесника, он всё сделает либо сам пойдёт в отряд. Лучше, если ты пойдешь вместе с ним – сам всё расскажешь командиру на месте! Всё, вперёд!
И, подтолкнув Романа, добавил:
– Сейчас твоё место на посту займёт Кабаков. Не волнуйся, я об этом позабочусь. Сюда не возвращайся, лучше с группой уходи за линию фронта!
И Роман Федорахин, едва успевший сообразить, что происходит, быстро прошёл в помещение, где уже должна была собраться смена караулов.
Тем временем Иван Обухов, прихватив с собой Алексея Старцева и бывшего мясника Окулова, недавно поступившего на службу в контрразведку, несся верхом во весь опор и уже выехал за город.
– Самая кратчайшая дорога на Верхнюю Алапаиху пойдёт вон там, – указал Иван рукой на север. – Коней, чтобы не привлекать внимания, треножим и оставляем здесь. Сами бегом туда. За речкой в кустах устроим засаду, мимо ему никак не пройти! Не полезет же он через буреломы по крутым берегам, это тоже у него время отнимет, а он должен торопиться.
Как и предположил Обухов, ждать пришлось недолго. Уже через полчаса к реке прискакали верхом двое, один из которых, бросив поводья и спрыгнув, сказал другому:
– Коня уведи к хозяину, меня больше ждать не надо!
После чего по мостику из двух жердей быстро перешёл речку и направился в глубь леса. И тут из-за кустов перед ним выросли три фигуры. Лицо пришельца покрылось капельками пота.
– Какая неожиданная встреча, прапорщик Рудаков! Вас никак на подмогу Шмакову послал начальник гарнизона? Не так ли? – ухмыляясь, спросил поручик Обухов.
Но надо отдать должное: замешательство Рудакова длилось недолго. Оборвав куражистый выпад Обухова, прапорщик выхватил револьвер и нажал на спуск. Но выстрел ушёл в сторону, так как прапорщик тут же получил страшный удар мясника Окулова в скулу. Пролетев пару метров, Евгений Рудаков упал в болотную жижу и выронил пистолет.
– Вот и всё. Красный разведчик спел свою лебединую песню. Недолго же она у тебя пелась… от силы дней пятнадцать…
И уже через две минуты Рудаков со связанными за спиной руками шёл к месту, где контрразведчики оставили своих лошадей. К новости ухода рядового Федорахина с поста часового Иван отнёсся спокойно.
– Ничего, особо он нам не нужен… Предупредить он все равно уже никого не сможет. А, впрочем, пошлите местной деревенской дружине приказ ждать его в гости, тем более там, кажется, на него очень злы.
Вернувшись в контору и сев за стол, Иван начал готовиться к допросу большевистского шпиона. Но некоторое время поразмыслив, он решил отложить это дело. «Уж лучше сначала поговорю с теми, которых скоро сюда привезут Суворов с капитаном», – подумал Иван. – Может, с ним будет легче работать, когда очными ставками начну давить». И с облегчением вздохнув, он отправился домой. Напоследок всё же крикнул новому коменданту тюрьмы:
– Рудакова держать отдельно. Кормить! Он мне нужен живой и здоровый! Наверное, я с ним буду долго работать!
Придя домой, несмотря на усталость, он сразу же прошёл к Елене.
– Вот теперь я у твоих ног! Весь сегодняшний день и вечер обещаю тебе, моя единственная и дорогая фея!
Из кухни раздался голос матери:
– Ванюша, ты не обедал, наверное, сегодня совсем! Ведь не приходил на обед… Давай садись за стол, мы с Леночкой такое жаркое приготовили для тебя!
– Может, я лучше поужинаю позже, вместе со всеми?! Темнеть скоро начнёт! А я Ленке город хотел показать, с друзьями познакомить, в синематограф сводить… Мне сейчас не хочется, устал я что-то…
И, протягивая невесте шубку, он спросил:
– Как тебе тут? Пойдём, покажу наши достопримечательности!
– Знаешь, Ваня, скучно мне в вашей деревне. Дыра какая-то! И за окном серость! Мама, конечно, у тебя замечательная! Добрая, готовить вместе позвала, и вязали с ней вместе, и песни она хорошо поёт!
– Хоть с мамой успокоила! А что касается нашего города, так ведь осень за окном, глубокая осень! А ты представь весной или летом – здесь будет всё в зелени и в цвету!
И они вышли на улицу. Тем временем на улице наступали ранние сумерки. В этот вечерний час землю уже припорошило рано выпавшим снегом, который легкой, почти неосязаемой дымкой обволакивал пейзаж. «Каково там Алёшке в лесу сейчас?!» – подумал Иван, но тут же прогнал эту мысль. Ведь ему сейчас было так хорошо… Рядом, рука об руку, шла Лена, и ничего другого ему в этот момент не хотелось.
– Вон, смотри направо! Это гора Ялуниха, её видно с любой точки в городе. Это наши отроги Уральских гор. Пойдём на неё сходим!
И свернув на Торговую улицу, они направились к мосту через Нейву. Молодые уже дошли до середины подъёма, когда Лена попросила сделать привал. Но поручик, подхватив её на руки, под заливистый смех, а затем и под жалобные просьбы отпустить бегом побежал к вершине горы. Пробежав несколько десятков метров, он почти рухнул со своей ношей в кучу листвы, припорошенной снегом. Оба расхохотались. Вставая и отряхиваясь, Иван снова схватил свою заливающуюся смехом «фею» и, притянув к себе, жарко поцеловал…
На вершине горы, казалось, царило белое безмолвие, нарушаемое порывами резкого пронизывающего ветра. Но, несмотря на этот ветер со снегом, перед влюблёнными предстала чудная картина. Прямо внизу под их ногами, у подножья горы, извивалась лентой полузамёрзшая река. Её середина продолжала чернеть на фоне белого заснеженного льда по краям. Город лежал как на ладони, зажигаясь в наступающих сумерках мириадами огней, которые, видимо, из-за идущего снега начинали перемигиваться и иногда переливаться разными цветами.
– А почему река ещё не замёрзла? – спросила Елена.
– Вон, видишь, – Обухов показал ей на заводскую трубу, откуда вился лёгкий дымок. – Завод работает, вода охлаждает заслонки в печах и, неостывшая, стекает в реку, поэтому и не застывает до конца.
– А почему ваш город так странно называется – Алапаевск? У нас-то хоть Омск в честь речки Омь, на которой стоит.
– Смотри – там, возле железнодорожного моста в Нейву впадает маленькая речка! Это Алапаиха. Так вот, по легенде коренных жителей вогулов здесь кочевали два племени, и полюбившие друг друга юноша и девушка принадлежали к разным племенам. Но между племенами, как это часто бывает и сейчас между отдельными родами, что-то не ладилось, и родственники были против этого союза, настолько, что даже грозили обоим смертью. Тогда влюбленная пара бежала к устью этой речки и утопилась. А звали их Алла и Пай. Их родичи бродили по окрестностям, искали их и кричали: «Алла! Пай! Где вы! Отзовитесь!» И название горы, на вершине которой мы сейчас стоим, в переводе с вогульского означает «Красная гора», так как весной, когда всё расцветает, она вся покрывается красными цветами!
– Да, теперь я вижу, что места у вас красивые! Но вот только реки такой, как у нас, по которой пароходы ходят, нет!
– Ничего! Летом возьмём лодку, да на Старики с тобой по этой самой речушке сплаваем! Так называется место выше по течению, одно из самых красивых здесь. А ещё могу пещеры тебе показать, мы в детстве туда лазили.
– Вань, наверное, нам пора! Надо ещё спуститься! А то, может, уже и опоздали в наш синематограф.
После просмотра фильма они, радостные и возбуждённые, вернулись домой. Давно уже Иван не чувствовал себя таким счастливым и забывшим, хотя и на короткое время, про идущую где-то рядом войну, про бандитов, которых ему предстоит ещё выводить на чистую воду… И не думалось даже про близких друзей, отправившихся сегодня в леса на опасное задание по поиску большевистских банд. Придя домой и поужинав, посидев с родителями за самоваром, жених и невеста разошлись по разным комнатам. Ведь тогда, несмотря на то что в промышленные города и заводские посёлки уже проникала свобода нравов, многие справные семьи ещё соблюдали установленный канонами православия закон целомудрия. Все знали, что не будет счастья для семьи, преступившей через церковное бракосочетание…
А в это самое время в алапаевских лесах разыгрывалась драма. Группа Суворова и Румянцева уже целый день обшаривала место, указанное агентом Обухова и чекистом Петром Старцевым. Но всё было безрезультатно. Уже начинало темнеть, когда подпоручик, прапорщик и ещё два солдата поднимались на холм по берегу речки Берёзовки. Внимание Алексея привлекла качнувшаяся при полном безветрии берёза.
– Стойте здесь! Я сейчас кое-что посмотрю.
И, дойдя до вершины холма, под корневищем качнувшейся берёзы молодой офицер увидел люк. Приоткрыл, увидев лаз с уходящими под землю ступеньками. Внизу как будто всё было темно и тихо. Махнув рукой Румянцеву, Алексей начал спускаться, медленно нашаривая ногой ступеньки.
Неожиданно разорвав тишину, грянул выстрел – один, второй. Первая пуля сорвала Алексею фуражку с головы, вторая обожгла висок. Но он, оттолкнувшись от ступеньки, уже вылетел из люка и покатился вниз по склону. В это время к нему на помощь сразу же после выстрела бросился Румянцев. Но из люка полетели гранаты! Прапорщик так же молниеносно упал на землю. Бомбы упали где-то в стороне – видимо, из люка бросали наугад. Но на некоторое время Александр Румянцев был оглушён, и всё закружилось у него перед глазами. Он потерял контроль.
К холму уже подбегала вся группа. Петр Старцев, увидев окровавленное лицо Суворова, вынул медицинский пакет и опрометью кинулся к подпоручику. Но офицер сделал ему знак, указав на Румянцева и, не обращая внимания на текущую по лицу кровь, сложил ладони рупором и крикнул:
– Сдавайтесь! Сопротивление бесполезно! Вы окружены! Ваш запасной выход к Берёзовке блокирован! Вам не уйти! В противном случае забросаем вашу нору гранатами! Мы, в свою очередь, гарантируем справедливый суд! Тем, у кого не замараны руки в крови, нечего бояться! Отпустим по домам!
В ответ из землянки крикнули:
– Дайте время подумать!
– Нет у меня времени! Промедление буду считать сопротивлением! Считаю до десяти!
И Суворов начал отсчитывать. В это время, потирая виски, кряхтя и опираясь на Петра, к холму подошёл Румянцев, и они вместе замерли в ожидании.
А в землянке в это время шла перепалка! Как раз здесь находилась группа Флегонта Кабакова.
– Сдаётесь, сволочи! – отчаянно ругаясь, крикнул матрос Швейцов, крутя барабан и пересчитывая патроны. – Вы же знали, на что идёте! Мы драться здесь собирались! Лично я не сдамся!
– Ты не сволоч
С этими словами два подскочивших к матросу подпольщика вырвали у него из рук наган.
– Ты стрельнёшь, а нас из-за тебя кончат!
– Бабы!
– А может, обойдётся? Они же суд гарантируют, мы никого не убивали, да и не большевики мы, а эсеры, – тихо проговорил Кабаков.
– Может, ты никого и не убивал! А я в ЧК служил! – И, застонав, Михаил Останин выстрелил себе в рот…
Его брат Пётр, заплакав, бросился к Михаилу. В это время Суворов досчитал до десяти.
– А теперь слушайте, граждане большевички, ангельские напевы!
– Сдаёмся! – раздалось сразу несколько голосов.
И с поднятыми руками из люка стали подниматься люди. Поднимавшихся тут же обыскивали и пинками отправляли вниз с холма, где уже оправившийся от лёгкой контузии Румянцев с двумя бойцами связывал им руки за спиной.
– Что, краснорожие, жить захотели?!
Последним из ямы вышел матрос Швейцов, но руки не поднял.
– Кто стрелял и бросал бомбы? – обратился к сдавшимся подпольщикам подпоручик. – Я спрашиваю, кто стрелял?
– Я! – вдруг громко крикнул Швейцов. И, выхватив из лаза шашку, которую, поднимаясь, подтащил за собой к люку, пошёл на Суворова.
– Мразь! – Алексей, принимая вызов, выхватил свою шашку из ножен и, не обращая внимания на кровь, заливавшую его лицо, бросился навстречу матросу. Конечно, бывший офицер Нижегородского драгунского полка много лучше владел этим видом холодного оружия, чем моряк балтийского флота. Увернувшись от удара Швейцова, Алексей с оттягом рубанул последнего от плеча. И бывший председатель Монастырского Совета крестьянских депутатов рухнул на землю. Швейцов, герой Первой мировой, участник сражения за Моонзундский архипелаг, не мог сдаться на милость победителей и умер в бою. Да и не верил в снисхождение белых властей, с которыми с самого начала Гражданской войны повёл ожесточённую борьбу не на жизнь, а на смерть…
В этот же день из Алапаевска на поиски другой большевистской группы подпольщиков, базировавшихся на Боровском болоте, выступила вторая группа контрразведчиков, возглавляемая штабс-капитаном Шмаковым. Дойдя до села Верхне-Алапаевского, взяли несколько проводников из крестьян этого села и отправились на болото.
– Где-то здесь есть проход на остров, на котором сейчас прячутся бандиты. Подскажите… – пытался узнать у одного из проводников штабс-капитан.
– Ваше благородие, как такового сплошного прохода нет. Есть просто узкое место, через которое обычно перебрасывают пару жердей и таким образом переходят. А сейчас-то, после дождей, воды прибавилось, найти трудно будет…
– Так давайте искать вместе!
А в лагере большевистских подпольщиков шла обыденная повседневная жизнь. Кто-то чинил одежду и обувь, кто-то под руководством Ефима Соловьёва утеплял барак-полуземлянку. А группа самых активных, собравшись вокруг Николая Говырина, обсуждала последние сведения разведки о ситуации, сложившейся в Алапаевске. Белые власти обнаружили тела великих князей. Начались аресты членов городского подполья. Было о чем задуматься!
Неожиданно прогремевший выстрел застал лагерь врасплох. На посту, где начинался проход с острова на большую землю, стоял Сергей, младший брат Говырина. Участвуя в Первой мировой войне, он получил контузию и был немного глуховат. Но все равно оставался все таким же удалым и бесшабашным, каким его знали. Он уже успел повоевать и в гражданской. Будучи бойцом 1-го Крестьянского коммунистического полка, попал в плен под Егоршино, но сумел не только бежать от противника, но и прихватить с собой пулемёт. Стоя на посту, он первым увидел подъехавших к болоту конных, которые стали ездить взад и вперёд, явно что-то высматривая. Что они искали, несложно было догадаться. И Говырин-младший отчаянно задёргал сигнальный шнур, который представлял собой длинную верёвку с прикреплённой на конце пустой консервной банкой, привязанной к ручке двери барака. При движении она била по двери. Однако из-за того, что её часто качало ветром и она сама по себе ударялась о дверь, на эти сигналы мало обращали внимание. Эта оплошность чуть не стоила подпольщикам жизни…
На этот раз на звякающую банку опять никто не обратил внимания. А между тем часовой, решив, что предупредил своих товарищей о появлении противника, успокоился и продолжил наблюдение. Вскоре он ощутил какое-то движение и обернулся. На него в упор смотрели два казака, каким-то образом перебравшиеся на остров. Один из них снимал с плеча карабин. Второй, увидев, что их заметили, крикнул:
– Не двигаться! Стой на месте!
Но Сергей прыгнул в сторону, затем упал и перекатился в кусты тальника. И тут грянул выстрел. Пуля ударила в барабан нагана. Это и спасло часового. Услышавшие выстрел подпольщики, побросав все дела и схватив оружие, моментально собрались вокруг Говырина, Соловьёва и Серебрякова. Последний был избран руководителем по военно-оперативным делам. Алексей, выбрав позиции, быстро рассредоточил бойцов. Троих отправил к замаскированным пулемётам, приказав последним без команды не стрелять. Вскоре показалась медленно движущаяся цепь вооружённых людей. Подпольщики дали по приближающейся цепи залп. Видно было, как цепь сначала залегла, а потом, по команде ответив огнем, снова перебежками двинулась вперёд. Дав ещё залп, большевики отступили к траншее. Видя малочисленность группы, белогвардейцы поднялись во весь рост и с криком «ура» бросились в наступление.
И тут по ним ударили три замаскированных пулемёта. Несколько человек были убиты, появились раненые. Цепь залегла…
Побледневший штабс-капитан Шмаков подполз к подпоручику Вандзяку:
– Подберите раненых и убитых! Отходим!
Отойдя к болоту, на том месте, где переправились, устроили совещание.
– С пулемётами их так просто не взять! Поэтому, подпоручик, отправляйтесь в город за подкреплением. Заодно попросите у начальника гарнизона бомбомёты с командой, забросаем их, в конце концов, бомбами. А сами попробуйте с проводниками зайти с другой стороны болота. А я их блокирую здесь. И здесь буду дожидаться бомбомётной команды.
– Так, может, я здесь останусь, а с ранеными и за подмогой отправитесь вы, господин штабс-капитан? – спросил Вандзяк.
– Нет, подпоручик! Без арестованных большевиков мне возвращаться в город нельзя! И, к сожалению, идти в лобовую атаку на этих бандитов я тоже не могу. Не хочу понапрасну гробить людей! А вы по дороге в лесу задерживайте всех, кто вам встретится. Потом в городе разберёмся, кто и зачем здесь оказался.
– Разрешите выполнять! – вскинулся Вандзяк.
– Выполняйте, подпоручик!
На острове посреди болота в это время шло чрезвычайное совещание. Бурно обсуждая, что предпринять, подпольщики никак не могли взять в толк, как противник так неожиданно быстро очутился у самого лагеря. Ведь, по заверениям Говырина, их должны были предупредить об опасности, и это должен был сделать его человек, внедрённый в органы белых силовиков! Братья Абрамовы[39] сообщили, что их видел один из односельчан – житель Верхне-Алапаихи, рабочий завода, молотобоец Калмыков. И он мог доложить о них властям… Впрочем, разбираться в этом было некогда. Все лихорадочно начали предлагать пути выхода из положения. Оставаться здесь было нельзя. Искать другое место для лагеря? На это также не было времени. Приняли предложение председателя ЧК разойтись врассыпную, кто куда может, и отсидеться до благоприятных времён. А желающие могут перейти линию фронта, и сражаться в Красной армии…
Уже вечером, в сумерках, разобрав пулемёты и разбросав их детали по болоту, уничтожив боеприпасы и подпортив продукты, группа разошлась в разные стороны по известным каждому подпольщику болотным тропам. Говырин же, отойдя немного от лагеря, вернулся обратно, вспомнив, что остались неуничтоженными несколько документов. Вернувшись, он быстро соорудил костёр и сжег все бумаги. Выходить ему пришлось уже ночью. Тем не менее из болота он выбрался, но заблудился в лесу. И только под утро, сориентировавшись, нашёл дорогу.
Проходя мимо лесной сторожки, Говырин разглядел возле неё людей, в одном из которых узнал одного из братьев Абрамовых, Петра, подпольщика и председателя городского совета. «Надо же, устроили привал не ко времени! – пронеслось в голове Николая Павловича. – Дурьи головы! Надо бы побыстрей отсюда выбираться». И не подходя к своим соратникам, он быстро направился в лес.
Чутьё спасло его от опасности! Уже через считаные минуты опушка вокруг сторожки была окружена людьми подпоручика Вандзяка. И все, кто зашел сюда передохнуть, были арестованы. В городе, куда зашли попрощаться со своими семьями Зырянов и Серебряков-младший, оба были схвачены. Алексей застрелился…
Бывший слесарь-разметчик Иван Старцев беспечно, ни от кого не таясь, остался жить дома. Конечно, такую дерзость ему простить не могли. И вскоре его тоже ждала тюрьма. Арестовали и вышедшую из леса фельдшера Веру Шляпину. Из восемнадцати подпольщиков поймали почти всех, потому как захваченные в сторожке молчать не стали. Они указали на тех, кто был с ними в конспирации, и кто куда отправился после провала явки. Белым не удалось задержать только братьев Говыриных и Соловьёва.
Тем временем Роман Федорахин без особых проблем выбрался из города и шел лесом, следуя в нескольких сотнях метров от дороги. Выпавший снег доходил до щиколоток и особо не мешал скорости движения. Часа через два он вышел к сторожке лесника, указанной Рудаковым. На стук вышел пожилой, но крепкий человек. На произнесённый Романом пароль он ответил отзывом.
– Предупредить, значит, послали? Поздновато. Ушли они.
– Как ушли? Куда?!
– А разошлись кто куда! Кто домой вернулся, а кто и до красных за линию фронта подался. Нашли их, перестрелка была, вот после неё они и разошлись.
– Может, пройдём до их базы!
– Засаду там могли оставить! Ведь те, кто в Синячиху вернулся, уже все арестованы. Да и боюсь, что за моей избушкой тоже присматривают. Так что можешь и ты отсюда не выбраться.
– А как же ты?
– Право, не знаю… наверное, сотрудничать буду. Так что давай парень, иди, если сможешь! Мне бы задержать тебя, да силов не хватит!
– Ладно, отец, давай выживай! А мне и правда надо подумать, что делать дальше… То, что я у красных раньше воевал, простили! А сейчас я у белых дезертир, да ещё шёл большевиков предупредить!
И, хлопнув лесника по плечу, Роман нырнул в лесную чащу.
Уже начало смеркаться. Сквозь шум деревьев слышался стук дятла. Но сквозь эту лесную звукопись Федорахин различил характерный хруст, свойственный только человеческому шагу. Ему, деревенскому жителю с неискаженным природным чутьем, это было нетрудно. «Меня-то, в отличие от городских, так просто не возьмёшь!» И, осторожно передвигаясь от одной ели к другой, он стал медленно заходить преследователям со спины. Вскоре в сгущающихся тяжелых сумерках Роман различил две фигуры. Подкравшись ещё ближе, он увидел двух мужиков, вооружённых охотничьими ружьями. Оба стояли, рассматривая его повернувший в сторону след. Видимо, догадались о его маневрах…
Осмотревшись вокруг и ещё раз прислушавшись, он убедился, что вблизи, кроме этих двоих, никого нет. Тогда Роман выхватил оба пистолета и, направив на них, громко скомандовал:
– Ружья на землю! Поднять руки и отойти на пять шагов! Дёрнитесь или опустите лапы – окажитесь на небесах!
Подойдя к незнакомцам, Федорахин охлопал их по карманам полушубков для верности и даже одной рукой обшарил, ничего не найдя. Не опуская одну руку с наганом, он отопнул ружья подальше. Затем, рассматривая мужиков в упор, спросил:
– Кто такие? Зачем шли за мной? Хотя ваши рожи я видел! Не помню где. Вы из Синячихи?
– Да, из Синячихи. Из дружины самоохраны, – ответили мужики.
– Ну и самоохраняйтесь! Зачем за мной-то шли?
– Мы наблюдали за сторожкой. Офицером было приказано: кто зайдёт к леснику – взять под наблюдение и проследить.
– Ещё кто-нибудь за мной пошёл, кроме вас?
– Нет! Ещё трое за лесником остались наблюдать.
– Ладно… Некогда мне с вами возиться! Патроны мне все высыпали да побыстрей!
Роман вытряхнул заряды ружей и на всякий случай слегка повредил спусковой механизм. Затем вернул оружие мужикам:
– Охотники небось… и семьи у вас имеются. Жрать по ходу дела этой зимой будет нечего. Так вот и кормитесь вашими ружьями да помните мою доброту! За мной больше не ходите. Скажете, что, мол, в сумерках потеряли, и всё. Не дай Бог ещё услышу, что вы за мной топаете! Больше вас ваши семьи живыми не увидят!
И сплюнув, он пошёл на северо-восток.
А лесник в своей сторожке не находил себе места и перемалывал тревожную думу: «Незавидное у меня положение: сыны в Красной армии, зятья тоже. Обо мне тоже известно, что я с подпольщиками знался, раз уж следят… Надо спасать свою шкуру, она одна. А парень этот… пусть выкручивается. Умный – уйдёт! Если дурак – туда и дорога».
Настало время действовать. Накинув полушубок и сунув ноги в валенки, сторож отправился в Нижнюю Синячиху. Зайдя в село, он спросил у женщины, несшей ведро, где дома коменданта и старосты. Постучавшись к последнему, он после разрешения, робко переступая, вошёл в дом:
– Степаныч… тут такое дело. Помоги! Большевики под страхом смерти заставили продукты для них заготавливать. Да и доносится, что в селе творится…
– А ты, Антип, знаешь, где сейчас энти большевики? Если там есть наши, то семьи-то их тоже у нас живут. Показать их сможешь?!
– Так большевики третьего дня после перестрелки ушли. Куда – не знаю.
– Интересно, Антип, у тебя получается: когда они тут были, ты молчал! А теперь, когда они ушли, ты пришёл! Если сейчас пойдём к коменданту в милицию, что я скажу, чем тебя оправдать? Ведь получается, из-за тебя бандитов упустили!
– Так я боялся! Они мне смертью грозили! Ну, связной ко мне из города приходил, парень из Бучиной. Сейчас он туда пошёл. Потом ведь… я их семьи готов показать!
– За связного спасибо! Хоть этим попробую тебя оправдать! А семьи ты бы и так показал, никуда бы не делся! Скорей всего, раз помог хоть одного красного поймать, будешь жить. Но порку перед сельчанами все равно тебе устроим обязательно.
– Вот спасибо, отец родной, порите! А я уж тебе отработаю… Зимой зайцами, а, может, и лося завалю – всё твоё будет!
И оба направились в комендатуру. Сразу же после сообщения лесника о связном из города, в Бучину отправились несколько конных. По прямому проводу была предупреждена бучинская дружина самоохраны.
Тем временем туда же, в свою родную деревню, стремился Роман Федорахин, за которым здесь началась охота. Где бегом, а где и крадучись, преодолевая кое-где снег, уже доходивший до колен, в сгустившейся темноте он добрался до знакомых с рождения и теперь занесенных снегом изб и проулков. Прикрепив к шапке бело-зелёную ленту, подтянув ремень и не прячась, он направился к своему дому. После стука в окно ему открыла мать. Всплеснула руками, в глазах блеснула влага:
– Живой… А мы о тебе всякого понаслышались, будто и расстреливали тебя в Голубковском, и в белых ты служил. Проходи, проходи, Ромка! Баня у нас готова – как знали! Там отец сейчас парится.
Не успел Роман ступить за порог, как у него на шее повисли сестра Лидия и младший брат Мишка.
– Ты за кого воюешь, братка?! – кричал радостный младший брат.
Мать сейчас же отогнала всех от гостя. Не дала Лиде сказать ни слова, хотя той жгуче не терпелось сообщить старшему брату новость о том, что его соперник, муж Вассы Гошка, убит под Верхотурьем. Четвёртого дня как отпели и похоронили… Но заплакала самая младшая сестричка, спавшая в зыбке Танюшка, и надо было её качать, а эта обязанность, когда мать была занята, конечно же ложилась на старшую сестру. А Мишку немедля посадили за уроки. Младший брат в этом году ходил во второй класс деревенской двухклассной школы…
Вскоре появился распаренный Михаил Иванович.
– Ну, что, в городе, я слышал, служишь? У белых?
– Нет, батя, уже не служу. Со вчерашнего бросил это дело!
– Дезертировал, значит! Что думаешь делать дальше?
– Побуду у вас до завтра, а потом двину к своим, то бишь к красным, через линию фронта. Долее мне здесь оставаться нельзя. Скорей всего, что завтра уже начнут здесь искать.
– А может, к старосте с повинной поутру пойдём! Многие ваши явились – и ничего! Вон Гордей пришёл – и живёт как жил!
– Твой Гордей, тятя, за весь наш поход стрелял, наверное, только по воронам, и то если стрелял.
– А, знаешь, кто у нас сейчас староста? Бучинин! Он очень за своих стоит, никого из комбедовцев в обиду не дал. Ссоры между своими страсть как не хочет. А Митьку со двора прогнал, когда он хаты тех, кто в красных, сжечь хотел…
– Со двора прогнал… А это, батя, он просто боится! Знает, что все равно наша с дядей возьмёт! Нет, к Бучинину я не пойду! Ты сам говорил, что Федорахины шапок ни перед кем не ломали.
– Я говорил, зря не ломали! – поправил отец. – Ладно… Значит, решил, что за Василием пойдёшь? Завтра чуть забрезжит, давай. Я тоже за тебя отвечать не хочу. А сейчас давай, пока баня не остыла, попарься, да ещё раз подумай, на что нам Васькина правда! А мать пироги уже настряпала, слышишь запах? Так что после бани решим, как тебе завтра идти…
Уже идя в баню, Роман подумал, что зря он заявился в открытую. Ведь его завтра здесь не будет, а с отца спросят. Понятно, что свои его приняли за белого, а что будет, когда сюда контрразведка из города нагрянет?..
Однако Роман зря думал насчёт контрразведки. Комендант Нижней Синячихи прапорщик 16-го Ишимского полка Иеремия Семёнович Киселёв[40] вообще ничего не стал сообщать в город. Он сам хотел захватить большевистского шпиона. Во главе нескольких конников из синячихинской самоохраны уже через час после сообщения лесника он мчался в Бучину. У околицы его встретил один из дружинников бучинской самоохраны.
– Где ваш командир?
– Так дома! Он нам велел проследить за домом Федорахиных – и всё.
– Чёрт знает что! Это вооружённый большевик, его нужно взять живым! А ваш командир дома сидит! Ну, докладывайте мне, чего вы там
– А ничего! Приехал их сын Ромка, он сейчас у белых в городе служит – и всё. Никакого большевика мы не видели!
Расспросив приметы приехавшего из города белого солдата, Киселев сейчас же приказал окружить дом Федорахиных, а сам направился к дому командира бучинской дружины. После того как тот выслушал в свой адрес всё, что о нём думает господин офицер, оба они незаметно подошли к дому Федорахиных. На улице было уже совсем темно, и поэтому незаметно подойти к дому было нетрудно. Тихо спросили у дружинника, притаившегося у ограды:
– Как тут?
– Пока ничего особенного. Ромка из бани вышел.
– Пора! Стучитесь.
Роман, соскучившись по бане, так напарился, что пришёл домой пошатываясь. На столе уже стояли пироги, манившие вкусными ароматами, отец семейства у самовара по кружкам разливал чай.
– Тятя, а что Федька Крюков делает! Он дома или нет?
– Тут мобилизацию объявили как раз на ваш возраст. Поди-ка уж в Верхотурье. Да ты давай присаживайся, за чаем и обскажу все новости!
Но как только Федорахин-младший сел за стол, в ставни и в ворота забарабанили. И, похоже, сразу несколько человек.
– Открывай, хозяин! Дружина с обыском!
– Спокойно, тятя! Выходим вместе! – бросил Роман, мгновенно накинув шинель поверх нательного белья и сунув ноги в подвернувшиеся солдатские ботинки.
Они двинулись к сеням. А на улице уже начали ломать ворота. Михаил Иванович непослушными руками пытался отодвинуть запор сенных дверей. Роман, схватившись руками за верхний косяк дверей и сильно раскачавшись, словно маятник, изо всех сил обеими ногами ударил по сенной стене из добротных сосновых досок. Сразу две плахи вылетели наружу, а вместе с ними в снег вывалился и Роман. Вскочив, он бросился бежать к задней изгороди огорода. Сзади из-за плетней в огород тотчас прыгнули дружинники, и закричали:
– Стой, стрелять будем!
Федорахин услышал и другой крик – видимо, их командира:
– Не стрелять! Он мне нужен живым!
Ещё два-три прыжка и изгородь, а там спасительный лес… Преследователи, в отличие от Романа одетые в тёплые полушубки и в валенки, бежать за ним в его темпе не могли. Вот уже и кусты крыжовника больно ударили по рукам голыми колючками, а за ними изгородь. Роман мгновенно перемахнул через неё, успев при этом обернуться и увидеть гнавшихся за ним. Тут же присел за изгородью и, прицелившись, выстрелил два раза в сторону погони. Преследователи сразу попадали в снег и, не слушая крики командиров, открыли беспорядочную стрельбу в сторону Романа.
Сначала пригнувшись, а затем и во весь рост, он кинулся наискосок к спасительному лесу. И только основательно углубившись в чащу, Федорахин перевёл дух. «Вот вам, вояки хреновы! Поди ещё и гнались-то те, кто со мной в Алапаевском полку в поход ходил…» Но победный кураж бывшего красноармейца, солдата Сибирской армии, а теперь беглеца и дезертира, быстро сник под тяжестью вопроса: «Что же делать дальше?» Идти наугад к линии фронта… несколько дней без припасов по враждебной территории? Но одежда была совсем не для зимнего похода. Роман начал чувствовать, как крепчает мороз. Ноги уже начали мёрзнуть в солдатских ботинках, чего не чувствовалось, пока бежал. А теперь они просто коченели! «В лесу теперь не заночуешь, да ещё после бани… Чёрт побери, угораздило же домой забрести!» – ругался про себя лихо ушедший от погони… Раздавшийся волчий вой усилил нерадостную перспективу. «Этого ещё не хватало!» И, повернувшись, ещё даже не решив, что делать и куда идти, Федорахин побрёл, ориентируясь по звёздам, к реке…
Судя по расстоянию, которое он пробежал от деревни, до реки было километра полтора, а может, и того меньше. Чтобы не мёрзнуть, он ускорил шаг и вскоре снова побежал. Вот и Нейва, уже скованная крепким льдом, который из-за снежного покрова уже не просматривался. Выйдя на лёд, Роман направился на противоположный берег, в сторону Верхнего яра. В отличие от Бучиной, расположенной на самом берегу, Яр лежал примерно в километре от реки. На реке мороз чувствовался ещё жестче, чем в лесу. Внезапно лёд под ногами прогнулся, и парень по грудь окунулся в полынью. Зимой рыбаки часто прорубали для себя такие лунки, которые к вечеру подёргивались тонким ледком. Слегка запорошённые снегом, они совсем не выделялись на фоне реки, тем более ночью…
С трудом выбравшись из обжигающе холодной реки, Роман побежал в деревню. А перед глазами уже прыгали красные, белые, синие мушки оторопи. Как во сне, он негнущимися пальцами стукнул в чьё-то знакомое окно. Затем кто-то открыл ему ворота и, осветив фонарём, ахнул. Не осознал Роман и того, кто это был и куда он попал. Не чувствовал и не видел он уже того, как его втащили в дом и разрезали на нем застывшую одежду. И холодной водой начали растирать его конечности и торс.
Тем временем дружинники во главе с Иеремией Киселёвым, потоптавшись у следов, ведущих в лес, решили до утра разойтись. А с утра, даст Бог, начать поиски в лесу. Прапорщик рвал и метал:
– Как можно расходиться, он же в лесу замёрзнуть может! В конце концов, его волки могут съесть!
Все захохотали.
– Сволочи! Большевика покрываете! Если утром не отыщем – я найду на вас управу! Я команду из полка свою вызову!
– Что, всех арестуешь и расстреляешь? – спросил кто-то из мужиков.
Благо в темноте комендант не мог разобрать, кто из сгрудившейся толпы ему дерзит.
– Мы в лесу от Федорахина пулю схлопотать не желаем! Если ты такой храбрый, так возьми фонарь да иди по следу! Может, и от мороза, и от волков спасёшь своего большевика!
– А может, и пулю схлопочешь! – добавил Гордей, записавшийся в дружину самоохраны, думая, что так для него будет лучше, зачтётся в оправдание того, что был мобилизован в красные. Сказал и тут же юркнул подальше вглубь толпы.
– Да, Федорахин не только бороться по праздникам, но и стрелять умеет, с ним только сын Бучинина и мог в сноровке сравниться. Он ведь выстрелил по нам так, несерьезно, только зубы показал! А захотел бы – половину из наших пометил бы! – добавил другой дружинник.
Иеремия плюнул с досады и, погрозив толпе мужиков нагайкой, отправился ночевать к командиру дружины. Напоследок крикнул приехавшим с ним синячихинцам:
– С дома Федорахина глаз не спускать! Встаньте к нему на постой! А завтра я мужика арестовываю! Повезём в город! Не дай Бог уйдёт, вы вместо него перед начальником гарнизона ответите!
«Придётся докладывать в город о своём промахе. Не доложишь – сообщат другие, найдутся доброжелатели», – подумал прапорщик.
Но в это время в городе происходили другие события, благополучно отразившиеся на судьбе отца Романа Михаила Ивановича и заставившие прапорщика Киселёва вновь отправиться на фронт догонять свой Ишимский полк. Большевистское подполье было разгромлено, группы партизан, оставленные в алапаевских лесах, оказались почти полностью пленены, за исключением нескольких человек, в числе которых был чекист Говырин. Благополучно ушла за линию фронта лишь часть группы, базировавшейся под Нижней Синячихой. И теперь новые победители мстили побеждённым. Опять рекой лилась кровь порой совсем непричастных к большевизму жителей Алапаевского района и самого города. Причём чаще всего убивали и мстили своим соседям даже не органы контрразведки, не расстрельная команда Белоусова, а сами граждане, не так давно униженные и обиженные властью большевиков. Достаточно было того, что кто-то из соседей или даже из родственников принимал участие в каком-нибудь голосовании местных советов, направленном на отчуждение чьёй-нибудь собственности – за арест кого-либо из односельчан ему тут же это припоминалось. Именно в это время Федорахина-старшего и привезли в Алапаевск.
Начальнику гарнизона пришёл грозный приказ срочно отбыть на фронт, где завязывалось сражение, за Кушвинский узел. Начальник дивизии Г.А. Вержбицкий пригрозил полковнику Смолину военно-полевым судом, если тот не прибудет к своим частям. Комендантом города и района был назначен окружной начальник по охране порядка поручик Владимир Подуфалый, молодой 24-летний уроженец Подольской губернии. Ему Иннокентий Семёнович временно передал и дела начальника гарнизона, пока не назначен новый, и попросил лично контролировать расследование дела об убийстве великих князей Романовых. В помощь Подуфалому был оставлен летучий отряд, занимавшийся сбором брошенного и оставленного в ходе летне-осенних боёв оружия в районе, а также изъятием его у граждан. Отрядом по-прежнему командовал подпоручик Николай Вандзяк, приходившийся поручику земляком.
Немедленно приступивший к работе новый комендант и начальник гарнизона начал с приёма гражданских лиц. Сообщённые обывателями сведения о событиях в городе повергли молодого поручика в шок. Особенно его задела за живое жалоба крестьян деревни Путиловой, находящейся по Ирбитскому тракту между селом Останино и Нижней Синячихой. Ему рассказали о двух десятках добровольно сдавшихся красноармейцев, жителей Путиловой и Синячихи.
– Как я буду сейчас такую ораву детей кормить? – вопрошал пожилой крестьянин коменданта. – За что мне такое на старости?! Ведь сын-то совсем не хотел воевать! Его, как и других, насильно под ружьё большевики поставили! И при первой же возможности они домой вернулись, а комендант Синячихи Киселёв их всех заарестовал и на болото увёл! Вот Татаринов всё видел, как он перчаткой махнул, и солдаты по ним сердешным залп дали!
– Оплошность твоего сына, отец, в том, что он, как и ваши крестьяне, в ряды белых ранее не ушёл. Ладно, сейчас езжайте домой. Заверяю вас, что мы займёмся этим делом! И если всё подтвердится, то прапорщик Киселёв предстанет перед военно-полевым судом. – Прапорщик Проскуряков! – обратился Владимир к своему помощнику. – Пожалуйста, под мою диктовку напечатайте объявление! И самолично проследите, чтобы оно было расклеено по городу!
– Слушаюсь!
И Подуфалый продиктовал:
«
Во второй половине дня поручик начал приём офицеров. Первым вошёл и отчитался по расследованию дела об убийстве великих князей следователь Ляховский, не преминув при этом пожаловаться на действия контрразведки.
– Не дают работать! Стреляют и избивают, тащат на допрос, даже не ставя меня в известность! Я потерял из-за этих самосудов столько ценных свидетелей! Вот и начальник милиции штабс-капитан Шмаков вам может подтвердить! Между собой воюем! Да, и о последнем. Его жена является, по крайней мере, свидетельницей – как я пока думаю! – а, боюсь, и соучастницей преступления. Она писала ложные объявления о бегстве великих князей! И я прошу у вас разрешения на её допрос.
– Так допрашивайте, прапорщик, в чём же дело?
– А штабс-капитан? Ведь это его жена?
– Работайте, господин Ляховский, а о штабс-капитане я позабочусь!
После этой беседы Подуфалый собрал всех офицеров. Стройный, подтянутый, с Георгиевским крестом на груди, поручик говорил с заметным украинским акцентом, не чеканил слова по военному, но это не нарушало цельности его внешнего облика, а, скорее напротив, придавало ему шарм индивидуальности.
– Что же это такое получается, господа офицеры? Делаем одно дело и в то же время мешаем друг другу! Каждый должен заниматься своим делом. Расследованием убийства Романовых занимается прапорщик Ляховский, и его обращения к вам обязательны. Это не мной установлено! Вы, поручик Обухов, занимайтесь выявлением и поимкой большевистских шпионов. И, пожалуйста, согласовывайте свои действия с прапорщиком, хоть он младше вас по чину. Прошу не ухмыляться, господа офицеры! Кое с кем из вас я в одном чине, но не в одной должности, я назначен начальником гарнизона и комендантом и прошу это знать! Что касается вас, подпоручик Суворов, то если ещё раз произойдёт подобное, я отправлю о вас рапорт генералу Голицыну! Вы чуть не убили арестованного по делу великих князей Ефима Соловьёва! Таким образом, мы потеряли бы участника и свидетеля преступления. Вас, штабс-капитан, я отстраняю от должности начальника милиции! Передайте, пожалуйста, свои дела вашему заместителю Румянцеву! Если интересуют детали, за что вы отстранены, зайдёте позже ко мне – поговорим отдельно.
– Хорошо, господин поручик, я и сам хотел к вам с этим обратиться! Разрешите мне написать рапорт об отправке в действующую армию! – попросил Анатолий Шмаков.
– Своевременно, штабс-капитан! Я вас одобряю! Иначе вас все равно мобилизовали бы, не сегодня, так завтра. А так идёте добровольцем. Румянцев, принимайте дела у штабс-капитана и немедленно поезжайте в Нижнюю Синячиху. Арестуйте прапорщика Киселёва, сделайте это самолично! Я также отстраняю его от должности на время расследования о расстреле на Путиловском болоте. Это дело поручаю вам, поручик Абрамов. Да, а вам, поручик, – обратился новоявленный комендант к присутствующему, начальнику караульной команды поручику Иванову, – назначаю за вчерашний пьяный дебош пять суток домашнего ареста! Мне от граждан на вас очень много жалоб! Примите это, пожалуйста, к сведению! Разойтись!
Вот тут-то и доставили к коменданту Михаила Ивановича Федорахина. Поручик Подуфалый, расспросив крестьян-конвоиров, обратился за объяснением к самому арестованному. Федорахин-старший, прокашлявшись, кратко рассказал историю сына.
– …комендант Нижней Синячихи обвиняет меня в сокрытии сына-большевика! Это не так, ваше благородие! То, что это наговор, вам может сказать любой мой односельчанин. К примеру, такой уважаемый человек, как наш староста Бучинин. Что касается моего сына, то я конечно же готов держать за него ответ! Но, опять же, разве он большевик?! Он служил у вас в городе в нашей крестьянской армии, а не в красных, слава те, Господи! – при этих словах Федорахин перекрестился. – Что там у него в городе произошло, как он приехал – в отпуск ли, в увольнение попал – я расспросить не успел! Сын приехал – сами понимаете, хлеб-соль, банька помыться. Мать ему пироги на стол с самоваром… И тут стук в ворота! Так я ему сразу сказал, как он появился: по-доброму пришёл – приму! А не с добром – вот Бог, вот порог! Так что, ваше благородие, такая у меня с сыном встреча вышла! А уж казнить меня или миловать – ваше дело.
– Складно рассказываешь, отец! Я ведь тоже из крестьян! Только из хохлов, как у вас говорят. Твои слова я конечно же проверю. Прапорщик Киселёв сейчас будет арестован и будет давать показания, в том числе и по этому делу его спросим! А, впрочем, я тут ничего преступного не вижу. Но всё же сын, дезертир, на сегодняшний день у тебя побывал. Сейчас я приказал собрать команду для заготовки топлива для города на зиму. Мой приговор таков: отправляешься вместе с этой командой на рубку и последующую привозку в город дров. Всё, отец, свободен!
В это же самое время, в Нижнюю Синячиху приехал новоиспечённый начальник милиции города и района. Войдя в избу, где остановился прапорщик Киселёв, Румянцев, сначала поздоровавшись с хозяевами, обратился с приветствием и к однополчанину!
– Угадай, с чем к тебе прибыл?
– Я что тебе, гадалка? Говори, что надо! По Бучинскому делу небось приехал?
Но прапорщик Румянцев, уехавший из города прежде, чем к коменданту доставили Федорахина-старшего, не понял, о чем речь.
– Да нет, как раз по Путиловскому! Оденься да выйди на улицу!
– Что ты, Сашка, придумал опять? Тайны какие-то!
– Зря тебя контрразведчиком назначили! – огрызнулся Румянцев.
Когда они вышли, то Александр, приблизившись к Киселёву, тихо сказал:
– Я ведь по твою душу приехал. Арестовать тебя приказано!
– Как… кем? За что?!
– Новым комендантом! У нас ведь в городе большие изменения: нового коменданта назначили, хохла из Екатеринбурга! Твоего начальника Шмакова он снял! А вместо него теперь я твой начальник!
– Поздравляю! Но меня-то за что под арест?! Я разве большевик? Вона по деревням сколько я их в расход вывел! И теперь меня!
– Не кричи! Не поможет. Говори лучше потише! – перебил его однополчанин. – Вот за это ты и попал в немилость, что без разбора всех стрелял! У них у всех родни по пол-деревни! На коменданта так нажали! В общем, следствие по твоему делу о расстреле на Путиловском болоте заведено! Благодари Бога, что меня на должность начальника назначили и арестовывать тебя послали. И мой тебе совет: немедленно седлай коня и дёру! Догоняй полк! И воюй! А командир тебя не выдаст! Казагранди – он такой. У него принцип – своих не выдаёт.
Иеремия, не задумываясь и не задавая больше вопросов, даже как следует не запряг лошадь: вскочил в седло и был таков! А новому коменданту Алапаевска поручику Подуфалому оставалось лишь молча проглотить привезённое начальником милиции известие, что прапорщик Киселёв, видно почуяв свой арест, бежал…
Итак, за октябрь и ноябрь 1918 года Алапаевск и его район пополнил ряды Сибирской народной армии двумя тысячами воинов. Были среди них и «тёртые калачи», участники трёх войн, были и совсем безусые 18-летние юнцы, отправленные по учебным командам. Были военные специалисты и чиновники разного уровня. Были и офицеры, вернувшиеся домой с германской войны к заждавшимся жёнам, матерям и невестам и не успевшие порадовать близких своим присутствием. Они снова вынуждены были уходить на войну, только теперь это была братоубийственная война между соотечественниками. Среди таких же мобилизованных был и Василий Толмачёв, попавший в 16-й Ишимский полк, в 9-ю роту. Как офицера его сразу же назначили командиром отделения. Должность, конечно, была унтер-офицерская, но офицеров, особенно военного времени, было в избытке, а посему они иногда воевали даже простыми рядовыми стрелками. В этом же полку Василий встретил и своего фронтового товарища Алёшку Цепелева и не удивился, ибо давно понял, что это в первую очередь его война. Тот уже давно определился, ещё со времен Ирбитского восстания.
– Я теперь заместитель командира конной разведки! – похвастал Цепелев.
– Ну а я командир отделения! Большая между нами разница? – усмехнулся Толмачёв.
– Да нет! Если не считать, что я на коне, а ты пехота.
И разговор между ними прервался, так как Цепелева срочно вызвали к командиру.
Весь ноябрь полк провёл в непрерывных боях за Кушвинский железнодорожный узел. Здесь была крайняя точка Уральского хребта, а далее начиналось Прикамье, подступы к самой Перми. Война велась жестоко с той и с другой стороны, нередко применялись и газы, а красноармейцы иногда применяли и самодельно изготовленные разрывные пули. К тому же стоял 30-градусный мороз. Все бои были похожи один на другой: то одна сторона наступала, а другая переходила к обороне, то вдруг всё менялось с точностью до наоборот. Но всё же к половине ноября белые перешли в решительное наступление, и красные мало-помалу стали сдавать. Жизни многих знакомых Василию ирбитчан и алапаевцев унесла война. Но был бой, за который Василий был не только поощрён краткосрочным отпуском, но и представлен к награде, что впоследствии сказалось на его дальнейшей службе.
25 ноября 1918 года Николай Казагранди, теперь уже командир целой Северной боевой колонны, куда входили, кроме Ишимского полка, ещё и Петропавловский полк и часть Курганского, а также две батареи, тяжёлая и лёгкая, собрал перед решающим наступлением своих командиров. Собрались они в Верхотурье, где штаб находился прямо при доме архимандрита. Капитан Сергей Сиротин, командир третьего батальона, прибыл последним, так как его батальон был самым дальним от города.
– О, Серёжа Попович прибыл! Ну, привет-привет! – воскликнул другой капитан, командир первого батальона Александр Мошаров.
Были они одногодки, обоим недавно стукнуло по двадцать два года, оба одновременно стали комбатами после боя за Алапаевск. Оба получили в одно время производство в чины капитанов. Поскольку Сергей происходил из семьи потомственных священников, то прозвище Попович закрепилось за ним после операции с подрывом красного поезда под Ирбитом – с легкой руки весёлого тюменца Сашки Мошарова.
– Итак, господа офицеры, – начал подполковник Казагранди, – наступает кульминационный момент нашей операции на Северном Урале. Группировка красных под станцией Выя полностью окружена. С уничтожением оной, я думаю, закончится наша схватка с большевиками за Уральский хребет. Я не знаю, кто войдёт первым в Кушвинский завод, но первую скрипку здесь должны сыграть мы. Посему вы, Метелёв, с первым и вторым батальоном, наступаете с фронта! – При этом подполковник указал указкой на карту. – Со стороны лесопильной вы, капитан, – обратился он к Куренкову, – ведёте своих петропавловцев. Со стороны разъезда действует отряд князя Вяземского совместно с курганцами Манжетного! Вам, ротмистр, всё понятно?!
– Слушаюсь, господин подполковник! Вопросов нет!
– Ну а вам, капитан, – теперь уже командир колонны в упор посмотрел на Сергея Сиротина, – как стратегу обходов и диверсий поручается самая сложная задача. Нужно, зайдя в глубокий тыл, перерезать железную дорогу из Кушвы. При всём том, что её охраняет бронепоезд! Его команда состоит из балтийских матросов и называет себя «отрядом беспощадных». По откликам местных жителей, это действительно жестокие ребята. Если всё удачно сложится, то сразу с того же места, то есть с глубокого тыла, будете наступать! Орудий дать не могу, да и незачем! Наступать придётся по глубокому снегу, вдобавок местность болотистая. Так что застрять немудрено. Возьмёте с собой бомбомёты.
– Разрешите нам взять максимальный запас гранат! – обратился к командиру капитан Сиротин.
– Это, пожалуйста, к поручику Богоявленскому! Пусть выдаст! И, скажи, я приказал! Да с тёплыми рукавицами и полушубками пусть не поскупится! Оно понятно, тем, кто будет активно двигаться, сподручней в шинелях, а тому, кто за бомбомётом и пулемётом будет находиться в 30-градусный мороз, не позавидуешь! Вопросы есть?
– Разрешите, господин подполковник! – подал голос степенный командир второго батальона капитан Иван Мохов. Он поступил в полк недавно, после взятия Верхотурья. Бывший учитель, но участник войны, полный георгиевский кавалер. – А что делает противник? Они не знают, о нашей подготовке к последнему аккорду?
– По сведениям нашей разведки и перебежчиков, красные усиленно зализывают раны и думают, что мы занимаемся тем же самым. Высылают иногда неглубокую разведку. Китайцев вообще поместили на станции в вагоны. По ним, кстати, прикажу открыть огонь из артиллерийских орудий. Если выскочат, то должны прямо на вас, на первый и второй батальон. Операция начинается с самого раннего утра, в пять часов. Всё господа, с Богом!
– Ну, Серёжа, ни пуха тебе! Жарче всех придётся!
– Если жив останусь, ты, речной моряк, обязательно у меня на свадьбе штоф водки выпьешь!
Речным моряком Мошарова тоже звали не зря. До начала войны и до вступления в полк он работал помощником капитана на судне, ходившем по реке Туре.
– Ничего, на то ты и Попович, чтобы из любой ситуации выкарабкаться!
Друзья, обнявшись, попрощались. И Сиротин, легко прыгнув в седло, поехал в расположение своего батальона. После приезда он наскоро собрал командиров рот и рассказал о завтрашней операции. Приказал накормить бойцов и начинать выдвигаться.
– Ровно к пяти часам мы должны быть вот здесь. – Сергей ткнул пальцем в точку на карте. – Поэтому бойцов накормить как следует. Когда придётся завтракать в следующий раз, неизвестно.
Всю ночь офицеры и стрелки пробирались по глубокому снегу к железнодорожному полотну почти на ощупь, штыками пробуя под ногами почву. Василий Толмачёв шёл рядом с другим командиром отделения, своим новым товарищем по оружию прапорщиком Николаем Синицыным из Ирбита. Шли молча. Было слышно лишь, как шумели под лёгким холодным ветерком верхушки деревьев да снег скрипел под ногами. Хорошо ещё, что мороз тридцать градусов, думал Василий, а то бы уже не один раз искупались в болотной жиже…
За час до начала операции остановились. Вперёд была выслана разведка, бойцы которой, вернувшись, доложили, что железка в полуверсте от их бивуака. Командир роты прапорщик Глеб Попов подозвал к себе Синицына и Толмачёва. Почему выбор тогда пал на них, Василий потом так и не мог себе объяснить. Вскоре подошёл и комбат.
– Бронепоезд под парами стоит прямо по нашему курсу. Сейчас уже послана группа взорвать пути в сторону Кушвы. Вам – не медля с вашими бойцами – зайти со стороны направления на Выю, там тоже подорвать путь и залечь. Далее всё будет зависеть от того, куда пойдёт бронепоезд. Мы атакуем его бомбомётами, подойдя отсюда с фланга. Если он приблизится к вам, забрасывайте его гранатами. Выполняйте!
И друзья, собрав бойцов своих отделений, отправились на железную дорогу.
– Интересно, а где волки? Даже волков, пока шли, не слышали. От войны они спрятались, что ли? – спрашивал кто-то у своего товарища.
– То-то и оно, они молча за нами идут! Не голодные.
– Да, им еды сейчас хватит! Вот сейчас или мы им мяса наворочаем, или красные из нас им деликатес подадут!
– Не боись, ребята, разведка доносила, что у них там на бронепоезде пирушка вовсю идёт! – вдруг соврал идущий рядом с Василием Синицын.
– Оно хорошо бы так было! – снова ответил кто-то из стрелков.
– Сонными бы краснюков захватить, и мы бы все целы были! – ответил другой.
За разговорами вскоре вышли на чугунку.
– Дым чуешь с той стороны? – указал Толмачёв прапорщику в сторону, где должен был быть бронепоезд.
– Сказали же, что наготове под парами стоит! – ответил тот.
Но не успели бойцы Толмачёва и Синицына как следует уложить пироксилиновые шашки под рельсы, как со стороны Кушвы раздался взрыв. И тотчас же загрохотали бомбомёты. Паровоз бронепоезда дал длинный гудок, видимо оповещая своих на станции Выя, и послышалось его приближающее пыхтение. Видимо, «беспощадные», не зная численности и вооружения неожиданно появившегося противника, решили не принимать боя, а отступить к основным силам на Выю.
– Готово, отцы-командиры! – крикнул боец, заложивший приличный запас пироксилина.
– Зажигай шнур – и в сторону, в сугроб, к лесу!
Взрыв раздался, когда бронепоезд не дошёл до места ещё метров триста. Замедляя ход, он встал и тотчас же из всех его амбразур вслепую ударил смертоносный град свинца. С паровозной будки, которая была к команде прапорщиков ближе всех, тоже застрекотал, присоединившись к другим, пулемёт.
– Ну что, Коля, давай попытаем! – предложил Василий, махнув рукой на паровозную будку.
– А где наша не пропадала! Вперёд, бойцы! – И с мальчишеским задором Николай Синицын рванул, пригнувшись, к паровозной кабине.
Василий, вскочив, кувыркнулся через левое плечо, затем, поднявшись, снова совершил кувырок и перекат. Всё, мёртвая зона, попробуй теперь достань! Изогнувшись, зашвырнул в будку гранату. Успел заметить, как Синицын, как бы на что-то наткнувшись, упал и вытянулся во весь рост. Ещё один из его бойцов громко закричал, схватившись за колено своей ноги. Но дальше Толмачёв уже не смотрел. Следующим прыжком он уже был в кабине паровоза. Пинком ноги скинул труп машиниста. Из пистолета добил стонавшего кочегара, раненного осколком гранаты. Вскоре рядом с ним оказалось ещё три бойца.
– Здорово вы, господин прапорщик! Гимнастикой в армии хорошо занимались!
– После поговорим на эти темы! Где остальные?
– Там залегли!
– Ты! – ткнул Василий говорившего, самого старшего из солдат по возрасту. – Поднимай всех, и сюда в будку, отсюда уже никто не выстрелит. А мы на крышу вагонов пойдём! Ты с бойцами за нами.
И в следующий момент Толмачёв, уже подтянувшись на паровозную будку, прыгнул на вагон. Конечно, если бы было темно, он сильно рисковал бы. Но кругом всё грохотало и светилось, как от выстрелов ракет, так и от начинавшегося кое-где пожара. Два других бойца также последовали за ним.
– Держите меня за ноги! – крикнул он и лёг на крышу вагона.
После того как его ноги крепко придавили к крыше вагона, Василий, перегнувшись, швырнул гранату в первую амбразуру, откуда, не смолкая, по лесу бил пулемёт.
– Давайте ещё гранаты! Быстрее, мать вашу так!
Взяв у бойцов сразу две гранаты, он запустил их в две следующие. И оттуда так же прекратили литься свинцовые струи. Вскоре на крыше уже было человек десять. Затем влезло ещё пять. Со следующими амбразурами было проделано то же самое. Вагон полностью замолк.
– Всё, ребята, занимай вагон.
Внутри перед Василием предстала страшная картина разгрома. Стены, забрызганные кровью. Останки человеческих тел, разбитый взрывом телефонный аппарат. Кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел комроты Попова.
– Молодец! «Беспощадные» беспощадно уничтожены. Сейчас остальные наши по вагонам уже добивают остальных.
Вскоре звуки боя начали стихать.
– Толмачёва к командиру батальона!
И вот прапорщик предстал перед Сиротиным.
– Молодец! Здорово вышло! Столько наших спас! Буду писать на тебя представление. Мы своё задание почти выполнили, теперь идём с тыла на Выю. Только там, похоже, тоже всё подходит к концу.
– Помогите мне с краткосрочным отпуском, дней на пяток, господин капитан!
– Хорошо.
Вскоре Выя, действительно, капитулировала. В плен сдалось до тысячи красноармейцев, полностью погиб китайский полк. В руки белых попала вся документация 3-й бригады красных, которая также перестала существовать. Дорога на Кушву была открыта, и на нее вскоре вступили победившие. Весь Северный Урал теперь был под властью Сибирского правительства. Позже прапорщик Толмачёв за своё геройство получит орден Святой Анны с надписью «За Храбрость» и производство в чин подпоручика.
На последнюю субботу ноября Обуховы наметили свадьбу. Но достаток в семье был небольшой, и потому на торжество должны были приехать только родственники невесты да близкие Ивана. Однако, прознав о свадьбе офицера, делу помогла учительница гимназии, все та же госпожа Орловская. Собрав с учительского коллектива небольшие пожертвования и добавив кое-что из своего капитала, она объявила офицерский бал. Туда, конечно, собирались пойти молодые офицеры, чтобы поздравить своего друга с окончанием его холостяцкой жизни. А заодно и отметить окончание разгрома красного подполья, а следовательно, и окончание борьбы с оставленными партизанами.
Итак, все пойманные подпольщики-большевики и партизаны были уже допрошены, дела многих были переданы на рассмотрение временной военно-следственной комиссии, состоящей из выборных граждан города и района, которые по истечении некоторого времени проходили ротацию. Они-то и должны были решить судьбу арестованных. Другая, малая часть была отправлена в Екатеринбург: это были те большевики, чьё участие в убийстве великих князей было очевидно. Теперь они передавались другому следователю по особо важным делам, который вёл дело о цареубийстве вкупе с убийством великих князей. На уровне ставки адмирала Колчака в Омске было решено объединить убийство Романовых в одно дело.
– Что, Иван, завтра госпожа Орловская устраивает бал и приглашает нас туда! Так что идём пропивать твою свободу! Вон Васькину уже пропили! Теперь твою! – радостно улыбаясь, приветствовал друга Алексей Суворов. Голова у него была перевязана, а на подбородке красовался огромный синяк.
– Ладно, идём! А что у тебя с подбородком? И всё хочу у тебя спросить: за что ты так избил Соловьёва? Его же до Екатеринбурга не довезут!
– Это, Ваня, не твоё дело! – помрачнев, сказал подпоручик. – Вытерпит! Эта сволочь, я чувствую, нас с тобой переживёт! Если бы его по делу об убийстве Романовых не пустили, я пристрелил бы его самолично.
А произошёл с Алексеем Суворовым такой конфуз. Когда к нему привели Ефима Соловьёва, подпоручик начал свой допрос с лейтмотива: дескать, спета ваша большевистская песенка. Красные бегут – только пятки сверкают, уже до Камы добежали, а самые главные и до Москвы. Так что кайтесь в грехах, Ефим Андреевич, как раньше каялись, когда вас за поджоги да разбои с изнасилованием сажали. Ещё хотел добавить, чтобы Соловьёв выдал, где скрывается самый главный их враг – начальник Алапаевского ЧК Говырин. Но кровь прилила к лицу большевистского министра юстиции. Большего оскорбления, чем нанёс ему подпоручик, для Ефима Соловьёва и придумать было нельзя. Ему, считавшему самого себя политическим страдальцем от царской власти, напоминание, что он привлекался по уголовным делам, было высшим оскорблением!
– Ну, вот что, подпоручик и сын эсера! Сперва вы нас бьёте, а апосля мы вас ударим!
И не успел Алексей рот открыть, как сверкнувши бешеными от злости глазами, со всего размаха Ефим Соловьёв нанёс ему удар по скуле. Не удержавшись на ногах, Суворов отлетел и упал в противоположном углу. На грохот сейчас же заскочили охранники, скрутили Соловьёву руки. А вставший Алексей дал тогда волю и ногам, и рукам.
– Нет, всё ребята! Дела здесь мы завершили! Бандиты в клетке! Хватит крови здесь! Теперь я прошусь только на фронт! – бросил Василий Путилин.
– Так и я тоже на фронт! – ответил Суворов.
– Я тоже месяцок, наверное, с Ленкой поживу, пройду переосвидетельствование и тоже вас догонять отправлюсь. Замену, надеюсь, мне найдут. А, впрочем, с уголовниками теперь и милиция справится. С братом только мне там встретиться не хочется! Он ведь, говорят, пулемётчиком у красных воюет в полку «Красных Орлов».
– А наш главный милиционер тоже, говорят, в действующую армию просится. Надоело ему тут.
– У меня важные сведения! В Омске к власти пришёл адмирал Колчак! Говорят, человек дела! Наступление, говорят, крупномасштабное затевает! Порядок требует везде, и, кстати, расстрелы запретить для гражданских планирует! Завтра о его вступлении в должность Верховного правителя и Верховного главнокомандующего наш хохол объявит публично. Таблички уже прапорщику Проскурякову печатать приказал с воззваниями самого Колчака. Как контрразведке нам всё заранее известно! – рассказывал Иван Обухов новость своим друзьям.
– Расстрел-то он отменит. Но наших-то бандитов уже комиссия к смерти приговорила, почти всех! – торжествующе бросил Алексей.
– Ну и чему радуешься! А вдруг кого невиновного порешат! – упрекнул подпоручика Путилин.
– Белоусову с его бандой всё равно, кого в расход пускать, хоть красных, хоть белых! Кто хозяева, тому и послужит, – сказал вошедший Матвей Абрамов.
– Вот ты бы своей сестре внушил, чтобы она от него подальше держалась! А то ведь, анархист, осведомитель охранки, бывший краснозадый комендант, хоть и наш заговорщик, наверное, ей не ровня, или я не прав? – съязвил подпоручик Суворов.
– Ты видел мою сестру и эту мразь вместе? – изменяясь в лице, спросил поручик Абрамов.
Но тут в разговор резко вмешался Обухов:
– Значится так, Мотя! Я тут красного шпиона Рудакова допрашивал, допрашивал, но никаких связей от него не добился! И этих подпольщиков мы тоже допрашивали, в том числе и с пристрастием – никто ничего не сказал. Похоже, никаких связей у него не было с ними. Должно быть, связник от действующей Красной армии ждал либо связника из Перми, а то и из Москвы.
– Или от чекиста Говырина, которого мы не взяли и который сейчас в Сибири где-то прячется, – вставил своё слово Алексей.
– А посему пользы от этого бандита нам больше не будет! Сегодня же передаю это дело в следственную комиссию. Скорей всего, его приговорят к смерти! Так вот! – повысил голос поручик. – Расстреляешь ты его лично! Белоусову не доверяю!
– Да ты с ума сошёл! Мы же специально для расстрелов эту мразь привлекли. Белоусова!
– Вот именно – мразь! Поэтому я и приказываю это сделать тебе! Понял?! И приказы прошу не обсуждать! Мы на службе! А друзья мы с тобой там, – и Иван махнул рукой за окно. – Вот придём сегодня на бал, там можешь мне и перечить, и говорить всё, что хочешь!
– Чистеньким хочешь остаться?! Мы все меченные. А ты… – обратился с упрёком поручик Путилин.
– Поверь, Матвей, это только сначала страшно! Вот когда на мои мирные предложения сдаться эта скотина Швейцов пулей и гранатой ответил, я, не задумываясь, его шашкой рубанул! Ты что, думаешь, они бы с тобой по-другому поступили, если бы ты к ним попал? – увещевал поручика Абрамова Алексей Суворов.
– Всё, господа, идёмте готовиться к празднику! А все мысли о неприятном оставляем здесь! Мне мраков перед свадьбой не надо. Пошли!
А на следующий день по городу действительно были расклеены объявления с обращением к гражданам страны вступившего в должность Верховного правителя России адмирала Александра Васильевича Колчака:
В этот же день нашим друзьям неожиданно быстро пришёл положительный ответ на поданные ими рапорты об отправке в действующую армию. Вместе со штабс-капитаном Шмаковым возвращались в свой 16-й Ишимский полк поручик Путилин и подпоручик Суворов. Также со своим летучим отрядом отправлялся на фронт и земляк коменданта города, подпоручик Николай Вандзяк. Ивану, подававшему рапорт вместе с друзьями, медицинская комиссия в тот же день отказала. Рука ещё сгибалась не до конца, хотя боли, вернувшиеся при падении на руках с Еленой, почти совсем прошли. Но об этом отказе поручик стеснялся говорить товарищам…
Итак, в субботу в большом зале гимназии собрались алапаевские офицеры. Своим присутствием вечер украсили молодые преподавательницы и гимназистки старших классов. Поздравительное слово взяла на себя главная устроительница бала:
– Дорогие наши граждане, дамы и господа нашего города! Сегодня мы празднуем свадьбу нашего с вами земляка, героя войны за Родину, получившего ранения во время исполнения своего святого долга. Так пожелаем же ему и его избраннице счастливых и долгих лет совместной жизни и рождения в семье чудесных детей. Пусть господь подарит им это счастье!
После этих слов раздался гром аплодисментов.
– Но не только для этого мы сегодня собрались здесь! Уже завтра наши доблестные офицеры уходят на фронт. На борьбу с тёмными злыми силами, захотевшими порушить нашу культуру, бессовестно, незаконно захватившими власть, сеющими смерть и проливающими кровь невинных людей! Некоторое время назад вы, граждане города Алапаевска, испытали это на себе! Так пожелаем же нашим офицерам со славой завершить эту войну и живыми вернуться домой!
Грянуло троекратное «ура!».
– К тому же к власти пришёл учёный, всесторонне образованный человек, полярный исследователь и путешественник, адмирал Александр Васильевич Колчак. И не сегодня, так завтра застрявшая в Уральских горах наша доблестная армия двинется в наступление и, даст Бог, к концу зимы вступит в Москву!
И снова грянуло троекратное «ура» доблестному адмиралу! И заиграл вальс-фокстрот. Офицеры, пригласившие дам, закружились в танце. Затем выступил глава города с теми же поздравлениями. После чего всем поднесли шампанское. Иван с Еленой так же, как и все, станцевав вальс, присели у столика. Их взгляды устремились за соседний столик. Там сидел Алексей Суворов с гимназисткой старшего класса Таисией и, весело жестикулируя, рассказывал ей, как его ранили, как он сражался с комиссаром на шашках и как он его победил. И как потом из-за ранения его не хотела пропускать медкомиссия на фронт, но он настоял, так как если уж умереть, то смертью храбрых на фронте, в бою с врагом.
– Вот заливает, так заливает! – рассмеялся Иван.
– Похоже, у нас скоро будет ещё одна свадьба! – подхватила Елена.
– Нет, не скоро. Тут Лёша не врёт, что уходит на войну. Но вот закончится ли она так скоро, как обещала госпожа Орловская? В этом я сомневаюсь. Армия уже как месяц топчется на одном месте. И это при всём том, что в Красной армии пока мало настоящих офицеров. А что будет, когда большевики догадаются мобилизовать в Москве да в Питере настоящих кадровых военных, а их там, слава Богу, поболее, чем в Сибири! Да еще и поставят их на высокое довольствие, и семьи для пущей уверенности возьмут в заложники! Что тогда?! – со злостью спросил Иван.
– Ладно, Ваня, не будем о грустном! Не хочу! На службе это оставь, для друзей! Сейчас объявят новый танец – пойдём танцевать! Сегодня ведь наш день! – сказала и обняла поручика его невеста.
А в этот момент из граммофона, словно вторя горьким мыслям поручика, лилась песня Вертинского: «…Кто послал их на смерть недрожащей рукой?»
…Ведущая объявила конкурс на лучшую танцевальную пару. Закружившаяся было молодежь вдруг разом как заворожённая остановилась и следила за двумя танцующими. Никто и не заметил, как робкий интеллигентишко, как звали меж собой друзья Ивана прапорщика Ляховского, подошёл и пригласил саму Орловскую! Пара закружилась легко и плавно. Следователь легко и красиво, ритмично и плавно, будто по воздуху, вёл свою партнершу – и не передвигался, а нёс себя.
– Вот это да! Вот как надо, ребята! Не то что мы! – восхитился Василий Путилин.
– Ты у него значок Алексеевского юнкерского училища видел? – спросил Суворов. – Оно же самое престижное, а танцы там у них и другие дворянские штучки были обязательны и включены в учебную программу, даже при сокращённом курсе военного времени!
Но Иван обратил внимание на столик, где сидела ещё одна пара. Офицер за ним грустно склонил голову. И это была не мимолетная хандра. Обухов тотчас же подошёл к столику и спросил:
– Мотя, что с тобой! Что-то случилось?
– Случилось, случилось! Будто сам не знаешь, что со мной могло случиться! Расскажу послезавтра на службе! Даже рапорт могу написать!
Неудивительно, что поручик ни в какую не хотел рассказывать о произошедшем сейчас, на балу. Получив приказ исполнить расстрельный приговор большевистскому шпиону, Матвей долго не мог прийти в себя. Расстрелять… Убить просто так человека, как это можно?! Вот сына комиссара, когда тот зашёл в училище к сестре, преподававшей французский язык, он выкинул из класса вместе с портфелем. Но убить?! Как жалко, что он остался в городе, а не ушёл на фронт… Там не видишь, или, по крайней мере, не всегда знаешь, в кого попадаешь! И убивают все, можно сказать, коллективно. Чья пуля попала – пойди разбери. Но он-то знал, почему его оставили здесь, только боялся признаться друзьям. Хотя они-то уж точно всё кверху дном перевернут, но узнают причину… А она проста, как сама жизнь: отец, потеряв на германской старшего брата Михаила, настоял и, видимо, кому надо, дал взятку, чтобы младшего сына оставили дома. Мол, некому наследство оставить. А отец Матвея был известным в городе купцом. Принадлежал, правда, к третьей гильдии, но имел два двухэтажных дома и лавку в центре города…
Перед исполнением приговора Матвей выпил стакан самогона, но не помогло. Руки тряслись, как в лихорадке. «Как же я в таком состоянии выстрелю?! А из чего лучше стрелять – из пистолета, или из карабина? Наверное, из карабина…» Так поручик мучился до позднего вечера. И наконец, выпив ещё стакан, решился, зло топнув ногой: «Баба я кисейная или мужик, офицер, в конце концов!»
Когда ночью приговорённых повели в сторону Нейво-Алапаевского рудника, Матвей присоединился к конвоировавшим исполнителям-белоусовцам. Сам бывший красный комендант, анархист, а ныне командир расстрельной команды, также шёл в авангарде своего отряда, подсвечивая фонарём. Не доходя до рудника с полверсты, поручик отобрал из толпы приговорённых свою жертву и, указав карабином дорогу в сторону заброшенной шахты, повёл Рудакова туда.
«Нет, ещё немного – и не смогу, лучше здесь убью, а потом оттащу и сброшу в шахту». Абрамов скомандовал:
– Иди вперёд двадцать шагов!
Подпольщик сделал уже и двадцать шагов, и тридцать, но Матвей, вскинув карабин, всё не мог заставить себя спустить курок. Вот уже идущего из-за метели-позёмки и темноты стало едва видно, и Абрамов, наконец, сделав над собой усилие, нажал на спуск. «Всё. Убийца! Не простят!» Кто посчитает его убийцей и кто не простит… Поручик сам не мог дать себе отчёта, объяснить свои мысли. Как пьяный, пошёл вперёд, где должен был быть труп…
Долго бродил, раскачиваясь из стороны в сторону, но никого не нашёл. Если это можно было назвать поиском. Матвей скорее боялся найти того, кого он сделал трупом. Наутро, как рассвело, поручик ещё раз прошёл вблизи того места, но снова не увидел ничего, что могло бы напоминать тело. Даже следов было не видно, ночная позёмка всё замела. «Ну и слава Богу!» – подумал. Но ведь Обухову всё же придется доложить…
На следующий рабочий день после бала Абрамов рассказал Ивану, что стрелял в Рудакова, приговор выполнил, но трупа не нашёл. Утром тоже не видел.
– Может, послать кого из солдат комендантской команды поискать? – робко спросил Ивана.
– Нашёл тоже, о чём переживать! Что там искать! Знамо дело, волки его съели. Отец ночью на улицу выходил, так вой ихний слышал. Голодно им ныне в лесу, поэтому к селениям приближаются! К войне тоже привыкают, – весело сказал Обухов.
«Нашёл чему радоваться», – подумал Матвей.
– Ладно… Ты, Матвей, на всякий случай помалкивай об этом, а то мало ли кто и что… Могут найтись лизоблюды, донесут! И тогда запахнет военно-полевым! В общем, знаем ты и я!
Не знал Абрамов, чему радовался поручик Обухов и почему он приказал приговор над большевистским шпионом выполнить именно ему. А если бы знал, то многое в судьбе поручика сложилось бы по-другому. Иван в душе торжествовал, что с начала братоубийственной войны не убил ни одного из своих земляков и даже из сограждан. Даже допросы он старался вести корректно, хотя иногда и выходил из себя. Но допрашиваемых сам лично не тронул ни разу! Где нужно было это делать, он легко мог поручить это мяснику Окулову, на то он и мясник. Сам он только один раз отхлестал нагайкой своего кума, да и то только затем, чтоб последнего не арестовали вместе с другими, принимавшими участие в реквизициях имущества купцов. Показал, что своего родича он сам наказал.
Конечно, он знал, что большинство подследственных, попадая после окончания его допросов во временную следственную комиссию, отправлялись на расстрел. Где-то в глубине души радовался Иван, что пока остаётся дома, а не уходит вместе с друзьями. «Может быть, не придётся стрелять в брата, непутёвого Иллариошку?» Хотя в первый момент, когда узнал, что брательник ушёл с красными, жаждал встречи с ним, чтобы как следует проучить и наказать. Но со временем это прошло, осталась только досада, что он с кровным братом по разные стороны баррикад.
Вот и насчёт Рудакова, законспирировавшегося красного шпиона, не было у него уверенности, стоит ли последнего «
Роман Федорахин метался в жару. Он был в беспамятстве. Отчаявшаяся Васса, теперь уже молодая вдова, не знала, что с ним делать. Поехать к фельдшеру? Заплатить деньги? А может, обратиться за помощью к отцу?! Ведь она теперь вдова, и сама может строить свою жизнь…
Но всё разрешилось само собой. Буквально уже на следующий день Бучинин сам пожаловал к дочери в Верхний Яр. Выйдя на стук в ворота и узнав голос отца, Васса от неожиданности испугалась и никак не могла справиться с засовом. Потом вообще решила не открывать, прежде чем не поймёт намеренье отца.
– Что ты, Васка, руки отморозила, что ли? Отца родного в дом не пускаешь! Я ведь вон тоже замёрз! Какой мороз стоит!
– Тятенька, не гневайся, но я с ружьём встречу, если кто из властей пожалует. И вам его тронуть не позволю! Он умирает!
– Да ты открой и скажи толком, что случилось-то! Кто умирает?
Сам Бучинин не ночевал дома уже недели две, ездил по делам своей торговли зерном сперва в Камышлов, затем в Ирбит и вот теперь, возвращаясь, решил навестить дочь, недавно овдовевшую. Как известно, разведчик Георгий Тюсов доблестно погиб под Верхотурьем.
– Ромка вчера пришёл, весь замёрзший! Видимо, в проруби искупался. А сегодня в себя не приходит, мечется весь в жару, бредит! А тут Малашка в гостях была, говорит, что вечёр в Бучину из Синячихи ловить его приезжали, да не поймали!
– Дураки, значит, лопухи, что не поймали, если, конечно, хотели поймать! – изрёк Бучинин-старший. – А за что его ловили, не знаешь? Он ведь, говорят, у властей в городе служил?
– Не знаю, тятя…
– Должно быть, натворил что. Или дезертировал, – подумал вслух Бучинин. – Эх, мало мы его проучили! А тебя бы выпороть не мешало! Да ладно, показывай, где он? Пока он у нас, ничего ему не угрожает! А там посмотрим, выздоровеет или помрёт!
И Васса, подчиняясь успокаивающим словам отца, повела последнего в горницу.
– Надо же, ещё в горницу под образа положила! Вот за отцом, когда я умирать буду, так же будешь ухаживать, твою мать! – ругнулся отец.
– Что ты, тятенька! Такие, как вы, рано не умирают! Вон какой ещё молодчик! На свои пятьдесят и не тянете! Ведь наверняка в Ирбите у Фроськи-солдатки ночевали! А то я не знаю!
Это была любовница её отца. Слухи об этом пошли ещё с 1915 года, когда стало известно, что погиб муж Фроськи, младший брат одного из ирбитских торговцев. Поговаривали, что отец, куда бы ни уезжал, обязательно заглядывал на огонёк к весёлой вдове, почти ровеснице Вассы.
– Но-но! Ты говори да не заговаривайся! – буркнул Бучинин. – Да, плохи дела у Ромки! Не дай Бог отдаст концы в твоём доме! Ладно, я помозгую, что делать!
И выпив кружку горячего чая, тихо произнес:
– Поеду в Монастырское за фельдшером! Должок у него имеется.
И с этими словами направился на улицу. Закрывая за ним ворота, Васса услышала, как он, сев в кошовку, гикнул на лошадь, и полозья саней заскрипели по снегу в сторону Ирбитского тракта.
…Кто-то может подумать, что зажиточный крестьянин, торговец, должен был сдать властям дезертира и бывшего красноармейца, но подобное мнение укоренила поздняя советская пропаганда. А на деле гордый, обеспеченный и уважающий себя человек, каким являлся Бучинин, не мог стать осведомителем. Конечно, он люто ненавидел власть, которая всеми правдами и неправдами хотела отобрать у него накопленное богатство. Но опуститься до сдачи своего односельчанина он не мог, хотя бы потому, что дорожил своей репутацией. Завистников и недоброжелателей ему и так хватало. И к тому же в его арсенале было много других способов отомстить…
Приехав в Монастырское и зайдя к фельдшеру, Бучинин сразу перешёл к делу.
– Трофимыч! Вот вашего земского врача мобилизовали в армию, а ты знаешь, почему ты дома остался?
– Ну, знаю! Некому тут было остаться, а не ровен час эпидемия случится, – почесывая за ухом, ответил фельдшер.
– А ты знаешь, кто тебя отстоял? Кто начальнику толковал, что нельзя без фельдшера?
– Ну… ты да Семён Шестаков, да Петро Щекотин.
– Вот то-то. Теперь и ты помоги мне! В доме у моей дочери в Яру лежит больной парень, наш Ромка! Сдаётся мне, что он дезертир. Так ты съезди, посмотри его и помоги моей дуре поставить его на ноги! Рассчитаюсь! Но, смотри, об этом знают только ты, я и Васса! В общем, ты меня понял! – повышая голос, закончил Бучинин.
И, расстегнув кошель, сунул Трофимычу пачку сибирских денег. Тот, недолго думая, собрался, и они снова поехали в Яр.
Провалялся Роман у Вассы вплоть до глубокой зимы. Когда начал вставать и даже по ночам выходить на задний двор и в огород, дело приближалось к Святкам. Как-то попросил Вассу съездить в город и поподробнее разузнать там, что происходит. От неё потом и узнал о гибели Серебрякова и о разгроме подполья. Только о дяде она ему ничего не могла сказать. Пару раз приезжал сам Бучинин и, разговаривая с Романом, справляясь о здоровье, спрашивал, чем он думает заняться после окончательного выздоровления. Даже обещал, что может благополучно помочь отправиться в армию, минуя всякие встречи с органами власти. И тогда его никто уже не будет преследовать.
– А то вон ваш друг с Митькой, Федька Крюков, от мобилизации бегает и бегает! Ведь сколько верёвочке не вейся, а конец все равно будет. Начальник милицейский из города был ещё до моего отъезда, так велел мужикам из самоохраны к облаве на дезертиров готовиться!
Роман, не желая, разозлить своего благодетеля, отвечал, что как только мало-мальски окрепнет, так непременно попросит его об этом. А сам тем временем, услышав новость о Федькином дезертирстве, попросил Вассу разузнать побольше сведений о месте, где может прятаться беглец.
Вскоре она выполнила его просьбу, принеся ему весть, которая и решила дальнейшие планы Федорахина.
– Мне Настя, зазноба твоего дружка Федьки, рассказала, что он скрывается от мобилизации в Сибирскую армию в сторожке у речки Захарихи.
– Вот и хорошо! Значит, пора нам прощаться. Я тоже некоторое время с ним попрячусь. А то не с руки мне воевать со своим дядей в белой армии! Да и я ведь красный…
– Откуда ты знаешь, что твой дядя с красными? И какой же ты красный? По-моему, так ты весь бледный-пребледный! – смеясь, сказала Васса.
Роман захотел её обнять, притиснуть к себе. Но она, перестав смеяться, твёрдо упёрлась ему в грудь.
– Вот этого пока не надо! Гошку, ещё и два месяца не прошло как убили! Я в церковь каждое воскресение хожу, а Бог нам разрешит только после года! Так что давай подождём!
– И то верно! – ответил Роман. – Тогда я ухожу сегодня же ночью, а то выздоравливаю и смотреть на тебя невмоготу, могу ведь и не сдержаться.
– А я ухват буду рядом с собой держать. Полезешь, так и шабаркну! Ладно уж, иди к своему Федьке, но, смотри, жди год… Чтоб никого на стороне не заводил! А то узнаю, и снова меня как своих ушей не увидишь! Вон офицериков сколько из города к нам наезжает!
– Убью, ежели чего насчёт офицериков узнаю! – смеясь, сказал Роман.
Собрав нехитрую провизию и послав воздушный поцелуй, Роман оделся и вышел из дома в сгустившуюся тьму. Он перелез через задние ворота, прошёл в огород, перелез через изгородь, надел подаренные Вассой лыжи и заскользил в лес, ориентируясь по небу. Всё ему здесь было с детства родное, и скоро он был у цели. Подойдя ближе к сторожке и ещё толком не видя ее, он учуял запах лёгкого дымка. Когда приблизился, то, не заходя в дверь, подошёл к бревенчатой стенке, отметив при этом для себя: «Прятальщики хреновы, как дети, даже охраны не выставили, а ведь Фёдор тоже в армии успел полтора года отслужить». Взяв попавшее под руку суковатое полено, Роман долбанул им по стене, да так, что посыпалась с чердака земля. В избушке началось движение. Сначала приоткрылась дверь, затем появилось дуло охотничьего ружья.
– Кто там балует? А ну покажись!
– Что, дезертиры, попались! Выходи по-одному! Избушка окружена!
– Что за чертовщина?
Из сторожки выглянул Федька с факелом в руке.
Роман вывернул из-за угла.
– Взял вас голыми руками! Почему не охраняетесь-то никак?!
– Ромка, чёрт ты залётный! Откуда взялся? Выздоровел?! Я слышал от Настьки, ты болел шибко! Сам-то что плохо стерёгся – даже мы тута о тебе слышали, что у Вассы отлёживаешься?! – сыпал вопросами обнимавший друга Фёдор.
– До меня, подыхающего, даже если кто и сообщил властям, дела не было! Вот что касается вас, то облава готовится! Делать что-то надо!
– Мы уж мозговали! Тут в вёрстах тридцати, в тайге под Ельничной, большой отряд дезертиров и беглых большевиков собрался. Думаем туда податься!
– А ты откуда про это знаешь?
– Сорока на хвосте принесла! Вон Тимоха туда ходил в разведку за пропитанием, дядя у него там живёт. – Крюков указал на одного из парней. – Сам-то дядя их не видел, но охотники, говорят, не раз натыкались.
– Ну, так они воевать будут, а ты ж не воюешь?
– Кажись, им тоже не до войны! Дай Бог отсидеться.
– Решено, завтра чуть свет подаёмся под Ельничную! – подытожил Роман.
– Да, конечно. Не ровен час, наши дружинники действительно надумают нас искать, не стрелять же в своих! Что, решено, ребята?! – обратился Федька к двум другим братьям по несчастью.
Те молча кивнули. И вот, чуть забрезжил зимний рассвет, небольшая команда из четырёх лыжников двинулась на запад от речки Захарихи. Во второй половине дня друзья подошли к лесозаготовительному посёлку Ельничное. За две-три версты до селения им встретился древний старик, видимо, из охотников, проверявший петли на зайцев.
– Послушай, дед, – обратился к нему Фёдор. – Мы дезертиры, хотим пристать к своим! Говорят, они у вас где-то недалеко обитают.
– А кто, мил человек, тебе свой? Красные или белые, али ещё какие?
– Не серди меня, дед, я беда какой нынче нервный! Сказано, я дезертир, а какой – красный или белый, тебе не всё равно?!
– А откель же, мил человек, я буду знать, кого тебе надо, и от кого ты идёшь, и кто тебе указал, что энти твои в наших краях прячутся?
– Слушай, дед! Уже вечереет, а нам приткнуться негде, ежели ты и дальше будешь нам околесицу нести, я не погляжу, что ты старик, душу начну из тебя вытрясать!
– Э, мил человек, кто ж твой отец! Доведётся узнать – обязательно скажу, как он тебя воспитал! А насчёт испуга, так ты меня не пугай! Я семи ветрами сушёный, в семи ступах толчёный. А слушай меня! Пойдите в крайнюю избу, там живёт Марфа-солдатка, она вас накормит, напоит, в баньке у неё попаритесь! А утро вечера мудренее, может, и найдёте своих.
– А дети у неё есть? – спросил Роман.
– А куда ж они делись? Мужа германец убил, а дети с ней!
– В таком разе идём к твоей Марфе, дед! Но, ежели что надумаешь о нас властям донести – смотри! Всем худо придётся.
И они зашагали к посёлку. Постучав к Марфе, тоже представились дезертирами, которым дорогу дед-лесовик указал.
– Если это дедушка Макар, тогда проходите, гостями будете! Может, поможете по хозяйству, если попрошу, а то мужика уж три года, как нету, вон дров хоть нарубите!
– Поможем, отчего ж не помочь! – откликнулся Фёдор.
Тотчас же на столе появился чугунок с картошкой, на плите топившейся печи зашкворчало жарившееся мясо.
– Вдова, а живёт не так уж и бедно… – Роман толкнул в плечо Федьку Крюкова.
Фёдор не ответил. Тем временем Марфа выставила на стол четверть самогона.
– Вот этого, тётка, делать не надо убирай, а не то смахну! Нам не до выпивок! – твёрдо, не терпящим возражений голосом сказал Федорахин. – И у дома твоего караул выставим, по очереди стоять будем! Ты, давай, первым! – указал Роман на парня, у которого здесь жил родственник.
– Почему я? – начал было возражать парень.
Но Фёдор одёрнул его:
– Иди! Иди, Троша, покарауль, а потом я тебя сменю.
И Троша нехотя вышел из избы на улицу. Марфа, поставив самовар на стол, тоже засобиралась подоить корову и бросить зерна курам. Через некоторое время она вернулась, как бы что-то вспомнив.
– Может, пока совсем не стемнело, вы мне, ребята, дровишек наколите. Втроём-то быстро справитесь.
Парни не заставили себя долго упрашивать. Вышли во двор и направились к сложенным у забора чуркам. Но идущий позади всех третий парень, имя которого Роман ещё не запомнил, вдруг ойкнул. Все быстро обернулись и только тогда заметили вышедших из задних ворот бородатых людей в полушубках с винтовками. А к стоявшему у ворот Трофиму был к горлу приставлен штык.
«На сеновале, что ли, она их прятала или в зимовье? – успел подумать Роман. – Вот так старик! Знал, наверное, кто у неё гостит, прямо к ним нас и направил».
Их обыскали, после чего, навьючив узлы, – видимо, с продуктами, – повели в тайгу. Часа через полтора, как показалось Роману, они вышли к какому-то открытому пространству: не то к покосу, не то просто к поляне, которая была сплошь освещена кострами.
– Вот и всё, мы вас привели к своим! – сказал, усмехаясь, один из бородачей. – Сейчас следствие наведём.
По его команде несколько человек, сидевшие у костра поднялись и, приняв пленников у бородачей, повели их вглубь лагеря к вырытым землянкам. Когда Романа со товарищи весьма невежливо втолкнули в одну из них, то за неровно сколоченным столом при свете керосинки Федорахин увидел двух сидящих. Каково же было его удивление, когда в одном из них Роман узнал Рудакова! Тот, приглядевшись, тоже узнал его и… обнял.
– Племянник! Живой! А я-то думал, тебе и за дядю, и за меня всё припомнили! Подполья-то ведь все разгромлены, все переарестованы, многих расстреляли! Я чудом уцелел…
Бывший комендант тюрьмы и красный разведчик поведал ему свою историю спасения. Затем представил второго человека:
– Наш комиссар Александр Коробкин! А это кто с тобой? – указал Рудаков на ничего непонимающих остальных спутников Федорахина. – Пусть располагаются, если решили прибиться к нам! – И, махнув бородачу в сторону костров, велел расквартировать пленников по землянкам.
Коробкин тоже пожал Роману руку.
– Так ты и есть племянник Василия Ивановича? Рад познакомиться! А мы вот силы копим по заданию партии! Даст Бог, весной выступим!
– Так это же дезертиры! Как вы их заставите воевать? – усмехнулся Роман.
– Ничего, найдём методы! – твёрдо сказал Рудаков. – Александр вон газеты доставляет, хотя и месячной давности, но кое-что узнать можно, что делается на фронте. Можешь тоже попросвещаться. Лекции читает. Вот только со связью пока плоховато, даже очень плохо. Знаем пока только одну директиву – копить силы!
Вскоре Роман ознакомился с жизнью лагеря и с его обитателями. В основном здесь были дезертиры белой армии, мобилизованные в разных уголках Зауралья и бежавшие в тайгу. Были, конечно, и бежавшие от красных, но таких было меньшинство, если не сказать единицы. Ещё одну крупную часть отряда составляли родственники арестованных и казнённых большевиков, желающие отомстить за своих. Другие просто прятались на всякий случай. На данном этапе всех их объединяло неприятие нынешней власти.
Днём часть отряда отправлялась на заготовку дров, часть на охоту, кое-кто шёл в близлежащие селения «в разведку» – на самом деле просто за добычей провианта, а иногда и за самогоном. Настоящей власти, как понял Роман, в отряде не было. И хотя Рудаков с комиссаром всяческими обещаниями и увещеваниями пытались бороться с любителями выпить, но до порядка было далеко. Впрочем, посты регулярно выставлялись и проверялись, и так же высылалась разведка, правда, никто не мог проверить, куда она отправляется. Сам Рудаков занимался с людьми сборкой оружия, в том числе имеющегося одного пулемёта, и изредка – из-за экономии патронов – стрельбой по мишеням. Пётр Мокин, бывший унтер-офицер инженерной команды, обучал партизан подрывному делу, а комиссар, иногда уходивший в город, приносил газеты, как уже говорилось не отличавшиеся свежестью. И иногда желающих обучал грамоте.
Из газет Роман узнал о гибели своего спасителя, китайца Жень Фу Чена…
О городских событиях ему рассказали Рудаков и Коробкин. Многие офицеры-алапаевцы ушли на фронт, их заменили другие, долечивавшиеся раненые и прикомандированные. Бюрократизировавшееся чиновничество, как и ранее, стало брать взятки, это в своё время помогло и Коробкину избежать участи остальных подпольщиков с Боровскогого болота. Правда, остался до сих пор в городе Ванька Обухов: вот кого надо опасаться! Он один борется со всеми – и со «своими» взяточниками, и до сих пор ищет большевиков. Что касается Белоусова, то этот готов схватить хоть кого, особенно придирается к денежным мешкам, чтобы получить взятку. От его людей в городе совсем не стало житья, но пришёл новый начальник гарнизона подполковник Парфёнов и всех белоусовцев приструнил. Половина его отряда сейчас в каталажках, а некоторых отправил на фронт. И, говорят, даже готовит полное расформирование отряда Белоусова…
Роман слушал, вникал, а сам начинал чувствовать, как судьба, трижды сберегшая его от неминуемой гибели, закручивала новый виток.
А несколькими месяцами ранее в Москве еще один уроженец земли вогулов держал ответ перед помощником самого Дзержинского.
…Герман Ефимович Черепанов родился в 1890 году на Алапаевском заводе в рабочей семье. Учился в горном реальном училище, которое из-за потери отца-кормильца ему окончить не удалось, после чего поступил на завод учеником слесаря. В познании всего, что касается техники, Герман Черепанов явно преуспел, так как после призыва в армию был зачислен в автомобильные части. Во время Великой войны, будучи грамотным слесарем, служил в автомастерских 5-й армии Северного фронта. В 1917 году, находясь под Псковом, попал в германский плен, откуда он сумел бежать, прихватив с собой пленного австрийского офицера. После благополучного возвращения в полк и сдачи пленного Черепанова в качестве поощрения наградили Георгиевской медалью, пожаловали чин старшего унтер-офицера и назначили старшим мастером в автомастерских. А уже в бурные месяцы октябрьского переворота, ценя его непререкаемый авторитет, солдаты выдвинули кандидатуру Германа Ефимовича в комитет солдатских депутатов. Далее, даже будучи беспартийным, Черепанов попал на съезд в Петроград, где и принял участие в свержении Временного правительства. После чего Черепанов вступил в красногвардейский отряд и был отправлен в Москву, где подавлял восстание офицеров и юнкеров, засевших в Кремле.
После переезда советского руководства из Петрограда в Москву, Герман Черепанов стал работать при авторемонтной автомастерской Совета народных комиссаров. И он, наверное, так и остался бы в Москве, но в конце сентября 1918 года бывший унтер-офицер императорской армии неожиданно был вызван в грозный орган большевиков – в ВЧК. После предъявления Германом повестки его проводили в кабинет, где его встретил и дружески пожал руку человек в очках, представившийся одним из помощников самого Дзержинского.
– Дела у нас, дорогой товарищ Черепанов, весьма неважные, особенно на востоке! Белое офицерьё при поддержке чехов, бывших наших военнопленных, захватили обширные территории. И продолжают в том же духе продвигаться в нашу сторону. Наверное, вы об этом знаете из газет, хоть и беспартийный. Вы из каких мест?
– Я из Алапаевского завода Пермской губернии, если слышали, – ответил Черепанов.
– Так вот, офицерьё и прочая контра, устанавливающая свою бандитскую власть на подконтрольных чехам территориях, вырезает всё большевистское руководство поголовно. Подполья не успевают как следует формироваться и, соответственно, конспирироваться, и поэтому быстро раскрываются и попадают в руки контрразведок самозванного Сибирского народного правительства. На данный момент практически все большевистские подполья разгромлены. Посему мы, большевики, решили вновь, но уже на профессиональной основе, подготовить и отправить в тыл проклятых белогвардейцев наших разведчиков-подпольщиков. Впрочем, называйте их как хотите, но мы планируем взорвать тыл белых изнутри. Для этого мы готовим людей в качестве купцов, коммерсантов, железнодорожников, технических специалистов – в общем, тех, в ком нуждаются контрреволюционеры. Кое-кого пошлём под видом купцов-беженцев, а кое-кого под видом возвращающихся военнопленных.
– Я-то тут при чём? – недоумевая, спросил Черепанов.
– Притом что в числе прочих мы остановили свой выбор и на вас как на грамотном техническом специалисте, которого они на фронт не пошлют, а заставят работать на военные нужды в тылу. Как мы убедились из полученных о вас сведениях, люди в вас верят! Вы сильный волевой человек, хоть кратковременно, но побывали у немцев в плену, твёрдо стоите за советскую власть, несмотря на то, что не являетесь членом большевистской партии. Но это поправимо. Добровольно пошли её защищать от контрреволюционеров в Москве! А теперь не только мы, большевики, но и вся Россия просит вас встать на защиту её народа. Да, народа, российского народа! А то ведь контрреволюционеры продались империалистам из разных стран и хотят за свой приход к власти расплатиться с иностранной буржуазией русской землёй. На востоке – японцы, на севере – англичане с американцами, на западе – немцы, на юге – французы. Так что может наступить полная анархия… Вы посмотрите: ведь значительная часть старых царских генералов с нами, даже такой генерал, как Брусилов! Вот вы и явитесь в свой Алапаевск под видом возвращающегося из германского плена… Но вначале мы вас, как и многих других, отправляем в Подмосковье на краткосрочные курсы разведчиков-нелегалов.
– Надеюсь, что после нашей победы вы демобилизуете меня, и я займусь тем, чем привык зарабатывать себе на кусок хлеба?
– Да, конечно! А сейчас революция всех призывает на борьбу с контрреволюцией! «От каждого по способности – каждому по возможности!» – вот наш сегодняшний принцип.
И в течение трёх месяцев Герман обучался работе в подполье, изучая конспиративное дело – организацию и руководство подпольными группами и партизанскими отрядами. Как бывший военнопленный, он должен был знать в пределах возможного немецкий язык и географию местности, где якобы находился в плену…
Заштатный город Алапаевск стал теперь глубоким тылом. Друзья-офицеры ушли на фронт, за исключением Ивана Обухова и Матвея Абрамова, которого, как известно, всеми правдами и неправдами оставил в тылу отец, купец Иван Иванович. Хотя он сам в прошлом был участником Русско-японской войны и георгиевским кавалером. Абрамов-старший, подвыпив, нередко бил себя кулаком в грудь, доказывая своим соседям и просто, тем, кто оказался рядом, что уж он-то настоящий защитник царя и Отечества, а не то что нынешние, немца победить не смогли, каких-то большевиков послушали и войну союзникам довоёвывать отдали… А эти-то большевики не то что пороха не нюхали, а и в армии-то не были! Взять хотя бы нашего Ефимку или Кольку Говырина… Но в душе он тяжело переживал гибель старшего сына Михаила и ни за что не хотел рисковать младшим.
На дворе шёл январь 1919 года. В один из январских, хрустящих от мороза дней, как обычно, шёл к месту своей службы поручик Обухов. На пороге дома Черных, где теперь располагалась контрразведка, его встретил один из дежурных солдат и протянул ему бумагу – приказ явиться с докладом о текущей работе. Не заходя в кабинет, Обухов сунул приказ в карман и поспешил к начальнику гарнизона, решив, что он устно сможет рассказать подполковнику, чем сейчас занимается. А писать в общем-то пока не о чём.
Подполковник Парфёнов после Смолина показался Ивану сухим чёрствым службистом, этаким солдафоном, с которым можно было говорить только на языке устава.
– Поручик, я не вижу вашей работы! Чем вы сейчас занимаетесь? Я просил вас представить мне доклад в письменном виде!
– В город после победы союзников прибывают военнопленные из Германии и Австрии. По приказу из Екатеринбурга полковника Белоцерковского я веду проверку на выявление большевистских шпионов!
– Шпионов?! Что за чушь?.. сейчас большевики обучат и начнут разведчиков засылать! Мания какая-то, так и до шизы недалеко, поручик! Мне вот тут взятку предложила одна гражданка за своего мужа, милиционера, арестованного за пьянку! Я её тоже арестовал! Со взятками как у вас дела обстоят? Боретесь? Мне докладывали, что в военно-следственной комиссии нередко не просто берут, а вымогают! Обратите на это внимание, поручик! В лесах появились группы дезертиров. С этим что делать?!
– Несколько сотрудников контрразведки не могут шастать по лесам. Отправьте ваш учебный батальон или на худой конец дайте кому-нибудь роту для прочёсывания леса. А вообще, господин подполковник, это не является предметом нашей работы. Это работа милиции и, простите, созданного под командованием бывшего анархиста Белоусова отряда по охране лесов округа.
– Своих людей не дам, поручик, – ни роты, ни взвода. Они мне нужны в городе. Этот отряд я расформирую, каждый день мне доставляют пьяниц и дебоширов из этого войска. Идите, поручик, и занимайтесь порученным вам делом. А я в свою очередь подумаю, что делать с дезертирами, а заодно и с вашим соответствием. Вам, по-моему, тоже надо бы ближе к фронту отправляться! Я напишу об этом рапорт моему и вашему начальству, будьте спокойны! – И, махнув рукой, показал, что аудиенция окончена.
Выйдя от начальника гарнизона, Иван почувствовал себя незаслуженно оплёванным. Разве не с его участием было разгромлено подполье?! И в руки правосудия попали самые отпетые большевики. Да, не об этом они мечтали с Лёшей Суворовым и Васькой Путилиным. Думали, что всё так просто… Прогонят большевиков, а кто из них не смажет пятки, того изолируют. Вскоре дойдём и до Москвы – ведь какая там у большевиков армия? И жизнь пойдёт как раньше, в старое доброе время. Но всё оказалось не так просто. Не о такой действительности они мечтали, какая складывается сейчас. О взятках поручик не знал, но догадывался. Ведь ряд большевистских лидеров неожиданно для него не просто избежали расстрела, но и спокойно вышли на свободу и живут не прячась. Почему? Осведомители, и даже Окулов, докладывали ему об этом. А последний даже предлагал Ивану заняться этим промыслом и взять с кое-кого за спокойствие подороже. Но Обухов прогнал его.
Идя к себе, Иван обдумывал своё положение. «Нет, шутишь, Обуховых так просто не проведёшь! Мы тоже жить хотим, мы тоже заслужили! Да, наверное, пора на фронт. Только не туда, где воюет брат! Но что сделать сейчас? Отправить Ленку на родину в Омск, затем самому приехать туда, поступить в какую-нибудь формируемую часть и отправиться на южный фланг фронта. Там-то уж Иллариошку наверняка не встречу…»
Приняв решение, Иван успокоился. В контрразведке поручик увидел почему-то без дела крутящегося парикмахера Кусакина. Это был один из членов военно-следственной комиссии, голосовавший за вынесение приговоров так же, как и за освобождение от следствия. По каким-то странным обстоятельствам после ротации он остался во втором составе. Его толстая фигура мелькала то возле секретаря, то возле охранника. «Вот гусь! – подумал Обухов. – При нынешней дороговизне все худеют, а этот разжирел, как тот боров».
– Что нужно?! – как можно строже спросил Иван.
– Да так, ваше благородие господин поручик, о делах зашёл спросить. Что-то арестованных нет по вашей линии, скоро ли переловят тех, что из Перми убежали?
– Поручик жестом пригласил парикмахера к себе в кабинет. После того как дверь за последним плотно закрылась, Обухов резко схватил за ворот Кусакина, дёрнул на себя, затем с размаху впечатал в стену.
– Арестованных, говоришь, нет? Вот с тебя тогда я и начну!
Парикмахер от неожиданности жалобно запричитал:
– Простите, но я не большевик! За что? Это наговоры!
– Не большевик, говоришь? Ты хуже! Я тебя арестовываю, и до полудня тебе время самому подумать за что! Иначе отдам тебя нашему мяснику для потрошения, а ты знаешь, как он это делает! Окулов, этого в камеру! До моего распоряжения!
Появившийся Окулов, схватив за шиворот не понимающего, что с ним происходит, Кусакина, потащил его в арестантское помещение.
В кабинет заглянул Алексей Старцев.
– Скоро прибудет поезд из Перми с новой группой возвращающихся домой пленных, разрешите встретить!
– Нет. Пожалуй, пойдём вместе.
На вокзале народа было не так много, и поручику пришлось потрудиться, чтобы найти подходящее место для наблюдения за прибывающими. Вместе со Старцевым он зашел в один из пустых вагонов стоящего состава, приготовленного под погрузку продукции завода и леса. Он простаивал, поскольку все годные паровозы были отправлены для нужд фронта, и ни леса, ни железа на станцию пока не подвозили. Только контрразведчики устроились, как раздался гудок прибывающего поезда. На перрон высыпала толпа встречающих. Вскоре с грохотом подошёл и ожидаемый состав. Из вагонов стали выходить люди. Прибывшие были одеты по-разному и выглядели весьма неоднородно, даже группа бывших пленных, приехавших в седьмом вагоне. Среди измождённых, плохо одетых были и откормленные, и одетые с иголочки во всё иностранное. Иван почему-то обратил внимание на одного невзрачного мужика. Он так и не смог объяснить себе, чем тот привлёк его внимание. Одет средне, ни хорошо, ни плохо. Человек, неестественно лишенный особых примет… Иван указал на него Старцеву:
– Вот за этим надо проследить. Пока не трогать. Установить, что будет делать, с кем общаться, встречаться. Иди за ним, только аккуратно. Позже пошлю к тебе помощника.
Отдав подчинённому распоряжения, Иван вышел из своего укрытия и для порядка проверил у нескольких человек документы. Напомнив им, что они должны немедленно встать на учёт в комендатуре, он отправился было к себе в контору, но вдруг увидел мелькнувшую знакомую фигуру. Это был его знакомый по городскому училищу, сын управляющего Нейво-Шайтанским заводом Саша Закайдаков. Когда-то, ещё до начала войны, они были друзьями. Нельзя сказать, что близкими, но вместе играли в футбол, иногда вместе проказничали на вечерних городских улицах, пока Сашкин отец не отправил сына учиться в Красноуфимск[41], в коммерческое училище. В начале войны, как слышал Иван, Александр стал офицером и где-то на Карпатах попал в плен. Теперь вот так же, как и другие пленные алапаевцы, вернулся домой.
– Сашка! – окликнул его Иван.
Тот обернулся и прямиком, расталкивая бредущих от станции людей, бросился к поручику. Друзья обнялись.
– Наслышан, наслышан о твоём геройстве! В Перми встречал Алёшку Суворова, он мне всё и рассказал. И о женитьбе твоей тоже знаю! Вот! – Расстегнув поставленный на снег чемодан, Саша протянул приятелю немецкие перчатки. – Подарок тебе из-за границы! А то ведь ты на своей работе, наверное, руки о большевиков пачкаешь!
– Да! – рассмеявшись, подтвердил Обухов. – Таки по самые локти! А ты… что думаешь дальше делать?
– Да вот, с недельку отдохну дома у родителей, а там встану на учёт в комендатуру! Ты мне отметочку поставишь, что я прошёл проверку, и я на работу устроюсь!
– Я бы на твоём месте после плена месяца три бы отдыхал! А дальше все равно обратно в армию мобилизуют! Приказ такой! Всем военнопленным три месяца на отдых и восстановление сил, и вперёд на новую войну!
– Нет, ты моего отца не знаешь! Он мёртвого заставит работать! Да и не привыкли мы! Не баре!
– Ладно, давай через недельку заскакивай ко мне на работу, печать поставлю, да и потолкуем ещё.
И они распрощались. И начальник Алапаевской контрразведки заспешил в свою резиденцию. Вскоре Окулов привёл из камеры бледного парикмахера.
– Ну, что надумал, окорок в штанах! – снисходительно усмехаясь, съязвил Обухов.
– Я всё расскажу, что спросите, господин поручик!
– Говори, с кого сколько брал за освобождение! К примеру, с Коробкина сколько взял?
– Полторы тысячи.
– Ого! – поручик подвинул к нему перо с чернильницей. – Пиши! Всех, с кого сколько.
Затем, резко встав и подойдя вплотную к Кусакину, сказал:
– Половину на стол, быстро!
– Так ведь идти за деньгами надо! Не ношу с собой!
– Пойдём! И учти, попробуешь донести начальнику гарнизона, наш мясник из тебя бешбармак сделает. Да и остальные твои подельники не простят, что ты их сдал! И ещё слушай меня: будешь кого отпускать, естественно, за деньги – будешь делиться, по-другому с вами нельзя. И боюсь я, что и Гражданскую войну с такими, как ты, не выиграть! Всё понял?!
Парикмахер кивнул в знак согласия и, тяжело вздохнув, пошёл с Иваном к своим спрятанным сокровищам.
«Поражаешься иной раз человеческой тупой жадности… Ведь нет у него ни детей, ни немощных родителей, ни других иждивенцев, да и дело какое ему вряд ли открыть, а все равно хапает и хапает, а каким путём – да не всё ли равно», – горько усмехнувшись, подумал Иван. Себя он, конечно, отделял от таких людей, считая, что он – совсем иной случай: и воевал, и ранение имеет, и жена у него уже в интересном положении. И он, подспудно ожидая вознаграждения или просто благодарности от таких обывателей, как этот толстяк Кусакин, честно служил Отечеству. Что же теперь… жизнь заставляет тоже урвать свой кусок. Не для себя – для своей семьи.
Тем временем ступивший на платформу Алапаевского железнодорожного вокзала Герман Черепанов, неуловимо обративший на себя внимание начальника контрразведки, не торопясь двинулся в сторону Майоршино[42]. Его удивило, что никто не проверил у него документы, и на перроне среди встречающих он не заметил ни одного милиционера, и даже ни одного человека в военной форме. Но про себя твёрдо решил, что из переодетых контрразведчиков наверняка кто-нибудь был. И если на него обратили внимание, чем-то выделив из толпы, то наверняка сначала будут следить, выведывая все его связи. Проходя мимо дома Суворовых, он нарочито приостановился и закурил. Затем заглянул в расположенный неподалеку магазин, торгующий фурнитурой. Зашёл даже на небольшую узкоколейную станцию, спросил у копающихся в маневровом паровозике рабочих о заработках, заглянул в контору депо. Поздоровался с одним из оставшихся по брони чиновником Андреем Трофимовичем Тихоновым, который занимал сразу две должности – счетовода и бухгалтера. Поинтересовался у него, нужны ли работники. Узнал, что дела в депо идут из ряда вон плохо вследствие мобилизации в Колчаковскую армию работников и отправки на фронт большинства исправных паровозов. Чиновник, конечно, поинтересовался, не пойдёт ли Герман к ним на работу. Но Черепанов уклончиво ответил, что сперва ему надо бы оглядеться и поузнавать, где больше платят.
– Может, на завод схожу, а может, и к частникам подамся. Слышал, у вас мастерскую по ремонту граммофонов открыли, так я там, в Германии, и энтого ремесла понабрался, так что уж ты, Трофимыч, пока подожди меня к вам приписывать!
И с этими словами он, распрощавшись, наконец-то перешагнул порог родного дома. Не передать, как обрадовались домашние – мать и жена Аграфена! Но вот семилетний мальчишка, испуганно посмотрев на вошедшего дядю, забился в угол.
– Да ты что, Тиша, ведь это же твой тятя! – всплеснула руками Аграфена.
И Герман схватил своего отпрыска на руки и высоко подбросил.
– Ого, какой вымахал! Когда меня призвали, ты во-от такой был! – Он показал рукой. – Три вершка от пола.
А вечером, неожиданно для хозяев, к ним пожаловал сам начальник узкоколейки Александр Евграфович Суворов.
– Никак Герман Ефимов сын? Вот те раз! Откуда в наши родные края?
– Александр Евграфыч! – чуть напустив на себя важность и с достоинством поклонившись, небрежно проговорил Черепанов. – Мы из германского плена возвращаемся.
– Настрадались-то, наверное?
– Да как сказать… Кормили не скажу что плохо, работёнка там была мне по душе… Даже, можно сказать, прибыльная: машины чинил для штабов германских армий. Ценили, даже платили! Но все равно на родину потянуло, как примирение вышло!
– Да, у тебя и батюшка был такой же работящий, в технике разбирался! Дорогу-то ведь мы с ним вместе строили! Уж как он нас выручал, когда паровоз посреди тайги сломается! Жаль только, зелёный змий сгубил мужика! А ты-то что, работать собираешься? Или как?
– Да вот, осмотрюсь! На завод схожу, узнаю, как там, что, куда руки требуются, вот тогда и решу.
– Послушай, Ефимыч! У нас паровозы стоят! Всё, что хоть как-то работало, на фронт угнали, а здесь один хлам остался. Всё стоит, скоро город без дров замёрзнет. Одними подводами не навозишься. Да и заводу топливо нужно. Давай-ка к нам устраивайся! У нас и бронь от армии получишь как железнодорожный работник. А то не сегодня, так завтра на войну с большевиками отправят, мобилизуют и всё! Тебе это надо? Ведь, поди навоевался!
– Дело говоришь, Евграфыч! У меня энта война вон где! – полоснул Черепанов себе пальцем по горлу.
– Решено! Давай завтра же в депо! А я тебе двойной оклад положу как подъёмные!
Они распрощались, довольные друг другом. Уже на следующий день Герман Ефимович был на работе. А ещё через три дня по заводским линиям забегал паровоз, перевозя грузы из одного цеха в другой, толкая вагоны, гружённые железом, на станцию. В обеденные перерывы Черепанов в окружении рабочих рассказывал им о жизни в германском плену и о новых технических достижениях Европы. Многие из здешних работяг продолжали жить своим крестьянским хозяйством и живо интересовались передовыми чудо-машинами, которые без устали косили, жали и пахали. Поэтому вряд ли у кого могли вызвать подозрения перекуры Германа с отдельными работниками. Так в один из дней, подойдя к слесарю Петрищеву, копавшемуся у колёсной пары стоявшей на рельсах дрезины, он негромко спросил:
– Перекурим, Прокофьич!
Слесарь, выпрямившись, ответил:
– Давай! Оно и правда, пора бы передохнуть!
Протягивая пачку немецких сигарет, Герман бросил:
– Угощайтесь! Заграничные!
– Да нет, предпочитаю нашу махорочку.
Пароль был произнесен. Черепанов щёлкнул кремнем зажигалки, поднёс огонёк к скрученной цигарке слесаря и, таким образом приблизившись к его лицу, услышал.
– За вами ведётся постоянная слежка! Наш деповский охранник, свой человек, постоянно видит кого-нибудь из контрразведки близ депо.
– Связь с кем-нибудь из солдат гарнизона города имеется?
– Да. Запасаем рождественские подарки для леса!
– На днях будет курьер с дальнейшими указаниями! Сколько в депо наших?
– Да, почитай, больше, чем половине, доверять можно. Но на сто процентов – не более третьей части.
В тот же вечер на выходе из депо перед «бывшим военнопленным» выросли две фигуры, и замелькали удостоверения контрразведки. В тот же вечер он оказался в кабинете грозного учреждения перед поручиком Обуховым. Иван в упор, пронзительно посмотрел в глаза Черепанова. Этого взгляда не выдерживал ни один из арестованных большевиков. Но на этот раз задержанный не смутился, не отвёл глаза, а спокойно выдержал психологическую атаку, даже усмехнулся. «Большевики научились готовить шпионов», – отметил про себя Иван.
Сразу же после задержания у Черепанова мелькнула мысль: «В чём он ошибся? Неужели провокация с Петрищевым? Или, может, подслушали?» Но тут же отверг эту мысль и решил сначала узнать, в чём дело, а потом уже принимать решение.
– Ну-с, рассказывай!
– Слушай, господин поручик! Я коров с тобой не пас. И я тебе не подчинённый, я сейчас гражданский человек!
Обухов, ухмыльнувшись, откинулся назад.
– Это ты сейчас такой смелый! Посмотрим, как ты дальше запоёшь! В общем, ты знаешь, что меня интересует! А сказки о германском плене можешь своим работягам в депо рассказывать! Подумай до завтра. Окулов, этого в камеру!
Не прощаясь с арестованным и дав распоряжение Старцеву арестовать ещё нескольких человек из депо, Иван отправился домой. «Посмотрим, кто кого!» Его брал спортивный азарт. «Либо я тебя выведу на чистую воду, либо ты оставишь меня в дураках».
На следующее утро, придя на службу, Иван приказал сварить кофе и сразу вызвал на допрос Черепанова. Тот никаких новых оснований для подозрений не дал. Перед Обуховым предстал всё тот же невозмутимый и «не догадывающийся» о причинах своего ареста человек. Вызвав Окулова, поручик приказал принести кофе с бутербродами. Удивлённый Герман Ефимович, в свою очередь, спросил: «Что, контрразведка сменила кнут на пряник?»
– Лучше беседовать с сытым, чем с голодным и злым! С адекватным человеком всегда лучше договориться! Не так ли?
– Совершенно верно, – парировал Черепанов.
Иван наблюдал, как подозреваемый медленно, даже можно сказать, аристократично, пережёвывает пищу, понемногу отпивая кофе. После окончания молчаливого застолья Иван задал Черепанову несколько вопросов по-немецки, на что так же получил и соответствующие ответы. Попросил показать на географической карте место своего пребывания в плену.
– Вы что, изучали в плену карту? – спросил он подозреваемого.
– Нет. Во-первых, меня уже спрашивали, где я находился в Германии, красные чекисты, а во-вторых, как унтер-офицер, да и по своей специальности иногда бывая в штабе армии, я тоже иногда знакомился с топографией.
– Вот, если бы я оказался в руках красных чекистов, меня тоже угощали бы кофе с бутербродами? – всё так же продолжая наблюдать за задержанным, спросил Иван.
– Откуда у вас, поручик, такой пессимизм? Вы что, не верите в нашу и вашу победу? Да и, простите, как же вы, находясь здесь, в глубоком тылу, окажетесь в застенках ВЧК?
– Вы не хотите быть со мной откровенным, но позвольте мне быть откровенным с вами. Тем более что в отличие от порядков на территории, контролируемой большевиками, я здесь могу высказывать вслух своё мнение. Хотя не спорю, может быть, и напрасно. Так вот: ещё два-три месяца назад, когда мы только освободили эти территории от большевиков, мы с ребятами думали, что всё закончилось. Стоит только очистить от этой нечисти Родину, и наступит нормальная жизнь. Всё вернётся на круги своя, восстановятся закон и справедливость. Как же мы ошибались! Всё оказалось не так просто. Кто-то воюет, кто-то на этом наживается, кто-то плачет от наступившей беды, кто-то танцует на крови, продолжая набивать свой кошель! А армия, которая, как нам казалось, к Новому году должна была бы стоять, как минимум, у стен белокаменной, топчется на месте. Взяли Пермь – сдали Уфу! Ладно, хватит лирики. Теперь расскажите вы, с какой целью пожаловали к нам в тыл народной армии? Про плен, про тоску по семье я уже слышал.
– Все военнопленные, господин поручик, почему-то возвращались домой, поэтому, их примеру последовал и я.
В дверь постучался и после разрешения заглянул Окулов.
– Вас срочно просит господин Суворов!
– Хорошо! Этого в камеру!
После того, как Черепанов был уведён, начальник контрразведки впустил к себе заведующего Алапаевской узкоколейной железной дорогой.
– Алексеич! Что происходит?! Зачем ты арестовал моего работника? Паровозов нет! Город замерзает! Завод стоит! Выпусти Черепанова! В конце концов, я могу за него поручиться! Бывший военнопленный, какое он может иметь отношение к твоему ведомству?
– Может, Александр Евграфович. К сожалению, может! И при всём моём желании помочь вам – не могу, пока не могу! Так как пока не уверен, что это не большевистский шпион.
– Не валяй дурака, Ваня! Отпусти мне механика!
– Я вам не Ваня, а ваше благородие, если на то пошло! Вносите залог и забирайте своего большевика! Это моё последнее слово.
Суворов, как ужаленный, выскочил из кабинета поручика Обухова. Но уже через полчаса Ивана вызвал к себе начальник гарнизона города.
– Вы что, поручик, хотите город без тепла оставить?! Не выйдет! На подводах много не навозишь! Тем более конский состав красные у населения позабирали, да и мы, грешные, к этому делу руки приложили! Какие у вас есть доказательства и доводы, что Черепанов – большевистский шпион?
Иван, войдя к Парфёнову, заметил в его кабинете, кроме Суворова, ещё одного субъекта в штатском.
– А я перед вами отчитываться не обязан, ваше высокоблагородие! Я подчиняюсь начальнику контрразведки полковнику Белоцерковскому, находящемуся в Екатеринбурге! Все вопросы к нему! А что касается подозреваемых и моих действий по отношению к ним, то ведь я и вас могу привлечь в качестве последних!
– Что?! Я этого так не оставлю! Вот, – указал подполковник на человека в штатском, – у меня сидит корреспондент газеты «Уральская жизнь», специально прибывший в Алапаевск узнать, как соблюдается законность, провозглашённая Верховным!
– Разрешите мне проверить документы этого корреспондента и задержать его до проверки насчёт его работы в столь известной газете!
– Это уж слишком, поручик! Советую вам не забываться! Я срочно свяжусь с Губернским центром по поводу вашего самоуправства! Можете быть свободным!
И кивком головы Парфёнов указал Ивану на дверь.
Только поручик Обухов пришёл к себе в кабинет, как к нему постучали, и знакомый голос спросил разрешения зайти. На пороге стоял Александр Закайдаков.
– Проходи, садись! Как раз кстати. Вот скажи, Саша, говор саксонских немцев очень отличается от силезских?
– Вообще-то говор каждой из земель резко отличается друг от друга. Разные диалекты, Ваня. А что?
– А поведение, привычки, национальные кухни, быт, культура, одежда, обиход и прочее?
– Это как бы… не совсем Европа, что ли… Но кое-что, конечно, можно выделить.
– Не в службу, а в дружбу, ты мог бы поприсутствовать при допросе одного типа?
– Надеюсь, после этого ты не зачислишь меня в свой штат, а то ведь я не готовил себя к службе в вашем ведомстве. Он что, большевик?
– Вовсе не обязательно. Большевики используют и эсеров, и меньшевиков, не довольных приходом к власти Колчака, да и просто беспартийно красных. Так вот, я думаю, используя твоё знание жизни в германском плену, думаю на чём-нибудь его поймать. Мне нужно за что-нибудь зацепиться. Если это действительно такой же, как ты, пленный, он пойдёт домой.
– Ладно, согласен.
– Вот и хорошо. Давай завтра приступим!
На столе неожиданно резко зазвенел телефон. Иван быстро поставил печать на документ Закайдакову, махнул рукой, давая понять, что на сегодня прощается, и взял трубку. На проводе был полковник Белоцерковский.
– Что там у вас произошло, поручик, с начальником гарнизона?
– Да ничего. Просто я исполняю свои обязанности, а его высокоблагородие изволило вмешаться в ход дознания, пришлось дать отпор.
– Вы это бросьте! Это окопный психопат, к тому же контуженный, он уже отправил депешу Верховному! Конечно же мы её перехватили, но, боюсь, что одной депешей может не закончиться. Вам надо, чтобы приехала комиссия разбираться?! Мне – нет! Да и вам тоже, поручик. На основании чего вы задержали этого рабочего, из-за которого разгорелся весь сыр-бор?
– Я уверен, что это большевистский шпион. Ну, не может наш простой мужик так литературно шпарить по-немецки! Все бывшие военнопленные говорят с нашим деревенским алапаевским акцентом, а этот же прямо шпарит как по-зазубренному. И карту Германии знает, а откуда простому унтеру так ориентироваться по карте иностранного государства?
– Тем не менее отпустите его, поручик, и установите наблюдение! Если наверняка появятся сведения, что он связан с большевиками, тогда и арестовывайте, как говорится, с поличным. Тем более, как мне известно, у вас там газетчик. А они могут развести такую вонь, что нам от попрёков союзников, что, мол, мы устроили диктатуру, будет тошно! Ведь Верховный провозгласил свободу слова, неприкосновенность личности и прочие демократические принципы.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Разрешите тогда мне не позже завтрашнего дня прибыть к вам и подать рапорт о моем освобождении от этой должности и отправке на фронт.
– Я это сделаю, если вы завтра же мне представите замену! Свободны!
В тот же день поручик Обухов, забрав беременную Елену и распрощавшись с отцом и матерью, вместе со старшим унтер-офицером Алексеем Старцевым покинул Алапаевск. Старцев отправился в свой 16-й Ишимский полк, оперирующий на Вятском направлении, а Иван, отвезя Елену в Омск, явился к воинскому начальнику и попросил отправить его на южную часть фронта, где он гарантированно не встретился бы со своим братом. Вскоре он получил то, что хотел: предписание отправляться в 43-й Сибирский полк. А вместо поручика Обухова на место начальника Алапаевской контрразведки и председателя следственной комиссии был назначен раненный, но уже выздоравливающий прапорщик Евгений Таланкин, приходившийся свояком бывшему алапаевскому красному военкому. Так причудливо переплетались судьбы и тропы Гражданской войны.
Тем временем прибывший корреспондент «Уральской жизни», переговорив с подполковником Парфёновым о настроении в городе, о расследовании убийства великих князей, об обучении солдат в учебном батальоне, попросил разрешения побеседовать с арестованным рабочим, которого должны были освободить. Газетчик желал узнать, как с Черепановым обращались на допросах, да и вообще порасспросить, как ему жилось в плену.
Начальник гарнизона незамедлительно дал распоряжение принявшему дела у Обухова прапорщику Таланкину, освобождающему Черепанова, отвести для беседы корреспондента с задержанным отдельную комнату и заодно показать тюрьму, где содержатся арестованные, подозреваемые в большевизме.
Обладая чутьём Ивана Обухова, который наверняка нашел бы способ подслушать беседу газетчика с Черепановым, или имея в арсенале современные технические устройства прослушивания, можно было бы услышать следующий разговор:
Поздоровавшись, корреспондент произнёс:
– Давайте закурим! – И протянул папиросу Черепанову.
– Простите, я предпочитаю свои, заграничные. – И Герман, достав из кармана пачку германских сигарет, протянул своему собеседнику.
Таким образом, пароль для связного из центра был произнесён.
– Как вас содержали в тюрьме, мне уже понятно. Даже сигареты не отобрали! Поздравляю! И поскольку у нас мало времени, приступим к делу! Итак, по нашим сведениям, заслуживающим доверия, вскоре, минимум через полтора месяца, Колчак начинает своё весеннее крупномасштабное наступление. К фронту подвозят оружие и боеприпасы. Все учебные и запасные части начинают перебрасывать на запад. Уйдёт скоро батальон и из Алапаевска. Тут вам и карты в руки! Этот партизанский отряд, или коммуну, называйте, как хотите, мы не зря кое-чем снабжали. Пора вам вступать в командование этими людьми! Вы должны начать действовать так, чтобы колчаковскому тылу стало тошно! Чтоб больше ни одной запасной части они на фронт не перебрасывали, а, наоборот, снимали бы… В общем, задание самого товарища Дзержинского – взорвать белогвардейские тылы изнутри. Именно здесь в этой войне будет коваться победа.
– Хорошо, но мне надо для нашей же пользы отремонтировать здесь хотя бы два-три паровоза. И необходимо время, чтобы обуздать тот сброд, который собран в этом отряде – ведь он состоит на две третьих из колчаковских дезертиров.
– Форсируйте! Насчёт паровозов не очень-то старайтесь, они ведь могут быть использованы и против вас! Что касается сброда, то я верю, что вы справитесь. Комиссар Коробкин уже поработал, А насчёт дисциплины, то, как нам известно, у вас характера не занимать! В общем, выполняйте. Это приказ! А мне пора.
И «корреспондент» громко сказал, чтобы было слышно в коридоре:
– А как дела у других арестованных, как они содержатся?
– Это надо спрашивать у господина начальника, я сидел в одиночке!
И уже через пять минут Герман Ефимович Черепанов покинул грозное помещение на Синячихинской улице и направился домой.
В депо снова закипела работа, а уже спустя неделю-другую Алапаевск, как в старые добрые времена, огласили бодрящие и протяжные гудки паровозов. Сначала паровоз забегал по заводским линиям, перегоняя вагоны с чугуном и железом на станцию для погрузки в стоявшие там порожняки. Затем начал сновать маневровый паровоз у вокзала, пыхтя и расталкивая по путям вагоны, распределяя их по составам согласно назначению грузов. А ещё спустя некоторое время был подан порожняк на узкоколейку для отправки в тайгу за дровами. В городе даже заводские трубы задымили как-то по-особенному. Услышали отголоски этих гудков и в таёжном лагере. Однажды вечером как всегда внезапно появившийся комиссар Коробкин подозвал к себе Романа и сказал:
– Завтра поутру прибудет паровоз с лесорубами! К тебе просьба: возьми человек пять и смотайся туда, там груз кое-какой надо принять. Он в тендере[43] за паровозом, если что. И у машиниста закурить попроси!
Наутро Роман, растерев лицо снегом и разбудив Фёдора и ещё троих парней, отправился к узкоколейке. Подошли как раз вовремя. С грохотом проехав перед ними, паровоз остановился в километре от них. Не прячась, они прямиком вышли к нему. Из прицепленного пассажирского вагона выходили рабочие, вынося пилы и топоры. Паровоз стоял под парами. Возле него топтался машинист. Подойдя к нему и поздоровавшись, партизаны стали закуривать. Роман спросил у машиниста махорки. Тот, достав клочок газеты, высыпал из кисета горсточку махорки и, свернув, протянул Роману.
– Где груз?
– Тришка, давай ящики из тендера.
Высунувшийся кочегар один за другим сбросил три ящика. Затем протянул тяжёлый свёрток.
– Завтра вечером на перегоне верстах в пяти отсюда, там, где буреломом лес покорёжило, я порожняк за дровами погоню. И за этими – машинист махнул рукой в сторону лесорубов – сбавлю ход. В общем, человека вам надо встретить. Может, ещё кое-что подбросим.
Вечером следующего дня Роман опять вместе с Фёдором и двумя подростками, сыновьями убитых большевиков, в условленном месте встречали поезд. Поезд, как и говорил машинист, сбавил ход, и сначала с него сбросили ящик, затем спрыгнул человек, а за ним ещё двое парней в солдатской форме со споротыми погонами. Подойдя, спрыгнувший поздоровался.
– Герман Черепанов! – Представившись, протянул руку Роману. – Ведите в ваш лагерь! Воевать будем! Хватит, наотдыхались!
– А кто ты такой? Почему отдыхать мне запрещаешь! – тут же осведомился Фёдор.
– Я ваш командир! Один из уполномоченных самим председателем ВЧК товарищем Дзержинским! Вот мандат! – И Черепанов поднёс своё удостоверение к глазам недоверчивого крестьянина.
По дороге он расспросил партизан о настроениях в лагере, о том, чем они занимались, живя в лесу, о численности дезертировавших колчаковцев и о дезертирах из Красной армии. Спросил, сколько идейных, на кого можно положиться. Когда пришли в лагерь, то Черепанов, отказавшись от предложенного ужина, собрал лидеров групп на совещание, конечно исключив белых дезертиров. Но те, занятые своими делами, толком не обратили на это внимания, отнеся Черепанова к очередному связнику, приехавшему из города. Что же касается самого Германа, то последний сразу же устроил разнос собравшимся за никудышную охрану лагеря.
– Никаких постов! Да вас хоть сейчас бери в плен! Подойдет взвод, наставит пару пулемётов – и всё!
Просмотрев списки, Черепанов предложил разбить отряд на три взвода. Пока решили так: будет взвод пехоты, возглавляемый Павлом Рыжих, взвод подрывников под командованием Петра Мокина, и взвод Романа, который к весне должен будет обзавестись конским составом. Будет и особый отдел, возглавляемый товарищем Рудаковым. В присланных ящиках оказались патроны, капсулы для гранат, сами гранаты, ящик с винтовками, а в свёртке – ручной пулемёт «льюис». Ранним утром было решено провести смотр отряда, для чего всем надёжным партизанам раздадут оружие. Поляна для построения будет под пулемётным прицелом. Пулемёт поручили установить Рудакову с двумя его товарищами. Всех дезертиров, как красных, так и белых, раскассировали по взводам и по отделениям в строгой пропорции с надёжными бойцами, пришедшими в лагерь по идейным соображениям, либо жестоко обиженными белой властью. Среди обиженных было особенно много членов семей расстрелянных большевиков, отступивших с Красной армией советских работников или просто добровольцев или даже мобилизованных в Красную армию жителей Алапаевского горно-заводского округа.
Утром, чуть забрезжил зимний рассвет, те, на кого можно было положиться командованию, разбуженные раньше других, прошли по землянкам и у всех спящих собрали оружие. И начали побудку. Не понимая, в чём дело, люди, нехотя и лениво потягиваясь, выходили сонными из землянок, снегом протирали лицо и строились так, как им показывали Коробкин, Федорахин, Мокин и Рыжих. Но, как и предусмотрели командиры, выполнять эту первую команду пожелали далеко не все. Двое партизан, отойдя в сторону, помочились на кусты и, демонстративно подобрав сучья, начали разводить костёр, поставив котелок со снегом. Из одной землянки вообще никто не поднялся. Тогда перед вырастающим строем вышел Черепанов и громко объявил о своём прибытии и вступлении в командование отрядом. Затем направился к тем двоим, что игнорировали построение.
– А вам что, особое приглашение требуется? – И с этими словами пнул по котелку. Опрокинувшийся котелок залил костёр, обрызгав при этом одного из сидевших у костра партизан. Тот, вскочив, начал отряхиваться. Черепанов, схватив второго за шиворот, пинком под зад отправил в сторону строя. Отряхнувшийся, зло оскалив зубы и выхватив нож, кинулся к Черепанову, но Герман, ко всему готовый, спокойно достал из кармана наган и выстрелил. Нападавший рухнул у его ног. Его рука застыла в замахе…
Тотчас же прозвучала пулемётная очередь, и один из бросившихся из строя на помощь своему товарищу так же замертво рухнул в снег. Строй застыл. «Жестоко, но, видимо, только так можно навести порядок», – подумал Роман. Тем временем Мокин начал барабанить в дверь землянки. Она слегка приоткрылась и оттуда высунувшаяся голова спросила:
– Чего шумишь? Чего тебе не спится?
– Всем был приказ построиться! Вас это не касается?
– А вот этого ты, паря, не нюхал. – Из-за двери показался огромный кукиш, и дверь захлопнулась.
– Ну-ка, брось туда гранату! Лучше две, чтобы всех на куски порвало! – крикнул командир.
Тотчас же Мокин, подхватив две гранаты, протянутые комиссаром Коробкиным, подошёл к дымоходу и, громко предупредив саботажников, швырнул туда одну за другой две гранаты. Тотчас же, сшибая друг друга, из землянки даже не выбежали, а вылетели пять человек. Громыхнул взрыв, и землянка осела. Не успевшие как следует одеться партизаны, растерянно моргая глазами, встали в строй.
– Высшими органами советской власти я назначен командовать вашим отрядом! Отныне отряд включён в партизанское движение части России, подконтрольной колчаковскому правительству. На наше партизанское подразделение распространяются все указы и приказы командования Красной армии и действуют все директивы и резолюции советского правительства, – твёрдо поставив точку, окончил свою краткую речь Герман Черепанов. – Вопросы есть?
– Вы большевик? – робко спросил кто-то из молодёжи.
– Нет. Говорю как есть: я беспартийный. Просто сочувствующий советской власти. Считаю, что порядок в России на данный момент могут восстановить только большевики, и хочу, чтобы поскорей окончилось это кровопролитие, чтобы приступить к мирному труду. Вот и вся моя программа. Думаю, что большинство из вас придерживается такой же позиции.
Потом перед всеми выступил комиссар Коробкин. Заверил, что не сегодня завтра Красная армия двинется в наступление, а чтобы приблизить освобождение родного края и всем разойтись по домам, вернуться к своим семьям и к мирному труду, отряду необходимо начать действовать. Для чего нужны не только сознательность, смелость и другие боевые качества, но и революционная дисциплина. Кто-то из строя робко спросил:
– А ну как Красная армия не двинется в наступление, а таки продолжит смазывать пятки подале Вятки?
– Тогда рано или поздно колчаковские власти выловят тебя и расстреляют по приговору военно-полевого суда! А посему лично ты и другие желающие могут хоть сейчас отправиться и сдаться в городе начальнику гарнизона, и вас благополучно отправят на фронт, в окопы, искупать вашу вину! – резко пояснил комиссар. – Теперь вам ясна диспозиция? И вот чтобы не получилось так, что Красная армия отступала бы, а не наступала, мы бездействовать с вами далее не могём. Что касается вашего права явки с повинной к белогвардейским властям, то желающие могут воспользоваться этим правом только сейчас! Так как далее это будет рассматриваться как дезертирство и предательство. Вы же не дети и понимаете, что будете знать места нашей дислокации, наши продовольственные базы, наше вооружение и численность и прочие военные секреты, посему попытка сдачи уже будет караться по законам военного времени.
После речи Коробкина перед строем были прочитаны пофамильные списки, кто отныне в каком подразделении. Также новый командир огласил свой первый приказ:
«В силу того что учебный батальон на днях покидает Алапаевск, будут прочёсаны окрестности алапаевских лесов. В том числе и этот отдалённый участок. Отряд пока не может вступать в боевое столкновение с регулярными армейскими частями. А посему отряду надлежит передислоцироваться для продолжения своей реорганизации».
В то же утро землянки были разрушены. Лагерь прекратил своё существование, а отряд перебазировался в сторону поселка Ясашная, по направлению к Нижнему Тагилу.
Подполковник Парфёнов собрал у себя в приёмной всех офицеров гарнизона на последнее собрание. Новый начальник контрразведки и председатель следственной комиссии, гладко выбритый, в наглаженной форме, встал перед зеркалом. После выписки из госпиталя на амбулаторное лечение Евгений Таланкин поселился в доме у своей родной сестры, нисколько не смущаясь, что ее муж был родственником товарища Павлова, большевистского военного комиссара города и округа.
– Ты, Женичка, смотри там, не переусердствуй с подследственными, а то я даже, право, не знаю, как после войны вас помирить с Серёжей! – причитала сестра.
– Кстати, Вика, что слышно о Сергее, как он там, в Москве, вылечился?
– Ты же знаешь, слухи всякие ходят! Я надеюсь на лучшее.
– Ладно, ты там насчёт дружков мужа не беспокойся! Зверствовать я не собираюсь! Наоборот, тут вчера ко мне жена Ветлугина обратилась: семья бедствует, голодает без кормильца, так я поручил помощнику рапорт подать начальству, чтобы его выпустили! Какой от него прок большевикам? Да и сняли ведь его красные перед отступлением с должности коменданта Нейво-Шайтанки. Так что пусть твой Серёжа впишет это мне в заслуги!
Ещё вчера, принимая дела при вступлении в должность, Таланкин столкнулся в коридоре с Александром Окуловым и спросил, что входило в его обязанности. Получив ответ, что тот ведал охраной и конвоированием арестованных на допросы, тихо, но твёрдо сказал бывшему мяснику:
– Наслышан я и о других твоих негласных обязанностях. Так вот, заниматься будешь только тем, о чём ты мне сказал сейчас. Заплечных дел мастера мне без надобности. Отныне всё будет делаться по закону. Понял меня, мясник?!
И, не обращая внимания на замешательство Окулова, пошёл дальше.
Наодеколонившись, прапорщик отправился к начальнику гарнизона. В приёмной уже все были в сборе.
– Опаздываешь, как всегда, Женька! – по-свойски кинул ему начальник караульной команды поручик Иванов.
– Вот именно, прапорщик! Поэтому я и оставляю начальником гарнизона, несмотря на многочисленные нарушения дисциплины, и исполняющим обязанности, в том числе и по старшинству, поручика Иванова. Так что прошу любить и жаловать! – парировал теперь уже бывший начальник гарнизона Алапаевска подполковник Парфёнов.
И, указав на сидевшего в штатском, обратился к Таланкину:
– Познакомьтесь, это следователь и новый начальник милиции третьего района коллежский асессор Братухин. Вот он и будет вести все следственные дела, и вам, прапорщик, не придётся, как Обухову, слишком много брать на себя!
Последние слова он проговорил нарочито медленно, словно растягивая гласные.
– Перед своим выступлением на фронт я для очистки местных лесов отправил туда две роты своего батальона, чтоб покончить с этой бандой дезертиров, которая последнее время так докучает. Всё, господа офицеры, завтра ранним утром мы выступаем! Счастливо оставаться.
В это же самое время, когда Владимир Александрович Парфёнов проводил своё последнее офицерское собрание Алапаевского гарнизона, на станции Ельничная выгружались отправленные для прочёсывания леса две роты его учебного батальона. Георгиевский кавалер Первой мировой войны капитан Фёдоров, командовавший этим отрядом, сходу бросил бойцов в лес. А привезшему их машинисту приказал под вечер снова прибыть на это же место, чтобы их забрать, Военные подразделения, охватив территорию, которую ещё недели три назад указали осведомители поручика Обухова, углубились в тайгу. Из самого села были взяты несколько местных жителей в качестве проводников к лагерю. Но когда солдаты вышли к поляне, где должны были находиться бандиты, то им предстала картина брошенного лагеря с разрушенными землянками и старыми костровищами, уже слегка запорошенными снегом. Тогда капитан, разделив одну из рот повзводно, отправил ее подразделения в разные стороны. Один взвод с пулемётом двинулся по следам ушедших партизан. Сам же капитан с одним из взводов и двумя офицерами, Проскуряковым и Талалайкиным, остался в брошенном лагере.
Офицеры раскинули раскладной стол, выставив на него небогатую снедь, состоящую из двух селёдок, круга колбасы, четверти буханки хлеба и небольшой банки, наполненной первачом. Разлили по кружкам, чокнулись за успех операции и выпили. Проскуряков попытался ещё было плеснуть, но Фёдоров лёгким движением руки остановил последнего.
– Подожди, прапорщик, мне ведь доклад ещё вечером делать подполковнику, а он трезвенник, даже запаха не переносит! Так что уж без меня.
– Все бы были такими офицерами, как подполковник, может быть, и победили бы большевиков, – лениво зевнув, изрёк поручик Талалайкин. – Плесни вон лучше солдатикам по глотку!
– Не стоит! Оставь до вечера, пригодится. Я после доклада зайду. Ведь завтра на фронт, а будем ли там живы, одному Богу известно.
– А ему теперича не до нас, вон его большевики как поносят! – ответил Проскуряков.
Пока офицеры вели свой неспешный диалог, группы, отправившиеся на разведку и поиски скрывшихся партизан, отойдя подальше от лагеря, не сговариваясь, останавливались и располагались на привал. Поглощая свои обеденные пайки, солдаты уже и не думали о дальнейших поисках. А кое-кто, не боясь близости командиров, даже разжёг костры. Но дым костров, конечно, не ускользнул от офицерских носов и глаз.
– Вот сволочи! Наверняка они далее трёх вёрст и не пошли! – саркастически изрёк Талалайкин. – Тайга большая! Где их сейчас искать, тут не токмо дня не хватит, а подишь ты, на цельный месяц застрять можно.
– В общем, так: докладываю подполковнику, что банды в указанном месте дислокации нет! – изрёк капитан. – И поблизости тоже. Похоже, они вообще ушли из нашего района, а за другие районы наш гарнизон не отвечает. Вот так! И чтобы перед подполковником разногласий между моим докладом и вашими разговорами не было, точка!
Вечером вновь собравшийся отряд погрузился в вагоны, и прибывший паровоз привёз их в город. Никто из командиров не обратил внимания на пахнувшие костром шинели солдат и исходивший от некоторых воинов запах самогона. А утром учебный батальон, разворачиваемый в полк, покинул окрестности Алапаевского района и двинулся на фронт, где началось весеннее наступление колчаковских войск.
Командиры партизанского отряда столкнулись с новыми трудностями. Утром Черепанов попробовал провести некоторые учебные занятия с расквартировавшимися в Ясашной бойцами, но, кроме молодёжного взвода Романа, никто не захотел подниматься. Многие из партизан, дорвавшиеся до домашнего тепла, полночи отмечали это дело с хозяевами, и им было далеко до идей командира с его учениями. Неохотно выходили из тепла даже те, кто на дух не терпел выпивок. Не для того они ушли в лес от военной службы, чтобы снова ее начать… Герман собрал командиров взводов, команд и комиссара с начальником штаба Ангеновым, который сразу начал жаловаться командиру, что никак не мог заставить ночью стоять на посту часовых:
– Полчаса постоят и смены требуют, а то и вообще уходят!
– Что делать… Мы имеем то, что имеем!
Решено было пустить слух, что по следам покинувших лагерь партизан движутся колчаковцы и надо немедленно уходить. Эту тактику было решено использовать, пока отряд окончательно не выйдет из зимней спячки и не превратится хоть в какое-то подобие боевой единицы. Взводу Федорахина под строжайшим секретом был отдан приказ отойти от лагеря и дать несколько нестройных залпов, взорвать по гранате, а оставшиеся командиры поднимут тревогу.
И это помогло! После выстрелов и взрывов наспех одетые партизаны стали выскакивать из деревенских изб и нехотя, с ленцой выполнять приказы командиров по занятию обороны. Около полудня, немного постреляв, партизаны покинули деревню и, снова приблизившись к Алапаевску, заняли большое село под названием Верхняя Алапаиха[44]. При отступлении у крестьян под расписку было мобилизовано несколько лошадей.
– Как, по-твоему, сгодятся они хотя бы ненадолго для строевой службы? – спросил Романа командир.
– Если только ездить! По сравнению со строевыми это клячи!
– Но нам сейчас не до жиру! Обучай ребят хотя бы на таких. А там понемногу будем работать с населением, может и получше обзаведёмся. В общем, конный эскадрон у нас к лету должен быть!
– Как получится…
– Постарайся, Роман.
В Верхней Алапаихе Черепанов собрал крестьян и, не церемонясь, объявил им:
– У нас есть сведения, причём пофамильно, о тех, кто участвовал в выдаче местоположения партизанской группы в 1918 году. Тех, кто при её разгроме были проводниками у белогвардейцев. Так вот… чтобы заслужить прощение, эти граждане должны добровольно дать в пользование Красной армии своих лошадей! После окончания военных действий кони будут возвращены либо будет выплачена денежная компенсация. В противном случае вас ожидает революционный трибунал.
В ответ начались слезные уговоры крестьян оставить лошадей для весеннего сева, что, конечно, им не помогло. И селяне, чувствовавшие за собой вину, хотя вблизи их села была вовсе не разгромлена, как утверждал партизанский командир, а только рассеяна большевистская группа подпольщиков, в конце концов пожертвовали десятком лошадей…
Из этого села всё тем же методом мнимого преследования противником отряд был поднят и тронулся в путь. Вместе с партизанами, записавшись в их ряды, село покинули и крестьяне, получившие повестки в армию. Пройдя полтора десятка вёрст, на сей раз отряд остановился в тайге, сделав временный лагерь. На следующий день Черепанову и начальнику штаба Ангенову удалось даже провести что-то вроде учений со стрельбой и штыковым боем, приспособив для него мешки, набитые соломой. Ее, конечно, тоже реквизировали у сердобольных крестьян… Держа людей в постоянном напряжении, Черепанов ещё три раза менял места дислокаций, то отходя к Нижнему Тагилу, то смещаясь в сторону Верхотурья, то опять возвращаясь в район алапаевских лесов.
Вскоре стало известно о начавшемся успешном наступлении армии адмирала Колчака. К фронту двинулись запасные части, поползли железнодорожные эшелоны и обозы с боеприпасами и провиантом. Вместе с тем стало известно о полыхнувших антимобилизационных восстаниях в Тюмени и в Туринске. Алапаевские партизаны также решили внести свою лепту в задержку наступления правительственных войск и оттянуть хоть каких-нибудь силы противника на охрану тыла. Посему в середине марта во время очередного привала Герман Ефимович вызвал в свой временно сооружённый шалаш Петра Мокина и Романа Федорахина. В шалаше присутствовали также начальник штаба Ангенов и Коробкин.
– Как у тебя со взрывчаткой? Твои готовы? – спросил командир у Мокина.
– Смотря к чему! Что касается железки, то всё отработано до мелочей!
– Сегодня ночью выступаете в район горы Ялунихи, завтра под утро туда должен следовать воинский эшелон.
Тут вмешался Ангенов:
– Там есть поворот, где дорога заворачивает в горы и где в самый раз его и пустить под откос! – Он ткнул пальцем в карту, где змейкой вилась железная дорога. – Правда, там мост совсем рядом, на нём усиленная охрана. Но это задача Федорахина и его орлов – прикрыть вас, приняв огонь на себя. Он даст вам уйти и, нейтрализовав охрану, уйдёт сам. Выполнишь, Роман?
– Выполню! – коротко ответил Федорахин.
– Идёте все на лыжах, погода ещё, слава Богу, позволяет! Надеемся, приказ ясен! Идите, собирайтесь, возьмите сухие пайки и вперёд!
И комиссар похлопал обоих по плечам. Сборы были недолгими. Роман не стал брать с собой весь взвод, насчитывавший к этому времени шестьдесят бойцов, а взял лишь десять партизан, которые, на его взгляд, были самыми лучшими лыжниками. Выпросили ручной пулемёт, и, после того как бойцы команды Мокина нагрузились взрывчаткой, отряд выдвинулся в обход города с юга, к подножью горы Ялунихи.
Прибыли, когда уже забрезжил рассвет. Роман занял позицию в семидесяти метрах к верху от подножья горы – здесь хорошо просматривался освещённый мост. Видны были и охранявшие его, и даже отчётливо виднелись двери будки обходчика – там, очевидно, находилась смена. Бойцы также пристроились в вымоинах, наполовину заполненных снегом.
Роман поудобней пристроил пулемёт. Всмотрелся вдаль, к повороту, где должны были копаться с закладкой изготовленной мины бойцы Мокина, но ничего не увидел. Про себя подумал: «Ладно, каждый выполняет свою задачу. Мы свою выполним». Ещё полностью не рассвело, когда со стороны Алапаевска загудел паровоз.
– Идёт! Только не с той стороны почему-то – не с Сибирской магистрали, не из Екатеринбурга, а со стороны Тагила, с Перми, – проговорил Фёдор.
– Значит, рванут этот! А какая разница, кого отправлять под откос, оттуда он или отсюда! Командирам нужен шум, Федя, – бросил Федорахин.
Раздалось нарастающее в приближении пыхтение паровоза и стук вагонных колёс. Вот уже вагоны простучали по мосту… Партизаны увидели теплушки вперемешку с освещёнными пассажирскими вагонами. Состав быстро приближался к повороту. Вот завернул паровоз, вот начали втягиваться в горный проход вагоны. И тут яркий столб пламени и грохота осветил предутреннюю темноту и тишину. Скрежет и треск ломающихся и катящихся под откос вагонов явились продолжением взрывного грохота.
– Огонь! – скомандовал Роман.
И тут же вместе с треском пулемёта раздались нестройные залпы винтовок, нацеленные на мост. Заметалась охрана. С предгорья хорошо было видно, как в городе стали зажигаться огни. Вскоре охрана очистила мост, полностью перебралась и сгруппировалась на левом берегу и стала растягиваться в цепь. Затем, видимо по приказу, она стала наугад отвечать на выстрелы партизан.
– Всё, уходим!
Прошло минут пятнадцать. Мокин уже должен был быть чуть ли не у Максимовки. Партизаны, вскинув за спины винтовки и встав на лыжи, растворились в предутренних сумерках. Миновав верхушку горы, они устремились к лесу. Вскоре и весь отряд, собравшийся за Максимовкой, двинулся из Алапаевского района.
Как выяснится позже, партизанами был взорван санитарный поезд, перевозивший раненых белогвардейцев в тыл. Иванов и Таланкин, собрав всё, что осталось после ухода учебного батальона, прибыли к месту крушения. Увидев следы лыж, вызвали дополнительно солдат польского дивизиона, стоявшего в соседней Салде. Поляки, пройдя по лыжным следам до границы Алапаевского района, вернулись обратно. Польский офицер сообщил Иванову:
– Поручик, они покинули ваш район. Давайте телеграмму в Реж и Екатеринбург, пусть этих бандитов встречают там, а мы с вами выполнили возложенную на нас миссию – вытеснили их из района, а за остальные территории мы не отвечаем!
И все вернулись к своим местам дислокации. На месте крушения остались лишь ремонтная бригада железнодорожников, да санитары, которые грузили тяжелораненых на подводы и перевозили в Алапаевскую земскую больницу. Легкораненые сами понуро брели в сторону города.
Тем временем отряд Черепанова, сметая и разоружая в Деево, Арамашево и других селах местные дружины самоохраны, вступил в Режевский район. Затем, развернувшись к югу, совершил налёт на станцию Богданович, расположенную уже на Сибирской железной дороге. Взорвав значительный участок пути, разграбив стоявшие на станции вагоны с боеприпасами и обмундированием, черепановцы подожгли вокзал и повернули обратно на Реж. Затем они отклонились в сторону Екатеринбурга и заняли посёлок Монетный. И, снова мобилизовав там ещё с десятка два лошадей, устремились по тропам между Невьянском и Верх-Нейвинском в леса горного Урала. Там решено было некоторое время переждать ответную реакцию Колчаковских властей, а заодно и пересидеть распутицу, чтобы с новыми силами, отдохнувшими и пополнившими запасы провианта, вернуться обратно к родному Алапаевску.
Погоня из Богдановича и выступивший охранный батальон из Екатеринбурга, дойдя до Монетного и потеряв преследуемых партизан, вернулись обратно ни с чем…
… Законы природы неподвластны законам войны. Даже в самый жестокий военный год наступает май. Хотя, как писал Максимилиан Волошин как раз о трагическом времени Гражданской войны, «…но в ту весну Христос не воскресал».
В мае 1919 года окончательно просохла земля, стал одеваться в зелёные одежды лиственный лес, а его опушки, поляны и луга начали покрываться цветными коврами. Лесная чаща наполнилась весёлым весенним шумом, призывным брачным праздником птиц…
Партизанский отряд, к тому времени насчитывавший уже до трёхсот бойцов, вновь появился в окрестностях Алапаевска и встал лагерем на старом месте в районе села Ельничного. Роман теперь был назначен командиром партизанского эскадрона, полностью укомплектованного конским составом. Десятого мая его вызвали к командиру в импровизированный штабной шалаш, где уже находились начальник штаба Ангенов, комиссар Коробкин и Евгений Рудаков, который теперь был начальником особого отдела. Все склонились над разложенной на чурбаке картой Алапаевского округа и района.
– Наступление колчаковцев выдохлось. На днях начинается контрнаступление Красной армии по всему восточному фронту, – начал Черепанов. – Так вот, нам необходимо поддержать его здесь. Товарищи из Сибири тоже нам помогут. Для этого мы отправляем группу на север, в Верхотурском направлении, на берега реки Тагил, чтобы наделать там шума. И твой эскадрон бросаем по деревням на берегах Нейвы, в небольшой рейд, дабы показать белогвардейским властям, что мы живы и открываем второй фронт здесь, в их тылу. Вот так! Справишься?
– Без проблем! Разрешите начать подготовку? – бодро ответил Федорахин.
– Да. На подготовку остаток сегодняшнего дня и ночь, наутро выступаете! Выходите прямо к Нижней Синячихе, с неё и начнёте. Дружина самоохраны там небольшая, почти всех забрали на фронт. Действуйте по обстоятельствам. Окажут сопротивление – уничтожайте, как врагов, если не будут стрелять – никого не трогать. И возьмите два ручных пулемёта из нашего НЗ – пригодятся. Может, действительно повоевать придётся.
Наутро отряд выступил в указанном командованием направлении.
К полудню, разделившись на четыре группы, партизаны с гиканьем ворвались в Нижнюю Синячиху. Узнав у первого встречного, где живут староста, старший милиционер и командир дружины, Роман отправился к старосте, а Фёдору приказал привести туда же старшего милиционера Ячменёва и начальника дружины. Староста уже встречал Федорахина у ворот своего дома – вышел, услышав шум. Подъехав к нему на коне и остановившись в устрашающей близости, Роман спросил:
– Ты понял, кто к вам пожаловал?
– Да уж понял, чего ж не понять!
Вскоре появилось и остальное местное начальство. Начальника самоохраны, старшего милиционера и председателя местной следственной комиссии привели прямо с полевых работ.
– Иду за плугом – слышу топот, как будто цельный табун скачет… – Командир местной самоохраны шёл рядом со спешившимся Фёдором, мирно с ним беседуя. Роман, строго глянув на пришедших, отдал свои распоряжения:
– Соберёшь сход, пусть нас накормят обедом, и мы пойдём дальше на Ирбит! Но сначала восстановим у вас советскую власть. Мы – передовой отряд, а вслед за нами, учтите, идёт пехота!
– На полях сейчас все. Время нужно, чтобы их собрать… – начал было староста.
– Исполняй! Как видишь, мы вам зла не чиним, хоть вы и служите белым. Сколько наших на смерть осенью отправили? – Федорахин зло глянул на начальника самоохраны и на председателя следственной комиссии.
Староста, не желая больше распалять красного командира, поспешил выполнять его требования. Федорахин, махнув рукой одному из партизан, приказал следовать за старостой, чтоб последнему не взбрело в голову саботировать приказ. Повернувшись к остальным местным начальникам, также отдал распоряжения:
– Ты, Ячменёв, немедленно отправишься в город и скажешь там коменданту района, что здесь восстановили советскую власть. Это же мы сделаем и в других сёлах, в том числе и в самом Алапаевске, пусть подготовит гарнизон к сдаче.
– Мне как, на лошади или пешком идти? – спросил старший милиционер.
– Бегом! Или ещё не понял! – выхватив из ножен шашку, крикнул Роман.
Ячменёв сначала попятился, не спуская глаз с обнажённой шашки, потом бочком, бочком, а затем уже побежал в сторону дороги, ведущей в город.
– Теперь с вами. Где дружинники?!
– Все в поле! Кто сейчас бездельничает? Разве что дезертиры, которые по лесам прячутся, – со спокойным достоинством окинув взглядом Федорахина, ответил командир дружины. Он единственный из односельчан держался уверенно, не выказывая растерянности.
– Ты говори, да не заговаривайся! Мы тебе не дезертиры, а красные партизаны! – ткнул его кулаком в бок Фёдор.
– А плевать я хотел на ваших красных. Настоящие ваши красные большевики ой как далеко, их ещё осенью отсюда погнали так, что у них пятки сверкали! А вас иначе как дезертирами я не назову, сам видел среди ваших тех, кто бежал после объявления мобилизации. И большевистской, и белой!
Один из партизан скинул с плеч карабин, передёрнув затвор. Но Роман остановил его.
– Отвечать он будет, когда установится советская власть! Она с него и спросит.
И, обращаясь к командиру дружины, сказал:
– Вот что, мы не тронем ни тебя, ни твоих дружинников, даже разоружать вас не собираемся. Не нужны нам ваши берданы. Видишь, у нас вон даже пулемёты имеются! Но упаси Бог кого-нибудь из твоих вояк сделать по нам хоть выстрел, хоть попытку выстрела – вы оба, вместе с тем, кто на нас покушался, будете не расстреляны даже, а повешены!
И, обратившись к Фёдору Крюкову, приказал:
– Под арест его и председателя следственной комиссии! И охрану с пулемётом к ним приставь.
Через полчаса собрался сход. Роман, гарцуя перед собравшимися на лошади, произнес небольшую речь о наступлении Красной армии, объявил о восстановлении в Синячихе советской власти и предложил сходу выбрать ревком. Крестьяне ответили ему вначале молчанием, а затем недовольным тихим ропотом, который стал усиливаться.
– Мне с вами возиться некогда! Не хотите сами – тогда я назначу вам председателя, совета и ревкома. Вот он будет вашим председателем! – и Федорахин ткнул пальцем в старосту.
Партизаны захохотали.
– Сам изберёшь себе ревком. А теперь, как обещал, корми нас обедом, и мы прощаемся.
Староста, растерянно заморгав глазами, засопел. Такой оборот дела был ему совсем не в радость. Теперь придётся оправдываться и перед белыми властями, и перед своими мужиками – ведь накормить целую сотню партизан пообещал командиру красных! А за чей счет – конечно же селян…
После обеда отряд выступил по привычному сценарию и занял к вечеру село Останинское, где и заночевал. А с раннего утра его эскадрон торжественно вступил в родную для Романа деревню Бучина.
Роман сразу же проехал к дому. Поздоровался крепко за руку с отцом. Обнял мать, подкинул на руках младшего брата, поцеловал сестру Лидку. Мать заплакала – не то от радости, не то переживая за дальнейшие события. Роман не обратил внимания на её слёзы и не пытался успокоить. Он отвёл отца в сени и, не давая ему ничего сказать, заговорил первым:
– Вот что, тятя! Мы здесь ненадолго! Как говорится, оттягиваем на себя части противника, которые он должен бросить в помощь своему фронту. Красная армия, если ты не знаешь, перешла в наступление. Так вот, мы скоро уйдём, а ты немедленно запрягай всё, что имеется, и увози всех на дальние покосы. Уже скоро вслед за нами наверняка грянут каратели.
– Подлец ты, Ромка! На что нас всех обрекаешь! Люди пахать землю начали. Скоро сев будет, а нам по лесам прятаться?! Не пустил бы тебя в дом, да мать жалко! Зараз уходи! Только попадёшься где подале от дома, знай – убью, собственными руками убью!
– Что ж, убивай, батя, а власть, так и знай, наша с дядей будет!
И пошёл со двора, стараясь не слушать материнских причитаний. А Михаил Иванович, бросился запрягать лошадь, с отчаянием крикнув жене:
– Да не вой! Не поминки ещё! Вырастили помощничка…
Тем временем на площади, как до этого в Синячихе, собрался сход. Красный командир объявил о восстановлении во всём районе советской власти и поставил вопрос об избрании ревкома. Тут взял слово дядя Гордей, уже наговорившийся с партизанами и давно рвавшийся спросить командира о его планах.
– А что же вы, Роман Михайлович, опять уйдёте в лес после того, как власть восстановите?
– Нет, дядя Гордей, мы идём брать Ирбит, а следующая за нами пехота уже занимает Алапаевск!
– Брехня! – крикнул кто-то из толпы. – Мы только оттуда, там праздник в разгаре, в парке гуляют и спектаклю показывают. Песни поют, и синематограф работает.
– Мне тут некогда с вами, мне в Ирбите воевать надо, – крикнул Роман. – Решайте, что ли!
– А что решать, вон Гордей – чем тебе не председатель!
Другой голос выкрикнул:
– Во-Во! А его Глашку в писари к нему!
Толпа захохотала, кто-то даже схватился за бока. Партизаны тоже поддержали крестьян дружным смехом. Все знали, что ни Гордей, ни его жена даже расписываться не умели, палец прикладывали.
– Ну что ж, будь по-вашему. Так и запишем! Только с этих пор чтобы все его распоряжения выполнялись! А узнаю, что будет не так, – держитесь мужики!
– Чем же ты нас пугаешь, Ромка? Это мы тебя за прошлый поджог ещё в суд не стаскали! Так что утри сопли и, давай, со своими драпай! А то из города отряд за тобой выступает.
Федорахин, стараясь не подавать виду, что слова земляков его больно ранят, с достоинством построил отряд и двинулся из деревни.
– Хоть бы в баню сходили, а то просто так уходим, Ромка! – обиженно протянул Фёдор.
– Я в прошлый раз уже сходил. Гранату тебе кто-нибудь подбросит, когда мыться будешь, – и всё!
На краю деревни им попался Бучинин.
– Что, Ромка, к дезертирам подался? Зря, значит, я тебя укрывал! Зря выхаживали! Сколько волка не корми, а он все равно в лес смотрит! – взглянув исподлобья, заговорил купец.
– Дядя, мой вам совет – уезжайте отсюда куда подале! Придут красные – боюсь, я вас спасти не смогу, потянут за связи с белогвардейскими властями. А Красная армия, если от вас скрывают, перешла в наступление.
– Ну, как перешла, так и покатится обратно! Отца бы пожалел, ты уходишь, а ему здесь оставаться. А ежели на сей раз я и сход наш не смогут его спасти – заберут ведь его за твои грехи!
Бучинин, сплюнув, пошёл дальше.
Вечером Роман вступал в Верхний Яр в самом мрачном настроении. Вдобавок ко всему выяснилось, что Вассы нет дома. Она третьего дня уехала в Ирбит к свояченице. И командир, решив не останавливаться в этой деревне, проследовал с отрядом в Монастырское. Сход решил проводить утром и расквартировал своих партизан по избам. Но те и не думали так просто ложиться спать. Вскоре стали появляться подвыпившие. То там то тут послышались звуки гармошки. В одной из добротных изб, в большой горнице, перемигивавшийся с хозяйской дочкой Фёдор наяривал на гармошке. Несколько человек плясали так, что дрожали половицы.
– Ты, смотри, не напивайся! – пытался охладить его пыл Федорахин. – Кто его знает, что ночью или под утро будет! Воинство у нас ещё то!
Тут черноглазая молодая солдатка подмигнула Роману:
– А что, слабо красному командиру станцевать с нами, или вы такой весь вооружённый, что даже баб боитеся?
– Ну, пошли, раз ты такого обо мне мнения!
И Роман, подхватив лёгкую на подъём солдатку, закружился в танце как умел. После окончания кадрили выпил полстакана самогона, и разгорячённый, возбуждённый слишком близко прижимавшейся Полиной, предусмотрительно открывшей ему имя и свой вдовий статус, шепнул ей на ухо:
– Где бы можно зорьку встретить!
– А что, на сеновале, боитесь утром перед своими солдатами показаться в сене?
– Да с тобой, Полюшка, хоть в сене, хоть на чердаке.
– На чердаке не надо, а вот на сене, правда на прошлогоднем, – давай! Приходи, третья изба с краю церковной улицы.
– Ты смотри, Федя, не очень-то здесь, а я пойду посты проверю! – бросил он приятелю. – Да ребят помоложе, алапаевцев поставлю, они, кажись, к самогону равнодушны!
И Роман, выйдя, позвал детей расстрелянных алапаевских большевиков: Старцева, Тюрикова, Смирнова и Бессонова. Заменив ими некоторых часовых, неблагонадежных по части выпивки, он пошёл искать третью с краю Полинину хату…
Утром, сойдя с сеновала, Роман вновь почувствовал себя в хорошем расположении духа. «Вот что значит баба! – подумал он. – От любого недуга, от любой тоски вылечит…» Собирать сход в Монастырском не стал. Когда отошли от села вниз по Нейве, приказал всем искупаться, чтобы сняло хмель. Партизаны с радостью принялись исполнять приятный приказ, ибо у многих в то утро побаливала голова и ломало тело. Но были и такие, кто ни за что не хотел окунаться в ещё прохладную воду. Тех со смехом – кого загнали, кого просто бросили в речку.
После купания Роман из пяти самых надёжных конников оставил у дороги заставу, чтобы они предупредили при появлении отряда белых из Алапаевска. «Наверное, те уже выступили», – подумал Роман. Ещё пятерых отправил в сторону Ирбита, до Голубковского, так как оттуда тоже должны были выступить части Ирбитского гарнизона. Тем более что после мартовского восстания в Туринске там квартировала штурмовая бригада, и здесь враг мог быть опасней алапаевского сброда. Сам он с остальными бойцами к вечеру, не заходя в Нейво-Бобровку, вступил в деревню Первунова.
Но и в Первуновой спектакля с восстановлением советской власти Роман устраивать не стал. К вечеру появились партизаны, оставленные на заставе, и сообщили, что из Алапаевска движется конный отряд во главе с офицером. На вооружении у отряда видели пулемёт. Что же до формы, то одеты они как попало. Среди них узнали нескольких стрелков из отряда Белоусова. В огневой контакт с ними, как ранее было приказано, партизаны не вступали.
«Видимо, собрали то, что у них было, и бросили на нас. Но ведь это ещё не всё. Хотя мы и нарушили их связь с Ирбитом, наверное, они уже нашли способ связаться, ведь не полные же они там болваны, чтоб вот этот сброд против нас бросать? Или нас так низко ценят…» – размышлял Роман.
В этот воскресный день, когда отряды партизан двинулись в свои рейды, в Алапаевске был всеобщий праздник по случаю проходившей Алексеевской ярмарки и новой постановки городского театра. В городском саду, напоенном ароматом цветущих яблонь, играл оркестр. Зазывала с балкона импровизированного цирка заманивал зрителей. Обыватели покупали билеты на спектакль. Молодёжь выстраивалась в очередь в синематограф. Жители маленького города как будто забыли о войне… Не поступили еще сведения об отступлении белой армии, не получили ещё семьи похоронок с берегов Вятки. В квартире, занимаемой поручиком Ивановым, царило веселье. Играл граммофон, смеялись дамы «местного разлива». На кресле, развалясь, балагуря и втайне мечтая о поездке к родителям в Омск, сидел Евгений Таланкин. У открытого окна, выпуская папиросный дым на улицу, стоял поручик Матвей Абрамов. Он-то и был виновником «торжества». Правдами и неправдами, препирательствами и мольбами он все же уговорил отца отпустить его на фронт. И после рапорта на днях получил предписание прибыть в 12-ю Сибирскую дивизию, в распоряжение полковника Бангерского. По этому поводу он закатил друзьям-офицерам отходную. Неожиданно в дверях появился дежуривший в приёмной коменданта района прапорщик Лампенен.
– Тут срочное сообщение, господин поручик! – на ломаном русском сказал финн, обращаясь к поручику Иванову.
– Докладывайте!
– Из Нижней Синячихи прибыл старший милиционер! Говорит, там красные!
– Он что, пьян?
– Милиционер трезв! Он говорит, что туда ворвались партизаны с красными лентами, конный отряд – около сотни сабель!
– Весь праздник испортил!
– Это ещё не всё. На Верхотурском направлении тоже появился отряд! Только что прибыл нарочный от лесозаводчика Цепелева. Говорит, что убили начальника местной милиции и командира дружины самоохраны!
– Что делают на Востоке с гонцом, принесшим худую весть? – ухмыльнувшись из своего кресла, спросил прапорщик Евгений Таланкин.
– Веди сюда этого горе-милиционера! – скомандовал Виктор Иванов.
Вскоре взбудораженный Пётр Ячменёв предстал перед подпившими офицерами.
– Знаешь ли ты, что ты нам испортил праздник? – спросил входящего взбудораженного милиционера Виктор.
Тот только растерянно заморгал в ответ.
– Как ворвавшиеся партизаны себя ведут? Как тебе удалось спастись?
Из его сбивчивого рассказа стало ясно, что пока никто не убит, но на то, что «само рассосется», надеяться не приходится…
– Ведут себя вполне пристойно, не грабят, только митинг старосте велели собрать и накормить их обедом. Начальника самоохраны и председателя следственной комиссии взяли в заложники в обмен на то, чтобы дружинники стрелять в них не вздумали! А меня специально до вас послали.
– Зачем?
– Сообщить вам, чтобы вы сдавались…
– Дурак! Пшёл вон! – Иванов метнулся к Ячменёву. Тот, едва увернувшись от пинка, выскочил из комнаты.
Поручик приказал Лампенену связаться с Останинской самоохраной:
– Пусть разведают в сторону Синячихи, и в Шайтанку позвони.
И праздник продолжился до тех пор, пока не вернулся озадаченный финн.
– В Шайтанке всё спокойно. Из Останинского сами сообщают, что отряд из Синячихи пришёл к ним, восстанавливают советскую власть. И, сказав это, замялся.
– Что ещё?
– Я… в Екатеринбург позвонил на всякий случай.
– Зачем раньше времени тревожишь начальство?! Всё, Женя, придётся нам сворачиваться! Пойдём в комендантское.
– Что будете делать? – спросил Матвей.
– Севером, верхотурским направлением пусть Верхотурье и занимается. А нашим, то есть ирбитским, наверное, нам придётся.
Вскоре комендант созвонился с Екатеринбургом и доложил обстановку. Приказ Белоцерковского не заставил себя ждать.
«Немедленно выступить на Ирбитский тракт! Догнать и уничтожить гуляющую там банду!»
На вопрос поручика: «Какими силами?» – последовал ответ: «Имеющимися у вас в гарнизоне! А из Ирбита и из Туринска вам в помощь сейчас выступят части расквартированной штурмовой бригады и помогут довершить дело!»
– Ну, как тебе это, Женичка! Слышал! Может, прогуляешься? Кое-что у нас осталось от Белоусовского сброда.
– Но я председатель следственной комиссии! Мне не положено отлучаться из города, – вежливо пояснил Таланкин.
– А я комендант!
– Вот и поговорили… Тогда нас точно ждут окопы на фронте, вон как Мотю. – Ты, кстати, Матвей, может, последний раз послужишь на спокойствие своих земляков?
– Нет уж! Меня-то как раз уже на фронте ждут. Так что прощевайте! Спокойствие в районе – это теперь ваша забота! – И с этими словами, помахав рукой, поручик Абрамов весело выбежал из комендантского управления.
– Кажись, есть одна мысля! Только не встревай в разговор! – хитро улыбаясь, проговорил Иванов. – Лампенен! – позвал он своего помощника, возившегося во дворе с ручным пулемётом. – Приведи того прикомандированного к нам подпоручика. Как там его… Кубровича! Который признан годным к нестроевой.
Прошло не менее получаса, прежде чем появился прихрамывающий офицер Кубрович. Было ему лет двадцать пять, человек он был по натуре мирный и хозяйственный, и по причине ранения как вояка уже звёзд с неба не хватал. Сын белорусского лесничего Гродненской губернии, он окончил гимназию, поступил в Вильно в коммерческое училище, но с учёбой не заладилось или просто расхотелось. Он вернулся домой и стал помогать отцу в лесничестве – природа ему больше была по душе, чем город. Но вскоре его призвали на службу. Таким образом, с начала войны Владислав Кубрович уже тянул солдатскую лямку. Воевал, как и все, точнее не хуже других. Получил ранение в бою под Ковно и был награждён Георгиевским крестом 4-й степени за то, что, будучи раненным, сумел привести также раненного вражеского офицера. После лечения в госпитале, видимо учтя его образование – гимназию и курс коммерческого училища, – Кубровича откомандировали в Московскую школу прапорщиков, которую он и окончил. Но послали его не на фронт, а в запасной полк, расквартированный в далёком от Белоруссии Кургане. Дали под командование роту. Во время начавшихся событий 1917 года, охвативших запасные полки безвластием, на одном из митингов, когда Владислав хотел утихомирить свою роту, солдаты его жестоко избили, сломав ему ногу. Опять госпиталь, после которого он уже не вернулся к службе. Домой ехать тоже не решился: ведь, как он узнал, западную Белоруссию оккупировали немцы. А как жить рядом с теми, с кем воевал?..
И Кубрович пристроился у одной вдовы – вместе с ней варить самогон и продавать его все тем же солдатам. Но вместе с этой, довольно сытой жизнью, к нему пришла лютая ненависть и к наступившим временам, и к смуте, и к тем, кто её затеял. Когда чехи захватили Курган и стали формироваться антибольшевистские формирования, он искренне радовался. Но вот мобилизовали и его. Как он ни ссылался на болевшую после перелома ногу, ему пришлось расстаться с весёлой вдовой и с размеренной жизнью, к которой стал так быстро привыкать, и поступить в Петропавловский полк, с которым он и прибыл в Алапаевск. Нога, конечно, давала о себе знать, тут подпоручик душой не кривил. Поэтому он снова и снова писал начальству рапорты, требуя перекомиссии и времени на долечивание. Наконец, его просьбу удовлетворили, и зимой 1919 года он был отправлен на лечение в дивизионный госпиталь Алапаевска. Потом его здесь и оставили, прикомандировав к гарнизону как годного к нестроевой службе.
И опять у него началась безбедная жизнь… Снова он, будучи на редкость красивым, статным, светловолосым, нашёл молодую вдову-купчиху, с которой, строя планы, начал опять входить во вкус коммерции… Правда, замаячила перспектива «хомута на шею» – вдова-то вдруг затяжелела. И в этот момент над ним, «счастливчиком», снова сгустились военные тучи.
– … вот какое дело получается, подпоручик! – начал комендант района после того, как Кубрович вошел и отдал честь. – Приказ новый о мобилизации пришёл! Всех нестроевых требуют на перекомиссию и отправляют на фронт. Вон и поручик Абрамов уезжает завтра, даже батя-купец не спас! Так что готовься завтра ехать в Верхотурье на перекомиссию.
Подпоручик часто заморгал глазами. Не то чтобы он, люто ненавидевший большевиков, наотрез не хотел воевать или был готов стать дезертиром. Но нога продолжала ныть и наступать на неё было больно, особенно когда он переусердствует в ходьбе. А куда его могут послать? В пехоте с такой ногой он много не навоюет, в кавалерию – тоже вряд ли… Тогда опять в нестроевую роту, чистить нужники и жить с солдатами, такими же запасниками, какие его избили – просто так, за то, что он уговаривал их разойтись с митинга! Так их он ненавидел не меньше большевиков…
– Впрочем, есть вариант! Тут банда на днях объявилась, нужно бы её если не разгромить, так хоть отогнать с нашей территории! Соберём отряд из того, что у нас осталось! И ты с ним выступишь и немного погоняешь бандитов, может, кого и в плен возьмёшь. К награде представят, уж поощрение точно обещаю!
– А, вот оно в чём дело! Вам самим неохота, так хотите, чтоб я ваши проблемы решал, господин поручик, так, что ли? – вспыхнув, спросил Кубрович.
– Владислав, не хочется нам с тобой расставаться, как-никак сработались! Хотим, чтобы тебя оставили для пользы службы, но раз так считаешь, делай как хочешь! Собирайся тогда – и завтра в Верхотурье, у меня есть приказ, могу вручить тебе копию, если хочешь! Приказ, где русским языком сказано всем свободным офицерам, строевым и нестроевым, явиться для отправки в действующую армию!
Это был не блеф. У Иванова действительно был такой приказ, и он велел Лампенену вручить подпоручику копию, а потом протянул ему стакан воды.
– И что, я с этим сбродом буду гоняться за другим сбродом? – неохотно примиряясь со своей участью, спросил Кубрович.
– Да нет же! Из комендантской команды дадим тебе фельдфебеля, пару юнкеров, к тому же тебе навстречу должен будет выступить один из батальонов штурмовой бригады, расквартированной в Ирбите.
– Зачем для этой сволочи батальон гнать, и роты бы хватило! – буркнул подпоручик.
– Кстати, я пытался связаться с Ирбитом! Нет связи! – встрял в разговор дотошный прапорщик Лампенен.
Таланкин и Иванов зло переглянулись: стало понятно, что координация военных действий между Ирбитом и Алапаевском была нарушена. А связь со штурмовой бригадой необходимо было наладить, пока подпоручик готовит отряд к выступлению. Евгений тоном, не терпящим возражений, приказал Лампенену немедленно поездом выехать в Егоршино и оттуда держать связь с Ирбитом.
Таким образом, отряд Кубровича выступил только в тот момент, когда партизаны Федорахина отдыхали в Монастырском. По дороге мобилизовали с собой дружины самоохраны и, нигде не останавливаясь, двигались к Монастырскому, где и сделали привал. Заодно и узнали о ночевавших там красных. Узнав о том, что они двинулись на Бобровку и Первуново, Владислав отправил троих всадников в обход этой дороги, через Костино в Голубковское, для координации. Из Алапаевска ему по налаженной вновь связи сообщили, что две роты штурмовой бригады выступают и через час-другой должны прибыть в Голубковское.
После того как вернувшиеся с заставы партизаны сообщили о движении противника, Роман Федорахин вновь отослал заставу выдвинуться в его сторону и, приближаясь, с дальнего расстояния обстрелять. Позвал Фёдора:
– Будем готовиться к бою! Помнишь наше отступление по логу[45] от Михалёвой? Туда их заманим и атакуем с трёх сторон. Если что, то оторваться там раз плюнуть!
– Ты командир, тебе и решать. Впрочем, план твой мне нравится. Давай рискнём!
Вскоре опять явилась высланная разведка, сообщив командиру, что белогвардейцы обстреляны и что погнались за ними после огневого контакта во весь опор. К полудню подошли к логу, ведущему от деревни Михалёвой. Сюда же вернулась и разведка, посланная в Голубковское, которая сообщила, что в село прибыли солдаты из Ирбита, около двухсот штыков, с пулемётами, и видели даже одно трёхдюймовое орудие.
«Ясно. Теперь надо ждать два варианта развития событий! Будут ли дожидаться алапаевские каратели ирбитчан, или сами захотят заполучить славу победителей партизан…» – размышлял Роман.
Войдя в лог и пройдя по нему с полверсты, остановились. Роман снова выслал разведку с приказом: если колчаковцы подойдут к логу, снова их обстрелять и уйти на их глазах в сторону углевыжигательного завода. Что разведчики и сделали.
На свою беду алапаевские каратели не захотели дожидаться штурмовиков. Кубрович, узнав, что подмога уже в Голубковском, практически в десяти километрах, решил сам атаковать партизан. В случае чего штурмовики успеют подойти. Но наилучшим вариантом он считал самостоятельно уничтожить этот сброд. И после огневого контакта с разведчиками Романа, оставив обоз с небольшой охраной, повёл свой отряд прямо за маячившей впереди разведкой красных.
Услышав выстрел, Федорахин понял: клюнули!
– Так, Федя! Бери «люську»[46] и заходи им в тыл с полусотней. Я с двадцатью бойцами буду здесь, в засаде. Как только они поравняются с нами – атакую! И ты начинай атаку с тыла! Остальным идти вперёд, маячить в пределах видимости, чтобы беляки вас видели, но чтобы видели только вас и за вами гнались!
И свернув со своими отобранными бойцами в заросли, спешился и стал выжидать. Тем временем отряд Кубровича следовал по пятам уходящей разведки. Его пыл ещё более разгорелся, когда он увидел впереди остальных партизан, продвигающихся своим отрядом. Поглядев в бинокль, подумал: «Что-то не густо их там, человек сорок или пятьдесят…» Это его не насторожило. «А говорили, что с сотню будет! Видимо, у страха глаза велики», – легкомысленно решил подпоручик. На поломанные ветви кустов, оставшиеся на пути следования партизан, Кубрович тоже не обратил особого внимания. Впрочем, он ведь не имел никакого опыта лесной войны с партизанами…
– Ваше благородие! Тут кусты поломаны и трава помята, как будто туда конные свернули, – успел сказать догнавший Кубровича фельдфебель комендантской роты.
И в это время грянул залп! Фельдфебель, раскинув руки, вылетел из седла. Ещё несколько человек упали с коней на вязкий мох.
– На коней, быстро! – вскакивая, крикнул Роман.
И его небольшая лава с фланга вылетела на просеку, идущую по логу. Раздались уже нестройные отдельные выстрелы и звон шашек. Роман устремился к на мгновение растерявшемуся офицеру. «Взять живым!» – мелькнуло в мыслях у Романа. Но офицер, сверкнув ненавидящими глазами, выхватил шашку и бросился на Федорахина. Расстояние между ними быстро сокращалось. Замах двух шашек одновременно – и Роман, левой рукой всё время сжимая в кармане «браунинг», прямо через карман бридж от бедра выстрелил в живот офицеру. Сползавшее с коня тело полоснул шашкой и, уже не оборачиваясь на поверженного врага, кинулся дальше.
Но тут с тыла отряда Кубровича ударил пулемёт, потом грянул ещё один залп. Этого было достаточно: каратели подняли руки. Всё было кончено. Отряд Кубровича перестал существовать. Перед молодым красным командиром выстроили длинной шеренгой пленных. Всех их было семьдесят два человека. Федорахин обратился к стоявшему на фланге с двумя Георгиями на груди пожилому унтер-офицеру:
– Когда к вам в помощь должны подойти штурмовики из Голубковского?
– С минуты на минуту! – бесстрастно ответил тот. – Наш офицер – дурак! Ни регулярников не подождал, ни разведки вперёд не выслал! Сам в мышеловку залез, и нас с собой затянул!
– А ты, дядя, ещё в японскую воевал? – спросил Роман.
– Да уж, повоевал своё, за царя и Отечество! Вот только царь наш от меня и от народа отрёкся, а я ведь ему присягу давал! Вот ежели бы он с народом остался, ни за что бы большакам власть было не взять, да и крови между своими не было бы!
– Здоров ты, дядя, рассуждать! Ладно, ты мне как старый солдат нравишься, и мнения твои тоже годятся.
И Федорахин, пройдя вдоль шеренги, воскликнул:
– Ба, Федька! Да тут всё знакомые лица, мы ж тут кое с кем на Голубковском фронте воевали! Гони их всех в лагерь! С этих, которые перемётчики, снять штаны и так гнать! С их спрос особый будет.
– А комары, гнус, вашбродь[47]? Помилосердствуйте! – запричитал один из мужиков.
– Какой я те бродь? Вот огрею плетью! – замахнулся на него Роман.
Мужик присел.
– Если будет догонять белогвардейская погоня, руби всех в капусту!
А сам Федорахин, отобрав десять бойцов с самыми добрыми конями, взяв свой «льюис» и такой же трофей пленников, решил задержать приближающихся штурмовиков. А заодно и посмотреть на регулярные части противника.
Последние не заставили себя долго ждать. Всматриваясь в бинокль, снятый с убитого Кубровича, Роман увидел медленно двигающуюся и редко рассыпавшуюся цепь по линии в несколько сот метров. Впереди цепи, метрах в трёхстах, по краям лога тоже колыхались кусты: видимо услышав стрельбу, белогвардейцы выслали разведку. Подпустив ее ещё метров на сто, Роман ударил по колышущимся кустам из обоих пулемётов длинными очередями. Движение по бокам лога прекратилось. Цепь противника залегла и открыла ответный огонь. Засвистели, впиваясь в деревья и ломая ветки, пули. Выпустив ещё по очереди, Роман скомандовал отход…
Когда прибыли в лагерь, то о подвигах эскадрона Романа уже все знали. В штабе ему пожали руку – комиссар, начальник штаба и сам Черепанов. Но последний и попенял Роману: дескать, зачем он в холодную воду загонял не желавших купаться бойцов. На что тот, не смущаясь, ответил:
– А как же по-другому из них можно было выгнать похмелье?!
Комиссар с начштабом, смеясь, стали расспрашивать, как он восстанавливал в деревнях советскую власть.
– Что будем делать с пленными? – обратился с вопросом особист.
– А что с ними делать? Разоружили! И теперь пусть убираются к чёртовой матери! Как пополнение они мне не нужны, это же полное г… Пускай передадут начальству наше намерение штурмовать город.
Пленники вскоре были отпущены. Надо было видеть, как они радостно покидали лагерь под смешки и улюлюканье партизан.
Вот уже полгода, как Сибирская армия Радолы Гайды[48], вначале медленно, а с началом весны стремительно двинулась на запад. Иногда увязая в тяжёлых кровопролитных боях, а иногда и легко громя деморализованные отступлением части Красной армии, откатывающейся к центральной России. Отбив зимой контрнаступление большевиков под Кунгуром[49], в марте с тяжёлыми боями была взята Оса[50]. В апреле, также после ожесточённой схватки, белогвардейцы – ирбитчане, алапаевцы и верхотурцы – в составе 16-го Ишимского Сибирского стрелкового полка вступили в уездный город Воткинск, а затем и заняли оружейную кузницу Приуралья – Ижевский завод. Но всё тяжелее и тяжелее приходилось наступающим сибирякам. Красная армия, благодаря притоку добровольцев и коммунистов, призванных лозунгом «Все на борьбу с Колчаком», а также грамотных и опытных военспецов старой армии, наращивала свою оборонительную мощь.
Надо заметить, что отношение красных к «бывшим» резко изменилось. Большевики поняли, что боеспособную армию без опытных специалистов не построить. Зима 1918–1919 годов стала в этом смысле новым этапом для офицеров, которые теперь обрели уважаемый статус: они становились красными командирами, поставленными на высокое довольствие. К тому же семьи многих из них жили на подконтрольной советской власти территории и служили самым надежным залогом. Словом, противник белой армии готовился к крупномасштабному контрнаступлению по всему фронту.
С весенней распутицей движение наступающих стало замедляться. Да и наступательный порыв так же медленно пошёл на спад. Впрочем, надо отдать должное объективной стороне военной стратегии, ведь у каждой фронтовой операции есть начало и есть окончание, есть запланированный расход боеприпасов, людских ресурсов и прочие факторы…
В середине мая 1919 года бойцы 16-го Ишимского полка, сведённые в бригаду с «курганцами» и с артдивизионом, остановились на берегу реки Вятки. По плану операции бригада должна была переправиться на левый берег реки и выйти на московское направление Казанского тракта.
Василий Толмачёв со своим взводом связывал из брёвен плот, когда подошёл командир батальона капитан Саенко, сменивший в апреле капитана Сиротина, и обратился к находившемуся здесь же командиру роты:
– Сегодня ночью начинаем переправу, поторопитесь! Сначала пойдет первый батальон, затем второй и наш, конная разведка… потом пешая. Левее наступают «курганцы». Командир оставил в резерве учебную команду и нестроевиков. Но это на крайний случай. Артиллерия с утра начнёт нас поддерживать отсюда. И учтите самое главное, что касается вашей роты: с вами пойдёт команда связи!
И, не дождавшись ответа, комбат пошёл к другим ротам. Ночью прапорщик Толмачёв со своим взводом переправился на левый берег Вятки. Стрелков пробивала дрожь. Отроги продувал пронизывающий весенний ветер. К утру по берегам опустился туман.
– Вашбродь! Когда наступать пойдём? Мочи уж нет, как холодно. До костей пробирает, зимой не так замерзали, как сейчас! – обратился к Василию молодой рыжий фельдфебель.
– Думаю, как рассветёт поотчетливее, будет команда!
– Оно бы сейчас в самый раз, пока туман! – бросил кто-то из солдат.
– Куда вы, ребята, на тот свет торопитесь? – спросил ещё кто-то…
Как раз в это время комроты прапорщик Попов отдал команду начать движение.
– Разведка идёт вперёд до огневого контакта с противником, после начала стрельбы начинаем идти вперёд перебежками! До того, как сойдёт туман, мы должны занять деревню Курганную.
Но огневого контакта не последовало. Деревню заняли без выстрела. Однако едва спал туман, стрелки роты увидели, что деревня полностью окружена. Оказалось, что красные, благополучно пропустив белых в деревню, захлопнули ловушку.
– Занять круговую оборону! Пулемёты по флангам! – командовал Попов.
Василию со взводом было приказано держать правый фланг, где находилась дорога, по которой вступили в деревню. И началась бешеная перестрелка! Казалось, стороны не жалели боеприпасов. Красные предприняли штурм деревни, но были отброшены штыками белогвардейцев.
– Патроны на исходе, едрить твою! – ругался комроты. – Прорываться надо обратно к реке. Куда мы без патронов!
Собрав всех стрелков у окраины и мощным усилием ударив в одну точку, рота прорвалась обратно к Вятке. Тем временем связная команда, уже наладившая связь с правым берегом, сообщила о нехватке патронов. К берегу были дополнительно подведены баржи с огнеприпасами. Инженерная команда под ружейно-пулемётным огнём пыталась наладить понтонный мост. К обеду, собравшись с силами, стрелки 9-й роты снова ворвались в деревню Курганную, но красные штыковым ударом отбросили белых бойцов назад. И все же к вечеру большевики оставили занимаемые в деревне позиции без боя.
Теперь комроты Попов, заняв деревню на ночь, не остался в ней, а углубился с бойцами ещё на пару километров вперёд, и, окопавшись там, встал лагерем в открытом поле. К утру прискакал связной и сообщил, чтобы без приказа дальше не выдвигались, у соседей дела обстоят неважно: деревня Какимбаева несколько раз переходила из рук в руки. Но к вечеру все же пришёл приказ наступать. И рота снова двинулась вперёд.
Остановились у большого оврага со сбегающим вниз ручьём. Утром проснулись от гула артиллерии. Орудия с того берега били без умолку, но куда и откуда стреляют, понять было трудно. Но вот, похоже, и по ним нанесла удар вражеская батарея… Думать о дальнейшем наступлении было безумием, из оврага было не высунуться. Красные стреляли осколочными. Попов, прислушавшись, сказал Василию:
– Кого-то, кажется, взяли в вилку…
В небе появился аэроплан противника и, пролетев над оврагом, скинул листовки. Вслед за этим прямо к оврагу устремилась цепь красных. Несмотря на плотный огонь ишимцев, цепь вскоре приблизилась перебежками настолько, что красноармейцы начали забрасывать овраг гранатами. Число раненых и убитых росло. Но, к счастью, выручили бойцы конной разведки, неожиданно для противника появившись с тыла. Цепь красных постепенно сломалась и рассыпалась. А её растерявшихся бойцов нагоняли и рубили конники…
В одном из конных офицеров Василий узнал Алексея Цепелева. Тот, конечно, тоже узнал друга.
– Что, вояки? Чуть-чуть не попались красным?
– Да… Спасибо, земляки, выручили! – стирая кровь со щеки, сказал комроты. – Что у вас делается?
– А ничего, наступаем! За три дня на сорок вёрст продвинулись. Правда, канонада сзади адская! Васька, а ты всё ещё прапорщик? Непорядок! Мне уже подпоручика присвоили! Я командир эскадрона.
– Да куда уж нам до вас, – усмехнулся Толмачёв. – Живые – и то спасибо!
– Ладно. Вам приказано двигаться вперёд не останавливаясь.
Повернув коня, Цепелев отдал команду «Вперёд!» своим конникам и ускакал.
Поредевшая рота Попова тоже двинулась, а точнее медленно поплелась вперёд.
Между тем гул за спиной не прекращался. Тыл был не прикрыт. Как только инженерная команда достроила мост и по нему переправилась учебная команда с частью нестроевых, из-за излучин реки выползли бронированные пароходы красных и открыли плотный артиллерийский огонь – и по берегу, и по мосту. Скоро от моста ничего не осталось, кроме плывущих по течению щепок. Вместе с тем неожиданно появился с двух сторон высаженный десант. Растерявшиеся молодые бойцы учебной команды заметались по берегу. А затем вместе с инвалидами-нестроевиками стали поднимать руки. И вскоре весь резерв был пленён. Хитроумно задуманная операция командармом второй армии красных, бывшим полковником генерального штаба старой царской армии, увенчалась успехом. Все ушедшие в глубь обороны части белогвардейцев оказались в окружении. Берег, на который они переправились, теперь был занят частями красной 21-й дивизии.
Тем временем 9-я рота, двигаясь вперёд, вступила в деревню, уже занятую ротами того же батальона во главе с капитаном Саенко. Узнав о приходе своей роты, он тотчас же пригласил ее к себе в занятую под штаб избу. Туда же пришли и командиры двух других рот. Кроме командира, в штабе сидел офицер связи.
– Что будем делать, господа офицеры? – с ударением на слове «господа» спросил капитан. Вот… – указал он на связиста, – сообщил нам, что мы окружены плотным кольцом. Помощи ни подкреплениями, ни боеприпасами, которых у нас кот наплакал, ни даже поддержки огнём – не будет! Соответственно связь тоже потеряна.
– Выходить надо из окружения! С чем нам тут сидеть, если ни патронов, ни гранат не осталось, – тяжело вздохнув, сказал Попов.
– Да уж понятно, подпоручик, что оставаться и держать здесь оборону у нас не получится! А как выходить? Если мы окружены, ещё и река добавляет нам…
Он не договорил.
– Не сдаваться же?! – оборвал его офицер связи. – Вон Мухин с учебной командой сдался, его нашли на огородах шлёпнутым! Солдаты еще могут рассчитывать на что-то от большевиков, но не офицеры.
– Ладно, хватит разводить бодягу! Я думаю так: выходим мелкими группами, разбившись на десятки и мельче. Раненых разделить поровну на всех. А вы прикрываете здесь и уходите последними! – приказал комбат Попову и его роте.
Командиры разошлись, каждый к своему подразделению, чтобы начать спасение своих бойцов.
Обратный путь Василию показался быстрее, хотя они несли на себе несколько раненых. Красные почему-то не преследовали отступающих. К ночи выбрались на берег Вятки. Там уже скопилось несколько сотен бойцов, в том числе и не только из их полка. Были тут и «омичи», и «курганцы». Не было только ни командира батальона Саенко, ни командира роты Попова. О последнем сообщили два стрелка, что, проходя через одну из ранее занятых деревень, напоролись на разведку противника, и в перестрелке пуля угодила подпоручику прямо промеж глаз. Бойцы протянули взятую у погибшего Попова командирскую книжку с удостоверением.
– Молодцы, что об этом догадались! Офицеры ещё от нашей роты остались?
Василию ответили, что на берегу видели ещё двоих прапорщиков. И Толмачёв таки разыскал их, хотя и не без труда. В это время бойцы какого-то подразделения нашли понтоны. А бойцы роты Василия принесли из деревни Курганской несколько снятых с петель ворот, на которые уложили раненых. «Вот и все плавсредства…» – грустно подумал Василий.
– Комельских! – позвал он своего земляка. – Бери ещё человек пять, и пока темно, обшарьте ещё берег на версту вправо и влево! А вы, прапорщик, с бойцами в деревню! Разбирайте заплоты[51], заборы, но чтоб плоты у нас к утру были! С хозяевами не церемониться! Мы на войне!
И, казалось бы, судьба им благоволила. Ушедшие с Комельских вскоре нашли ещё несколько понтонов, видимо, оставленных после переправы при наступлении. А прапорщик принёс целые выломанные заплоты. К утру начали переправу. Но противник и тут оказался хитрее! Очевидно, за готовящейся переправой наблюдала разведка красных, и большевистское командование умышленно их не преследуя, дало возможность погрузиться на плавсредства и начать переправу.
А дальше всё произошло, как в позже написанной Твардовским известной поэме, видимо, актуальной для всех войн:
И началось. С берега, с которого переправлялись белые солдаты, ударили на картечь хорошо замаскированные орудия противника.
…Немногим удалось достичь противоположного берега. Потери той трагической переправы составили около двухсот человек убитыми и пропавшими без вести. Но и на том берегу, вблизи деревни Дмитровки, шёл бой. Противник не ограничился только окружением на левом берегу. На правый берег, в глубь тыла противника был высажен десант, который отвлёк на себя все подготовленные для левого берега резервы.
Василий не без труда отыскал штаб полка. Усталый, с опухшими от недосыпа глазами капитан Мохов, временно исполняющий должность командира полка, угрюмо выслушав его, сказал:
– Хреново наши дела, очень хреново! Сильно пострадал второй батальон, от четырёх рот осталось едва ли полторы сотни, да и сам командир батальона пропал без вести. Первому тоже досталось, тяжело ранен комбат капитан Кожин. Ваш на фоне первых двух выглядит лучше, но опять-таки: где ваш командир батальона?! Тебе за то, что вывел роту, большое спасибо! Буду писать на тебя представление в следующий чин. «Анну» «За храбрость», считай, уже имеешь! Отдохни пока, а чуть позже к командиру бригады пойдём.
Командир батальона Михаил Корнилович Саенко, о котором спрашивал капитан Мохов, как говорится, родился в рубашке. А что такое эта самая «рубашка» на войне? Удача, фарт, сильный Ангел Хранитель – или верные сослуживцы, которые прикроют тебя и выручат из любой передряги…
После того как батальон Саенко рассыпался на мелкие группы и начал выходить к реке, сам командир, пробираясь с десятком солдат, включая своего вестового Андрея Курьяна, на одном из привалов внезапно был окружён. В скоротечной перестрелке почти все бойцы его группы были убиты или тяжело ранены. Ранен был и сам капитан. Уцелели лишь два солдата – Андрей Курьян да стрелок по фамилии Быков. Саенко был ранен не очень тяжело, пуля прошла плечо навылет. И поэтому красный командир не откладывая решил допросить последнего, так как момент был кульминационно важен. Наступавшая белая воинская часть внезапно разом исчезла, видимо почувствовав свою скорую гибель…
– Что, господин офицер? Спета ваша песенка! Переходили бы к нам! Я ведь тоже в прошлом офицер, а сейчас вон мне батальон доверили, твёрдый оклад платят, семья сытая, обогретая, в Вятке живёт!
– А пошёл ты со своим окладом! – смачно выругался Саенко.
– Нехорошо, капитан! Вы в моих руках! И вы проигрываете! Бежали сейчас к реке, наверное… так хоть бы погоны сняли, чтобы среди солдат затеряться! Глядишь, если добрый для солдат офицер, так может быть, и не выдали бы! Всё ж бы…
Красный командир не договорил. Саенко прервал его:
– С меня твои товарищи в семнадцатом не смогли силой погоны снять, а ты хочешь, чтоб я их добровольно снял?
И смачный плевок залепил лицо краскома.
Тот утёрся рукавом гимнастёрки и позвал трёх красноармейцев:
– Этот все равно нам больше ничего не скажет! В расход! Эх, сам бы шлёпнул эту белую гадину, да расстрельных навыков нет!
– Ничего, товарищ командир, вот повоюете с нами, и навыки у вас обязательно появятся! – как показалось Саенко, с издёвкой крикнул красному командиру один из красноармейцев.
Тут к расстрельной команде подошли обезоруженные Курьян и Быков. Похоже, после пленения красные уже зачислили их в свои ряды. 1918 год, когда воевали одни добровольцы, уже миновал: тогда и красные, и белые убивали попавших в плен. А теперь, когда и в той и в другой армии воевали большей частью мобилизованные, то обе стороны старались пополнять пленными свои ряды. Расстрелу, как правило, подлежали только комиссары, командиры да иностранцы-наёмники.
Подошедшие тотчас же обратились к красноармейцам с просьбой:
– Разрешите нам, товарищи красноармейцы, самим эту сволочь прикончить! Больно уж люто он нас мордовал!
– Отчего же нет! Давайте! Искупайте свою вину кровью перед трудовым народом! Вот только зайдём в лесок, и вперёд! – сказал старший красноармеец. – Энто наш командир – белоручка! Нас всё стрелять посылает, а у самого поджилки трясутся!
– А ему что, он ведь сам из офицеров! Сам, небось, на германской нашей кровушкой упивался! – сказал другой.
– Так может и его… того! – робко проговорил белый стрелок Быков.
Андрей Курьян свирепо ткнул его локтем.
– Но-но! Ты говори да не заговаривайся! А то тебя в ряд с твоим командиром поставим! – прикрикнул старший расстрельщик.
Вошли в лес. Саенко прислонили к дереву. Курьяну и Быкову красноармейцы протянули свои две винтовки. А третий навёл свою винтовку на них.
– Ты убери свое ружьё! А то знаем: мы его шлёпнем, а после ты нас!
– Опусти! – приказал старший красноармеец своему помощнику.
Но не успел ещё тот выполнить приказ, как повалился после удара штыком. Моментально раздались два выстрела. И те три красноармейца навсегда остались в этом лесу… разве что похоронили их потом свои или местные жители.
– Вот и всё, вашбродь! Идём тепереча к нашим! – сказал вестовой Курьян.
Но к своим они вышли лишь недели через две, когда командиром батальона уже был назначен другой капитан. А Василий Толмачёв уже был в глубоком тылу. Михаила Саенко отправили на лечение в госпиталь, тоже в глубокий тыл. Подпоручик Толмачёв предстал перед командиром бригады, а тот, выслушав доклад комполка и подписав представление на Василия, хмуро поглядел на капитана Мохова и вздохнул:
– Да, потери мы понесли просто колоссальные. За всю компанию самые тяжёлые. Нам бы сейчас в тыл, на пополнение! Так нет, нас снова бросают в бой! Теперь на станцию Агрыз перебрасывают! Там тоже жарко, 18-я дивизия не справляется! Мобилизованные бегут!
И, посмотрев на Толмачёва, проговорил:
– Я тут вот что решил, посоветовавшись с комдивом… Делать нечего, пополняться будем на ходу! Для формирования маршевых рот в нашем полку и в нашей бригаде нужно отправить своего офицера в тыл. В Тюменский округ. Я решил назначить туда вас, подпоручик! Вы достаточно хорошо повоевали, не ранены, так живите ещё и здравствуйте! Идите, получайте командировочные, сухой паёк и сегодня же отправляйтесь!
Алапаевск, казалось, уже вошел во вкус мирной жизни. Горожане, как могли, налаживали быт, офицеры в свободную минуту продолжали развлекаться с дамами под граммофон, а заводское руководство замахнулось на постройку узкоколейки, связавшую Алапаевск с Нейво-Шайтанским заводом. Городская дума тем временем приняла закон о налоге на перемещение грузов, следующих транзитом через город… Сгущающихся над новой властью грозовых туч пока никто не замечал. К сообщениям о вновь появившихся в лесах Алапаевска красных партизанах, об их рейдах на север и по северо-восточным окраинам, о пленении посланного против большевиков отряда горожане отнеслись как к обыденным новостям. Впрочем, горе-пленные скоро вернулись из своего плена, рассказав при этом, что победители их не только не обижали, но даже угощали за свою победу самогоном. Правда, многие из них стыдливо умалчивали о том, что по приказу партизанского командира верст двадцать их гнали по лесу без штанов… Но и это скоро стало известно – после того как кое-кто развязал язык, будучи в подпитии.
А всколыхнуло город горе: сразу несколько десятков семей получили в начале июня похоронки. Прошли отпевания по всем церквям города и района. Среди погибших были не только добровольцы, но и мобилизованные, мастеровые, оторванные от их привычного труда и семей, крестьяне, чьи-то сыновья, отцы, братья. Не одна мать и не одна вдова тогда заголосила на весь квартал…
Как раз в один из таких дней офицеры сидели в комендатуре и решали, что делать дальше. Всё началось с того, что прапорщик Евгений Таланкин, шелестя страницами, просматривал очередной номер газеты «Уральская жизнь» и меланхолично прочитал вслух:
– … «Выдержав тяжёлый бой, наши доблестные войска отошли на заранее подготовленные позиции»! И так каждый день в течение последних двух недель! Этак они и до Алапаевска скоро докатятся!
– Не балагурь, Женичка! – оторвавшись от бумаг, разложенных на столе, бросил комендант поручик Иванов. – Давай лучше решать, что нам-то делать!
– А что… от Белоцерковского ещё не было приказа чемоданы собирать!
– Таких приказов может и не быть. Когда дело дойдёт до драпа, кому будет интересна судьба каких-то поручика и прапорщика, застрявших в захолустье… Кстати, штурмовую бригаду из Ирбита под Екатеринбург переводят! Что бы это могло значить?
– Нам, Витя, она и раньше была не подмога. После разгрома нашего отряда они чуть-чуть углубились в лес и вернулись обратно. Я спрашиваю командира: как так? Почему вы весь лес хотя бы на пятьдесят вёрст не прочесали? У вас пулемёты, орудие! А он мне: «Я только за Ирбитский уезд отвечаю, и здесь порядок, а Верхотурским уездом пусть занимается тот, кто к нему приставлен. Дадут приказ – пойду хоть до самого Верхотурья, а нет – я свой приказ выполнять буду». А свой у него приказ – сидеть в Ирбите, да с бабами развлекаться!
– Ладно, по слухам эти дезертиры, то бишь красные партизаны, собираются занять город. Ну, скажем, даже не занять, а вступить в него. Это, как ты понимаешь, с нашей одной комендантской ротой будет для нас катастрофа. Не вооружать же нам опять этих… – Поручик не стал договаривать кого, Евгений и так понял, о ком речь.
– По моим сведениям, у них до трёхсот штыков, до ста сабель при нескольких пулемётах! Но у нас, Витечка, есть два десятка арестованных их пособников, разведчиков и связных. Что мы можем использовать, держа их заложниками.
– Плевать они хотели на всех заложников! Если они и о родственниках своих не думают, а ведь они тоже у нас в руках. Надо срочно просить подкрепления у Белоцерковского!
– Но, Витя, пока суть да дело… нам все равно драпать, наверное, придётся, чтобы хотя бы самим себе мир обеспечить! Обратимся к полковнику, напомним о себе! Кого в условиях такого мощного наступления красных он нам даст? Кабы самих в окопы не отправил… Уж извини, я навоевался, по ранению сюда попал! Больше не хочу!
– А что делать? Стреляться?
– Погоди, Витя! Есть тут одна мысль! Может, путём мирных переговоров заключим временное перемирие с краснюками сроком на один месяц? А лучше до нашего дёру, им ведь тоже лишние проблемы не нужны!
– С ними перемирие?! А как? – недоверчиво, но с надеждой в голосе заговорил поручик.
– Ты этого прохвоста из профсоюза помнишь? Арефия Кабакова, которого мы от мобилизации отмазали? Который, поговаривают, ещё взятки дал прошлой следственной комиссии за комиссара Коробкина, чтоб отпустили?
– Я его не то что помню, а знаю, Женя!
Вскоре руководитель профсоюза Алапаевских металлистов предстал перед офицерами. Не давая ему сообразить, зачем его вызвали, прапорщик Таланкин задал ему вопрос, от которого Кабаков даже сник на некоторое время:
– Ты можешь нам устроить встречу с командованием партизан? Мы хотим устроить что-то вроде мирных переговоров! – попытался ему объяснить Евгений.
– Я-то тут при чём? Устраивайте!
– У тебя или у членов твоего профсоюза есть с ними связь, мы знаем, не крути!
– Вот что! – перебил мирную болтовню Таланкина комендант. – Не выполнишь нашу просьбу – отправишься туда, от чего мы тебя отмазали!
– Ну, хорошо! Я подумаю, как это сделать.
– Вот-вот подумай! Только недолго, больше суток мы ждать не можем! – окончательно взяв переговоры в свои руки, сказал Иванов.
И вот через сутки, когда оба офицера пришли в условленное место в трущобах Алапаевских рабочих бараков, им завязали глаза и, несколько раз поводив по кругу, помогли спуститься в какое-то подземелье. После того как повязки сняли, при свете тускло святившей лампы два незадачливых «Орфея» увидели человека с угрюмым, пожелтевшим от недостатка солнечного света лицом. Прапорщик Таланкин едва вспомнил по приметам, что это, должно быть, Мишарин, один из уцелевших подпольщиков с Боровского болота, так и не арестованный Обуховым. Видимо, он так и сидел в подземелье. Кроме него здесь были ещё два человека: в одном из них прапорщик узнал Коробкина, партизанского комиссара. А рядом с ним, видимо, командир Черепанов, – решил прапорщик.
После общего приветствия первым обратился к пришедшим офицерам Черепанов, явно стремясь взять инициативу в свои руки.
– Что, господа офицеры, знать, припекло, раз мира просить пришли?
– Припекло не припекло, а кровопролитие между земляками нам ни к чему, об этом и пришли договариваться.
– То есть как? Не хотите кровопролития – переходите к нам вместе с вашими подчинёнными, сдавайте город. Только не надо терять время на разъяснение нам верности присяге и прочее. Знаем мы эту верность!
Но тут, слегка толкнув Черепанова в бок, что не ускользнуло от глаз Евгения, вмешался Александр Коробкин:
– Хорошо, какие будут ваши условия перемирия или нейтралитета?
– Вы не вступаете в город, действуете где-нибудь за пределами нашего района. Если же вы появляетесь в нашем районе, то мы, конечно, будем обязаны реагировать. Вот и всё.
– А теперь послушай наши условия! – сказал Черепанов. – Вы немедленно выпускаете всех арестованных и не предпринимаете против нас никаких действий. И готовите город к сдаче наступающей Красной армии. – На последнем Герман сделал особое ударение.
– Мы не можем выполнить таких требований! Если мы это сделаем, тогда мы не власть и не офицеры, нас тут же упекут в окопы, а вместо нас пришлют других, вот и всё, – подытожил Виктор Иванов.
– Тогда, поручик, и нейтралитета нет, и мира тоже нет! – отрезал Черепанов.
Боясь, что переговоры окончатся ничем, быстро затараторил Таланкин:
– Ну, войдёте вы в город, ну, бежим мы из города – и что?! Нас отправят в окопы, как не справившихся со своими обязанностями. Но Алапаевска вам все равно не удержать, бросят против вас воинские части, следующие к фронту, прольётся кровь, но и это ещё не всё! Кто придёт на наше место? Снова хотите репрессий против ваших родственников? Ваши арестованные каждый день обеспечиваются обедами. Как известно, заболевший большевик Ветлугин переведён в больницу. С нашим уходом с ними ведь тоже могут расправиться!
– А как станут подходить к городу ваши, мы их выпустим, – хватаясь за последнюю нить, договорил за Таланкина Иванов.
– Хорошо, мы посовещаемся! Выведите их пока! – приказал комиссар.
Офицерам снова завязали глаза и молча вытолкнули из подземелья наверх.
– Ну, как мы их?! Здорово перетрусили господа офицеры! – При этом Герман чуть было не сказал «как я их»…
– Ты, Ефимыч, молодец, с места в карьер, взял быка за рога!
– А не начни я так, может, они на нас еще чем-нибудь давить начали, а так не до жиру!
И партизаны решили требовать освобождения и пропуска связных, ранее задержанных в Алапаевске. Через полчаса офицеров снова свели вниз. Теперь с ними говорил только Коробкин.
– Мы примем ваши условия, если вы немедленно выпустите троих человек. Это не алапаевцы, а приезжие из Самары. И снабдите их надёжными документами!
Таланкин понял, о ком идёт речь: это были задержанные им ещё в апреле, приехавшие из Поволжья подозрительные торговцы, следовавшие транзитом из Нижнего Тагила через Алапаевск в Ирбит. Председатель следственной комиссии сразу распознал в них связных, что было нетрудно, так как из Екатеринбурга на них были присланы все ориентиры. Евгений думал недолго. «А почему бы их не отпустить? Сведения, которыми они обладали, все равно давно уже устарели. Следствие по ним зашло в тупик, пусть убираются подобру-поздорову, а то, не дай Бог, ещё расстрелять когда-нибудь заставят».
И оба офицера согласились на то, чтобы арестованные волжане благополучно покинули Урал. Но тут, закашлявшись кровью, хрипло вставил свои требования до сих пор сохранявший молчание Мишарин:
– И вот ещё что: до остальных арестованных должны допускаться родственники с передачами и наши люди, в том числе и до больного Ветлугина.
– Хорошо, мы выполним и это ваше требование!
– Тогда по рукам, господа офицеры! – смягчившись, воскликнул командир алапаевских красных партизан.
Как гром среди ясного неба обрушились на алапаевцев события июля 1919 года. Части 2-й и 3-й армий красных в упорных боях нанесли поражение Сибирской армии Радолы Гайды и принудили белых к отступлению, которое вскоре превратилось в бегство. Седьмого июля большевики заняли Пермь. И хлынули через Алапаевск эшелоны с беженцами, ранеными солдатами и отступающими частями, стремясь кружным путём прорваться на станцию Богданович, на Транссиб. Алапаевцев охватила паника. Даже те, кто не имел никакого отношения к белым властям, стали собираться вслед за отступающими. И забились все дороги, идущие на восток от города, подводами с нехитрым скарбом, конными с притороченными к сёдлам узлами и просто пешими с котомками за плечами. А в Алапаевск пришли приказы об эвакуации завода, его инженерно-технического персонала и квалифицированных рабочих. Наряду с заводом должны были эвакуироваться и другие учреждения: женская гимназия, городское училище и ремесленная школа, а также семьи офицеров.
Комендант Виктор Иванов выполнил данное партизанским командирам обещание: в один из вечеров приказал охранникам и надзирателям отправиться домой для подготовки своих семей к эвакуации, самолично открыл камеры и посоветовал арестованным, пользуясь моментом, уносить ноги. Ведь в город с фронта начинают прибывать отступающие части, а узнав, что в тюрьме пребывают большевики, окопные психопаты могут и шлёпнуть под шумок. Прапорщика Евгения Таланкина к этому времени отозвали в полк. Что касалось поручика Иванова, то и он не стал испытывать судьбу. Не дожидаясь приказа явиться в свою часть и не передав никому городских дел, вскочил на подножку одного из проходящих эшелонов, с которым и отправился на восток.
18-го июля в Алапаевск вошли последние отступающие в арьергарде части 7-й Тобольской дивизии с уланским Петропавловским полком. Моральное состояние этого воинства оставляло желать лучшего. Как офицеры, так и солдаты были растеряны, напуганы и озлоблены. Причём их злоба была направлена на всё и на всех. На красных, наступающих им на пятки, на население, в лучшем случае остающееся нейтральным к отступающей армии, а самое главное – на своё высшее начальство, у которого пятки сверкали уже где-то под Тюменью. А им, подчинённым, приходилось самим спасать себя и рассчитывать, соответственно, тоже только на себя.
К этому времени Красная армия заняла как Екатеринбург, так и Нижний Тагил, ближайший на западе к Алапаевску город. А авангардные полки особой дивизии остановились на станции Сан-Донато[54], что примерно в ста километрах от города. В этот же день начальнику 7-й Тобольской дивизии пришло сообщение со станции Егоршино от командования Воткинской дивизии, которая вела тяжёлый упорный арьергардный бой за эту узловую станцию. Командир дивизии просил о срочной помощи, иначе красные, заняв станцию, отрежут Тобольскую дивизию и все отступающие с ней части от Транссиба. После короткого совещания было принято решение выслать вперёд бронепоезд, а с ним отправить и пехоту, посадив в товарные вагоны, чтобы нанести удар по наступающему противнику с фланга.
В это же самое время поступило сообщение с аналогичной просьбой от командования красных к Алапаевским партизанам, перебазировавшимся к этому времени ближе к Алапаевску и вставшим лагерем вблизи Верхней Алапаихи. Командир наступающей на Егоршино конной группы Томин просил во что бы то ни стало задержать хотя бы на сутки части белых, остановившиеся в Алапаевске. Пётр Мокин, командир взвода сапёров, и Роман Федорахин были вызваны в штабной шалаш. Как и в прошлый раз, в шалаше, склонившись над картой, сидели начальник штаба, комиссар и сам командир Черепанов.
– Ребята, кажется, наступает развязка! Красная армия сегодня с утра завязала бой за станцию Егоршино. По нашим сведениям белые из Алапаевска готовятся выступить туда на помощь своим. Естественно, у них только один путь – по железке. Так что сам Бог велел нам их задержать! Твои подрывники, Петя, пусть рвут вот здесь чугунку! – И Черепанов ткнул пальцем на карте в точку на 132-м разъезде. – Федорахин со своими орлами сидит в засаде, прикрывает вас и приковывает к себе противника, если конечно беляки проявят упрямство! А там подтянемся и мы со всем отрядом. Задача ясна?
– Яснее не бывает! – бросил Роман.
– Полчаса вам на сборы! А лучше, если соберётесь ещё быстрей!
Стремительно двигаясь верхом, группы партизан вышли уже через час. Оставив за пригорком коней с коноводами, Роман со своими бойцами расположился в густом кустарнике, тянувшемся вдоль железнодорожного полотна. Предполагалось, что после подрыва беляки попытаются восстановить железную дорогу и выйдут из вагонов. Вот тогда-то группа Федорахина и должна будет открыть по ним ружейно-пулемётный огонь, а потом, медленно отступая, дожидаться подхода всего отряда.
Не успели сапёры окончить свою работу, как со стороны Алапаевска уже показался лёгкий дымок. Командир как мог торопил своих бойцов. Наконец по команде подрывники бросились в стороны. То ли потому, что торопились, то ли ещё по какой-то причине, но взрыв неожиданно прогремел раньше, чем было задумано. Очевидно, с приближающегося паровоза прекрасно услышали взрыв и увидели рассеивающийся дым, разлетающиеся в стороны шпалы и искореженные рельсы. Бронепоезд остановился. Из головного вагона вышел какой-то человек в форме железнодорожника и медленно подошёл к месту взрыва. Роман и упавший рядом с ним Пётр Мокин ждали, что будет дальше. Железнодорожник постоял, посмотрел на воронку на месте взрыва, на разбросанные рельсы и шпалы и вернулся обратно в броневагон.
– А что, если они просто сейчас назад двинут? Не лучше ли было рвануть у них и позади? – спросил Федорахин, как будто это было сделать ещё не поздно.
– Да ну их! Пусть лучше убираются восвояси! И наши целы останутся!
Федорахин пытался разглядеть через амбразуры и щели людей, находившихся в бронепоезде. И ему казалось, что на него сквозь листву кустов так же смотрели глаза, полные решимости, отчаяния и ненависти. Холодок пробежал по телу Романа. «Нет, действительно, пусть лучше уйдут с миром! Эти будут драться с отчаянием обречённых».
Как раз в этот момент, заподозрив в кустах недоброе, из бронепоезда чесанули по подозрительной зелени из всех имеющихся пулемётов. Первые же слепые очереди достигли цели. Несколько партизан было ранено. Появились даже убитые. Пришлось, не дожидаясь подхода отряда, спешно ретироваться. А бронепоезд белых, дав длинный протяжный гудок, как и предположил Роман, пошёл обратно в Алапаевск.
После того как вернулся бронепоезд, а Бордзиловскому сообщили об отсутствии связи с Егоршино, полковнику стало плохо. Командование взял в свои руки начальник штаба. Приказано было всем младшим командирам немедленно начать реквизицию у населения подвод и конского состава. Решено было начать движение по двум дорогам на Ирбит. А дальше – так же двумя колоннами, одной на Камышлов, чтоб вырваться на Транссиб, а другой – на Тавду, чтобы водным путём добраться до Тюмени. Бронепоезд был взорван. Подорвали также мост через реку Вогулку, окаймлявшую на западе город.
У партизан, узнавших о реквизициях, тоже началась паника. Первыми не выдержали горняки Нейво-Алапаихи и выпросили у командира разрешение ударить по белогвардейцам с южной стороны города. Их взвод под командованием Евсеева переправился через Нейву и залёг прямо напротив своего посёлка. Как раз в это время туда вступила группа белых стрелков – вероятно, за подвижным составом. По ним был открыт беспорядочный огонь. Стрелки остановились, но также открыли ответный огонь. В ходе перестрелки появились убитые и раненые: у красных был ранен Егор Кабаков, и сам командир Евсеев. Вскоре белые отошли. Черепанов приказал дать вверх несколько залпов и начать наступление на Алапаевск. Но противник не стал дожидаться огневого контакта, а, как и было решено, по двум дорогам стал спешно покидать город. Об этом Черепанову доложил прибывший из города связной и разведчик Иван Кузьминых.
– Уходят! С вечера все дороги к Ирбиту забиты были, а уж к утру только верховых видели. Видно, хвосты прикрывают. А на станции-то что делается! Там вагоны с оружием, боеприпасами, с добром всяким! Так народу туда навалило, двери вышибают и всё тащат! Как бы не рванули невзначай! Бросят окурок, а то просто искра от цигарки в огнеприпасы – и ага!
– Группе Мокина занять железнодорожный мост! Я занимаю станцию! Федорахину с конными обойти город и войти с северной части. Граждан, тех, которые будут что-то тащить, заворачивать обратно на станцию вместе с награбленным!
И партизаны бросились исполнять приказ. Роман, обойдя город и выйдя на Ирбитский тракт, сразу же наткнулся на группу белогвардейцев, но не отступающих, а идущих в город. Увидя конных с красными ленточками, последние подняли руки. Выскочивший вперёд один из бойцов Федорахина Данилов выхватил шашку и хотел рубануть одного из пленных. Но командир, легко подскочив, подставил свой клинок и отбил шашку, которая тотчас же выпала у «лихого рубаки» из рук.
– За отца мстишь? Так это на фронте будешь делать! Против вооружённых врагов, а не безоружных! Не видишь, они сдаются? Трусы так поступают!
И пригрозив своим самодельной нагайкой, добавил:
– Чтобы среди моих бойцов такого не было! Увижу или услышу – запорю лично! Никакие комиссары и командиры не помогут!
Роман приказал Данилову отконвоировать сдающихся в город, а на въезде, на Загородной улице, встретил подводу, нагруженную доверху всяким скарбом, коврами и тюками с разной мануфактурой. Рядом с возом, гордо подняв голову, вышагивал односельчанин Романа дядя Гордей. Роман, разведя руки и сделав вид, что обрадовался, воскликнул:
– Дядя Гордей! Какими судьбами! Да ты никак обогатился, с ярмарки едешь, что ли? Откуда такое богатство к тебе привалило?
– Ромка, что ли? Рад видеть, и рад вашей и нашей победе! Вот сейчас заживём! А еду я не с ярмарки, а со станции! Там такого добра завались! Буржуи оставили, напугались вас – и бежать без оглядки! А мы эту… экспроприацию, что ли, проводим!
– Кто там ещё из наших экспроприирует? – уже строже спросил Роман.
– Да есть там ещё мужики, – ответил крестьянин, не замечая перемены в голосе красного командира.
– Вот что, дядя Гордей, разворачивай оглобли обратно, туда, где всё это взял, и остальным, кого встретишь, говори то же самое! И разгружайте всё обратно там, где взяли! А то по закону военного времени всех под революционный трибунал и к стенке!
И для пущей строгости навёл на ничего не понимающего односельчанина карабин.
Тот, попятившись, забормотал:
– Вот те и свои! То в председатели производят, то отобранное у буржуев-эксплуататоров назад забирают!
– Давай не разговаривай! Заговорил! – Роман яростно затряс карабином, напуская на себя ещё более строгий вид.
И Гордей стал разворачивать свой воз.
А в город с юго-востока вступила сотня конной группы товарища Томина регулярной Красной армии. С запада же в город медленно и торжественно, с красным флагом на крыше входил бронепоезд особой бригады, также принадлежавший регулярным частям Красной армии. Как и при вступлении в город белых войск, часть горожан радовалась, а другая с тревожной задумчивостью смотрела на приближающийся к станции броневик… Алапаевск был освобождён практически без боя. Но всё же один последний и отчаянный поединок произошёл. Черепанов, ставший теперь красным комендантом Алапаевска, вызвал к себе Романа.
– Ты последний свой рейд с отрядом по деревням вниз по Нейве повторить не хочешь? Надо бы посмотреть, что там делается. Все ли беляки покинули наши окрестности…
– Да я готов! Хоть сейчас!
Говоря это, Федорахин, конечно, представлял себе, как он встретится с Вассой. Ведь он теперь победитель! Обязательно уговорит её приехать с ним в город. Торжественно перед всеми командирами объявит её своей невестой, назначит день свадьбы… Наверное, осенью, ведь все равно повременить до неё придётся! Урожай, да и Гошкиной смерти год исполнится. Венчаться непременно будут там, в Монастырском, а свадьбу, конечно, в городе справят, ведь он теперь командир…
Но красный комендант прервал его мысли:
– Сдавшихся или просто оставшихся дома колчаковцев направляй сюда, в город на регистрацию. Ничего худого, мол, мы им не сделаем, а зарегистрируем, на учёт поставим для будущей мобилизации в нашу Красную армию. Оружие пусть все сдают! Кто откажется, приказываю поступать как с врагами и шпионами, вплоть до полного уничтожения! Да, вот тебе заместитель! Специально для этих дел откомандирован от особого отдела 3-й армии, – и Черепанов указал на сидевшего в стороне у окна парня.
В отличие от Романа с прикреплённой красной лентой, тот сидел с красной звездой на фуражке.
– Деньгин! – коротко отрапортовал последний.
– Хорошо, будем знакомы! Разрешите выполнять? – не очень-то довольно спросил Роман.
Почему-то своим коротким представлением прикомандированный заместитель ему не понравился…
На подходе к деревне Путилова с пригорка увидели расположившуюся на берегу реки группу, которая, пережидая полуденный зной, устроила привал. Прикрываясь редким леском, оканчивающимся перед деревенскими пашнями, Роман приказал спешиться и, достав цейсовский бинокль, стал рассматривать отдыхающих. Их было около трёх десятков.
– Белые! – разглядев в бинокль погоны, бросил Деньгин.
– Я вижу, что не наши, – так же коротко ответил Роман.
Среди расположившихся на берегу военных некоторые, очевидно раненые, были в бинтах. Вооружены были только винтовками. Холодное оружие и то было не у всех.
– Что будем делать? – спросил Деньгин.
– Предложим сдаться!
И Роман, взяв валявшуюся сухую жердь и привязав к ней несколько белых бинтов, – ничего другого не нашел, – отправился в сторону лагеря белых. Приблизившись на некоторое расстояние, он выстрелил вверх из нагана. В стане противника началось движение. Навстречу Федорахину выступил офицер с погонами капитана. Голова у него была перевязана. Роман с видом бывалого командира, слегка раскачиваясь, приближался к нему. Через минуту они стояли друг против друга. Поприветствовав офицера, как полагалось в старой армии, Роман обратился к нему как можно вежливей:
– Предлагаю вам, ваше благородие, сдать оружие, построить своих солдат, а мы вас на подводах отправим в город. Вас немного, подводы возьмём здесь, в деревне у крестьян, город рядом! Вас накормят, раненым окажут помощь!
Со стороны можно было бы подумать, что красный командир не предлагает сдаваться, а уговаривает капитана.
– Ты всё сказал?! – сурово спросил белогвардейский командир.
– Своих все равно не догоните: они уже далече! Наши заняли Ирбит! Куда вы сейчас пойдёте? Все равно попадёте, не здесь, так в другом месте!
– То есть ты мне предлагаешь сдаться в плен! На милость победителя? Пустил бы я тебе пулю в лоб, щенок, будь мы с тобой не на переговорах! Не для того мы отступаем пешком от самой Перми, чтобы тебе с твоим сбродом здесь сдаться! Наши требования таковы: вы нас беспрепятственно пропускаете на восток с оружием! Мы вас не трогаем! Идём к себе домой в Томскую губернию, и там решим, что нам делать – воевать дальше или нет!
– Хорошо! Давайте посовещаемся, вы со своими, я со своими! – миролюбиво попросил Федорахин.
Не было у него настроения проливать кровь. По его мнению, война кончилась. Если офицер затеет здесь войнушку, он все равно проиграет. И они разошлись. Роман ознакомил Крюкова и Деньгина с требованием капитана.
– Может, пропустим! Пусть идут восвояси и решают там, у себя дома! – сказал Фёдор.
– Ты что, под трибунал захотел?! – изменившись в лице, зашипел на него Деньгин. – Это же живая сила противника! И будет подкреплением ему в дальнейшем! Война ещё не закончилась. Да и надо разобраться ещё с ними, кто такие! Может, они каратели!
Роман вскоре снова отправился к стану противника. Теперь навстречу ему вышел прапорщик.
– Что, решили? У нас к вам осталось в силе требование, ранее предложенное вашему капитану: сдать оружие и построиться! – уже твёрдо сказал Роман.
– Дайте нам час на размышление! – попросил прапорщик.
– Полчаса, и не более! – жёстко ответил Федорахин.
И они снова разошлись. Продолжавший наблюдать за лагерем противника Деньгин подозвал Романа и сказал:
– Полюбуйся, как они размышляют!
Роман взглянул в бинокль и увидел, что солдаты противника сооружают нечто вроде баррикады из речных камней, а их сослуживцы, у кого есть шашки, роют землю, стараясь сделать углубления.
– Ладно, делать нечего. К бою! Ты со взводом, давай, на ту сторону, тут есть брод! – И Роман, махнув рукой, показал на излучину реки. – Переправитесь и, как начнется стрельба, атакуете с того берега. Там, где они встали лагерем, тоже мелко. А мы перебежками пойдём вперёд.
Прикинув по времени, пока Деньгин переправится на правый берег Нейвы, Роман подошёл поближе к позиции белогвардейцев, сложил руки рупором и крикнул:
– Что решили, господа белогвардейцы! Сдаётесь?
В ответ раздался выстрел. Пуля сбила с головы Романа фуражку. И, падая, он отдал команду перебежками вперёд. Со стороны противника грянул дружный залп. «Интересно, стерегутся ли они атаки с того берега? Ведь наверняка не знают, что здесь самое глубокое место – по пояс», – пронеслось в голове у Романа. Вот его бойцы совершили ещё один бросок, и ещё… Двое из красных партизан получили ранения и, матерясь, остались лежать на месте. Глядя на них, остальные тоже потеряли свой пыл и залегли. Тогда Федорахин отдал приказ отвечать колчаковцам залпами.
«Патронов у них наверняка маловато. Они ведь тащатся от самой Перми, вряд ли им было до огнезапасов», – размышлял командир. И тут с правого берега раздалось громкое «ура!». Это начал атаку Деньгин. Конница на галопе одним махом преодолела водную преграду. И конечно, как героически ни оборонялся противник, в течение десяти минут всё было кончено.
Подойдя к лагерю противника, Роман с Фёдором увидели страшную картину. В разных позах лежали порубанные люди. Лежал капитан с разрубленной головой, из которой вывалился мозг. Один из молодых белогвардейцев был зарублен во время крика – так и застыл с раскрытым ртом. Другой лежал с широко раскрытыми глазами, будто продолжал и после смерти смотреть в чистое голубое и не мог насмотреться. Третий лежал с вытянутыми руками. «Этот, наверное, хотел сдаться… А ведь у них у всех есть матери…» – Нарастающий ком ужаса шевелился в душе у Романа, и на какой-то момент ему впервые стала отвратительна его роль командира. Хотелось повернуться и просто выйти из этого жуткого кровавого пейзажа прошедшей бойни.
– Вы что, всех кончили? – тихо спросил Роман.
– Ни один гад не ушёл! – торжественно ответил Деньгин, держа в руке окровавленную шашку.
– И что, руки никто не подымал?
– Я приказал никого в плен не брать! Впрочем, я и не видел их желания сдаваться! В городе нашим жрать нечего, ещё этих ртов кормить…
– Слышь, Федька! – позвал Федорахин, еще не отойдя от страшного зрелища. – Надо бы пойти в село, найти местного попа, пусть отпоёт их, да похоронят местные по-человечески!
– Да была бы нужда! – возмутился Деньгин. – Сейчас соберу местных, пусть зароют! А панихиду им пускай ветры поют! Где сейчас попов искать? Наверняка все за беляками удрали, они их первые подпевалы!
В этот момент на взмыленном коне примчался гонец из города. И, обращаясь к Федорахину, бросил:
– Тебя красный комендант срочно просит явиться в город! Там охрану нужно организовывать, командиров не хватает! А командование эскадроном передай своему заму!
Ледяная тяжесть предчувствия сковала Романа. Ошибку делает Черепанов… Но приказ есть приказ. И Федорахин, передав командование и попрощавшись с Крюковым, отправился в город. Напоследок он попросил старого друга заехать к Вассе и передать ей письмо, которое он тут же и набросал, достав из полевой сумки обрывок какого-то донесения, на его обратной стороне. В письме он обещал в ближайшее время найти случай и выбраться к ней…
Наступающие части регулярной Красной армии не задерживались в Алапаевске, стараясь стремительно двигаться вслед за противником на восток. Как известно, в Алапаевске побывала сотня Стального Путиловского полка объединённой конной группы товарища Томина. Но после митинга по поводу освобождения Алапаевска сотня ушла на станцию Егоршино, оставив своего человека в городе – представителя особого отдела Иллариона Деньгина. Полки особой бригады также лишь задержались в городе, пока их инженерные команды восстанавливали железнодорожное полотно, ранее взорванное партизанами. После чего они проследовали на станцию Богданович, через которую, как известно, проходила Транссибирская магистраль. Таким образом, охрана важных городских объектов и наведение порядка легло на плечи бывших партизан, в частности, на Германа Ефимовича Черепанова, бывшего командира партизанского отряда, ставшего красным комендантом города. Партизанами были сформированы органы милиции, и снова заработала местная ВЧК. Ей и был передан эскадрон Романа Федорахина как карательно-разведывательный. Но людей для охраны все равно не хватало. В городе было объявлено военное положение. Вот тогда и поручили Ангенову и Федорахину сформировать караульные команды, организовать патрулирование и поставить на учёт всех тех, кого в случае чего можно было мобилизовать.
Спустя три дня бывший Романов эскадрон вернулся в город. Как раз в это время Федорахин подошёл к комендатуре, располагавшейся в доме инженера Кокшарова на углу улиц Алексеевской и Пушкина. В это время туда же подъехали Фёдор Крюков и новый командир Илларион Деньгин. Поздоровались… Фёдор показался Роману посеревшим и осунувшимся. «Что-то не так», – подумал Роман. Но спросил прежде о том, что так волновало его на данный момент:
– К Вассе заезжал?
– Нет! Меня командир послал со взводом по заречью на Невьянское. Я бойца посылал в Яр, но он мне доложил, что окна в доме заколочены, а соседи все на покосах да на полях. Так ничего и не узнал. Должно быть, с батюшкой своим в отступ подалась.
При последних его словах Деньгин ухмыльнулся.
– А что в Невьянском? Власть нашу восстановили?
– Восстановить-то восстановили. Однако народ бывших старост, которые при Колчаке были, в предревкомы везде выбирает! Но не это главное из того, что делается! Ты лучше спроси, что твой заместитель, командуя нашими, натворил! – взволнованно и зло проговорил Фёдор.
– И что я сделал? Ну-ка скажи, комвзвода?
– Я думал службу закончить и опять к нашим земельным делам вернуться! Едешь по деревням, а люди-то все в полях, да на покосах! Как там тятя без меня справляется? А что делать после такого – даже не знаю, Ромка… – начал Фёдор Крюков.
– Крестьянствовать захотел! А Колчака кто довоёвывать будет? – перебивший Фёдора Деньгин хотел было продолжить отчитывать взводного, но Федорахин, глянув на того как можно строже, отрезал:
– Подожди! Дай досказать!
– Так вот, вчера под Синячихой встретился отряд, человек двадцать парней, мобилизованных ранее в Колчаковскую армию. Возвращались они из отступа домой, в Мугайскую волость, без оружия. Мы спросили их: куда да зачем? Те, мол, всё мы сдаваться идём! Тут твой зам как заорёт на них: «Ах так вы такие-растакие, раньше в Красную армию не вступили, а к Колчаку пошли! Нет вам веры! Руби врагов революции!» И всех до одного порубили, там на дороге и лежат!
– Хорошенькие дела! – воскликнул Роман.
Его лицо начало наливаться гневом.
– А ты где был?! Почему не помешал?!
– Я как раз из Невьянского в Синячиху прибыл. И как на доклад к нему пришел, так только покойников и увидел!
– Та-ак! – протянул Федорахин. – Сейчас ты поедешь в Мугай, в Махнёво, и обо всём сообщишь их родственникам! Понял! – с напором приказал Роман Деньгину.
– Да была бы нужда! Я уже послал нарочного, пусть сообщит в село, чтоб забрали!
– Сам, стало быть, боишься?
– Это ещё что?! – перебил его Фёдор. – Слушай, что было далее. Приехал он дня три назад в Монастырское, увидел могилу с расстрелянными в восемнадцатом году комбедовцами да красноармейцами. Кто, спрашивает, расстрелял? Ему сказали: так, мол, и так, белая армия вступила в село, и комбед ихние начальники судили с нашими, да и пристукнули. Кто говорит из ваших с белыми ушёл? Ему сказали. Арестовал он тогда самолично Хромцовых, Шестаковых, Щекотиных да Губиных. Ему говорят, что отцы за сыновей не ответчики, а твой зам опять как заорёт: «А кто за наших ответит, так-растак вашу мать! Ваши сынки удрали, теперь вы ответите за всё!» Вывел их на Вшивую горку, заставил вырыть могилу и одним залпом всех угробил. Забросали потом землёй и всё!
Лицо Романа побагровело от услышанного. Глаза засверкали. Он схватил своего заместителя за грудки:
– Знаешь, что ты наделал, мразь?! Куда мы теперь вернёмся! Нам ведь там жить! Сейчас они наши семьи вырежут в отместку! А нас даже отцы не примут теперь! Моих расстреливать заставлял, говори?!
И Федорахин сжал ему ворот гимнастёрки у горла. Но Деньгин, рванувшись и оттолкнув Романа, вырвался с ругательствами.
– Ты уже не командир! Я теперь назначен командовать этим отрядом! А ты, сволочь анархистская, контру защищаешь! Я и тебя вслед за ними! – От злости особист сорвался на гнусавый бабий фальцет.
При этом, схватившись за кобуру, Деньгин стал её нервно расстёгивать.
– Ах ты, гад! – взвился Роман, выхватил из ножен шашку и, высоко занеся её над головой, кинулся на Деньгина. – Зарублю!
И он, наверное, разрубил бы ненавистного зама напополам, если бы подскочивший Фёдор молниеносно не подставил бы свой клинок. От удара клинок о клинок высеклись искры. В это время Деньгин расстегнул кобуру, выхватил наган и взвёл курок. Но и тут выручил Крюков, пнув ногой Иллариона по косточке у запястья. Тем не менее пистолет, вылетев из рук, выстрелил. Чекист успел нажать на спуск.
На шум из комендантской вышли Ангенов и Черепанов.
– Что шумите, ребята? Да у вас никак до драки дело дошло? Вы что, выпили или как?
– Эта сука людей в наших сёлах постреляла! Теперь нам впору самим стреляться! Нас теперь на порог домой никто не пустит! Наши семьи теперь мести будут ждать! – вырываясь из рук сдерживающего его Фёдора, пытался донести до коменданта Роман.
– Кто расстрелял! Кого и за что? – недоумевая спросил Черепанов.
– Я расстрелял контру! За то, что наших в восемнадцатом поубивали! Вы бы проехались по деревням! В каждой деревне могилы братские, везде перепоротые, изувеченные! Как на это смотреть?
– Вот что, ребята: разойдитесь-ка с миром! Мы разберёмся!
– Разбирайся, красный комендант! Только я тебе не подвластен! Меня командование Красной армии по приказу оставило здесь! Ему я и буду держать ответ! – крикнул Деньгин, подбирая упавший наган.
И совсем ещё мальчишеские глаза сверкнули такой ненавистью, что даже Герману Черепанову, фронтовику германской, стало не по себе. «Этих двоих вместе держать в Алапаевске нельзя», – твёрдо решил красный комендант.
– Федорахин, зайди ко мне в комендатуру, дело как раз для тебя есть!
Войдя в комендантскую, Роман увидел сидевшего за столом, туго перетянутого портупеей незнакомого командира, по виду не местного.
– Вот прибыл из губернии товарищ Аверкиев! Знакомься! Будет проводить первую мобилизацию в Красную армию.
Выйдя из-за стола, военный пожал Федорахину руку.
– Рад, рад познакомиться с героем, разгромившим карательный отряд во главе с офицером! Такого героя, наверное, грех, если не сказать больше, мобилизовывать простым красноармейцем, да и не вправе мы разбрасываться способными людьми, которые способны на большее! В Екатеринбурге организуются курсы младшего командного состава, туда мы его и командируем!
– Да, Трофимыч, это лучшее решение! А то тут столкнулись у нас два героя, и никак им не разойтись! – обрадовался решению проблемы Черепанов.
– Собирайтесь, товарищ красноармеец, не медля. А то война еще очень далека до завершения!
– А нельзя… – Роман хотел попросить о возможности узнать о Вассе. Но осёкся и вместо этого сказал:
– Мой друг и заместитель Фёдор Крюков пусть тоже со мной поедет.
– Ладно! – сказал Аверкиев.
Роману не суждено было встретиться с Вассой.
А ведь она наотрез отказалась ехать с отцом и другими родственниками в Сибирь, сославшись на то, что уже год как живёт своим домом. Мол, кто и что сделает бедной вдове? Ведь она и сама никому ничего не сделала дурного, с колчаковскими властями никогда не сотрудничала, а то, что покойный муж дезертировал от красных и перешёл на сторону белых, так она за него не ответчица. Тем более, что он уже сам поплатился своей жизнью… Отец подумал о том, что они с дочерью спасли Федорахина, который у красных всё ж какой-никакой, а командир, и может, в случае чего, и заступиться, – и согласился! Как там жить, в чужих краях, среди сибиряков – неизвестно. Как бы не пришлось отступать ещё дальше… Да и вернутся ли они обратно? И Прокоп Бучин согласился с дочкой.
Но беда пришла оттуда, откуда её совсем не ждали. Как-то в один из жарких июльских дней Васса сидела на завалинке и наблюдала за вереницей следующих по Ирбитскому тракту беженцев. Вслед за ними запылили отступающие воинские части. Прошла колонна человек в триста, проехали подводы с офицерами. На конной тяге артиллеристы протащили две пушки. Далее показалась конница – это в арьергарде отступал Петропавловский Уланский полк. Большая часть полка проследовала дальше, в Монастырское. Но две его сотни должны были прикрывать отход и остановились на днёвку в Верхнем Яру. К Вассе, спешившись, подошли три солдата и, спросив, не занята ли хата их сослуживцами, попросились на ночлег. Все трое были ещё очень молодыми бойцами, видимо призванными последней мобилизацией. Васса радушно пригласила их в дом.
– Поможете, ребята, мне сено сгрести, зародик сметать? Тут недалеко! Я вас молоком напою, может, постираю что, если надо! В баньку сходите!
Солдаты с радостью согласились. В это время в деревню въехали несколько офицеров, отбывших вначале вместе со штабом и командиром полка в Монастырское, а сейчас возвратившихся по решению своего военачальника. Полковник Скобляев, уже немолодой участник двух войн, был мобилизован на эту войну, и духа добровольчества у него, конечно, не было. Но воинская дисциплина и традиции русской армии для него были святы. А честь офицера он ставил на первое место.
– Что это за арьергард, если в нём остались одни нижние чины? Именно офицеры должны быть там вместе с солдатами, подавать пример храбрости, чтобы у бойцов не было ни потери воинского духа, ни паники, потому что отцы-командиры вместе с ними терпят все тяготы временного поражения и отступления!
Он был одним из тех, кто открыто в офицерской среде высказывал недовольство заранее бежавшими далеко на восток генералами. И считал, что это погубит армию адмирала. Командование Петропавловским Уланским полком полковник принял совсем недавно, после ранения его первого командира подполковника Баранова. До этого, находясь в резерве, он преподавал на курсах, готовивших унтер-офицеров. Надо заметить, что полк достался ему уже сильно деморализованным летним отступлением от Вятки. Дисциплина, в особенности у офицеров, сильно пошатнулась. Судя по всему, бывший командир не особенно следил за этим. А у Скобляева было очень мало времени, чтобы справиться с этой проблемой. Не хватало самого главного: остановки отступления и отведения полка хотя бы в недалёкий тыл для переформирования. Наверняка за два-три месяца бывалому офицеру удалось бы привести полк в надлежащее состояние. Но вот как раз этого времени история и не дала белому воинству…
Таким образом, по приказу Скобляева, группа офицеров вернулась в деревню Верхний Яр. Среди вернувшихся офицеров был и скандально известный штаб-ротмистр Парамонов. Все офицеры полка считали его бабником. Хотя он отнюдь таковым не был. Но ему нравилась такая репутация, и он делал всё для того, чтобы поддержать о себе подобное мнение. Нет, он не был дурён собой, не был он и красавцем. Однако вопреки реноме, ему как раз наоборот не везло с личной жизнью и с женским полом. Его первая законная жена, во время его пребывания в годы германской войны в школе прапорщиков, бежала с приехавшим в Петропавловск крупным предпринимателем купцом Жихаревым, занимающимся мясными заготовками для армии. Благо, что штаб-ротмистр ещё не успел завести с ней детей. В 1917-м году, когда Парамонов после ранения лечился в госпитале в Петрограде, у него появилась невеста из курсисток, пламенная революционерка. Он познакомился с ней, когда она выступала перед ранеными и выздоравливающими. Она заразила поручика своими речами о мире, о равенстве и братстве. Но и тут впоследствии ему не повезло. Последняя тоже бросила его и уехала с красавцем-комиссаром, балтийским моряком, поднимать на борьбу за большевистскую власть черноморских матросов. С тех пор пусто стало на душе у штаб-ротмистра. Нельзя было сказать, что у него не было больше женщин. Но он жестоко разочаровался в них. Поступив добровольцем в армию временного Сибирского правительства в 1918-м году, он стал обходиться с ними бесцеремонно, посчитав, что все его красивые ухаживания идут ему только во вред. Когда занимали населённый пункт, он присматривался к его жителям и начинал открыто домогаться дочерей, жён и сёстер отступивших комиссаров и других советских работников. Было на его счету и несколько явных изнасилований.
Начальство, узнавшее о его домогательствах, лишило его производства в очередной чин и «Анны» 3-й степени с надписью «За храбрость». К тому же он был предупреждён о привлечении к военно-полевому суду. В 1919-м он перевелся в уланский Петропавловский полк, где стал довольствоваться тем, что его считают бабником, и всячески поддерживал это мнение.
Однако было бы ошибочно считать его трусом. Ибо весной 1919 года в наступательных боях колчаковской армии и в разведывательных рейдах поручик заслужил ранее отменённое производство в чин и уже летом щеголял в погонах штабс-ротмистра.
Когда Парамонов ранее проезжал через Верхний Яр, то видел приглянувшуюся ему молодую темноволосую женщину, сидевшую у одного из добротных домов. К этому-то дому он и свернул, решив попроситься на ночлег. Войдя в дом, увидел сидевших за столом троих солдат и ранее увиденную им красавицу, хлопотавшую у самовара.
– Встать! – крикнул штаб-ротмистр. – Перейти на другую квартиру! Здесь станут офицеры!
Солдаты молча встали и направились к двери.
– А что это вы, ваше благородие, распоряжаетесь в моём доме! Здесь я хозяйка, и я решаю, кого пускать к себе на постой, а кого и нет!
Тем временем солдаты уже вышли за ограду.
– Уж такой красотке только с господами офицерами надо дела иметь, а не с солдатнёй!
– Это уж позвольте мне самой решать, с кем иметь дело, господин офицер! – поджав губы, резко оборвала его Васса.
– Говоришь как грамотная, в городе, что ли, обучалась? – бесцеремонно рассматривая её ноги, которые выше колен были прикрыты расшитой домотканой юбкой, проворковал штаб-ротмистр. И, решив прибегнуть к своим старым приёмам, неожиданно сорвался на крик:
– Красных поджидаешь? Солдат наших агитировала? Где муж?
– Что вы орёте, господин офицер? Разве не видно по моему кольцу, что я вдова? А муж мой погиб под Верхотурьем, доброволец 16-го Ишимского полка, за Колчака воевал. Вон, у соседей спросите! – смело парировала Васса.
– Все вы так говорите, а сами большевиков дожидаетесь! Ведь с армией не пошла в отступление, значит, не боишься за мужа?
– Вот что, хватит! Пора и честь знать! Я вас не пускаю к себе на постой! – смело и твёрдо сказала Васса Тюсова.
Штаб-ротмистр, не ожидавший такого отпора, снова сменил свой тон на ласково-просительный.
– А может, сговоримся! У нас и деньги имеются. Если ты вдова, так ведь денежки тебе всегда будут не лишними, а? – И для убедительности офицер похлопал себя по карману.
Сверкнув глазами, Васса, схватив ухват, ударила его по погону, чуть задев и расцарапав ухо. Парамонов едва успел увернуться, а то удар пришёлся бы по голове.
– Ты что, сучка?!
Но в следующий момент в него уже летел чугунок с картошкой. Не помня себя штаб-ротмистр выскочил в ограду. Затем открыл ворота, машинально взглянув на запор, ещё не зная, зачем ему надо было запоминать его устройство. Как раз на его беду мимо избы проходил один из офицеров их дивизиона, корнет Блинов.
– Что с вами, господин штаб-ротмистр? Весь погон в саже? А ухо никак кровоточит?
– Да так, тут по хозяйству кое-что помог! – отмахнулся Парамонов.
– А я видел: ух и красивая баба в этой избе живёт, да никак вдовушка! Вот, скажите, почему вам так везёт? Куда ни заедем – в каждой деревне баба? Мне бы так!
– Учись, пока я добрый! – буркнул Парамонов.
– Однако вы чтой-то резво от этой вдовы выбежали! – усмехнулся корнет.
«Ну, подожди, сука, я тебе устрою! Век не забудешь», – зло подумал штаб-ротмистр. А сам вместо ответа как можно строже спросил корнета.
– Где наши офицеры встали?
– Да тут, на краю деревни, остановились, тоже ничего домишко! Хозяин в отступе, старик один остался, но ничего дед, с понятием, самогона нам выставил, денщик ротмистра уже барана свежует, а прапорщик Ахмадулин ему помогает. Сам ротмистр пошёл посты проверять и заставу возле села Останино.
Васса тем временем у колодца встретила одного из солдат, которые до прихода Парамонова хотели остановиться у неё на постой.
– Васса, давайте мы поможем, раз обещались! Съездим, пока офицеры нас на что другое не запрягли.
И, оседлав коня, Васса вместе с солдатами выехала за околицу к ближайшей лесной поляне, где у неё было накошено сено. Втроём солдаты быстро его сгребли и сметали копёшку. Но отблагодарить их крестьянка не смогла. Сразу же после возвращения в деревню унтер-офицер, уже искавший солдат, обругал их и повёл к селу Останинскому менять заставу. А у офицеров, остановившихся у деда Софрона, на краю деревни, началось бурное застолье.
– Надо бы кому-то из нас сегодня трезвым остаться и подежурить!
– Наверное, это буду я! – ухмыляясь, ответил Парамонов. – Я ведь могу и без этого вашего обойтись! – указал он на бутыль с самогоном.
– Ещё бы! В каждой деревне баба! – пробурчал прапорщик Ахмадулин, сверкая своими раскосыми азиатскими глазами.
– Ладно! Ты там со своей бабой посты проверять не забывай, да приказать надо и проверить самому, чтобы коней на ночь заседлали! А то ведь мы арьергард, за нами только красные! Не ровен час…
А Васса, испытывая необъяснимую внутреннюю тревогу, ещё не зная зачем, взяла в руки вилы и литовку. Войдя в дом, прислонила это свое оружие к печурке. И подумала: «Эх, Роман, Роман! Поскорей бы ты приехал». Внутри она всё ещё кипела обидой на этого слюнявого хама, который посмел так обидеть её, вдову такого же белого воина, сложившего голову за Отечество, за которое воюют и эти приехавшие офицеры.
Изрядно подвыпившие и закусившие офицеры начали игру в карты. Никто из них не обратил внимания на то, что трезвому картёжному везунчику штаб-ротмистру Парамонову, поначалу сорвавшему куш, вдруг перестало везти. Сначала он проиграл свой серебряный портсигар, затем поставил на кон свои часы и тоже продул.
– Если так дело пойдёт, господин штаб-ротмистр, ты и бабу свою нам проиграешь! – развязно проговорил Ахмадулин.
– А почему бы и нет? Ставлю!
– Ставка сделана! По рукам, – закричал юношеским тенорком корнет.
«Ага! Сейчас, ты у меня, сучка, запоёшь Лазаря!» – мстительно подумал штаб-ротмистр о Вассе.
– А что, дед, ты нам скажешь о вдове, той, что проживает в середине деревни? Муж у неё вроде доброволец, за наше дело погиб, – спросил командир дивизиона, ротмистр по званию.
– Да так, ничего, молодуха как молодуха! Оне ныне, как война с германцем началась, да наши мужики на той войне почали гибнуть, так все на одно лицо! Сёдни она в церковь идёт, а на завтра глядишь, так на ночь кого к себе приведёт! – ответил уклончиво старый Софрон.
– Ты нам, дедусь, открыто, как на духу, скажи: эта баба кого к себе водит? – в упор спросил Парамонов.
– Та поговаривают, из красных, тот, кто к ней до её погибшего Гошки сватался, ныне он командир у красных… Так наезжает порой!
Осоловевшие глаза офицеров засверкали.
– И ты с такой красной блядью путаешься? Ведь ещё года не прошло, как погиб её муж! Погиб за наше святое дело! Нехорошо, штаб-ротмистр, – укоризненно проговорил командир.
– А я и поставил её на кон, потому, что она того только и стоит!
Похотливые глаза Ахмадулина светились самым ярким огнём.
– Хватит! Пошли, господа офицеры! Пора нам побеседовать с энтой курвой! – вставая, сказал прапорщик.
– Пошли, что ли! Пощупаем!
Встал и командир дивизиона, ротмистр.
– Куда же вы, вашбродь? – испуганно затараторил дед Софрон.
Он понял наконец своим старческим умом, что наговорил лишнее.
– Самогон ещё не допили, закуски вона сколь оставили!
– Молчи, старче! Ты, небось, тоже краснюков дожидаешься? – ухмыляясь, спросил Парамонов.
– Что вы, господа хорошие, да у меня и сын убёг с вами.
Но его уже никто не слушал.
– С нами, да не с нами, – бурчал себе под нос, передразнивая деда, Парамонов, который вышел последним.
В темноте, с трудом разыскав дом Вассы, штаб-ротмистр попросил осветить ворота спичкой. Затем, различив в свете быстро потухшего огонька щель у самого заплота, просунул конец острия шашки и отодвинул хилый засов.
– Всё, господа! Я вам её проиграл и сдаю! Развлекайтесь! А я пошел посты проверять!
И не дожидаясь ответа старшего, Парамонов растворился в темноте.
Вассе не спалось. Каким-то внутренним чутьём она поняла, что нахальный штаб-ротмистр её так просто не оставит в покое. А посему, заслышав возню у своих ворот и пьяные голоса, быстро вскочила и приготовилась к обороне. «Жаль, Стрелко с отцом в отступ отпустила, а уж он-то бы никого к ней не пустил…» Но тут же осеклась: «Да как бы он не пустил, пристрелили бы бедную собаку, и всё»…
Тем временем, пьяно ругаясь и зажигая спички, офицеры нащупали дверь, и поскольку она была на крючке, то начали её дёргать. Крючок держал слабо – не от кого деревенским жителям было в те времена закрываться. Ибо без приглашения хозяина в дом не заходили… Вскоре дверь распахнулась. Васса зажгла керосиновую лампу.
– Встретишь, обласкаешь, хозяйка? Твой ухажер нам тебя проиграл со всеми потрохами, так что не обессудь! – заплетающимся языком начал командир.
– Уж не эту ли косоглазую нехристь я должна обласкивать! – резко и зло перебила его Васса.
Прапорщик Ахмадулин, зарычав, кинулся к Вассе. В тот же миг раздался страшный душераздирающий крик. Ахмадулин рухнул, пронзённый насквозь вилами, которые, мягко войдя ему в живот, вышли из спины. Побледневший корнет, вмиг протрезвев, шарахнулся к двери. А в руках у Вассы уже блеснуло остриё косы. Командир-ротмистр, медленно пятясь к двери, пытался нащупать лежавший в кармане «браунинг». Размахнувшись, молодая женщина бросилась на офицера. Спасло командира то, что пятясь и запнувшись о порог, он грохнулся в сени. Но при этом, выхватив «браунинг», выстрелил несколько раз в живот подбежавшей к нему хозяйке. Хватая ртом воздух, стараясь взяться за косяк и выронив звякнувшую косу, она медленно оседала на пол. Командир встал. Посмотрев на сучившего ногами и всхлипывающего Ахмадулина, у которого из спины торчали концы вил, выстрелил ему в голову.
– Ему уже ничего не поможет!
И махнув корнету, сказал:
– Пошли!
– А может, её тоже пристрелить? – всё ещё мертвенно бледный, спросил корнет дрожащим голосом.
– Не захотела по-хорошему – пусть подыхает! – бросил командир дивизиона. – Поднимай тревогу! Уходим на Монастырское! Полковнику скажем, что большевики начали наступление.
Как раз на следующий день красные партизаны уже занимали Алапаевск. А ещё через четыре дня к дому Вассы приезжал боец, посланный Фёдором Крюковым, с запиской от Романа. Увидев заколоченные окна, он не удосужился расспросить местных жителей, да и расспрашивать было некого. На дворе стоял июль, крестьяне были на сенокосах, а кто-то и в бегах. Бежал, узнав, о случившемся, и дед Софрон. Уехал в село Костино к свояку отсидеться там до поры до времени. Роман так ничего и не узнал о трагедии, разыгравшейся с его любимой…
После ночной тревоги и ухода последнего арьергарда белых, соседи, слышавшие стрельбу в доме Вассы, наутро нашли её мёртвой. Похоронили. А дед Софрон, невольно чувствуя за собой вину, на скорую руку соорудил крест. Прапорщика Ахмадулина, видя его мусульманскую внешность, просто зарыли близ православного кладбища как безымянного, не поставив никакого знака.
Прошло почти два месяца обучения молодых красноармейцев в школе младшего комсостава. Тем временем обстановка на Восточном фронте в середине сентября 1919 года резко изменилась, и не в пользу Красной армии. Одержав летом победу, большевики решили, что разгром армий Колчака предрешён, и ряд самых боеспособных частей перебросили на Южный фронт против успешно продвигающихся к Москве армий генерала А.И. Деникина. Вот тогда-то несколько оправившиеся и переформированные три колчаковские армии запели свою лебединую песню. Отступив от Тобола[55] на несколько десятков километров, они нанесли неожиданный удар по частям 5-й и 3-й армий и погнали их опять на запад к Уралу. Командование красных начало лихорадочные действия, дабы предотвратить повторение поражения 1918 года. Спешно формировались новые укрепрайоны. Создавались крепостные полки, куда направлялись вчерашние пленные. Назначались командиры, прошедшие двухмесячные курсы младшего комсостава. Таким образом, Роман вместе со своим другом Фёдором также получили назначение в одно из таких подразделений – в кавалерийский дивизион, направленный пополнить один из полков 30-й дивизии.
Романа поразило скудное обмундирование и вооружение, которым обеспечивался дивизион. Вместо суконных шинелей их почему-то одевали в молескиновые[56], вооружали видавшими видами карабинами и винтовками и снабжали ничтожными боезапасами. Во время выступления полкового комиссара перед новоиспечёнными красными бойцами Федорахин прямо спросил его.
– Вот вы тут нам произносите пламенные речи, но, как говорится, соловья баснями не кормят! Учась, мы постоянно читали газеты, где черным по белому было написано, что красные взяли Уфу, белые бежали, оставив все склады с вооружением, обмундированием и с зерном… Взяли Екатеринбург, Челябинск – и всё в том же духе! Так где это всё?! Почему вы нас обмундировываете чёрт знает во что?! А ведь нам в Сибирь идти…
Комиссар, на вид лет тридцати, по виду из интеллигенции, неприязненно сверкнул очками на Романа. И начал пояснять, что в настоящий момент создаётся могучая многомиллионная Красная армия и всё лучшее получают самые надёжные ее части, зарекомендовавшие себя в боях за дело пролетариата, которые и сейчас ведут тяжёлые бои с армиями Деникина, Юденича и с Антантой на севере.
– А что, в центре России текстильных фабрик нет, и оружейные заводы стоят? – попытался перебить оратора Федорахин.
Но тот, не обращая на него внимания, продолжал:
– … что же касается вашего подразделения, то вам ещё предстоит показать и доказать вашу преданность делу революции, а многим – ещё и встать на тернистый путь перевоспитания из бывшего солдата буржуазной армии в пролетарского бойца, преданного делу трудового народа.
Фёдор ткнул Романа в бок.
– Ты подожди ещё, посмотрим, каких лошадей нам дадут…
Но вопреки опасениям Фёдора, лошади достались им неплохие, в основном конфискованные у богатых башкир и оренбургских казаков. После трёхдневных сборов новоиспечённых красноармейцев погрузили в вагоны, и эшелон повёз их на восток. Ехать пришлось недолго, всего одну ночь. Наутро их выгрузили на станции Шадринск. Там же находился и их полк. Сразу же по прибытии новоиспечённые красноармейцы были представлены командиру полка. Это сделал тот самый комиссар Петровский, с которым пререкался Роман и который их и сопроводил к месту назначения. Он же теперь был назначен и полковым комиссаром. Командиром непосредственно их дивизиона был назначен участник германской войны, унтер-офицер и георгиевский кавалер поляк Чеслав Говорковский[57].
Сходив в баню, бойцы уже на следующий день вышли на линию фронта, проходившую по левому берегу Тобола. Каждому из бойцов пополнения пожал руку комиссар дивизиона Иван Егорович Сидинкин. Он был из рабочих одной из екатеринбургских фабрик и, в отличие от полкового комиссара, понравился Роману простотой обращения. Седина на висках и шрамы на лице свидетельствовали о том, что жизненный опыт у него немалый. Молодой комвзвода обратил внимание, что бойцы дивизиона обращались к комиссару так же просто, как к рядовому красноармейцу, и лишь из-за возраста называли его Егорычем. Особенно понравилось Роману, когда Егорыч, сидя вечером у костра, не по-книжному объяснил, за что они воюют.
– … к примеру, что значит «фабрики рабочим, земля крестьянам»? А то, что землёй должны владеть те, кто на ней работает! Никто никого не должен нанимать на работу, ибо кто не работает, тот не ест! Беднейшие крестьяне должны объединяться в артели и артелью нанимать сельхозмашины и орудия труда, так как вряд ли им по карману такие средства. Что касается вдов-сирот, то они будут жить на отчисления от хозяев и артелей.
– Хорошо, если всё будет так гладко, как ты нам тут поёшь, Егорыч, – с грустной ухмылкой сказал кто-то из красноармейцев.
– Нет, ребята, так гладко скорей всего не будет! А будет, к сожалению, всё непросто. Посему на лёгкую жизнь пока не рассчитывайте. Вот так! Это наши дети, наверное, уже будут жить так, как я вам тут пою! – пояснял комиссар. – Что же касается рабочих, то они из достойных своих товарищей будут выбирать фабричные, заводские комитеты, профсоюзные органы, которые будут нанимать на работу директоров, инженеров, и других начальников!
– Вот так да! Теперь мы будем начальство на работу брать? – и кто-то громко расхохотался, а вслед за ним и другие красноармейцы. Но Сидинкин никак не отреагировал на этот смех, а с чувством выполненного долга, сладко зевнув, ушёл в штаб дивизиона.
В один из вечеров Роман стал свидетелем разговора полкового комиссара с дивизионным, который однажды вечером, подойдя тихонько к костру, подслушал речи Сидинкина. Не обращая внимания на увлеченно слушающих бойцов, Петровский обратился к дивизионному:
– Я не пойму, Иван Егорович, что за отсебятину вы несёте красным бойцам? Где здесь марксизм? Где тезисы товарища Ленина?
К изумлению Федорахина, Сидинкин не то что не вздрогнул и не смутился перед начальством, а даже наоборот: его глаза зло сверкнули на политначальника.
– А вы знаете, товарищ полковой комиссар, что многие из них даже читать не умеют?! Даже церковных школ не кончали. До «Капитала» ли им Маркса?! Как им объяснить экономические формулы буржуазии да понятия всякие о стоимости? Если знаешь, как – давай, подскажи!
И полковой комиссар, сконфузившись, буркнул себе под нос:
– Надо подумать, посоветоваться, может, полковой ликбез какой организовать!
И пошёл прочь от костра, видимо, решив ещё не раз наведаться к командиру дивизиона.
Тем временем приближалось начало октября и день контрнаступления Красной армии. Белые в своём наступлении выдохлись, понеся потери и уже не получив подкрепления. Их ресурсы были вычерпаны, а остатки военных частей из бойцов, годных к службе, прятались по лесам, пополняя ряды партизан. Дальше Тобола они продвинуться так и не смогли. А красные войска, пополненные теперь свежими резервами, готовились, напротив, нанести контрудар, форсировав речную линию обороны противника.
В один из вечеров Говорковский собрал всех командиров в штабном блиндаже своего дивизиона и объявил им о наступлении, назначенном на раннее утро.
Во избежание больших потерь следовало захватить «языка», чтобы ещё раз узнать самые свежие сведения о противнике. Оно и понятно, полковая разведка работала почти каждые сутки, но непосредственно на участке его дивизиона Говорковский, бывший на германской войне разведчиком, хотел знать обстановку лично. А посему обратился к своему младшему комсоставу с вопросом, есть ли добровольцы, желающие вместе с ним сплавать на тот берег, чтобы осмотреться, а заодно и прихватить «язычка». Ведь неплохо лично удостовериться в том, как завтра вести своих бойцов.
Роман и ещё два взводных тотчас же вызвались идти с командиром.
– Смотри, Зосимыч, только чтобы полковой не узнал! А то и мне, и тебе хуже вражьих пушек начнёт нервы портить! – проворчал Егорыч.
– Не начнёт! Не узнает! По моим точным сведениям в дивизию уехал.
– Как знать, как знать… у него ведь, насколько я знаю, соглядатаи имеются!
– Да ну, Егорыч, среди наших нету!
– А всё же негоже, Слава, командиру дивизиона в разведку самому лазить. Тут комиссар прав: случись что – куды мы завтра без командира?
Говорковский рассмеялся:
– А ты, Егорыч, на что?! Да и не случится ничего ни со мной, ни с кем другим. Я как-никак на германской за «языков» Георгия получил! А та война была – не сравнить с этой. Пошли, ребята!
И он ткнул в точку на карте:
– Реку перейдём здесь. Глубоко, но плот уже приготовлен. А Егорыч нам по чарке самогону для сугрева приготовит, как вернёмся!
И они вчетвером пошли вдоль берега. Вскоре как из-под земли перед ними вырос боец и молча указал на прибрежные камышовые заросли, где вплотную к заболоченному берегу стоял небольшой плот. Говорковский почти беззвучно спросил красноармейца:
– Когда на воду спускали, с того берега никто не мог увидеть?
– Спускали, когда уже стемнело, – тихо и уверенно сказал разведчик.
Впятером прилегли на плот и, оттолкнувшись длинным шестом, наискосок погребли к противоположному берегу. После того как плот уткнулся в такой же заболоченный противоположный берег, его аккуратно, как могли, подтянули в кусты береговой поросли. Делали всё почти бесшумно, хотя Роману чудилось, что их все равно слышат. Затем по взмаху руки Говорковского ползком двинулись вперёд.
У неглубокой траншеи замерли. Где-то слева блеснул огонёк. Вскоре красноармейцы разглядели две фигуры, медленно идущие по дну траншеи. Один нёс катушку с проводом. «Связисты», – понял Роман. Когда те поравнялись с разведчиками, Говорковский, окинув взглядом окрестности, скомандовал «вперёд» и первым прыгнул сверху. Всё было кончено в считанные минуты. Одного связиста, оказавшегося прапорщиком, скрутили, засунув в рот кляп. Второго солдата один из разведчиков, пытаясь оглушить, отключил, и тот не двигался. Его решили оставить. Офицера волоком дотащили до плота. Но тут вышла незадача: из-за пленного плот погрузился в воду, и бойцам уже не хватало места. И Роману, и командиру пришлось плыть по холодной октябрьской воде, держась за края плотика, на который был положен связанный пленник.
– Ничего, товарищи красноармейцы! Готовьтесь к завтрашнему наступлению. Утром начнём форсировать реку, плавсредств на всех не хватит, а посему двинемся вброд! – говоря с лёгким акцентом, «обрадовал» своих подчинённых Говорковский. – Там Егорыч самогончик для нас приготовил, так что согреемся…
Выйдя на берег, тотчас же скинули одежды, растёрлись, и, предварительно развязав пленного, бросились бегом вдоль берега к командирскому блиндажу. Видимо, на том берегу услышали движение, и застрочил наугад вражеский пулемёт. У блиндажа их действительно с поллитрой самогона ждал комиссар. Разлили всем поровну, не забыв пленного. Командир не откладывая, сразу же приступил к допросу.
– Итак, господин офицер! Вы догадываетесь, где вы сейчас находитесь, и понимаете, что мы сейчас будем решать вашу дальнейшую жизнь?
Прапорщик, с минуту помолчав, коротко, но чётко сказал:
– Да.
– Где вы родились, где крестились и так далее – нам это без разницы, на эти вопросы вы будете отвечать в особом отделе, если до него доживёте. У вас есть семья? Дети?
– Да, – кивнув, тихо ответил пленный.
– Где они сейчас живут?
– В Перми. Не успели эвакуироваться.
– Прекрасно. В случае чего это облегчит вашу проверку. Вы хотите вернуться к своей семье живым, не так ли?
– Кто не хочет… – опять коротко, с печалью в голосе проговорил офицер.
– Я вам гарантирую, что вы сразу же отправитесь к семье, а не в особый отдел, если вы нам поможете! Завтра мы начинаем наступление, точнее уже сегодня утром. Могут быть большие потери с нашей стороны. Вот вам лист бумаги, нарисуйте нам план обороны на этом участке, где мы вас захватили, обозначьте пулемётные гнёзда, бомбомётные площадки и соответственно где артиллерия. Это правда, что орудий на нашем участке нет, даже порядка пяти вёрст?
– Да, правда. Орудия в тылу наших соседей, верстах в полутора от берега, – скороговоркой ответил теперь уже бывший белогвардеец.
– Вы из штурмового полка сводной дивизии?
– Да.
– А кто у вас соседи?
– 18-я дивизия, 69-й полк.
– Ты из каких будешь? Из рабочих или из крестьян? – вставил своё слово комиссар.
– Я лесной техник у нашего лесозаготовителя, в Усолье Пермской губернии.
– Покажи руки! – продолжил Сидинкин.
– Ого! В мозолях! – сразу же воскликнули присутствующие младшие командиры.
После того как прапорщик нарисовал план обороны на том берегу, Говорковский протянул ему другой лист, который с одной стороны был полностью исписан.
– А на этом листе напиши всю свою биографию, как оказался у белых… и прочее. Пока мы завтра воюем, посидишь под арестом, а вернёмся – решим, что с тобой делать! И мой тебе совет: если ты нам поможешь, то поступай к нам добровольцем! Конечно, я могу тебя и отпустить, но куда ты доберёшься без документов? До первых заградотрядчиков…
Роман уже слышал о таких отрядах. Формировались они из латышей и матросов, и шли позади наступающих красноармейцев. Если те драпали в тыл, останавливали их пулемётным огнём.
– Или до первой комендатуры. А так скажем особистам, что ты добровольно перебежал к нам перед боем, помог, документы тебе сделаем. Особисты проверят твою биографию, и полетишь ты домой, после нашей победы истинным красноармейцем, а скорее, раз ты офицер, красным командиром! И будешь жить в полном почёте. Я правильно говорю, Егорыч?
– Точно так, Чеслав Зосимыч! Ведь это же наш труженик, из мобилизованных! Так похлопочем, вы уж не сомневайтесь, если всё сегодня сложится, и вы нам сказали правду, – подтвердил комиссар.
Но офицер спросил, замявшись:
– То есть вы мне предлагаете воевать со своими?! Стрелять в своих вчерашних товарищей! Среди них тоже немало мобилизованных, таких же, как и я, горемычных…
– А у тебя нет другого выбора! – уже погрубевшим тоном перебил его Говорковский.
– Подожди, Зосимыч! Зачем же «нет» сразу?! Он специалист! Техник по связи. Как раз технических военспецов нам не хватает! Ведь ты по связи у беляков работал? – спросил Иван Егорович.
– Да! Да! По связи я могу, я и в германскую как связист обучался!
– Ну вот и договорились! А сейчас пусть его накормят и под арест до окончания операции.
С нарисованного прапорщиком плана сделали ещё две копии, и командир дивизиона один экземпляр дал вестовому и отправил аллюром три креста[58] к лётчикам, а с третьим послал своего ординарца к артиллеристам:
– Пусть завтра всё переколбасят на том берегу! Тогда мы атакуем.
Ночью Роман почти не спал. Только чуть вздремнул и проснулся. Первый раз ему предстояло, командуя регулярным подразделением Красной армии, хоть и всего лишь взводом, атаковать подготовленные укреплённые позиции противника, и при этом постараться сохранить своих людей. Это будоражило его разум…
Но вот и побудка. Забрезжил рассвет, и всё пришло в движение. Красноармейцы, выводя и седлая лошадей, стали готовиться к форсированию реки. Плотный утренний туман окутывал Тобол. Но когда он стал рассеиваться и от него остались одни только клочья, покрывавшие отдельные участки берега, страшные удары сотрясли землю. Это ударила стоявшая в шести верстах в тылу тяжёлая артиллерия. Над головами пролетели несколько самолётов, устремившихся к противоположному берегу. Федорахин с бойцами наблюдали, как на том берегу вздыбилась земля.
– Хорошо перелопатят! Пожалуй, нам их только добивать придётся! – сказал один из бойцов.
– Да, грамотно стали конницу использовать. По назначению, а не как раньше на укрепления вместо пехоты бросали, – ответил другой красноармеец.
– Конница всегда бросалась на рассеянного убегающего немца, а не на сидящего в окопе за пулемётом, – сказал ещё кто-то.
Когда орудийная канонада начала стихать, появился кривоногий и угловатый командир эскадрона Безбородов, видимо, от Говорковского. Роман ещё не успел с ним как следует познакомиться – тот был не слишком общительным: отдаст приказ, проверит лошадей и уйдёт в свою землянку. Он и разрешение-то в прошлый раз на отправку в разведку и за языком дал Роману одним кивком головы. «Что за командир… – думал Федорахин. – Явно, что не из унтеров, может, партийный какой или из солдат комитетчиков». Безбородов, появившийся перед сотней, приказал рассыпаться в лаву и, приготовившись, ожидать команды.
Команда тотчас же последовала, не заставив себя ждать. И сотня на рысях устремилась к реке. Кони, подгоняемые шпорами всадников, нехотя вошли и погрузились в воду по грудь. Кое-кто поплыл, но место здесь было бродное, и в основном весь эскадрон успешно завершил переправу. Но предположение бойцов о полном уничтожении противника артиллерией и авиацией не вполне оправдалось: когда кони выносили бойцов на берег противника, их встретил не шквальный, но все же плотный огонь. Несколько лошадей и всадников попадали на сырую болотную землю. Роман окинул взглядом своих бойцов: из них никто не пострадал. Не останавливаясь, он со взводом вознесся на крутой взгорок. Вот уже и первая траншея противника, но она оказалась уже опустевшей, стреляли откуда-то сбоку. Он приказал идти вперёд ко второй указанной пленным полосе обороны. Вскоре заняли и её.
Справа не отставал взвод Фёдора Крюкова, и ещё часть третьего взвода также шла чуть левее. «Что делать дальше, где командир эскадрона?» – подумал Роман. В это время появился сам Говорковский.
– Убит ваш командир! Прими пока временно командование! – бросил он Федорахину. – И вот что: мы-то свою задачу уже выполнили, а у соседей плохо, не дали им переправиться! Если они там застопорятся, с флангов весь огонь на нас перенесут, а поэтому заворачивай сотню и, как хочешь, любой ценой, сбей беляков с их позиций!
Завернув коня, комдив унёсся на левый фланг, где ещё шло жаркое сражение.
– Фёдор! Спешься здесь со своими и бери полвзвода Пивоварова. Когда мы зайдём с тыла, атакуешь их левый фланг пешим строем! Остальные за мной!
И полсотни устремились вперёд. Роман на свой страх и риск повёл свой отряд в глубокий обход. Повсюду попадались солдаты отступающего противника, бегущие кучками и поодиночке. Но никто из них и не думал отстреливаться от догоняющих и обгоняющих красных конников. Федорахин, в свою очередь, отдал приказ не трогать отступающих, не тратить на них время. Вспоминая план, начерченный пленённым прапорщиком, он старался правильно рассчитать, где свернуть вправо, чтобы выйти на артиллерию противника. «Хорошо всё же придумал Говорковский захватить перед самым боем языка, – подумал Роман. – Так, здесь большой куст акаций, ветряная мельница… Пожалуй, здесь!»
– Разворачивай! На галопе назад вправо! – закричал новоиспечённый командир эскадрона.
Не проскакав и полверсты, его сотня вышла на орудия белых. Как только выскочили на невысокий холм, Федорахин увидел само орудие и суетившийся возле него расчёт. Для артиллеристов было полной неожиданностью, когда сзади раздалось громкое «Ура!» и на батарею, как с неба, свалилась эта небольшая красная лава. Белые, недоумевая, как это могло случиться, подняли руки. А командовавший ими офицер выстрелил себе в висок.
– Разворачивай орудие, если жить хотите! – с угрозой прикрикнул Роман. – Помогите им, ребята!
Несколько спешившихся красноармейцев, спрыгнув с лошадей, подбежали к орудию. Тотчас же развернутая пушка плюнула смертоносным плевком в сторону второго орудия, и оно сразу же замолчало.
– Порядок! Теперь разворачивай, и по правому берегу на картечь!
Расчёт, так же послушно переведя стрельбу на ближнюю дистанцию, открыл огонь по своим. Роман, оставив часть людей возле пленённых артиллеристов, с остальными устремился теперь обратно к берегу. Фёдор тем временем также выполнил своё задание. После того как снаряды противника стали рваться не на противоположном берегу, где остановились наступающие соседи, а на укреплениях белых, он приказал оставшимся с ним бойцам спешиться и начать движение перебежками вперёд вдоль берега, на правый фланг противника. Когда стрельба прекратилась и красноармейцы увидели свою скачущую сотню, то, поднявшись во весь рост, они ударили во фланг. Вскоре всё было кончено. Кроме орудий, дивизион Говорковского захватил около десятка пулемётов различной модификации и около полутора сотен пленных.
Комиссар, заручившись рекомендацией Говорковского, обратился к полковому командиру с предложением представить Федорахина к ордену Красного Знамени за захват укреплённого плацдарма противника. Но вмешавшийся полковой комиссар Петровский, передёрнув плечами, ответил:
– Рановато пока для вашего Федорахина! Вот когда освободим всю Сибирь, тогда и посмотрим.
Тем временем Красная армия продолжила наступление «на плечах» противника, не теряя с ним боевого соприкосновения. Одним из следующих природных рубежей стала река Емуртла[59], где белым удалось укрепиться на правом берегу и задержать наступление большевистских войск. Опять Говорковский собрал у себя командиров, теперь уже не в землянке, а в одной из крестьянских изб, где расположился штаб дивизиона. Сотни остановились в одном из сёл и окапываться здесь не собирались.
– Товарищи командиры, наше начальство недовольно тем, что мы приостановили наступление. Хлещет нас по тем самым задним местам, чтобы, мол, с Колчаком было покончено до зимы! Какие будут мнения-соображения?
Все молчали.
– Пусть артиллеристы опять обработают тот берег, лётчики подмогнут, а уж мы своё потом не упустим, – сказал командир второго эскадрона Трефилов.
– Артиллерия из-за осенней распутицы от нас несколько отстала и будет здесь не ранее следующих суток, а то и через двое. Что касается авиации, то, вон, видишь, что за окном делается, какая каша сыплет, да облаками всё позанесло. Так что авиация нам тут нынче не помощник, товарищ Трефилов, – назидательно пояснил начальник штаба Сухоруков.
– А они что, непременно до зимы требуют нам с Колчаком разобраться? Если мы двумя-тремя неделями позже это сделаем, куда-то опоздаем? – возмутившись непонятной ему установкой, спросил Роман.
– Видишь ли, товарищ Федорахин, это приказ нашей партии! А приказы нашей партии не обсуждаются, тем более на партийных собраниях и уж тем более беспартийными! Вот так, Роман, – проговорил комиссар, похлопав при этом последнего по плечу и миролюбиво добавив:
– Я сам, конечно, против такой гонки, да и не против обсуждений, хотя бы в подразделениях самими коммунистами, но что ж сделаешь – партийная дисциплина… И я, и все мы обязаны ей подчиняться.
– Вот что, вышлите-ка, Федорахин, пару разведчиков, да подыщите самых лучших, чтоб прощупали ночью, что там делается, чтобы планчик нам набросали, а, может, и языка бы привели! – приказал Говорковский.
– А, может, мы опять сами? – осторожно спросил Роман.
– Нет сейчас такой необходимости, не фронтовую операцию осуществляем, да и нет у них таких сил, как на Тоболе. Выполняйте! А поутру опять атакуем!
И командиры разошлись по своим сотням. Федорахин вызвал к себе двоих бойцов, которые, как ему казалось, уже успели повоевать до прибытия на Тобол. Когда стемнело, Роман сам прошёл с ними до берега реки, где они без спроса воспользовались чьей-то рыбацкой лодчонкой. Когда разведчики, оттолкнувшись от берега и медленно, бесшумно гребя, поплыли наискосок к противоположной стороне, Роман, кутаясь и дрожа всем телом, остался ждать. Осень уже полностью вступила в свои права. Лужи поутру покрывались тонким ледком. Вот-вот должен был выпасть первый снег, а у них до сих пор были молескиновые шинели. Белогвардейцев, попавших в плен на Тоболе, тут же отправили в тыл, и даже шинели у них забрать не дали. «Наверное, там у них всё заберут и опять “лучшим верным” частям отдадут», – с грустной усмешкой подумал Роман…
Ждать пришлось долго. Новоиспечённый командир эскадрона так продрог, что зуб на зуб не попадал. Была темень, хоть глаз выколи. «Каково им там? Может, хоть двигаются, так не мёрзнут, а если лежать приходится… Не заблудились бы в темноте», – перебирал тревожные мысли Федорахин. Сколько прошло времени? Он уже потерял ему счёт, когда где-то в стороне послышался плеск вёсел. Он бросил неподалеку от себя в воду камень, как условились, и замер. «А вдруг это белая разведка?!» Ощупал в кармане рукоятку нагана. «Хотя им сейчас не до этого, дай Бог ноги унести подальше». Где-то в стороне его позвали лёгким свистом…
Вернувшаяся разведка рассказала, что на берегу особых оборонительных сооружений нет. Редкая цепочка окопов для стрельбы с колен. Справа есть что-то похожее на пулемётное гнездо, но самого пулемёта не видели – слишком темно. Часовых тоже не наблюдалось. Имеются вдалеке два холма, но к ним не пошли, они, как показалось разведчикам, не так уж и близко к берегу.
– Вот зря туда не сходили! Может, там артиллерия.
– Если её и не утащили далеко в тыл, то все равно они свои орудия далеко поставили, за несколько вёрст. Ведь знают же, что им долго здесь не удержаться, а так ещё и пушки свои потеряют! – возразил один из красноармейцев. – Мы там островок на середине проплывали. Вроде голый совсем, но завален валунами да камнями, подплыли – вроде тишина, высадились. А холодища-то на нём какая! Мочи никакой нет даже ходить по нему!
– Ладно, идёмте, по глотку самогона – и спать!
А у самого Федорахина засвербила мысль: почему бы не взять да и не атаковать прямо сейчас, ночью… И поглощенный этими мыслями, он пошёл будить Говорковского. Стоявший у штабной избы часовой долго не хотел его пускать, но, в конце концов, прикрикнув и оттолкнув его, Роман вошел в дом и бесцеремонно растолкал командира дивизиона. Последний долго не понимал, для чего его разбудили среди ночи.
– Языка взяли? А! Что?! Белые?!
– Да нет, мысль у меня после разведки появилась – взять да и атаковать прямо сейчас!
– Да ты что, Федорахин, такая темень! Своих перебьём! Иди спать! Завтра доложишь о разведке.
И Роман, несколько сконфузившись, отправился восвояси досыпать остаток ночи.
Но уснуть так и не смог.
Едва забрезжил рассвет, как заиграла полковая труба, призывая всех строиться. В окно хаты, где ночевал Федорахин, торопливо и настойчиво застучали. Это ординарец Говорковского вызывал его в штаб. После того как Роман доложил командиру результаты разведки и показал клочок бумаги, где красноармейцы-разведчики с трудом что-то набросали, весь дивизион был построен и раздалась команда «Вперёд!»
Опять лошади нехотя входили в холодную воду. «Не дай Бог застудится конь! – подумал Роман. – Всё же неплохой достался, соловой масти, шенкеля слушается, и ни нагайку, ни шпоры не надо применять».
Миновали островок, про который ночью говорили разведчики. Он был хорошо виден сейчас, весь заваленный валунами, камнями и кучей водорослей, которые свисали с груд камней, как пучки чьей-то седой бороды. И от этого остров напоминал Нептуна, хранителя этой реки… Вдруг прямо с него ударила струя пулемётной очереди, вслед за которой вылетела граната, а потом и вторая! Стреляли, видимо, из бомбомёта. Мириады холодных брызг ледяным дождём устремились во все стороны, обливая людей и лошадей. Кто-то вскрикнул, послышались всплески воды. Не оглядываясь, Роман понял, что означали эти всплески. Выхватив клинок, он во всю мощь отдал команду:
– Вперёд! За мной!
И первым достиг крутого противоположного берега. И тут он увидел, как из-за двух бугров выскакивают и рассыпаются в лаву казачьи сотни.
– Значит, ещё не всех порубали в капусту, как комиссары пели! – никого не смущаясь, громко выругался комэск.
– Спешиться! Залпами встречай конницу! – кричал Роман.
Бойцы стали послушно выполнять его команду. Но тут с левого фланга, где по верному предположению разведчиков находилась пулемётная точка, заговорил пулемёт по спешивающимся красноармейцам. В следующий момент несколько разорвавшихся снарядов довершили поражение в этом бою наступающих частей 30-й дивизии красных…
Федорахин окинул быстрым взглядом окрестности. Все переправившиеся через реку эскадроны их дивизиона, а также другие пехотные части спешили обратно на левый берег, а по ним били пулемёты, винтовки и бомбомёты, разбрызгивая воду серебристыми фонтанами во все стороны.
– Назад! – закричал командир.
И, подскакав к вчерашним разведчикам, закричал:
– Вот чего нам стоила ваша вчерашняя вылазка! Если не уничтожите сейчас эту гадину на острове, зарублю обоих!
Разведчики, и без того переполошённые, спешившись с коней, по воде бросились к острову. Роман не видел, что там затем произошло, но пулемёт больше с острова не стрелял. Быстро переправились обратно. Но тут кто-то истошным голосом закричал:
– Казара[60] с правого фланга! Обошли!
И действительно, на правом фланге замаячили конники.
– Отходим! – крикнул Роман.
И сотня, перейдя на галоп, пошла на запад, откуда пришёл весь дивизион. Но вскоре и там показались люди. Это были какие-то пехотинцы. Поверх голов ударили сразу несколько пулемётов. Тут же другая очередь ударила ближе к цели, один из бойцов вылетел из седла и, раскинув руки, упал. Над ним склонился другой. Федорахин узнал этих красноармейцев: это были братья-близнецы. Так же, как и вчерашние разведчики, они оказались в числе более раннего пополнения и вступили в Красную армию в одно время с Романом…
С закипающим гневом в душе он вглядывался в атаковавших их бойцов: «Что за чертовщина? Да ведь у них красные звёзды! И одеты многие из них в матросские бушлаты». Приказав эскадрону спешиться, он направился к обстрелявшим их людям. Тем временем подобное произошло и с другим, и с третьим эскадроном дивизиона… Роман увидел, что его догоняет Говорковский. От цепочки пехотинцев отделился детина в матросском бушлате и направился им навстречу. Подойдя на расстояние двух-трёх метров «бушлат» пробасил, вытаскивая какую-то бумагу и показывая её командирам:
– Восьмой заградотряд! Комиссар отряда Пузыкин. Вот мандат! Куда бежим, товарищи красноармейцы? На каком основании бросили фронт? Мне приказано всех бегущих задерживать и направлять обратно, а неподчиняющихся расстреливать на месте!
Роман хотел было крепко выругаться в ответ, но Говорковский, сделав ему знак молчать, пояснил:
– Мы не бежим, товарищ Пузыкин, а временно отступаем! Отступаем, чтобы привести себя в порядок, перегруппироваться и ударить с новыми силами!
– Так перегруппировывайтесь, но не далее энтого места! И айда обратно! Мне далее этого места приказано никого не пускать!
– Вы зачем моего красноармейца убили? – не выдержав, резко спросил Роман.
– Хороший вопрос! А чтоб другим было бегать не повадно! – и, хмыкнув, детина отправился к своим заградотрядчикам.
Федорахин крикнул ему вдогонку:
– Вас бы на берег реки поставить под пули беляков, и приказ вам дать «Ни шагу назад!». Вас тыловые крысы здесь с пулемётами поставили, а у нас там их не хватает! Были бы у нас ваши пулемёты, неизвестно ещё, побежали бы мы!
Но Говорковский крикнул Роману:
– Кончай с ними пререкаться! Не нами с тобой установлено!
И, повернув коня, он рысью поскакал обратно к дивизиону. Федорахин же всю дорогу ворчал:
– …как же так, не нами, если все трындят, что власть наша, народная?!
И горько вспомнил, как у костра один из бойцов невзначай вставил поправку в речь Егорыча, что, мол, власть не народная, а советская…
Когда Роман с командиром вернулись к своим, все уже спешились и приводили в порядок упряжь и другую амуницию. Брат убитого заградотрядчиками бойца сидел подле его тела, лежащего на земле. Лицо его было мертвенно-бледным. Комиссар дивизиона о чём-то спорил с подъехавшим откуда-то полковым. Увидев приближающихся Говорковского и Федорахина, Петровский резко выехал к ним навстречу:
– Почему ваш дивизион понёс такие потери? Девять бойцов убито, шестнадцать ранено, ещё трое пропало без вести. В чём причины, товарищ Говорковский?!
– Я всё изложу в рапорте командиру полка, товарищ полковой комиссар! – твердо ответил Чеслав.
– А мне вы доложить не хотите? Я ведь тоже ваш командир, и поглавней, чем комполка, я партией поставлен! И мы одно дело делаем – что вы, что я, что ваш командир, что остальные рядовые бойцы Красной армии. Надеюсь, вы со мной спорить не будете?!
– Нет, не буду! Но я думаю, что вам были бы более интересны политико-воспитательные дела, чем оперативные, – спокойно парировал Говорковский.
– Мне глубоко безразлично, что вы думаете! Больно много в вашем дивизионе позволяется думать! И, кстати, думать не так, как должны думать настоящие коммунисты! Это станет предметом разбирательства на ближайшем полковом собрании! Разведку высылали ночью, прежде чем идти на тот берег?
– Высылали. Но я ещё раз, товарищ комиссар, говорю, что я всё изложу в рапорте, и сегодня же представлю его командованию полка.
– Я уже знаю, как вы её высылали, знаю даже, кто ходил в разведку, и это мы тоже разберём! Приводите себя в порядок и занимайте старые позиции!
Сказав это, комиссар уже было развернул коня и хотел ускакать, дав ему шенкеля, но тут его взгляд остановился на убитом красноармейце и его брате. Тотчас же он подъехал к нему и стал о чём-то спрашивать. Роман не слышал, что говорил комиссар, но боец внезапно схватился за карабин и громко закричал, срываясь на хрип:
– Уйди, гад! Застрелю! – И стал передёргивать затвор.
Роман, повинуясь молниеносному инстинкту, в два прыжка оказался рядом и твёрдо попросил комиссара:
– Оставь его! Ты же видишь его состояние, он брата потерял! Потерял от рук своих же, кстати… – И, взяв за повод комиссарского коня, слегка потянул его к развороту. Петровский, развернувшись, с тяжелой злобой поглядел на Федорахина и поскакал в полковой штаб.
Позже Роман узнал, что произошло. Комиссар принялся внушать брату убитого, что его брат погиб не просто так, а другим в науку, ибо не могут бойцы передовой народной массы трудящихся показывать противнику спины…
Когда дивизион вернулся на свои старые позиции на берегу Емуртлы, то ни на этом, ни на противоположном берегу белых не оказалось.
– Классика отрыва от противника! – сказал Говорковский подчиненным ему командирам. – Мы шли на их плечах, а они выбрали момент, контратаковали и отбросили нас! Причём как раз тогда, когда мы думали, что они будут драться в глухой обороне. А потом беляки спокойно собрались и ушли!
– Что делать будем? Комиссар на меня давит: давай, мол, публично накажем виновников – и всё! А я ему говорю, что таковых у нас нет! – возмущался Иван Егорович.
– Так ты же, Егорыч, тоже комисар, что мне тебя учить! Пожалуйся на него в дивизию! Ладно, ребята, располагайтесь на старых позициях, а я в штаб полка с докладом и, видимо, за новым приказом.
И с этими словами командир дивизиона поскакал вслед за полковым комиссаром.
Вскоре на позициях полка появились двое дюжих парней. Подойдя к Роману, они справились, он ли командир второго эскадрона, и показали ему свои мандаты особого отдела.
– Мы сейчас арестуем твоих бойцов, накануне ходивших в разведку. Заберём их для разбирательства! – пояснил один из них.
– То есть как арестуете? Заберёте?!
Не отвечая на вопрос Федорахина, они словно прошли сквозь него, лишь вопросительно махнув рукой на бойцов сотни:
– Которые из них?
Лицо Романа передёрнулось. Он машинально сжал эфес шашки, схватив одного из особистов за гимнастёрку:
– Стоп! Никого вы забирать не будете! Никто вам этого сделать не позволит. Здесь я пока командир! Один из разведчиков погиб, а второй подавил пулемётную точку противника! Так что… подобру-поздорову!
Бойцы, слышавшие разговор, явно насторожились, и кое-кто так же посматривал на эфес своей шашки, что несколько обескуражило прибывших.
– Тогда мы допросим его здесь! Запишем показания, как он ходил в разведку, а там начальство пусть решает. Этого ты нам не запретишь.
– Хорошо, поговорите с ним здесь, это можно. Да заодно вон к заградотрядчикам съездите, узнайте, за что моего бойца убили! – с нажимом ответил Роман.
– Насчёт этого у нас не было указаний! А вот тебе велено передать, чтоб ты сам немедленно явился в особый отдел полка и дал объяснение! – как из пулемёта оттарабанил до сих пор молчавший особист.
– Хорошо, я пошёл.
Перед тем как уйти, Роман передал командование Фёдору Крюкову и наказал, чтобы тот не выпускал из виду особистов и никого из сотни для ареста им не выдавал. Похлопав по крупу своего коня, Федорахин вскочил в седло и, проскакав на галопе от силы двадцать минут, вошёл в особый отдел, располагавшийся в соседней деревне – там же, где и штаб.
Ему навстречу поднялся невысокий человек в офицерском френче, так же, как и полковой комиссар, в очках, что Роману бросилось в глаза. Подкрутив редкие усики и пригладив такую же шевелюру, он внимательно посмотрел на Федорахина, поздоровался и спросил:
– Вы и есть Федорахин, герой операции на Тоболе?
– Не знаю, какой уж там герой, но он самый! – весело подтвердил Роман.
– Наслышаны, наслышаны! Ладно, если не возражаете, товарищ командир эскадрона, перейдём к делу.
Роман кивнул.
– Итак, вчера ваши красноармейцы ходили в разведку. Что выяснили? Что рассказали, показали, когда вернулись?
Командир сотни рассказал, что ему сообщили и нарисовали разведчики.
– И вы им поверили?
– А почему я им не должен был верить?
– Хорошо, Роман Михайлович! А не было ли тут злого умысла? Скажем, ваши разведчики были перевербованы противником? Например, попались во время разведки, им пообещали жизнь или ещё что-нибудь?
Федорахин взъярился:
– Да вы что? И после этого драться и погибать в ходе боя?! Один ведь из них погиб, а второй, рискуя собой, подорвал пулемётную точку противника. Такого просто не может быть!
– Вы ещё не знаете, что может быть, а чего не может! Сами-то как трактуете нашу неудачу?
– Обычный прокол, какой бывает на любой войне. Сегодня тебе везёт, а завтра может повезти противнику, а тебе военное счастье изменило, и всё… А получилось, конечно, красиво! В шестнадцатом году, когда я после мобилизации попал в учебную команду, у нас был ефрейтор, мастер по кулачному бою. Боксом это у него называлось. И он нас обучал этой драке. Так тут, можно сказать, все по его науке получилось: мы практически шли на плечах противника, а он выбрал момент и, когда мы зарвались, нокаутировал нас встречным ударом. А пока мы очухивались, он преспокойно собрался и ушёл. То есть отступил в полном порядке! Вот и всё.
– Значит, восхищаетесь белым офицерьём?
– А хоть бы и так! Но всё равно не сегодня, так завтра мы их нагоним и уничтожим!
– Распишитесь вот здесь! – Начальник особого отдела протянул Роману лист бумаги, на котором тщательно записал всё, что говорил эскадронный.
– Надо же, какая бумага у вас чистая, а в штабе пишут аж с обратной стороны.
– Вы на будущее, товарищ Федорахин, не забывайте всё же, что мы особый отдел. Особый! – спесиво подчеркнул начальник.
– Со шпионами боретесь. Это мы знаем.
– И не только! С саботажниками и с анархистами тоже. Примите к сведению, товарищ.
И на этом глава особого отдела распрощался с Федорахиным. Вернувшись к своему эскадрону, Роман увидел большое движение. Людей стало гораздо больше, подошли ещё две роты пехоты. Артиллеристы, наконец-то догнавшие кавалерию, копошились у своих орудий. Навстречу командиру эскадрона вышел Фёдор.
– Арестовал я твоих особистов. Вон, в амбаре сидят! – усмехаясь, бросил Крюков.
– Как арестовал?! За что?
– Да так! Ты сам велел за ними догляд держать, а они, только ты уехал, давай у меня бойца требовать, да ещё наганы достали! Ты, говорят, такой-сякой, колчаковский агент! Так разошлись, понимаешь… Пришлось разоружить и под арест до твоего приезда отправить! – обстоятельно повествовал Фёдор.
– Молодец! Всё правильно! Пошли посмотрим на этих орлов.
Как только они открыли амбар и выпустили арестованных особистов, вокруг собралась толпа любопытствующих красноармейцев.
– Немедленно выдайте нам Валинурова! Иначе вы все будете отвечать за всё, что вы тут творите! – кричал один из арестантов. Другой вторил ему, тыча пальцем в грудь Фёдора Крюкова:
– А тебя я лично буду допрашивать, ты за амбар у меня дорого заплатишь! Попляшешь ещё у меня!
– Выдайте немедленно Валинурова! – повернувшись к Роману, резко сказал особист.
– Так! – повышая голос, почти закричал Федорахин. – Эти ничего не поняли, что я им говорил! Ну-ка, ребята, уложите-ка энтих тыловых крыс на землю, снимите штаны и каждому по двадцать пять нагаек! Я приказываю!
И поначалу смутившиеся такому приказу бойцы набросились на оторопевших особистов, повалили их на землю, затем, несмотря на сопротивление и злобное рычание, стащили с них штаны и стали переглядываться друг с другом, ища, кому же исполнять экзекуцию.
– Эх, наверное, я попробую, ведь они по мою душу приходили! – с нагайкой в руках подскочил Фарид Валинуров, один из тех самых разведчиков.
Он уже замахнулся, и нагайка свистнула в воздухе, но Роман перехватил его руку и со смехом бросил:
– Ладно, хватит с них и голых задов, которые они нам показали! Оставьте их, ребята, пускай убираются от нас восвояси, а то в следующий раз уж мы им обязательно всыплем.
И освобождённые особисты, напялив обратно свои шаровары, стремительно бросились к своей кошовке. Отъехав на безопасное расстояние, они угрожающе помахали кулаками.
Вскоре в расположении дивизиона вновь возникла фигура полкового комиссара Петровского. Увидев Федорахина, он ещё издали закричал ему:
– Вы что себе позволяете?! Кем вы себя вообразили?! Кто вы такой? Развели партизанщину, махновщину, анархию!
На его выкрики появились Говорковский, начштаба Сухоруков и Иван Егорович Сидинкин. Узнав, в чём дело, Егорыч спокойно спросил его о том, что случилось и из-за чего весь шум-гам. Роман последовательно изложил ему суть дела: о требовании особистов, о геройстве Валинурова, уничтожившего огневую точку противника, о гибели его друга-разведчика… И наконец, о том, что сам Роман побывал в особом отделе полка, и начальник его понял. На последних словах Иван Егорович покачал головой, давая понять Федорахину, что он жестоко заблуждается, и вряд ли главный особист его поймёт, а вот взять на карандаш – это, скорей всего, уже произошло.
– Снять с командиров эскадрона! Немедленно снять! Разжаловать в рядовые! – кипятился полковой комиссар.
– Если будет приказ командира дивизии или полка, я это сделаю, а пока такого приказа нет! – отчеканил Говорковский.
– Чего ты, правда, привязался к парню? Ведь он всё объяснил в особом отделе, и пока от них никаких претензий не поступало! – попытался осадить пыл полкового Сидинкин.
– Подождите! До партийного собрания полка осталось немного! Там мы с вами о многом поговорим! В том числе и о вашей агитации, и вообще о вашем… и о вашем поведении! – Комиссар ткнул трясущимся от злобы пальцем в грудь Говорковского, сел на коня и ускакал восвояси.
А уже на следующее утро красные дивизии перешли в дальнейшее наступление. Не встречая сильного сопротивления, взяли Ишим и с боем Петропавловск. Войска приближались к столице белой Сибири – к Омску. Эскадрон Федорахина вновь отличился в нескольких боях. И несмотря ни на какие возражения полкового комиссара, Романа вместе с другими командирами включили в число награждаемых орденом Красного Знамени. Это награждение должно было состояться после падения Омска. Но именно в этот момент произошло то, что в корне изменило судьбу Романа и поменяло ход его жизни.
Как-то на одном из переходов дивизион догнал и окружил большой обоз с беженцами. Это были в основном женщины и дети. Семьи офицеров, заводчиков, чиновников и просто обыватели из интеллигенции. Тотчас же обоз был остановлен, беженцы, кто пожелал, предъявили документы. Всех опросили, записали пофамильно и, выставив обозу охрану, отправили списки в штаб полка, а те в свою очередь – в особый отдел дивизии.
В один из редких по-осеннему солнечных дней Роман, проходя мимо лагеря, увидел двоих красноармейцев, которые мимо охранника за руки тащили упиравшуюся молоденькую девчонку. За девчонкой поспевала женщина, видимо, её мать, и со слезами на глазах о чём-то просила этих конвоиров.
– В чём дело, бойцы? – направляясь к ним, ещё издали крикнул Федорахин.
Видимо, о крутом нраве командира второго эскадрона уже были наслышаны в полку, а потому красноармейцы сейчас же отпустили девчонку, которая сразу бросилась к своей матери и прижалась к ней. Бойцы развели руками, и один из них, старший, как бы оправдываясь, проговорил:
– Комиссар приказал!
– Какой комиссар? Полковой, что ли?
Красноармейцы кивнули.
– Передай комиссару, что я его распоряжение отменяю! Впрочем… пусть явится ко мне с объяснением! – издевательски бросил командир эскадрона. – Мне этих беженцев командир дивизии поручил охранять!
И бойцы ушли. Но не прошло и полчаса, как на взмыленном коне появился сам виновник конфликта. Спрыгнул, прошел мимо Романа, не удосужив даже взглядом, и, оттолкнув часового, ворвался в лагерь. Вскоре он, таща за руку упирающуюся девушку, мимо того же часового направился к коню. А за ним опять со слезами бежала мать девушки.
– Ты для чего здесь поставлен? – набросился Роман на часового. – Хрен собачий! Сейчас же бегом за дивизионным комиссаром и за Говорковским!
И охранник сорвался с места. Роман, ни слова не говоря, подскочил к уже схватившемуся за луку конского седла комиссару и со словами: «А ты знаешь, комиссар, что у нас в деревне за такие дела делали!» – размахнувшись, саданул Петровского кулаком в челюсть. Тот упал.
– Тебе что, баб мало?! Вон сердобольных крестьянок сколько! На благородных потянуло, на пленниц, на беззащитных?! Понимаю, понимаю… ведь ты студент бывший. Наверное, тоже благородным себя считаешь?
И уже поднимающегося Петровского Роман пинком ноги отправил на землю. А вокруг уже собралась толпа красноармейцев первого и второго эскадрона. Наконец комиссар встал, выплюнул с кровью выбитый зуб и выхватил из кармана «браунинг». Но Федорахин, завернув ему руку, легко отобрал у него пистолет и положил себе в карман шинели.
– Эта штука стреляет иногда! А ты обращаться с ней не умеешь! Застрелишься ещё ненароком! Да и без надобности тебе оружие, ты все равно в бою не бываешь, – под общий хохот собравшихся ёрничал Роман.
Тут появились комиссар Сидинкин с Говорковским.
– В чём дело? Что происходит?
Побитый комиссар, не говоря ни слова, растолкал притихших бойцов, запрыгнул в седло и ускакал. Роман рассказал о случившемся. Егорыч задумался, а Говорковский схватился за голову.
– Эх, что ты наделал! Не объяснили тебе, в известность не поставили… А тут такое дело… Речь о насилии совсем не шла. Это дочь известного оружейного инженера-конструктора с Ижевского завода. Он с белыми отступает. И чтобы его вернуть назад, решили взять его дочь заложницей! Россия ведь не может остаться без специалистов. Так что наворотил ты дел, брат!
– Хорошо, я сам пойду в полк, в особый отдел и все объясню… что я приказ командира дивизии выполнял и охранял этих беженок! – спокойно сказал Федорахин.
– Да, пожалуй, другого ничего не остаётся! А то еще вернётся с особистами, арестует, а по дороге и застрелить может при попытке к бегству! Та ещё сволочь! – поддержал Романа Иван Егорович.
Вскочив на своего коня, Федорахин, пустив последнего в галоп, прискакал в соседнее село, где размещался штаб и особый отдел. Возле особого отдела заметна была какая-то суета. Завидев Романа, часовые переглянулись, затем опасливо преградили ему дорогу.
– Туда с оружием нельзя, сдайте шашку и наган, тогда пропустим!
Командир повиновался. Отстегнул шашку, достал из кобуры пистолет и протянул одному из охранников. После чего его, не обыскивая, пропустили. Увидя вошедшего Романа, начальник особого отдела, сидевший за кружкой чая, несколько опешил. Рука дрогнула, чай выплеснулся на стол.
– А, Роман Михайлович! Ну, здравствуйте! – Особист быстро поборол замешательство, словно только и ждал такого дорогого гостя. – Хотел было нарочных за вами нарядить, а вы сами пожаловали! Хорошо, хорошо… Рассказывайте, что там у вас с комиссаром случилось? За что вы его так при бойцах поколотили? Он ведь говорит, что при исполнении своих прямых обязанностей был!
Федорахин достал из кармана браунинг комиссара, небрежно бросил на стол особиста и коротко рассказал, что случилось.
– Не переживайте, товарищ Федорахин, мы разберёмся! А вас, не обессудьте, пока посадим под арест, мало ли там что! И изложите, пожалуйста, всё на бумаге поподробней! – бросил комиссар и протянул Роману чистый лист и карандаш.
На хлопок в ладоши, невольно рассмешивший Романа, из соседней комнаты вышли два молодца, которые, в отличие от часовых, тщательно обыскали командира эскадрона и отвели в стоявший на заднем дворе дома сарай.
Ближе к вечеру Федорахина вызвали к начальнику особого отдела. Кроме него, в штабе сидели ещё три красных командира: командир полка, особист из дивизии и дивизионный комиссар. Роману сходу начали задавать вопросы.
– Мне говорили, вы тут недавно лихо зарвались и получили по зубам! Так ли это? – спрашивал полковой особист.
– Да, так.
– А что, вам действительно жалко противника? – интересовался дивизионный комиссар.
– Иногда да. Они тоже люди, есть среди них и мобилизованные подневольные! У них тоже есть матери.
– Оно, конечно, так. Но как вы, Федорахин, в бою можете разбирать, кто из них доброволец, а кто нет? Раз с оружием в руках встал против рабочей Красной армии, значит, враг! Вот бросит оружие, поднимет руки, тогда и жалей его! – поучительно продолжал дивизионный.
– Правда, что вы высмеиваете институт комиссаров Красной армии и делаете это при красноармейцах? – спросил дивизионный особист.
– Смеялся я только над одним комиссаром – нашего полка. Смеялись красноармейцы и без меня. Всех учит марксизму, в бой настраивает идти и умирать за дело пролетариата, а самого что-то не видно, когда бой начинается! Почему-то он то в штабе полка, то в штабе дивизии! – ответил Роман.
– Значит, у вас с ним была личная неприязнь… Поэтому вы и улучили момент, чтобы его проучить при бойцах, показать ему своё место? Мы вас правильно поняли?
– Неправильно. Я по приказу командира дивизии охранял беженцев. Но комиссар, не предоставив мне никаких указаний свыше и не объяснив, попытался увести одну беженку. Я ему не позволил этого сделать, вот и всё! – отчеканил Федорахин.
– Только и всего? – ухмыльнулся особист.
– Да, можете спросить у бойцов. Они всё видели.
– Спросим, не беспокойтесь! – холодно ответил чекист полка.
Протянув бумагу, на которой он фиксировал вопросы и ответы, добавил:
– Прочитайте и распишитесь.
Роман, взглянув на написанное, вмиг почувствовал, как кровь от гнева прилила к вискам. Там было написано не то, что он говорил, а то, что хотел слышать сам особист. Это была злобная клевета! Что, дескать, он, Федорахин, будучи командиром эскадрона, смеялся над институтом комиссаров, называя его представителей болтунами и сказочниками. Расхваливал противника за недавнее, нанесённое им поражение. А напоследок вовсе выходило, что он, обезоружив и избив полкового комиссара, хотел последнего утопить в Иртыше, и спасло будущую жертву лишь появление комиссара и командира дивизиона…
– Я не буду подписывать эту чушь! Это ложь! Полное враньё! Я такого не говорил, вы же все свидетели! – И с этими словами Федорахин разорвал написанное и швырнул обрывки на стол особиста. Туда же, куда днём бросил браунинг полкового комиссара.
– Вы сорвали наше наступление! Соседи уже вырвались далеко вперёд! Завтра вашу судьбу будет решать трибунал! – резко сказал командир полка. – Увести его!
И снова Романа те же молодцы, что и днём, подталкивая с обеих сторон, повели в импровизированную тюрьму. Когда вышли на крыльцо, он увидел Фёдора Крюкова и ещё несколько бойцов своего эскадрона, столпившихся у калитки, ведущей с улицы во двор этого дома. Как показалось Федорахину, Крюков успел ему подмигнуть, прежде чем его завели на задний двор…
Наутро состоялся революционный суд над «скрытым врагом, поднявшим руку на партию». Был выстроен весь полк. На импровизированную трибуну уселись судьи в лице уже знакомых комиссара и особистов. Они же, видимо, были и обвинителями. Внизу, в первых рядах, сидели командир полка, Говорковский, начштаба Сухоруков и Сидинкин. Эти выполняли роли и свидетелей, и защитников. Чуть в стороне сидел сам потерпевший. Романа также посадили к импровизированной трибуне на отдельную скамью. Позади него встали два дюжих парня из той же команды, что и конвоиры.
Итак, дивизионный комиссар объявил о слушании дела, и судебное заседание началось. Судьи задали Федорахину несколько формальных вопросов, а затем и непосредственно по делу. Роман отвечал не спеша, но твёрдо, как и накануне вечером. Затем спросили Говорковского и комиссара. Первым отвечал Говорковский. Он сказал, что знает командира эскадрона только с хорошей стороны, что он подавал на него представление на награждение:
– Федорахин – пример храбрости для всех других младших командиров его дивизиона. При форсировании Тобола он дрался, как лев!
– Федорахин не должен драться, как лев! Он должен воевать, как солдат революционной армии, самой передовой армии мира, армии рабочих и крестьян! – перебил Говорковского дивизионный комиссар.
Иван Егорыч повторил слово в слово сказанное командиром дивизиона. После чего заслушали потерпевшего. Протерев очки, последний не стал выступать с места, а поднялся на трибуну и начал своё выступление так:
– Товарищи командиры и красноармейцы! Вы все меня знаете, я прибыл в полк с момента его наступления от Вятки! Прошёл с вами сотни вёрст…
Кто-то крикнул из рядов построенного полка:
– А где ты раньше был, когда мы отступали зимой и весной?
Дивизионный комиссар, призывая к порядку, стукнул по столешнице стола наганом: «Тише, товарищи, тише, мы не на базаре! Кто хочет высказаться – просите слова!»
– …но такого я не встречал – до прихода в полк этого пополнения! – продолжил Петровский. – В дивизионе товарища Говорковского, а особенно в сотне Федорахина, царит партизанщина, анархия, махновщина. Командир же смотрит на это сквозь пальцы. Политическая у вас близорукость, товарищ Говорковский, а мы хотели вас на полк ставить! Рановато вам ещё полком командовать, когда вы не видите, что у вас под носом орудует скрытый враг, который изнутри разрушает Красную армию, не выполняет приказов нашей ведущей силы партии большевиков, призывает к открытому саботажу. А недавно вы сами были свидетелями, как Федорахин подставил под удар противника весь полк! Видимо, через посланных им разведчиков сговорился с противником, ведь вы сами помните, как он не дал допросить своего разведчика! А уж как он восхваляет армию белобандитов… Спросите у начальника особого отдела, все это слышали сами своими ушами. Однако комиссар, вместо того чтобы вести воспитательную работу, во всём потворствует Федорахину и всю политическую работу превращает в балаган.
– Простите меня! – тут не выдержал и встал Сидинкин с побагровевшим лицом. – Слушай, ты… когда в 1905-м ты гимназисточек домой провожал, да на тройках с ними катался, я на баррикадах свою рабочую кровь проливал! – И, задрав гимнастёрку, он показал на груди рваную рану. – А когда ты в университет поступал, я в царских застенках все зубы потерял. – И, открыв рот, Егорыч показал вставную челюсть. – А пока ты учился, я тоже учился, только на каторге, где двенадцать лет должен был париться за 1905-й год! – И, задрав штанины шаровар, показал следы от кандалов. – У тебя и всех страданий-то за дело трудового народа, что из университета выгнали! А за что? Это ещё проверить надо. А что касается меня, то если хотите – снимайте с комиссарской должности! Я простым бойцом воевать пойду!
– Успокойтесь, Иван Егорович! Мы ваши заслуги хорошо знаем и против вас ничего не имеем. Присядьте, пожалуйста! – вежливо и даже заискивающе успокоил Сидинкина дивизионный комиссар.
– С этим всё ясно! – сказал, вставая, дивизионный особист, что был, похоже, главным здесь обвинителем. – А теперь послушайте, что мы имеем по Федорахину! Мы тут сделали по нему ряд запросов и вот что выяснили.
И начал зачитывать свои выписки, из чего Роман понял, что особый отдел давно уже им заинтересовался. Собрать такую подноготную за сутки просто невозможно. Судя по всему, на это ушёл месяц: именно столько времени прошло с тех пор, когда он первый раз столкнулся с полковым комиссаром. Из досье следовало, что:
– …Федорахин Роман Михайлович, по происхождению из окрестьяненных беломестных казаков, племянник эсера, попал в Красную армию совершенно случайно, совершив уголовное преступление – поджог односельчан в своём селе, и ему было некуда деваться. Служил у белых пару месяцев, затем дезертировал, попал в партизанский отряд, где опять-таки занимался анархией, а когда отступали белые, то всячески защищал последних, которых его товарищ по оружию, Деньгин (ныне алапаевский чекист), брал в плен. И всё ему сходило с рук, так как его дядя-эсер был союзником большевиков и даже занимал должность при комиссаре финансов. Вступив в ряды Красной армии, Федорахин продолжил её разрушение изнутри вышеназванными методами, а уж последнее-то совсем из ряда вон: избил комиссара в присутствии своих бойцов! Но самое главное: умышленно он это делал, или по темноте своей, или по политической близорукости, как тут выразился наш потерпевший? Вот послушайте телеграмму, которую мы получили из Москвы не далее, как вчера!
И он зачитал. Земля ушла у Романа из-под ног, в голове помутилось от услышанного. В бумаге значилось, что
«Вот почему мне дядя не ответил ни на одно письмо…» – холодея, подумал теперь уже бывший командир эскадрона.
Тем временем особист продолжал:
– Из этого выходит, что младший Федорахин тоже враг и сознательно мстил, мстит и будет мстить советской власти за дядю.
После короткого совещания дивизионный комиссар зачитал приговор. Наутро перед строем и перед выступлением полка бывший командир второго эскадрона первого дивизиона должен быть показательно расстрелян в назидание другим.
Сидя в холодном сарае, Роман не чувствовал ни холода, ни страха перед завтрашним расставанием с жизнью. Все мысли его были о дяде.
«…говорят, что души родных людей встречаются там, на небесах! А вот куда они интересно с дядей попадут – в рай или ад? Дядя вроде не верующий совсем в Бога… Что ж, он и так натворил столько, что на семь кругов ада хватит! Оба будем в аду гореть. Слава Богу, в компании с дядей можно и в аду. Будем друг друга поддерживать. Только уж поскорей бы! Я покажу этим гадам, как надо умирать. Наверняка комиссар хочет, чтоб я расплакался перед смертью, на колени упал, прощения попросил. Не дождётесь… вашу мать!»
Так думал Роман, сидя на каком-то чурбаке, прислонившись к стенке сарая. Сколько времени прошло с момента приговора, когда его снова заперли на ночь, он не знал. И как стемнело, он тоже не заметил. Когда принесли ужин, он понял, что штаб готовится ко сну. Часовой время от времени, замерзая, притоптывал ногами. Наконец, несмотря на холод и мысли о дяде, Роман задремал. Очнулся он, когда услышал скрежет в дверях сарая. Что-то трещало, негромко, но продолжительно. А потом он услышал, как на землю упал замок, и в распахнувшуюся дверь ввалилось несколько человек. Знакомый голос воскликнул:
– Фарид, зажигай фонарь! Где он тут!
После того как вспыхнул огонь фонаря, обомлевший Роман увидел Фёдора Крюкова, а в красноармейце с фонарём узнал Фарида Валинурова, того самого разведчика, которого он не выдал особистам. С ними было ещё несколько человек.
– Вы как здесь?!
– Да вот, пришли тебя спасать. Негоже бросать командира, когда сами уходим! – бросил один из здоровенных бойцов.
Роман знал его как бывшего белогвардейца, попавшего с ним в пополнение. Фамилия его была Коломиец.
– Куда уходим? – не веря в то, что происходит, изумленно, почти шепотом спросил Роман.
– К белым, вестимо! За твоего дядю Васю будем мстить. Я ведь его тоже хорошо знал. Да и куда нам еще податься! Если дезертировать, сам знаешь, рано или поздно поймают.
– А где часовой?
– Убрали мы его. Плохим он часовым оказался, – ухмыльнулся Крюков. – Так что теперь одна дорога! Меня ведь тоже с сегодняшнего дня как твоего дружка разжаловали в рядовые.
– А когда это ты, Федя, белым успел стать?
– Ладно, некогда базарить! Дорогой всё обскажу. Лошади ждут у околицы, пошли!
Тотчас же в сарай забросили часового вместо Романа.
– Что с ним, убили?
– Да зачем же?! Ребята вырубили по-тихому, кляп в рот, связали и всё!
– Замёрзнет…
– А что делать! За нас так взялись, всю сотню хотят в тыл отправить. А ребята, то бишь бывшие пленные, что у нас служат, давно мечтали – кто к своим вернуться, а кто и просто до дома в Сибирь податься…
До околицы дошли быстро. Правда, один раз пришлось объясниться с патрулём. Но выкрутились, сказав, что разъездом посланы проехать вдоль берега по тракту. Но часовых у околицы, увы, пришлось ликвидировать. Таким образом, путь назад уже был отрезан не одному Роману. Набралось их человек пятнадцать.
«Вот те раз! Жил и не знал, что столько храбрых бойцов дерется совсем не за советскую власть! А за что же они воюют? – так думал Роман, пока выезжали за околицу. – Ладно, расстреляют – так уж белые, всё же враги, с которыми воевал. А нет – так ещё посмотрим, чья возьмёт. Уж я за дядю-то с вами расквитаюсь по полной. И свои грехи, глядишь, перед друзьями детства заглажу», – вспомнил он про Митьку, которого, может быть, встретит.
– Но ты давай рассказывай, как и когда надумал к белым подаваться! Ведь они сейчас отступают! Раньше надо было, когда тебя осенью восемнадцатого мобилизовывали, а ты только сейчас созрел, когда у красных их кровушки пролил, извини меня, не на один напёрсток…
– Дело было так: помнишь, мы разъездом выезжали вперёд? Так вот, зашли мы тогда в тыл белякам. Смотрю: телега в грязи увязла, в телеге баба молодая с ребёнком сидит, а телегу из грязи вытащить пытается офицер в погонах штабс-капитана! Всё, думаю, в плен офицерика приведу. Скомандовал бойцам идти дальше, а сам к офицеру! Увидели они меня – баба побледнела, чуть кондратий её не хватил, но смотрю, дал он ей по щеке, а потом обрубил постромки, её с ребёнком верхом посадил и хлестнул коня вожжами. Конь так и рванул с бабой и с его ребёнком вперёд, только его и видели. А сам выхватил шашку из ножен и пошёл на меня. А у меня карабин! Целюсь в него спокойно, а он идёт, понимаешь, на меня! Сблизились мы почти на пять шагов. Я крикнул ему, мол, ведь застрелю тебя сейчас. А он спокойно так говорит: «Стреляй, красная гнида, главное я сделал, у меня жена и ребёнок ушли!» Спрыгнул я тут с коня. Затмение на меня нашло, что ли… За что мы воюем с такими людьми?! Он себя не жалеет, свою жену спасает! На, говорю, держи коня и догоняй своих, пока никто не видит! Он чуть шашку из рук не выронил! Подал я ему повод – он бросил шашку в ножны, вскочил на коня, и крикнул: «Василий Путилин меня звать! Начальник конной разведки 16-го Ишимского полка. Если попадёшься или к нам задумаешь перейти, мою фамилию называй, рядом буду – всегда помогу. Тебя-то хоть как зовут?» Я ему назвался, сказал, что первый дивизион, вторая сотня 30-й дивизии. Зачем крикнул – сам не знаю. На свою голову… Потом уж спохватился: а вдруг энтот офицер в плен попадёт на моём коне?..
Меня спрашивают потом ребята: где конь? Убили, говорю, коня. Офицерик застрелил, а сам удрал на своём коне вместе с бабой. Только не прошло и суток, как приезжает какой-то красноармеец и меня спрашивает. Подхожу я к нему, а он на моём коне гарцует. Вот, говорит, тебе их благородие коня возвращает. Спрыгнул он с коня, отдал мне повод, попрощался и ушёл, куда – не знаю. Меня спрашивают, что да как, да кто таков, твоего коня привёл, ты же сказал, убили?! Но я отбрехался: мол, думал, что убили, а вот боец соседнего полка в степи его живёхонького поймал, и хозяина нашёл. Вижу – не верят, смеются, догадываются, может быть… Не на шутку я испугался! И, видимо, до полкового комиссара с особистом дошло. Вон, видишь парня в очках?! Его-то и начали спрашивать, где, мол, и как живёт ваш взводный, с кем дружит, куда ходит, а кто к нему приезжал да на его коне… Этот парень, слава Богу, своим оказался, да мне всё передал. Ещё его поощрить пообещались, если он что про меня вражеского узнает. Вот так все и произошло… А сегодня меня с должности взводного сняли. Ну а все эти ребята, – махнул Фёдор в сторону едущих впереди бойцов, – давно вокруг меня собрались, доверяли мне! А уж после эпизода с конём вовсе открылись, что случая ждут уйти. И тут с тобой приключение! Вот все разом и решили развод советской власти устроить…
…Ехали то на рысях, то переводя коней в галоп – всю ночь. Сначала сыпал лёгкий осенний снежок, засыпая следы беглецов. Но ближе к утру снег прекратился, небо очистилось и засветилось мириадами звёзд. Уже под самый рассвет несколько фигур перегородили им дорогу, наставив ручной пулемёт «льюис».
– Стоять! Руки! Оружие на землю!
Вначале красноармейцы, теперь уже бывшие, схватились за свои карабины, но увидев погоны, выполнили команду.
После того как Иван прибыл с женой в Омск и поселился в доме своей бабушки, прошёл месяц. Надо было на что-то решаться. Вот-вот могли мобилизовать как офицера, и кто знает – мог он попасть и в ту часть, которая сражалась с подразделением красных, где воевал его брат Иллариошка. По слухам Иван знал, что тот уже прошёл у большевиков курсы младшего комсостава и командует пулемётным расчётом. Деньги, изъятые Иваном у алапаевских взяточников из следственной комиссии, уже заканчивались. «А у Елены уже округлился живот – наверное, летом уже наследник появится… или наследница, – размышлял поручик. Эх, жаль, что время не то… Но что поделаешь, мы над ним не властны». И в один из мартовских дней Иван сам явился к воинскому начальнику по Омскому военному округу. Рассказав о себе, посетовал на то, что у него жена в положении, и попросил хотя бы до лета послужить в какой-нибудь учебной части поближе к Омску.
– В последнее время, поручик, что-то мне часто стали попадаться офицеры, которые как огня боятся передовой. А ведь мы начали крупнейшую фронтовую операцию! И красные бегут!
– Простите, господин полковник! Но у меня в документах указано, что, кроме германской, я уже повоевал с большевиками, и ранение имею в руку с повреждением кости, не такое уж лёгкое! – с горечью сказал Обухов.
«Напомнить бы ему ещё, что я вообще добровольцем ушёл на германскую, по здоровью меня во второй разряд записали».
Но полковник ответил:
– Да не кипятитесь вы, поручик! Я всё вижу, не слепой. Просто поставьте себя на моё место. Фронт требует! Тыл требует! Штаб Верховного требует! Все чего-то хотят! Только на фронт люди перестали хотеть идти! Ладно, направляю вас в 43-й полк, но учтите, очевидно, ему придётся драться с бандитами и дезертирами, окопавшимися у нас здесь в тайге и в степи, так что это тоже не сахар! Хлебнёте ещё!
Но Иван с благодарностью взял предписание и, отдав честь, отправился к месту дислокации полка, при этом не забыв занести Елене купленный у спекулянтов подарок – кофточку её любимого вишнёвого цвета. И обрадовать её сообщением, что служить будет рядом с Омском.
Явившись к командиру полка, он сразу был представлен офицерскому собранию полка и вступил в должность командира роты. Как-то раз, неожиданно появившись перед отдыхающими вечером солдатами, Обухов услышал брань не только в адрес офицеров полка, но бойцы на чём свет стоит клеймили и генералов, и Верховного, и большевиков – похоже, им было ненавистно всё, что связано с этой непонятной войной.
– Вот пригнали нас сюда, когда дома дел невпроворот, и сиди тут! – ругался один.
– Ты погоди, Митрий! Скоро пахать надо, а там, глядишь, и сев подойдёт! А я ни сном, ни духом: ни плуг не подготовил, ни сеялку не подремонтировал! – вторил ему второй.
– А им что? Сидят там с барынями в ставке, кофу и какаву попивают, спектакля смотрят! А мы тут гний! – отплевываясь, ругался третий.
Появление Обухова в неурочный час, когда солдаты предоставлены самим себе, было для них неожиданностью. Ведь, как правило, после занятий офицеры тоже занимались своими делами. Кому было некуда идти, играли в карты, а то и, уединившись, попивали самогон, приобретённый у местных крестьян. Увидев Ивана, все замолчали на полуслове. При этом от поручика не ускользнуло, что взгляды некоторых солдат скользнули так, словно искали поддержки у офицера – особенно у одного из невзрачных солдат, на вид лет сорока. «А что им ещё говорить о нас? – подумал Иван. – Оторвали их от семей, от их крестьянских дел, а войне-то конца краю не видно. Да и офицеры хороши! Сами какой пример подают! Ведь по сути дела открыто показывают, что им тоже ничего не надо, лишь бы время убить. Разве с такими командирами одержать победу?» – горестно усмехнувшись про себя, заключил Обухов.
– Как фамилия, боец? – обратился он к солдату, явно пользующемуся авторитетом у сослуживцев.
– Митрофанов, ваше благородие! – ответил последний.
– Зайдёшь сегодня ко мне, я квартирую вон в той избе! – Иван показал рукой.
После ужина к нему явился Митрофанов.
– Проходи, солдат, садись, чай будем пить!
Гость несколько опешил, видимо, ожидая разноса или, того хуже, допроса офицера об услышанном им разговоре среди солдат, а его пригласили к столу, да ещё сам офицер. Уж не подвох ли это какой? …Иван разлил по кружкам чай, поставив одну перед Митрофановым, положил рядом кусок пирога.
– Вот что я решил, Митрофанов: назначаю тебя своим вестовым! Понятно?
– Слушаюсь, ваш бродь!
– Далее, – продолжил поручик, отхлёбывая чай. – Я не знаю в данной обстановке, что там у вас в роте: комитет или даже совдеп намечается! Ты мне скажи вот что, не бойся: солдаты моей роты не хотят идти воевать с большевиками?
– По правде говоря, не хотят! Ведь мужик только с германской пришёл, не успел своё порушенное, запущенное за войну хозяйство наладить, а его опять на войну забирают! Понятно было бы с германцем али японцем! А то против своих! Большевики, большевики… А где они, кто они?! Мы тут ни одного не видели! Они в городах может народ мутят, а мы тут при чём? А мужики обозлены на власть, ведь уж не молодые наши-то, всем поди уж если не пятый десяток, так далеко за тридцать, их от семей, от полевых работ оторвали! Да и воевать против кого отправляют?! Добро бы на фронт, а то с партизанами, в коих свои же мужики могут оказаться! Вот! Уж не обессудьте, вашбродь, всю правду вам высказал. А комитета нету… из тех, какие на фронте были!
– Спасибо, Митрофанов, за прямоту! С большевиками, брат, воевать надо. Ведь это они всю кашу заварили, что в России сейчас происходит. Придут сюда – у тебя же землю всю отберут и между неимущими разделят. Пока они просто до вас не дошли, и вы не знаете, что это за враг. Вопрос только, как с ними воевать. Я пока и сам не знаю…
Иван замолчал, ненадолго задумавшись. Действительно, как воевать и с кем? Будучи руководителем контрразведки, он достаточно повидал красных. Но и своим знал цену. Ведь кто командует в тылу и на фронте? Сволочь на сволочи сидит и сволочью погоняет…
– Вашбродь, дозволь ещё сказать!
– Говори!
– А поговаривают тут, что взять бы да и замириться с большевиками, поскольку у нас в Сибирь они не приходили… Может, договориться с ими, чтоб они в России сидели, а сюда не совались! И опять же вы сказали, что землю отберут, а её в Сибири вона сколько – бери не хочу…
«А не так ты прост, Митрофанов, как хочешь казаться»! – подумал Обухов.
– Послушай, Митрофанов! Я вот что думаю: небольшими группами, по очереди я буду мужиков на пару-другую дней домой отпускать. Только никаких самоволок! Вы уж там сами распределите очередность, а то подведёте и меня и себя. Я тогда открещусь, скажу, что сами ушли. Так что давай договоримся так.
– Вот за это спасибо! Мужики-то как благодарны будут!
– Со спасибом ты бы, брат, погодил. Панибратства я всё же не допущу! Вот ты, кажись, у них за старшего. Всё через тебя будет, и с тебя спрос как с вестового особый. Чтобы завтра видел всех на плацу! А к вечеру посмотрим.
– Слушаюсь, вашбродь! Разрешите идтить!
– Иди!
И Митрофанов, выйдя, бодро зашагал к импровизированной казарме.
А Иван Обухов… В литературе о белом движении можно найти примеры прямо противоположной тактики – скажем, в мемуарах подполковника Ф.Ф. Мейбома, который внедрял агентов в подразделения солдат и настаивал на жесткой дисциплине. Иван, напротив, ослабил «вожжи». Правильно ли поступил поручик Обухов в той ситуации? История вынесла свой приговор. Но на некоторое время это отсрочило роковую развязку…
Так прошло лето. Осенью с фронта шли слухи один тревожней другого. Постепенно Омск и окрестные сёла и деревни заполнялись беженцами, скрывавшимися от наступающей Красной армии. В тылу тоже стало неспокойно. Полк уже несколько раз бросали то в тайгу, то в степь против партизан. Но разгромленные партизанские отряды появлялись вновь, и, как ни странно, ещё более многочисленные и лучше вооружённые. Один из таких отрядов к середине осени разросся и, превратившись в партизанскую армию, захватил большую территорию на юго-востоке Сибири. Он создал серьёзную угрозу без того уже взбудораженному тылу. Командовал этим партизанским отрядом, на вооружении которого была даже артиллерия, некий товарищ Мамонтов. Решено было разгромить его двумя корпусами с двух направлений.
Полк Ивана Обухова вошёл в корпус под командованием генерала Бржезовского. Вскоре их перебросили в село Поспелиху. Отсюда при поддержке артиллерии они начали наступление на Салаватку, где были сосредоточены главные силы Мамонтова. Однако партизаны, зная, что силы белых должны были наступать с северо-востока, почему-то не выступили, но сами, зайдя с северо-востока в тыл 43-го полка, неожиданно нанесли удар, откуда его совсем никто не ждал. Полк, едва прорвавшись обратно к Поспелихе, забурлил. Офицеры были все перебиты. Дошла очередь и до Ивана. Но солдаты его роты встали, окружив поручика плотным кольцом. Наступающая солдатская масса шумела:
– Все офицеры пьяницы и подлецы, куда они нас завели! Лучше уж у большевиков воевать, чем с энтими! Там хоть знаешь, за что! Против войны, за Россию! Выдавайте нам своего офицерика, мы его разом на штыки возьмём! – орала разъярённая толпа.
«Да, действительно, при таком раскладе лучше уж с большевиками воевать, чем с этими вояками! Ведь нас подставили самым наглым образом, бросили на противника и оставили, никто не поддержал, согласно плану…» – успел горько подумать Иван.
– Наш офицер не такой! Не выдадим! Он нас из этого боя целыми-невредимыми вывел! Сам среди нас всегда был! Слова против него плохого не скажем! – кричали солдаты из роты Обухова.
Вскоре начался стихийный митинг, на котором было решено идти сдаваться Мамонтову. Митрофанов, ни на шаг не отходивший от своего поручика, спросил его:
– Ну что, ваше высокоблагородие, может проводить вас до Омска?
– Одного, без войска? – печально усмехнувшись, спросил Обухов.
Мелькнула мысль: «А не застрелиться ли мне? Нет, нельзя, Елена, ребёнок!»
– Пойду уж с вами до конца, а там будь что будет! Может Мамонтов и живым оставит!
– Погоны тогда, вашбродь, спороть бы! Они ведь их в ярость приводят!
– Нет, Митрофанов! Уж этого-то я никогда не сделаю! Я офицер русской императорской армии, и снять их с меня может только враг и только силой.
Сказав это, поручик приказал роте построиться и сообщил солдатам, что сам поведёт их походным порядком в Салаватку к Мамонтову.
Почти в это же самое время другой офицер, подпоручик Василий Толмачёв, сидел в кабинете начальника интендантской службы при ставке самого адмирала. Сюда вызвали всех офицеров, ранее эвакуированных из Тюменского военного округа, где они сначала занимались мобилизацией населения, а затем эвакуацией армейского имущества. Прошло уже четыре месяца после ада на Вятке, но Василию до сих пор делалось не по себе, если хоть на секунду он мысленно возвращался туда. Когда до него доходили сведения о новых неудачах и отступлениях армии, ему представлялось, что вся катастрофа белого движения началась именно там, на Вятке. Именно там они натолкнулись на железобетонную стену большевистских штыков и разбились о её твердыню. А их отцы-командиры не смогли обыграть врага, а, может, и недооценили столь хитрого противника. Что же касается младших офицеров и низших чинов, то уж они-то сделали для победы всё, что могли…
Но сила, как говорится в народе, солому ломит. По приезде в Тюмень, где он при штабе округа стал заниматься мобилизацией в свой полк, его мнение о катастрофе на Вятке укрепилось. Крестьяне с каждым днём всё неохотней являлись по мобилизации к воинскому начальнику. Всё чаще и чаще стали подаваться в бега, уходить в лес. Никто не хотел поступать в ряды отступающей армии. Один раз Василию, приехавшему в одно из сёл уезда, вместе с воинской командой пришлось силой увозить оттуда мобилизованных парней. А вдогонку им летели не только проклятья, плач женщин и ругань стариков, но и камни. Прозвучал даже выстрел из дробовика. «Как будет воевать это воинство?» – задавался горьким вопросом подпоручик… Когда началась эвакуация Тюмени и его прикрепили к команде интендантов, занимающихся учётом-переучётом и инвентаризацией воинского имущества округа, он благодарил судьбу. И вот теперь, сидя у интенданта уже в Омске, он ждал нового назначения. Офицеры, сидевшие вместе с ним в приёмной, заходили и уже через считанные минуты выходили. Кто-то из выходивших был рад полученному назначению, кто-то удручён, а кто-то, выходя и зло сверкнув глазами на ожидающих своей очереди, нарочито громко хлопал дверями, чтоб начальник знал о его недовольстве. Но, очевидно, самому начальнику было в эти дни не до настроений подчинённых. Скорей всего, его больше занимала собственная судьба и будущее его семьи.
Просидев около полутора часов в приёмной, Василий наконец был приглашён в кабинет начальника. За столом сидел уже немолодой седовласый полковник. «Зам по тылу», – подумал Василий. По рассказам он знал, что начальник интендантской службы носил генеральские погоны и был гораздо моложе сидевшего перед ним офицера. По поводу этого начальника у них в офицерской среде ходили разные нелестные отзывы, и, разумеется, это касалось его отсидки на тыловой должности.
Посмотрев какие-то бумаги, полковник обратился к Василию:
– Вы, как мы знаем, боевой офицер, «Анну» за храбрость получили…
«Издалека начинает», – подумал Толмачёв.
– Тут такое дело: вагон с дензнаками на станции стоит. Надо бы его эвакуировать, да начальника для сопровождения подходящего найти не могу. И охрана к нему приставлена, не хухры-мухры – Самарский железнодорожный батальон. Не весь конечно, с полроты. Два пулемёта при них. И вот, поди ж ты! Отказываются офицеры! Солдат, что ли, боятся… Оно сейчас, конечно, время такое: солдаты разгулялись, как в германскую в семнадцатом, бегут, дезертируют, грабят, офицеров своих убивают! Но ведь самарцы-то добровольцы. Что ж, подпоручик, соглашайтесь, на восток раньше всех уедете! Удостоверение особое выпишем, чтобы везде пропускали!
– Я так понимаю, времени на раздумья нет? Позвольте я возьму с собой своего солдата, он при мне с тех пор, как я в штаб Тюменского округа прикомандировался.
– Да, со временем туговато! Выезжать нужно сегодня. Солдата взять разрешаю. Всё, подпоручик, идите в канцелярию за удостоверением, вот ваше предписание! Получайте командировочные – и вперёд!
Вечером Василий уже знакомился с личным составом железнодорожников. Кроме него, офицеров в полуроте самарцев не было. Командовал ими до прихода Василия старший унтер-офицер. Ночью вагон подцепили к одному из составов, также вывозившему какие-то грузы, и состав тронулся. В первые часы пути колёса весело отстукивали свою металлическую музыку. Но вскоре бодрый ритм замедлился. Поезд стал пропускать санитарные поезда, а также особые эшелоны с эвакуировавшимися из Омска иностранными миссиями. А ближе к Новониколаевску движение совсем застопорилось. На дорогу стали выходить чешские легионеры, забиравшие весь подвижной состав на пути Василия под свою погрузку. Едва дотянув до Новониколаевска[61], поезд совсем встал. А вскоре его даже отогнали в тупик. И никакое особое удостоверение, выписанное начальником тыла, не помогало.
Куда только ни обращался подпоручик, но ни начальник станции, ни начальник гарнизона Новониколаевска не могли ничего сделать. Только разводили руками:
– Мы санитарные эшелоны пропустить не можем! Какие тут, к чёрту, дензнаки?!
Вскоре Василий был свидетелем проезда Верховного Главнокомандующего, о котором потом сообщили пристанционные служки, что тот тоже застрял на станции Тайга. «Ну, дела пошли, мать твою! – думал Толмачёв. – Неужели всё проиграно?!»
Тем временем солдаты всё чаще и чаще возвращались из города пьяные. Сам Василий старался никуда не отлучаться. Его солдат Колотилин доносил ему о недовольстве среди бойцов. Особенно оно усилилось после проезда Верховного. Все они открыто, не таясь, стали спрашивать Василия, не бросить ли к чертям собачьим этот ценный груз, да отправиться домой. Сначала подпоручик пропускал это ворчание мимо ушей. Но как-то, в очередной раз возвращаясь от начальника станции, услышал в вагоне голос незнакомого человека. Подойдя ближе и встав вплотную к стенке вагона, прислушался.
– Дураки вы все тут! Сейчас многие из ваших солдат получают у нас в комитете справку о том, что они больше не воюют, и возвращаются по домам, к своим жёнам! А вы до сих пор облизываете своего офицера! Вот, смотрите: могу вам нашу листовку оставить. Здесь чёрным по белому написано: «Офицеры и добровольцы – по гробам, а солдаты – по домам!»
И Василий, внезапно распахнув дверь теплушки, запрыгнул в вагон.
– Дай-ка сюда! Я тоже прочитаю, что там написано!
И выхватил из рук у солдата листок бумаги, где химическим карандашом было нацарапано услышанное воззвание.
– Так вы предлагаете сдаться моим солдатам?! Тут написано, что все добровольцы – по гробам. А ведь солдаты Самарского батальона все сплошь добровольцы!
– А кто знает, что мы добровольцы? Скажем, что мобилизованные!
– Наверняка в вашей местности сохранились документы о вашей добровольности, да и свидетели!
– Кого вы слушаете! Это же старорежимец! Офицер! Он хочет, чтобы вы и дальше кровь за Колчака проливали! – взвизгнул незнакомец.
– Я не хочу, к вашему сведению, чтобы мои солдаты проливали кровь. Ни свою, когда они вернутся домой, ни чужую здесь и сейчас. Я только хочу, чтобы мы, выполнив или не выполнив данный нам приказ, на законном основании, с подлинными документами разошлись по домам, если война, как вы тут поёте, кончилась. И чтобы они… – Толмачёв махнул в сторону солдат, – спокойно жили. А твоя филькина грамота, написанная химическим карандашом, в которой нет ни печати, ни даже подписей… Впрочем, кто желает, может уйти прямо сейчас. Я не препятствую. Шаг вперёд, выходи!
Но никто из солдат не тронулся с места.
– Колотилин! Этого я арестовываю, давай его на станцию в контрразведку, она там ещё существует!
Буквально через несколько минут после того как Колотилин с двумя солдатами увёл арестованного, где-то неподалеку сухо треснул винтовочный выстрел. И ушедшие снова вернулись в вагон. Тотчас же к ним обратились взгляды присутствовавших при разговоре с арестованным гостем и самого Толмачёва.
– Он бежать задумал, когда мы за соседний состав зашли, пришлось стрельнуть, – как бы извиняясь, пояснил один из солдат, конвоировавший вместе с Колотилиным.
Василий оделся и пошёл на станцию, в комендатуру и находящийся там же отдел контрразведки. Здесь его встретили весьма сухо. Сидевший за столом капитан со шрамом на лице сказал:
– Вы, подпоручик, не могли не слышать о недавнем мятеже полковника Ивакина. Об отказе генерала Гривина выполнять приказ. Поймите, нам сейчас не до ваших солдат! Нам бы с офицерами-изменниками справиться! Лучший вариант, наверное, – отделаться от самых отъявленных бузотёров. Выдайте им справки об увольнении в отпуск, и пускай идут на все четыре стороны. Армия от этого только выиграет!
По совету капитана подпоручик зашёл к коменданту станции и, согласовав с ним вопрос о справках для солдат, вернулся в свою теплушку.
Теперь он снова обратился к солдатам, уже чувствуя себя вправе пообещать им официальный документ с печатью о том, что они на законном основании возвращаются домой в отпуск. В отличие от первого предложения, на сей раз человек пятнадцать с радостью согласились и, не дожидаясь изготовления обещанных справок, как только составили списки, засобирались домой. А вечером, едва Василий раздал всем отпускникам бумаги, подкреплённые подписью и печатью коменданта станции Новониколаевск, солдаты, даже не согласившись остаться ночевать, ушли кто куда.
– Эх, вашбродь! – простонал Колотилин, когда они, оставшись вдвоём, пошли проверить посты у своего состава. – Ушли-то ведь самые спокойные, самые служаки, кто готов был сражаться, если надо, до конца, и те, кто о присяге думал! Дождались, чтобы их на законном основании отпустили – и всё! А остались-то как раз отпетые большевики и им сочувствующие. Те, кто в город постоянно ходили, те, кто связь с городскими рабочими поддерживали! Ох, что сейчас будет…
– Пулемёт держи при себе! И спи меньше! Слушай, о чём говорят, чтобы нам вовремя пресечь, если что! – распорядился Василий.
– Пулемёт возьму, а говорить при мне они давно уже перестали! Я всё через тех солдат узнавал, которых вы отпустили!
– Да-а, дела… – вздохнул Толмачёв.
На следующий день, ближе к вечеру, подпоручик обратил внимание на множество сновавших тут и там железнодорожных рабочих. Они интенсивно сбивали с колёс вагонов и рельсов лёд, подсыпали песок, носили уголь.
– Что происходит? – поинтересовался у них Василий.
– Приказ от начальника станции, ваше благородие! К отправке готовим ваши эшелоны! А то застоялись! Поди ваше-то начальство уже далеко уехало, поди уже под самым Иркутском чешет! – улыбаясь, говорил один из рабочих.
Толмачёв, сделав знак Колотилину, шепнул ему, чтобы он не отходил от пулемёта. Сам же отправился к начальнику станции, но не нашёл ни коменданта, ни начальника. Пустовал и кабинет, где ещё вчера сидели контрразведчики. Обеспокоенный, он вернулся в вагон. «Что-то не так! Дождаться сумерек и самому уносить ноги? Вот только куда… Вся армия, похоже, ушла от Новониколаевска», – горестно размышлял Василий.
Зимние сумерки не заставили себя ждать. Стоявший на посту возле дверей вагона солдат, постучавшись и спросив разрешения, вошёл в вагон.
– Тут, вашбродь, вас требуют.
Кивнув Колотилину, надев шинель и нащупав в кармане рукоять пистолета, подпоручик вышел из вагона. Сразу же ему в грудь упёрся штык.
– Ну что, ваше благородие, сейчас за нашего Степана кровь тебе пускать будем! Всё, отвоевались! В городе теперича наша власть.
Василию хватило секундного взгляда, чтобы увидеть вокруг вагона множество теперь уже вооружённых давешних железнодорожников. Из вагона ударил пулемёт. И солдат, упиравший штык Василию в грудь, стал заваливаться, получив изрядную порцию свинца. Это стрелял из пулемёта Колотилин. Но уже в следующую секунду подпоручик услышал крик своего солдата, переходящий в хрип. В полуобороте он успел заметить, как несколько солдат его команды вонзили сразу несколько штыков в спину Колотилина…
Медлить было нельзя. Воспользовавшись некоторым замешательством рабочих, после неожиданной для них стрельбы, он нырнул под свой вагон, затем под вагон соседнего состава, за колёса, потом так же за следующий. Вдогонку ему загремели выстрелы, но было уже поздно. Василий уже свернул за станционные постройки. И перед ним встал вопрос: куда дальше? Недолго думая, он снял погоны, засунул их за гимнастёрку и отправился на восток.
– Никак заблудились? Зарвались большевички, а? – с ухмылкой на лице спросил стоявший в середине редкой цепочки белогвардеец с погонами фельдфебеля.
– Я командир эскадрона кавалерийского полка 30-й дивизии! Мы добровольно сдаёмся, и, если вы нас не пустите в расход, готовы воевать с большевиками вместе с вами! – отчеканил Федорахин.
– Красный командир! Поди ж ты! – продолжал ухмыляться фельдфебель. – А комиссара среди вас случайно нет? А то мы страсть любим их брата на небеса отправлять! – вторя командиру заставы, усмехался кто-то из солдат.
– Никифор, ты что, не видишь, что они нам шарики тут вкручивают! Мы от них бежим, а они нам сдаются? С чего бы это?! Ловушка это. Нас, видимо, прощупывают! – И сказавший это унтер-офицер, стоявший навскидку с карабином, матерно выругался. – Заплутали, видать. Вон какая мокрота с неба посыпала…
– У нас есть срочное сообщение для вашего командования! А посему немедля ведите нас к вашим командирам! – требовательно попросил Роман.
– А у меня письмо имеется от вашего командира конной разведки! – И Крюков протянул переданную ему денщиком записку от спасённого им офицера.
– Ангелы будут ваши бумаги читать! Нашим офицерам сейчас не до ваших сообщений! Вон по Иртышу сало плывёт! Они думают, как на тот берег переправиться! Вот и нам тут некогда с вами! – И с этими словами унтер-офицер, взяв ручной пулемёт у одного из солдат, навёл его на бывших красноармейцев.
– Погоди, Тиша! Может, и правда, сказать что важное хотят, может, и нам польза?
Фельдфебель отвёл ствол пулемёта в сторону.
– Да что, Тиша-то! Кончать их надо, Никифор! Тьфу на их сообщения! Их ведь сейчас в штабе, в тепле допрашивать будут! Кормить! Чаю, а то и кофу дадут! А мы в окопах мёрзнуть будем, да вшей кормить! – не унимался, зло ругаясь, унтер-офицер.
– Зеленин, Прохоров, и ты, Семён! Проводите их командира до штаба! А вы – спешиться и сдать всё оружие! – распорядился командир белой заставы.
– Ребята, стрельните его при попытке к бегству! – предложил всё тот же унтер-офицер Тихон.
– Смотрите! Если что, то нас давно уже ждут ваши командиры! У нас всё было условлено! Так что пеняйте на себя! – крикнул Фёдор Крюков.
Неизвестно, что сыграло судьбоносную роль. Может, в планах конвоировавших Романа белогвардейцев вовсе не было расстрела при попытке к бегству… В небольшой деревеньке на берегу Иртыша, в одной из крестьянских изб Романа допрашивал молодой полковник. Похоже, на эту ступень военной иерархии его вынесли непредсказуемые виражи этой войны.
– Вот вы говорите, что вас должны были сегодня расстрелять? А ежели мы вас расстреляем сегодня, прямо сейчас? Почему мы должны верить в то, что вы не случайно напоролись на нашу заставу? А ежели и того хуже: вас к нам специально заслали ваши чекисты для окончательного разложения наших солдат путём вашей пропаганды? Мы это тоже уже проходили.
– Да, конечно, разница небольшая, расстреляли бы меня большевики или вы сейчас расстреляете. Но вы-то убьете меня как врага, я с вами воевал! А смерть от тех, за кого воевал… знаете ли, лично мне не предпочтительна. А, во-вторых, переходя к вам, я всё же верил в то, что у меня будет шанс остаться живым! А у большевиков-то я уже приговорён, – спокойно, с непритворным безразличием к своей дальнейшей судьбе ответил Федорахин.
– Что же с вами делать? – потерев висок, задумчиво проговорил офицер. – Кто из командиров согласится сейчас взять вас в свою часть? Свои рты чем-то кормить надо! Оставить вас отдельной группой? Но чем вы кормиться будете? Грабить население? Тогда точно расстреляем, законы военного времени ведь никто не отменял! Это ведь у вас про нас всё говорят, что мы грабители да насильники…
В это время за дверью послышались голоса. Дверь распахнулась, и на пороге выросла фигура такого же молодого генерала и шедшего следом за ним подполковника.
– Это что? Захватили пленного красного командира?
Отдав честь, полковник, вздохнув, ответил:
– Да нет! Перебежчики сегодня поутру на мою заставу вышли во главе вот с ним! Что делать – прямо ума не приложу!
– А что интересного он тебе рассказывает? Красные далеко?
– В суточном переходе, – ответил за полковника Роман.
– Да вот, сообщил мне, что красные захватили обозы с беженцами, с семьями наших ижевцев. И за конфликт с комиссаром, при попытке последнего изнасиловать одну из беженок, его чуть не расстреляли. Поэтому к нам и бежал! Если ему верить… – всё так же размышляя вслух и потирая висок, сказал молодой полковник.
Последние фразы вдруг заинтересовали стоявшего за спиной генерала подполковника.
– Виктор Петрович! Это, кажется, по вашей части! Вот тут у меня для связи как раз прибыл штаб-офицер от самого генерала Молчанова.
– Господин полковник! Разрешите мне поговорить с вашим пленным или перебежчиком! У меня должна была ехать в этом обозе мать! – выступил вперёд тот, кого генерал назвал Виктором Петровичем.
Полковник встал, уступая место у стола подполковнику-ижевцу, и тотчас вместе с генералом вышел из избы. Роман ещё раз по просьбе оставшегося с ним офицера изложил всё, что было связано с попавшими к ним в плен семьями ижевских рабочих, инженеров, и служащих. После чего взволнованный подполковник Колесников – такова была фамилия ижевца – позвал в избу генерала и попросил по прямому проводу связаться с генералом Молчановым.
А к Федорахину уже теплее, насколько это было возможно, обратился генерал с вопросом, голоден он или нет.
– А чем мы его и его людей сможем накормить, у нас всё рассчитано, да и самим-то собственно есть нечего! – ответил за Романа полковник.
– Так хоть чаем напои человека! – приказал генерал.
– Я есть не хочу. А за чай был бы благодарен! – отозвался Федорахин. – Что там с моими людьми? С ними тоже поскорей бы решить вопрос! Да хоть чем-нибудь покормить или тоже горячего чаю дать!
– Я уже распорядился об этом!
На пороге появилась ещё одна фигура с погонами штабс-капитана. «Кофу дадут, да кормить будут…» – вспомнил Роман слова унтер-офицера из караула и в глубине души рассмеялся. В это время снова появился ижевский офицер.
– Разрешите мне, господин генерал, забрать у вас перебежчика!
И не дожидаясь ответа, взволнованно обратился к Федорахину:
– Ты поможешь освободить нам наши семьи?
– Сделаю всё, что от меня зависит! Освободим, ваше высокоблагородие! – допивая горячий чай, с готовностью ответил Роман.
– Да вы что, подполковник?! Красные на нас напирают! Иртыш не встал. Нас же уничтожат не сегодня завтра! Мы прижаты к такой водной преграде… – возмутился полковник.
– У меня там мать, господин Манжетный, если вы не поняли! А у кого-то из наших жёны и дети! Нам лучше умереть, чем их оставить! – почти кричал взбешённый Колесников.
– Да забирайте хоть всех! Нам меньше мороки, – проговорил до сих пор не вмешивавшийся в разговор генерал.
– Ваше высокоблагородие! У меня к вам только одна просьба: накормите моих людей! – обратился к Колесникову Роман.
– Хорошо! Без промедлений идёмте в наш лагерь.
И, забрав с собой перебежчиков, подполковник уехал в расположение Ижевской дивизии.
В тот же день начали разрабатывать операцию по освобождению пленённых беженцев. По плану, утверждённому самим генералом Молчановым, Роман вместе со своей группой, которую составляли три бывших красноармейца, и тремя ижевцами под командованием подполковника Колесникова, должны были проникнуть в стан красных и отослать караульных лагеря беженцев. Отослать либо под предлогом смены караула, либо разоружить, либо, если мирно не получится, уничтожить. Третий вариант был абсолютно неприемлем для Романа: его сердце и разум не могли принять этот дьявольский перевёртыш и отнестись к вчерашним товарищам по оружию как к смертельным врагам…
Затем по плану следовало собрать и организовать беженцев. В это же самое время с обоих флангов по красным должны были ударить два батальона ижевцев. Взрывы гранат и стрельба должны были послужить сигналом для подводчиков и коноводов, которые должны были подогнать подводы и лошадей максимально близко к лагерю, усадить туда пленников и, насколько позволит скорость, увезти их к месту расположения Ижевской дивизии. И все это надо успеть, пока большевики будут отвлечены боем с неожиданно напавшими белогвардейцами.
К вечеру похолодало. Грязная вязкая земля стала твердеть. Что, с одной стороны, облегчало задачу по скорости передвижения, но, с другой стороны, стук копыт и колёс становился громче. Бойцы обильно смазывали телеги дёгтем и обвязывали кто чем мог копыта коней. Вот настал и час начала операции. Ночь выдалась тёмная. Роман с теми участниками, на которых была возложена первая часть задачи, легко проник в расположение своих бывших сослуживцев и, подойдя к лагерю беженцев, увидел фигуры часовых. Оба они, поставив винтовки, мирно подрёмывали. А третий, разминая ноги и пританцовывая, ходил взад-вперёд. Услышав шаги, он вскинул винтовку и крикнул:
– Стой, кто идёт!
– Свои! – ответил Федорахин.
Осветив фонарём приближающиеся фигуры и увидев у одной из них два синих кубаря на рукаве, означающих командирскую должность в красной кавалерии, красноармеец опустил винтовку. Он тихо поздоровался, но не узнал Романа, так как, видимо, был из другого дивизиона.
– Я пришёл сменить караул! Можете идти отдыхать, товарищи красноармейцы!
Но часовой, скорей всего, знал, кто и когда должен их менять, а посему, засомневавшись, хотел отойти от Романа на некоторое расстояние, чтобы, направив на пришельцев винтовку, выяснить, кто они. А если будет необходимость, то и поднять тревогу. Но было уже поздно. Новоиспечённые белогвардейцы подошли слишком близко, Роман взялся за его винтовку и на ухо требовательно приказал:
– Уноси ноги, дурак, если жить хочешь. И этих двоих забирай! Даю тебе шанс! Скажешь потом, что на вас напали! Давай, буди их! – кивнул он в сторону двух других караульных, у которых уже забрали стоявшие рядом с ними винтовки.
Ошеломлённый красноармеец заморгал глазами.
– С нами пока побудете! – голосом, не терпящим возражений, приказал подполковник Колесников и шагнул в лагерь.
Зажгли фонарь, начали расталкивать спавших на санях беженцев, укрывшихся, кто чем мог. Просыпаясь и видя на ночных гостях офицерские погоны, они начинали усиленно тереть глаза и креститься.
– Не время Николе Угоднику петь! Собирайте манатки и стройтесь! Брать только самое нужное! – прикрикнул Виктор Петрович. – Где тут у вас Марфа Андреевна Колесникова?
– Я здесь? А что надо? – раздался хрипловатый простуженный женский голос. – И тут же раздался радостный женский возглас. – Витя! Ты как тут?! Как же это…
– Я, мама! Я! Но медлить и радоваться не время! Быстрей собирайтесь!
И в это время с двух сторон загремели взрывы гранат, выстрелы, и грянуло громкое «ура-а-а!» Вскоре послышался и конский топот, и грохот колёс по замёрзшей обледенелой земле. Как ни маскировались, а шум от подлетевших телег и повозок до конца заглушить не удалось, но это с лихвой покрыли звуки неожиданно начавшегося ночного боя. Отговорить беженок не брать с собой никаких громоздких кошелей по-хорошему не удалось. Кое у кого силой пришлось отобрать и бросить часть тряпья и замотанного в них скарба. Вскоре собранный табор унёсся в сторону Иртыша. Река ко всеобщей радости к утру покрылась слоем льда, способным удерживать на себе не только людей с лошадьми, но и орудия. И беженцев, не задерживая, отправили как можно дальше в тыл дивизии.
А Федорахина вызвал к себе генерал Молчанов, пожал руку и поблагодарил от имени всех ижевцев. Но при этом и несколько огорчил. Ведь у бывшего красного командира после столь успешной операции ижевцы как солдаты вызывали заслуженное восхищение. И он было вознамерился насовсем остаться с ними…
– Но, видите ли, ижевцы не берут в свои ряды чужаков. Они воюют в том составе, в котором числятся на данный момент. Я, впрочем, уже связался по прямому проводу с генералом Смолиным. Под его началом всё-таки сибиряки воюют. Наверное, вам со своими земляками воевать будет комфортней…
Таким образом, уже на следующий день шестнадцать бывших красноармейцев предстали перед штабом 4-й Сибирской дивизии. Уже за Иртышом. Сам Смолин с ними почему-то не говорил, а от его имени всё решил начальник его штаба. Тот, коротко обратившись к новоиспечённым белогвардейцам, вызвал к себе пожилого штабс-капитана Семёна Тимофеевича Кряжева и в приказном порядке объявил о присоединении к его 3-му запасному Тюменскому батальону нового взвода.
– Разрешите обратиться, господин полковник! – отозвался Кряжев.
– Обращайся!
– Почему мне суют всякую сволочь! И вот этих бывших большевиков тоже мне?
– Но у вас, штабс-капитан, больше всех дезертирств! Вот и пополняйтесь!
– Слушаюсь!
И с этого момента у Романа Федорахина началась своя Голгофа.
Шумит вековая тайга. Трещит сорокаградусный мороз, скрипит снег под ногами и полозьями идущих и едущих людей. Это сквозь сибирские просторы идут на восток все, кто ни при каких условиях не согласен жить при советской власти. Те, кто ни за что не смогут примириться с большевиками. Это идут остатки созданной год назад многотысячной армии, гнавшей советские войска от отрогов Уральских гор до Самары на юге и до Вятки на севере. Идут, останавливаясь лишь на короткие привалы да на ночлеги, оставляя за собой трупы умерших. И – тяжело больных и раненых, причём только тех, у кого есть маленькая вероятность избежать мести победителей. Среди бредущих по таёжным дорогам идут и едут, лёжа в санях или сидя верхом, а то и просто пешком, не только раненые и больные солдаты и офицеры, но женщины, старики и дети. Большей частью это семьи или близкие родственники участников белого движения. Среди них, зажатые сзади и спереди, едут на конях штабс-капитан Василий Путилин и его жена Елизавета, которая прижимает к груди их ребёнка, пытаясь его согреть…
Их неожиданно сзади, также верхом догоняет офицер с погонами капитана, покрываемый ругательствами тех, кто вынужден был сдвигаться в сторону и его пропускать.
– Привет землякам!
– А, это ты что ли, Алёшка?! Откуда тут взялся? Слышали, что ты в Китай в командировку ездил! А потом в 18-й Сибирской, в 72-м полку воевал. А дивизия-то, говорят, сдалась целиком! – приветствовал его Василий, обрадовавшийся столь неожиданному появлению друга детства, земляка и соратника. «Хоть одно светлое пятно в нынешнем положении!», – подумал Путилин в это мгновение.
– Говорят, в Москве кур доят! Сдались все, да не все. Конечно, дивизии больше нет! В Красноярске большевиками захвачено знамя. Тут такое дело: когда кадровый службист, буквоед и подлец полковник Парфёнов бежал в Румынском эшелоне, то меня назначили командиром остатков этого полка, теперь сведённого в батальон. В общем, со мной 250 стрелков. И поверь, Вася, я их выведу в Забайкалье! Обязан вывести, ибо они мне верят, идут за мной. По мне так лучше помереть, чем людей кинуть! Ведь он гонял всех на учениях, устав соблюдать требовал! А в Алапаевске, как мне Иван рассказывал, этаким праведником был, взяток не брал, сажал и наказывал всех публично, кто ему деньги предлагал!
– Как ты можешь судить его, Лёха? Ты знаешь, что у него есть семья? Сколько у него детей? По возрасту-то уж, наверное, не один! Случится с ним что, кто будет кормить его детей? Уж, наверное, не большевики и не наши генералы! Поэтому давай никого не будем осуждать! Пусть каждый из нас делает свой выбор, как ему подскажет сердце и разум!
– А что говорят у вас о Главнокомандующем? Где он? – спросил Алексей Суворов.
– Едет в Иркутск, а, может, и дальше где-то уже там, с литерными эшелонами[62]! А командующий генерал Каппель[63] идёт с другой колонной по руслу реки Кан, что ли… Не знаю. Тут, видишь, у меня свои головные боли… – указал Василий на ехавшую сбоку семью. – Ты лучше скажи, где ты видел Ивана!
– В Омске, когда проездом из Китая возвращался. Говорят, его в 43-й полк потом взяли, а полк к большевикам перешёл. Больше ничего не знаю. Мотя тут в тифу лежит в обозе, бедняга. Как-то его вывезти надо, 45-й, где он служил, тоже скончался, – рассказывал Суворов.
– А где твоя Таисья? – спросил штабс-капитан.
– Так за этим я и догонял вас! Здесь, едет позади в санях! Я тебе хотел предложить туда твою Лизу с ребёнком пересадить. Сподручней будет, Таська в случае чего поможет! А тебе ведь, если что, воевать надо будет! Партизаны кругом.
И видя, что Василий собирается возразить, добавил:
– Давай! Да не боись! Там мой батальон, а в арьергарде ижевцы идут. Уж этих-то парней точно никакие красные не собьют и не сагитируют!
И не дожидаясь ответа Путилина, Алексей взял под уздцы лошадь Елизаветы.
Это было сделано судьбоносно вовремя. Уже вечером колонна столкнулась с партизанским заслоном, и Василию со своей командой конной разведки пришлось уйти в глубокий обход и, зайдя со спины партизан, сбить последних. И вновь колонна двинулась вперёд, прямо по труппам убитых партизан, втаптывая их тела в утрамбованный снег… Через два дня колонна выдержала тяжёлый бой под деревней Голопуповкой, а ещё через две недели – бой на станции Зима, бой под Иркутском за станцию Иннокентьевскую и, наконец, переход через Байкал. И всё это вынесла несчастная горстка русских людей…
Команда Федорахина медленно привыкала к своему новому положению. А оно было таково, что на данном этапе бойцы Романа не походили ни на белогвардейцев 3-го Тюменского запасного батальона, ни на пленных, ни на группу отступающих беженцев. Взвод Федорахина, точнее группа, которую можно было назвать взводом, ехала с оружием, имея на вооружении даже один ручной пулемёт «льюис». Но были все они без погон, так как не знали, где и как ими разжиться. Снимать с умирающих и больных им просто не приходило в голову. Солдаты батальона старались их не замечать и лишний раз не общаться со вчерашними врагами, только по случайной воле обстоятельств ставших под одним с ними знаменем. Так же себя вел и их командир, штабс-капитан Семён Кряжев. Он даже редко приглашал Федорахина для доклада, лишь изредка подписывая получение остатков какого-нибудь довольствия, непонятно как доставшегося отступающему батальону. Но бывшие красные бойцы и сами пока не голодали. Проходя мимо хутора, где жил отец Коломийца, взяли с полмешка картошки. Тот дал наказ долго на востоке не засиживаться, а возвращаться обратно и гнать большевиков на сей раз до самой Москвы, а потом забил одну из своих свиней и дал им в дорогу мясо. Тем не менее, взвод Романа таял. После прохождения через Барабинск двое солдат ушли на станцию и не вернулись. В Новониколаевске три бойца прямо заявили, что они дошли до дома, а далее им идти незачем. Федорахин не стал их удерживать. Очевидно, в благодарность один из солдат, отец которого занимался промыслом и торговлей мехами, подарил им несколько полушубков. И это, конечно, было кстати. С каждым днём крепчал мороз. Сибирская зима вступала в свои права. Сам Федорахин от полушубка отказался, стремясь, прежде всего, утеплить своих людей!
– Заберём где-нибудь у большевиков по дороге! – бросил он Фёдору, пытавшемуся один из полушубков всучить ему. – Сколько наших оделось?
– Пять человек! – ответил Крюков.
– И то хорошо.
Теперь от их взвода оставалось одиннадцать стрелков. Роман об этом хотел доложить Кряжеву. Но штабс-капитан только отмахнулся и грубо выругался: мол, у других ещё хуже. Сказав это, он не кривил душой: численность всего батальона также сокращалась, с каждым днём кто-то дезертировал.
– Не удерживал? – спросил штабс-капитан.
– Не считал нужным и целесообразным. И самое главное, не считаю себя вправе кого-то заставлять идти за собой, ваше благородие!
– Ну и правильно делал! И правильно думаешь!
И повернувшись, бросил, чтобы Роман готовил ранним утром оставшихся стрелков к дальнейшему отступлению на Красноярск.
– Мы далеко ещё отступать собираемся? – крикнул бывший красный командир.
Но офицер, даже не обернувшись и не ответив, ушёл дальше. А после дня отступления от Новониколаевска под станцией Камышейки случился бой. Люди Романа впервые сражались наравне с другими белогвардейцами. Надо было прикрыть эшелон с ранеными, каким-то чудом прорвавшийся за Новониколаевск. Еще когда их батальон двигался вдоль Транссиба от станции Татарская, Федорахин видел десятки застрявших эшелонов с беженцами, больными и ранеными солдатами. В душе он радовался, что его воинская часть идет в общей массе на конно-санном транспорте. И на сей раз, вопреки железнодорожной технике, движется, обгоняя её. После боя под Камышейками, всё же пропустив эшелон с ранеными и отбросив зарвавшуюся часть красных, двинулись на Красноярск.
– Ничего ребята, потерпите. До нашего Красноярска дойдём, там и в бане попаритесь, у нас в доме отдохнёте. Дом-то у нас двухэтажный, с балконами, да если дальше пойдём, мой батя, не хуже Коломийцева, нас харчами снабдит! Он ведь у меня первый пекарь! – говорил красноярец, армянин Погосян.
Но прежде, чем попасть в Красноярск, они пережили одно из самых тяжёлых испытаний ледяного похода. На станции Кенчук, где нужно было пересечь железную дорогу, путь был перекрыт обогнавшими их красными. Бронепоезд из десятка вагонов, с дымящими двумя паровозами, изрыгая пламя из тяжёлых орудий и свинцовые струи пулемётов, начал расстрел подходящей колонны. Но появился грозный генерал, который привел в порядок запаниковавшие было части и, проваливаясь по пояс в снегу, сам повёл их в атаку на красно-свинцовую преграду. С тех пор как Федорахин увидел генерала, его не покидала мысль, что он уже где-то видел этого человека. Тем временем цепи наступающих под плотным огнём не выдержали и залегли. Но генерал снова и снова поднимал их в атаку, выступая вместе со всеми во главе своих воинских частей. Однако всё тяжелее и тяжелее было заставить людей подняться. Надо было на что-то решаться, пока не подошли главные силы большевиков…
– Эх! Сохранилось хотя бы одно орудие, тогда бы мы им врезали по самое не могу! Так побросали ведь всё! – услышал справа от себя досадливую брань Роман. Повернувшись, он увидел штабс-капитана Кряжева.
Стремительно приближались зимние сумерки. Но бой не стихал. Казалось, белые дрались с отчаянием обречённых. Красные, чувствуя, что противнику некуда деваться, а к ним самим вот-вот подойдёт подмога, все так же удерживали свою позицию заслона. Когда Роман в очередной раз взглянул на красный поезд, то ему в глаза бросился паровоз, стоявший под парами. И тут же ему пришла в голову неожиданная отчаянная мысль. Подобравшись к штабс-капитану, он высказал ему свои предложения.
– Гм! Ну, раз ты такой смелый, давай, валяй! Только вначале я доложу полковнику, а он генералу! Не можем же мы сами в очередной раз поднять всех в атаку и усилить огонь. Согласуем, и вперёд! Как раз ещё потемней станет! – ответив Федорахину, штабс-капитан Кряжев так же, ползком, направился к полковнику.
Вскоре сам Семён Тимофеевич подполз к Роману, сообщив, что его предложение понравилось начальству, и через десять минут будет открыт шквальный огонь по бронепоезду. Из всего оружия, что имеется, полетят гранаты, а затем дивизия будет поднята в атаку. Группе Романа штабс-капитан лично отдал приказ готовиться и начинать выдвигаться к паровозу.
Федорахин, собрав своих стрелков, коротко обрисовал им свой замысел захватить паровоз.
– Что нам, больше всех надо, что ли… или будем выслуживаться? – спросил кто-то из бойцов. Роман даже не понял кто.
– Захватим паровоз, уведём состав! И сами тоже спасёмся! А нет – все будем в фильтрационном лагере у красных, слышали о таком?
Конечно, бойцы не могли не слышать о таких лагерях. Слухи ходили о них разные. Одни говорили, что большевики помещают туда сдавшихся белогвардейцев и умерщвляют их мучительно и долго, держа без воды и еды. Другие рассказывали, что каждую ночь партиями уводят на расстрел, третьи – что мобилизованных, если те докажут, что они мобилизованы, отпускают, а добровольцев и своих перебежчиков без разбору пускают в расход…
Никто не проронил ни слова на вопрос Федорахина – уж слишком мрачной была перспектива. И вот, под грохот усилившейся стрельбы, словно нырнув под толщу адской лавы, взвод Романа двинулся к паровозу – ползком зарываясь в снег… И вскоре с криком «ура!» поднялись цепи белогвардейцев и бросились в свою последнюю атаку. Группа Федорахина была уже у паровоза. Фёдора с пятью бойцами и ручным пулемётом оставили для прикрытия. А с остальными Роман бросился на абордаж. Вскочив на подножку, один за другим ворвавшиеся в будку и похожие на привидений заснеженные люди, наставив оружие на машиниста и кочегаров, приказали быстро разводить пары и начинать движение. Упёртый в спину машиниста штык помог тому поскорее сообразить, что от него хотят, и паровоз начал движение вперёд, с каждым метром ускоряя свой бег.
Роман подкрутил ручку реверса, и ускорение стало более плавным. Высунувшись из будки, Коломиец показал Роману на вагоны, по крышам которых к паровозу спешили красноармейцы. Федорахин кивнул, и Коломиец с Погосяном с одной стороны, а бывший разведчик Фарид и Шевчук – с другой открыли огонь из винтовок. А по крышам продолжали бежать и падать бойцы с красными звёздами на шапках…
Тем временем поезд уже набрал порядочную скорость.
– Всё, прыгайте! – приказал Роман.
– А ты что, тут остаёшься? – закричал Коломиец.
– Я после вас! Быстрей! Да коней наших ещё заберите из леса!
И Роман нетерпеливо махнул Коломийцу наганом.
– Погодь! Ну-ка, красные холуи, полушубки сбрасывайте! – потрясая винтовкой, крикнул Коломиец паровозной бригаде.
И, забрав три полушубка, выбросил их из будки и вслед за ними нырнул в темноту.
За ним последовали и Шевчук с Погосяном и Фаридом. Роман, стоя на краю у открытых дверей паровозной будки, ещё раз бросил взгляд на крышу первого вагона – … и увидел Говорковского, своего бывшего командира. Их взгляды встретились. Федорахин колебался долю секунды, поднял руку с наганом… и выстрелил. Выстрелил в человека, который честно защищал его на суде перед комиссарами и хотел представить к награде. Это мгновение, словно разрывной осколок, Роман носил в себе до самой смерти.
И уже не взглянув, попал ли он в Чеслава или нет, Федорахин спрыгнул в глубокий снег с разогнавшегося «красного» поезда.
Ровно в десять вечера колонна генерала Вержбицкого прорвалась через этот разъезд. Первым утром нового 1920-го года белогвардейские части, включая 4-ю Сибирскую дивизию, были уже рядом с Красноярском, в селе Заведеево. Все солдаты и офицеры батальона, в том числе командир штабс-капитана Кряжев, смотрели теперь на взвод Романа с нескрываемым восторгом и благодарностью. Не замедлил появиться и сам генерал. Теперь в спокойной обстановке Федорахин узнал его. Это был тот самый Иннокентий Семёнович Смолин, который в Алапаевском госпитале призывал солдат вступать в ряды народной Сибирской армии.
По приказу Кряжева Федорахин построил своих бойцов. А Семён Тимофеевич доложил о численности батальона, оставшемся вооружении, потерях во вчерашнем бою и об их геройстве. Повернувшись к бывшим красноармейцам, генерал, бывший до сего момента в приподнятом настроении, вдруг помрачнел. В его глазах появился гневный блеск. Поблагодарив людей Романа за службу, но не увидев на их шапках кокард Русской армии, а на шинели у Федорахина – погон, он расстегнул полушубок одного, затем второго бойца, и снова не нашёл на гимнастёрке погон… Неожиданно переходя на повышенный тон, генерал обратился командиру батальона:
– Это что? И кто?! – ткнул он рукой в стоявших навытяжку людей Романа.
Кряжев попытался пояснить Смолину, что это бывшие красноармейцы, перебежавшие к ним на Иртыше и ныне отступающие в составе его батальона.
– Я знаю, что раньше это были красноармейцы, спасшие ижевских женщин! Это так, солдат?
– Так точно, ваше превосходительство! – подтвердил Роман.
– А теперь они кто? – Смолин ещё строже обратился к штабс-капитану.
– Наши бойцы! Белогвардейцы! – смущённо и растерянно выдавил из себя Семён Тимофеевич.
– Но я что-то не вижу здесь солдат Русской армии! Срок вам сутки, чтобы на плечах этих людей были погоны! Жду вашего доклада лично мне.
И, повернувшись, Смолин хотел идти. Но штабс-капитан робко спросил:
– А какие погоны надеть их командиру, ваше превосходительство?
– Вы служили в Русской армии, солдат? – снова повернувшись к Роману, спросил генерал.
– В запасном полку, в чине младшего унтер-офицера, – как можно спокойней ответил Федорахин.
– Наденьте на него погоны старшего! Он заслужил! И не забудьте мне завтра, на следующем привале доложить!
Теперь уже не оборачиваясь, Смолин отправился к костру, где расположился импровизированный штаб дивизии.
К вечеру комбат Кряжев принёс всем одиннадцать пар погон. Одна из пар была для старшего унтер-офицера с тремя узкими галунами поперёк.
Но мечта о сытной побывке в Красноярске оставила лишь смутный дымок разочарования. Начальник местного гарнизона генерал-майор Зиневич сдавал город партизанам и в ультимативном порядке предлагал командованию армии заключить перемирие с красными. То есть, если понимать буквально, капитулировать. От штурма города командование тоже решило воздержаться, так как город был наводнён вчерашними союзниками – чехами, поляками, итальянцами… Решено было вступать в бой только при попытке остановить и разоружить армию. И уже наутро начальник белой колонны генерал Вержбицкий двинул своих бойцов в обход с севера.
Роман читал тоску в глазах Погосяна. Похоже, у него так же, как и у оставшихся в Барабинске и Новониколаевске, не было ни малейшего желания отступать дальше родных мест. И Федорахин решил, что этого бойца они тоже оставят здесь. Но был и другой боец из Красноярска, тот самый, совсем ещё молодой очкарик. Его вечно можно было застать у костра, когда все уже спали, с какой-нибудь потрёпанной книжкой. Оставалось только удивляться, где он их берёт в глухих сибирских сёлах. Никто не называл его ни по имени, ни по фамилии, а из-за этой любви к чтению так и звали его – Книжник. Когда на следующий день город обошли с севера, решено было сделать днёвку. Несколько человек из батальона попросились сходить в город, запастись продуктами и куревом. Роман с четырьмя бойцами тоже попросился сходить в город, чтобы принести съестных припасов. Голод давал о себе знать. Их уже не отоваривали даже мало-мальскими сухарями и мёрзлой картошкой, не говоря уже о махорке и травяном чае. Растопив на костре снег, как могли побрились одной бритвой на всех, привели в порядок своё небогатое обмундирование, насколько это было возможно. И отправились в город.
В Красноярск вместе с Федорахиным пошли один из братьев Березняковых, Книжник, который мечтал повидаться с родителями, и, естественно, Погосян, который вызвался быть основным снабженцем взвода и выпросить у отца, всё, что можно унести. Когда вошли в город, Романа удивил беспечный обывательский дух, царящий здесь. Казалось, Красноярск вовсе не был на осадном положении: повсюду бродили поляки в своих конфедератках, чехи и простые граждане. Заглянув в одну из чайных, он увидел сидящих за одним столом людей с красными бантами, чехов и даже белых офицеров. Работал и синематограф. «Сходить, что ли?» – подумал Роман…
Договорились ровно через четыре часа встретиться на привокзальной площади. Погосян всех зазывал к себе в гости. Но у всех внезапно нашлись свои дела. Оно и понятно, Книжнику хотелось увидеть родителей, Березнякову, бывшему студенту Томского университета – посмотреть город, а Роману хотелось… просто остаться одному. И, условившись ближе к вечеру, в три часа пополудни встретиться на привокзальной площади, они разошлись в разные стороны.
Федорахин всё ж таки решился и пошёл в синематограф. Возле кассы, где была небольшая очередь, он порылся в кармане и, найдя несколько «сибирок»[64], протянул билетёру.
– Больше у тебя ничего нет? – спросил кассир.
– Нет, – глухо ответил старший унтер-офицер.
– Ладно, служилый, бери! Так, наверное, намыкался, так хоть на картине отдохни!
И Роману посчастливилось посмотреть фильм «Отец Сергий». Затем он снова зашёл посидеть в чайной, послушал разговоры бывших союзников, белогвардейцев и красных партизан. Из их разговоров Роман четко уяснил одно: все эти люди радуются, что гражданская война для них наконец-то закончилась. Затем он отправился на берег замёрзшего Енисея и к намеченному времени вышел на привокзальную площадь.
Но, как оказалось, пришёл он первым, и ему пришлось ждать ещё полчаса, прежде чем он увидел согнувшегося под тяжёлой ношей Погосяна. Подойдя, тот скинул с себя мешок и стал возбужденно описывать дары родительского дома:
– Тут пшеничные булки, два хлеба ржаных, консервы мясные и рыбные, головка сахара, а тут… – показал он на небольшую баночку, – … отец кофе насыпал!
– О, живём, значит! – хохотнул Роман.
– Но, слушай, дорогой Рома! Я не пойду с вами! Я остаюсь. Отцу надо помогать в лавке. Я не дезертир! Если бы мы остановили своё отступление в Красноярске, я бы ни за что не ушёл из армии. А так… не могу отца оставить! – с акцентом, чуть путаясь в выборе русских выражений, пытался объяснить армянин.
– Ладно, не объясняй! Поступай как знаешь, – ответил Роман.
«Наверное, и очкарик наш останется», – подумал Роман. Но он ошибся. Как только он подумал о Книжнике, сейчас же увидел его, подходящего с грустной миной на лице.
– Ну как ты? Тоже остаёшься? – спросил командир взвода.
– Нет, я не остаюсь! Родителей не нашёл! В нашем доме живут чужие! Вообще никого нет! Даже из нашего класса гимназии…
Ждали ещё полчаса. Но Березнякова не было.
– Я знаю, где он!
И подхватив свой саквояжик – наверное, с книгами, мельком подумал Федорахин – Книжник повёл их на станцию, прямо на перрон. Только вышли из дверей вокзала, как Федорахин увидел своего бойца. Березняков стоял возле вагона польского эшелона. В нем, видимо, так же как в их эшелоне, ехали польские беженцы. Солдат обнимался с какой-то полячкой, которая, обхватив его голову, прижималась к нему. Они прощались. А долгие проводы, как говорится, лишние слезы.
Что Роман знал об этом солдате? Только то, что он родом из Томска, до гражданской войны был студентом Томского университета. Вместе с младшим братом записался добровольцем в отряд полковника Урбанковского. Весной 1919-го оба брата попали в плен к красным. Когда воевали в его эскадроне с белыми, Роман Березняковых как-то не замечал. Ничем не выделялись. И вот сейчас, опять перебежав вместе с ним, оказались у белых. Видимо, ждали момента.
– Вот как надо жить! Война войной, а любовь любовью… – вслух обронил Роман.
– Если бы я с такой женщиной был, никогда бы с вами не пошёл дальше! – ответил ему стоявший рядом Погосян.
Наконец, влюблённые оторвались друг от друга. Поезд уже был готов к отправке, раздался протяжный гудок паровоза. Березняков помог своей подруге подняться на подножку – и снова они стояли друг против друга, Березняков на перроне, а она в тамбуре. Вагоны медленно поплыли в сторону Енисея, в нескончаемую обледенелую неизвестность, в сон о далекой несбыточной весне… Ещё раз помахав девушке рукой, солдат обернулся к вокзалу и увидел смотревших на него товарищей.
– Это кто? Твоя невеста? – спросил Погосян.
– Да, в Томске рядом жили! Хотел по окончании университета жениться! – ответил Березняков.
– Почему не остался? – спросил Роман.
– Да как останешься?! Брат-то у меня младший с вами! Я как-никак за него отвечаю. Отца нет, мать тоже где-то в эвакуации, говорят, во Владивостоке. Да и кто нашего брата в польский или чешский эшелон пустит… – ответил боец.
– Оно и верно. Но вон Погосян у нас остаётся, – сказал до сих пор молчавший Книжник.
– Да ты что, Погосян?! Придут красные – тебя расстреляют! Ты ж в карателях служил! За партизанами гонялся, прежде чем на фронт попасть! – взбудоражился Березняков, удивлённый новостью.
– Не расстреляют, я счастливый! Да и в карателях я был номинально. Просто отец хотел, чтобы я дома служил! Вот и договорился с начальником гарнизона, чтобы меня в местную команду взяли по борьбе с партизанами. А потом вы плохо воевать стали, и нас туда вместе с красильниковцами перебросили. Я ведь и сейчас думал, что дальше Красноярска не отступим, опять дома воевать буду. Так бы никуда от вас не ушёл, да отец запрещает: кто, мол, меня в лавке заменит? А что насчёт расстрела, так не посмеют: мы ведь подданные Армении, а не России. С иностранцами-то они пока считаются, а я слышал, что Армения пока отдельная страна, – ответил всем одним махом Погосян.
– Ладно, ребята! Пора идти! Ведь нас до вечера отпустили.
Погосян проводил всех до окраины города, напоследок снял с себя полушубок и протянул Роману со словами:
– Бери, командир. Наши все уже оделись, а на тебя смотреть холодно! А мне давай свою шинель! Я все равно уже дома.
Федорахин согласился.
Их бивак был рядом с дорогой, ведущей на Красноярск. Поэтому уже через час солдаты подошли к своему лагерю. Навстречу их небольшой группе попадались офицеры, поодиночке и группами бредущие к городу. «Если из нашей колонны, то мы ведь чуть свет уходим. Куда они идут, на ночь глядя?» Вскоре всё разъяснилось. На дороге возле бивака их встретил комбат Кряжев. Куря табак, перемешанный с какой-то крошкой, он уныло, как показалось Роману, смотрел на очередную партию военных, отправляющихся туда, откуда возвращался Федорахин со своими бойцами. Увидев их, Семен Тимофеевич обрадовался:
– Вон, господа офицеры на милость большевикам идут сдаваться!
– Не боятся? – спросил новоиспеченный старший унтер-офицер Федорахин.
– А чего им бояться, если из города красные парламентёры приходили и всем сдавшимся не только сохранить жизнь обещали, но и должность в Красной армии дать! – ответил Кряжев.
– Брехня! – буркнул появившийся из-за кустов Коломиец, тут же забравший ношу с продуктами у Романа.
– Подожди! Поделиться надо с комбатом! Не одни! – одёрнул его Федорахин.
– Да чего там! Берите, ребята, всё и делите между собой как хотите! Ведь ни я, ни мои подчинённые никогда с вами ничем не делились…
– А разрешите, ваше благородие, спросить всё же начистоту при бойцах? – обратился Федорахин.
– Спрашивай!
– Вот если… офицеры боевых частей идут сдаваться. Что же вам-то, командовавшему почти всю войну запасниками, не сдаться? Ведь к вам снисхождения у большевиков было бы побольше…
– А оттого, старший унтер-офицер, что солдаты мои хоть и запасники, дезертировали пока не все, и я уверен: те, что остались, уже не сдадутся! А мы, мобилизовавшие их, заставившие взяться за оружие, иногда даже силой, кинем их и пойдём сдаваться?! А как потом с этим жить? Нет, унтер, уж лучше пулю в лоб, чем раньше своих подчинённых отправиться… вон, за этими! – И Семён Тимофеевич с пренебрежением махнул в сторону очередной партии идущих сдаваться в Красноярск…
Наутро батальон в общей колонне, снова обойдя с севера мятежный город, устремился на восток. Как бойцы Федорахина ни старались распределять полученные от Погосяна продукты только среди своих, все равно это плохо получалось. На каждом привале к их костру подходили голодные солдаты, и не поделиться с ними совесть не позволяла. Как-то по пути следования Федорахина вызвал комбат.
– Тут в стороне, в верстах в пяти деревенька неприметная имеется. Не сходить ли вам со взводом в разведку, старший унтер-офицер! Я на вас полагаюсь больше, чем на других! Посмотрите, есть ли там партизаны, да и насчёт провианта узнайте! А мы вас будем ждать до вечера!
Роман, ответив по форме, отправился выполнять. Углубившись по небольшой просеке в тайгу на пять вёрст к указанному командиром месту, взвод Романа ничего не нашёл – ни малейших признаков человеческого жилья. То ли карта у штабс-капитана была не верна, то ли разведчики сбились с прямого пути, но так или иначе пришлось возвращаться ни с чем. Но обратный путь тоже оказался весьма нелёгким: из-за стелющейся позёмки старые следы оказались заметены. К тому же при поиске деревни свернули ещё на одну, еле заметную просеку. Покрутились туда-сюда, и ничего с поиском обратной дороги не вышло. Все обратили свои взгляды на небо, но оно было покрыто серым мраком. Вечерело. Ночь ещё не наступила, и рассчитывать на ориентировку по звёздам не приходилось. И хотя почти все бойцы взвода были в мирное время заядлыми охотниками и рыбаками – словом, крестьянами, знавшими лес как свои пять пальцев – тем не менее, они вскоре поняли, что заблудились. Роман решил не рисковать по сумеркам и распорядился делать привал и ночевать в тайге. А ночью, сориентировавшись по звёздам, двинуться на восток. После того как развели костёр и поставили на него котелки, наполненные снегом, расслабили подпруги своих коней и выпрягли из саней лошадь, взятую на случай транспортировки провианта. Дали ей пожухлого сена. Федорахин, отозвав Фёдора Крюкова, углубился с ним в чащу.
– Что будем делать, командир?
– Ночью, думаю, всё ж таки небо прозвездится, а там, как я помню по карте Кряжева, верстах в двадцати железка должна быть. Глядишь, и колонна туда подойдёт! Командиры, если я понял по направлению, движутся именно туда…
Роман не успел договорить. Где-то у костра прозвучала короткая пулемётная очередь. Федорахин и Крюков быстро, но крадучись двинулись обратно. Когда подошли к костру, то увидели… троих незнакомцев с красными бантами на шапках. Но что они делали?! Сыпали махорку бойцам Романа, которые крутили самокрутки, закуривали и усаживались вокруг огня. Тут же на снегу лежали два дробовика и трёхлинейка. Но всякая враждебность отсутствовала. Выйдя к костру, Роман спросил:
– Кто тут кого в плен взял?
– А без пол-литры не разберёшь! Може, вины нас! А може, и мы! – усмехаясь, ответил хохол Шевчук.
А дело было так. Бойцы красного партизана Кравченко, ходившие в разведку на железную дорогу, вернувшись, не нашли на месте дислокации своего отряда. На дереве прочли записку, что, в связи с переходом гарнизона Красноярска на сторону партизан, отряд уходит в город наводить революционный порядок. Разведчики, местные жители, хорошо знающие тайгу, не стали устраивать ночлега, а решили догнать своих, ибо знали, что уж наверняка в городе будут делить трофеи сдавшихся белогвардейцев. И наткнулись на костёр белых разведчиков, беспечно не выставивших караул!
Увидев сидящих людей в полушубках и с кокардами на шапках, наставив на них оружие, вышли из-за деревьев и скомандовали поднять руки. Но в санях под рогожей возле пулемёта в полудрёме лежал Книжник. Он недомогал, видимо, заболевал. Солдат, услышав команду незнакомых голосов поднять руки, выглянул и моментально сообразил в чём дело. Он схватил лежавший рядом с ним рядом «льюис» и с криком: «Ну-ка, мужики, бросайте свои пукалки!» – дал короткую очередь над головами партизан. Тем ничего не оставалось, как выполнить приказ Книжника…
Первый вопрос, который им задали белые бойцы:
– Табак есть?!
После утвердительного ответа бойцы Федорахина стали расстегивать полушубки в поисках бумаги. Но партизаны в отблесках костра разглядели под распахиваемыми полушубками солдатские погоны.
– Так вы рядовые, что ли?
– А тебе кого надо? Непременно генералов? – засмеялся Коломиец.
– А нам всё комиссары говорили, что одно офицерьё на восток топает!
– Врали! – всё так же беззлобно смеясь, ответил Фарид Валинуров.
– Раз так, угощайтесь, вот у нас и курительная бумага имеется! Мы ведь тоже в германскую солдатами воевали! – проговорил чернявый партизан, протягивая кисет и бумагу. Как раз в это время появились Фёдор и Роман.
– Куда идёте-то? – спросил партизан со шрамом на щеке.
– Вестимо, на восток! – мрачновато-вразнобой ответили сразу несколько человек.
– Да я не про то! Что вы в Китай идёте или ещё дальше, про это мы знаем. А вот вы-то, если не офицеры, чего бежите!
– А оттого и бежим, что не офицеры! Если что, в Красной армии командовать не пригодны. Большевикам напакостили будь здоров! Посему с нами будет разговор короткий. Нам с ними не жить! – ответил за всех Коломиец.
– А вот скажите, зачем ваше офицерьё царя-батюшку извело! Мы ведь при нём так хорошо жили, горя не знали! По крайней мере, я знал, что буду делать завтра, чем мои дети будут заниматься, когда я состарюсь… – сказал чернявый.
Все белогвардейцы удивлённо вздёрнули брови.
– Это как понимать? – в упор уставившись на партизана, спросил Федорахин. – Белые офицеры уничтожили царскую фамилию, а вы во главе с большевиками вновь восстанавливаете престол?!
– А так и понимай, старший унтер-офицер! Интеллигенты, то бишь офицеры, убили царя, так мы теперича его брата спасаем, при чём тут большевики! Мы за народную власть во главе с царём! Вот и воззвание нашего командира Кравченки почитай! – И с этими словами красноармеец протянул Роману листок с воззванием ко всем гражданам Сибири, где командир красных партизан действительно призывал выступить против цареубийц за спасение монархии.
Федорахин прочитал фантастическое послание вслух.
– Да, чудны дела твои, Господи! – воскликнул до сих пор молчавший Фёдор. – Что же мы тогда воюем друг с дружкой за одно и то же?
– Видимо, за одно и то же, но по-разному понимаем, – ответил до сих пор молчавший невзрачный партизан. «Наверное, это старший», – подумал Роман.
– Ну, а вы куда путь держите? – спросил Коломиец.
Партизаны принялись сбивчиво рассказывать, что все партизанские отряды собираются в городе. Что удирающие буржуи столько там добра побросали, но хватит только на тех, кто успеет.
– Так раз мы воюем за одно и то же, может, нам лучше с миром разойтись? – обратился к Федорахину невзрачный партизан.
– Нам как выйти побыстрей к железке? – вместо ответа спросил Роман.
Чернявый, подобрав валявшийся у костра сучок, нарисовал на снегу линию и подчеркнул кое-где приметы: сросшиеся деревья, обожжённая ель, охотничья изба и, наконец, железная дорога с будкой обходчика. Федорахин посмотрел на небо, где уже высыпали звёзды. С направлением партизан не обманывал.
– Только смотрите не нарвитесь на Стёпку Прошкина с его отрядом. Тот тоже войну по-своему понимает. Не подчиняется ни Щетинкину, ни Кравченке, своя у него идея, хотя союзник.
– А он что же, не спешит в Красноярск?
– Нет. Он, как бирюк, возле чугунки чехов да итальянцев щиплет! В их одежду своих уже понарядил. А там их сейчас много на восток удирает. За железку зайдёте – там хутора есть. Латыши живут, переселенцы, тоже не пропадёте, картошки дадут!
– Ну что ж, выпьем на дорожку, чтобы никогда не встретиться в бою, раз воюем за одно и то же! – усмехаясь, бросил Фёдор.
И, очевидно, не доверяя друг другу, белые открыли свою фляжку с самогоном, а партизаны – свою. Чокнувшись флягами, пустили их по кругу, после чего распрощались. Партизаны с молчаливого разрешения белогвардейцев подобрали свои дробовики и, не дожидаясь утра, ушли.
– Немедленно встать караульными! Первые – ты, Коломиец, и с другой стороны ты, Шевчук! До утра будем стоять по два часа. Вас сменят Березняков и Фарид! У костра тоже будет дневальный, первым остаюсь я! Всем всё ясно? Вляпались, как кур в ощип! Было бы больше партизан – пропали бы все!
Возражений не последовало, и каждый обратился к своим обязанностям.
Чуть забрезжил рассвет, Федорахин поднял свой отряд. Направились на юго-восток, сориентировавшись ночью по звёздам и по плану, начерченному на снегу партизанами. В полдень сделали привал. Съестные припасы почти закончились. На вечер оставили по краюхе чёрствого хлеба да по мороженой картофелине. Когда снова наступил вечер, где-то впереди загремели выстрелы, взрывы гранат и застрекотали пулемёты. Чтобы не напороться в темноте на противника, решили остановиться и заночевать. Скудно поужинав, напившись кипятку, выставили часовых и устроились у костра. Лица у всех были печальными, ибо знали, что завтрака не будет.
– Хоть бы подстрелить кого из местной среды обитания! – мечтательно зевнув, проговорил Березняков-младший.
– Кого ты тут подстрелишь, разве что партизана! Даже ворон не видно, – усмехнулся старший.
– Ничего, если что, конягу нашего съедим! – бросил неунывающий Шевчук. – Во! Собачьи кости будем грызть!
– У неё одни мослы остались, – пробурчал Фёдор Крюков.
Всех этих людей, сидящих у костра в таёжной глуши, объединяла сейчас не только война и всё, что с ней связано, но и общее стремление выжить в условиях катастрофы, обрушившейся на их головы. Теперь они знали друг о друге всё.
Вот сидит Коломиец, попавший в плен во время отступления от реки Камы. После проверки он пошёл в Красную армию, чтобы, дождавшись случая, опять вернуться к белым, так как боялся в дальнейшем ответственности за участие в расстреле восставших рабочих на станции Куломзино в предместьях Омска.
Вот хохол Пётр Шевчук, бывший солдат полка имени Тараса Шевченко, солдаты которого в мае девятнадцатого подняли мятеж и, перебив своих офицеров, перешли к красным. Но Шевчуку никак не могли простить, что тот был денщиком у самого командира, и не только на совесть служил ему, но и, как показалось главным заводилам восстания, так же добросовестно доносил на них белой контрразведке. После восстания и расправы над офицерами его жестоко избили, а затем отправили под конвоем вместе с выжившими унтерами и фельдфебелями в особый отдел пятой армии. Но по пути Шевчук, имея недюжинную силу, попросился «до ветру», ударом пудового кулака оглушил конвоира и бежал. Но на одной из станций близ Екатеринбурга он нарвался на комендантский патруль, соврал, назвавшись солдатом одной из частей запасного батальона, и был отправлен в лагерь военнопленных в Екатеринбурге. Откуда и угодил в Красную армию искупать свои грехи. Но встречи со своими сослуживцами по полку Тараса Шевченко продолжал страшиться и одновременно ненавидел их, не меньше прежнего. Конечно, он был рад подвернувшемуся случаю перейти в стан врага своих бывших однополчан.
Вот томичи-добровольцы братья Березняковы, попавшие в окружение при прорыве у реки Вятки.
Вот Фарид Валинуров, бывший красный разведчик, которого особисты требовали отправить под трибунал за провальную разведку на реке Емуртле.
А вот молчаливый промысловик Егор Евстигнеев, родом с севера Тюменского уезда, мобилизованный в Колчаковскую армию весной 1919 года. Прослужив лето в запасном полку, он так и не попал на фронт – по дороге его подразделение было окружено прорвавшейся красной конницей товарища Томина и практически в полном составе попало в плен. Егор запомнился Роману тем, что при появлении комиссаров всегда демонстративно поворачивался к ним задом, за что один раз даже угодил под арест, а другой раз за него получил выговор дивизионный комиссар Сидинкин. Евстигнеева отличало от других еще одно немаловажное качество: промысловик-охотник, он был метким стрелком. Однажды Федорахин был свидетелем того, как один солдат брал коробок спичек двумя пальцами, отходил на расстояние нескольких десятков шагов, а Егор стрелял, пробивая коробок спичек ровно посередине. Естественно, оба бойца получили за такое занятие строгий выговор…
Вот сибирский казак Епифанов. У него своя история. Посланный вестовым во время отступления сибиряков от реки Чусовой в соседнюю часть, он поздним вечером на своём рысаке выскочил к кострам. Услышав ароматный запах жарившегося мяса, даже не рассмотрев как следует сидящих людей, бросил поводья, спрыгнул с коня и подошел поближе. Только тогда он увидел, что у бойцов, расположившихся у огня, гимнастёрки без погон. Но было уже поздно. Его тотчас же скрутили и отправили к ближайшему особисту. После допроса Епифанов как низший чин, не представлявший особого интереса, был определён в лагерь, а затем ему предложили вступить в Красную армию и явиться в родную станицу победителем. Но дойдя до родных мест, он узнал, что его отец и братья отступили в рядах армии Колчака, стремясь догнать своих. Вот он и ушёл в составе группы перебежчиков…
Вначале у всех вызывал вопрос, как оказался в армии гимназист-очкарик из Красноярска по прозвищу Книжник. Долго его имени никто не знал, пока он сам, как-то раз обидевшись, не выговорил Коломийцу, что у него вообще-то есть имя, и назвался Аристархом. Но бойцы по привычке продолжали звать его Книжником. Вскоре и его история прояснилась. Родился Аристарх Анциферов в семье красноярского адвоката. Его мать преподавала иностранные языки и словесность в женской гимназии. Очевидно, мать и приучила сына к литературе – настолько, что у Аристарха открылся талант к поэзии. Он печатался в местной газете с десятилетнего возраста! Но после октябрьской революции буржуазная газета, где юный поэт печатал свои стихи, закрылась. Тогда он напечатал их в новой, пролетарской. Но уже на следующий день он был ошельмован своими одноклассниками из актива союза социалистической молодёжи. Стихи зачитали перед собранием союза, исказили, посмеялись, обозвав автора отголоском буржуазных напевов, и публично разорвали газету. Дальше – больше! Один из одноклассников, сын железнодорожного служащего – причём тот, кому Аристарх неоднократно помогал в учёбе – украл у него тетрадку со стихами и, насмехаясь, стал демонстративно читать их перед другими гимназистами. Книжник хотел отомстить подлецу и, не вытерпев насмешек, бросился на него с кулаками, но был избит более сильным, чем он, обидчиком. Тогда, взяв у отца пистолет, Аристарх явился в гимназию и чуть не застрелил того, кто его оскорбил. Жертву нападения спасло лишь то, что Аристарх не умел обращаться с оружием. После этого под давлением комитета союза молодёжи Анциферова исключили из гимназии. А после мятежа чехов Аристарх попытался добровольцем вступить в противобольшевистские ряды армии Сибирского правительства, но тогда добровольцев было хоть отбавляй, и его, очкарика, естественно, не взяли. Последующие мобилизации также обошли его стороной. Но осенью восемнадцатого его приняли в отряд местной самоохраны, где он немного научился обращаться с пулемётом. В свободное от патрулирования время ему удалось устроиться переводчиком в одну из иностранных миссий. Тем и кормился, помогая выживать и всей своей многочисленной семье, так как у отца с работой в условиях Гражданской войны стало совсем плохо.
Однако Книжник не оставлял свои попытки попасть в действующую армию. И вот, когда летом девятнадцатого армия адмирала начала терпеть поражение, его наконец-то взяли нестроевым в обоз. Но именно это его и погубило. Когда полк, где числился Аристарх, начал своё бегство от противника, то медленно двигавшийся обоз, гружённый многочисленными ранеными, остался без прикрытия и стал лёгкой добычей для противника. Таким образом, Книжник оказался в плену у большевиков. Призыв вступить в ряды Красной армии дал ему надежду вернуться к своим. В отличие от белого командования, большевики не обратили никакого внимания на его очки, взяв в строевую часть коноводом. Поскольку его ненависть к своим обидчикам в лице новых властей продолжала точить его изнутри, то он вскоре оказался среди заговорщиков, ждущих благоприятного момента перейти к противнику. В Красноярске думали, что он останется дома, как это сделали некоторые из более зрелых, сильных и физически здоровых перебежчиков, однако он благополучно вернулся в свой взвод, сообщив, что его родители вместе с братьями и сёстрами эвакуировались на восток, и в городе, кроме врагов, у него никого нет. А после того как он дал из пулемёта очередь по партизанам, Книжник снискал уважение своих товарищей, даже с некоторой долей восхищения.
Наутро, туго наполнив нутро пустым кипятком, отряд двинулся дальше туда, где вечером слышались отголоски боя. Вскоре стали слышны гудки паровозов и перестук вагонных колёс. Роман понял, что они подходят к чугунке. К полудню вышли на какую-то торную дорогу. Видно было, что по ней проехало в санях и прошло несколько сот, а то и тысяч людей. Тем временем звуки близкого железного полотна стали ещё слышнее. Вскоре весь отряд встал. На дороге втоптанные в снег лежали три трупа с красными бантами на полушубках. На одном из них была итальянская шапка, у другого виднелись итальянские рукавицы.
– Не наши давешние гости! – отметил Епифанов.
Пошарив у них в карманах и не найдя ничего съестного, двинулись дальше. Но Шевчук, вдруг вернувшись назад, снял с мертвецов полушубки.
– Зачем?! Мы же все одеты? – спросил Роман. – Лишний груз на нашу конягу.
– В хорошем хозяйстве всё сгодится, – ухмыльнулся хохол.
Наконец, вышли и на саму железную дорогу, по которой медленно тянулась вереница вагонов под чешскими знамёнами. Был полдень, решили сделать привал.
– Я жратвы пойду попрошу! – бросил Фёдор Роману и побежал к проплывающему мимо вагону.
– Держи карман шире! – усмехнулся Коломиец.
Вскоре Крюков вернулся обратно со взбешённым лицом и схватился за сумку с гранатами.
– Ты чего? – спросил Федорахин.
– Закидаю сейчас сволочей гранатами! Я их по-хорошему спросил: братья славяне, не дайте помереть с голоду! Дайте что-нибудь из продуктов. Так они меня по-русски послали! Раз, мол, с голоду помираешь, так пора тебе идти большевикам зад лизать!
– Погоди! – остановил его Аристарх. – Я сейчас!
И лёгкой походкой подошёл к остановившемуся эшелону. Ко всеобщему удивлению, через полчаса он вернулся с буханкой хлеба за пазухой, со шматом сала, завёрнутого в тряпицу, дал Шевчуку, хлопотавшему у котелка с кипятком, банку тушёнки и бумажный кулёк с чайной заваркой, и ещё ко общему восторгу достал из кармана головку сахара.
– Вот это да! Ты чьих союзников ограбил? – ощерился Коломиец.
– Вот так, без единого выстрела! – подытожил Шевчук.
– Я им рассказал о себе и о нас, но на чешском языке! Стихотворение своё им на чешском продекламировал. Я ж в их миссии в Красноярске в восемнадцатом году работал и за год, слава Богу, насобачился! – весело отрапортовал Анциферов.
– Учись дипломатии! – ещё раз вставил своё слово Шевчук, подтрунивая над Крюковым.
– Интересно! А ещё какие языки знаешь? – обратился командир к Аристарху.
– Французский, английский, чешский вот… Китайцы у нас в Красноярске были – и их язык изучал, – отвечал книжник.
– Чем тебе не находка, унтер-офицер! Свой переводчик на все случаи жизни! – скороговоркой бросил Коломиец.
Весело перекусив и передохнув, стали собираться двигаться дальше. Но перед тем, как выступать, Роман, взяв с собой Книжника, сходил к коменданту чешского эшелона – узнать, проходили ли мимо белогвардейские части и куда пошли. Даже карту попросил посмотреть. Согласно ей железная дорога совершала некоторую дугу. Если проходившие части передвигались в общей массе вдоль железной дороги, то их легко можно было догнать, срезав эту дугу по небольшому просёлку. Тем более что из нарисованного красными партизанами плана следовало, что на середине пути располагался переселенческий латышский хутор. У чешского коменданта узнали и о вчерашнем вечернем бое. Оказалось, что на их эшелон пыталась напасть какая-то банда, но, получив отпор, стала отходить и напоролась на выходящие к железной дороге части Колчаковцев.
Подкреплённые этими сведениями, белые бойцы пересекли железку и двинулись наперерез своим главным частям, чтобы присоединиться к ним на следующем пересечении просёлка с железной дорогой. К вечеру, уставшие, они подошли к латышскому хутору.
– Варят харч, кажись, специально для нас! – указывая на дымки, поднимающиеся из труб трёх небольших домиков, мечтательно протянул Валинуров.
– Фарид! И ты! – Роман ткнул пальцем в Евстигнеева. – Пойдите-ка туда, разведайте, кого там ждут хозяева!
Вскоре разведчики вернулись обратно.
– В морду дулом ткнули! И, говорят, пойдите, поищите другое жилище! Тут всё занято! А после дали две минуты на то, чтобы мы убирались подобру-поздорову! – с акцентом сказал татарин.
Фарид всегда, когда был сильно рассержен или растерян, начинал говорить с акцентом, хотя обычно говорил по-русски чисто и не любил, чтобы его звали Фаридом. Переводил своё имя на русский язык как Фёдор и просил, чтобы его звали именно так.
– А что там за часть встала? – спросил Роман.
– С погонами, вроде нас, а что за часть, непонятно, по цвету погон – артиллеристы, но есть и пехота.
– Сейчас, погодите-ка, мы им устроим музыку! – воскликнул Коломиец. – Ну-ка, ты или твой брат, вы ещё не устали? Быстро до хутора! Как стрельбу услышите, кричите во всё горло: «Красные!» – обратился он к Березняковым.
Братья, поняв его с полуслова, побежали к хутору. Федорахин тоже раскусил его затею и вместе со всеми стал ждать результата. Произошло всё именно так, как рассчитывал Коломиец. После пулемётной очереди, взрыва гранаты и крика братьев Березняковых на хуторе началось движение. «Как бы они сейчас по нам ответный огонь не открыли…» – подумал Роман. Но всё обошлось. Повторно посланный в разведку на хутор Валинуров сообщил, что на хуторе больше никого нет, кроме хозяев.
Когда вся компания подошла поближе, то там действительно готовился ужин для постояльцев, правда, варилась мороженая картошка, но все равно это была еда.
– Вон в том доме, – указал казак, – девка живёт, латышка. Или баба, молодая вдова.
– Пойду схожу в разведку! – сказал Коломиец.
– Хозяева говорили, что у неё в доме тифозный генерал лежал! – предупредил Фарид.
– Это правда? – ничтоже сумняшеся спросил Роман вышедшего и, очевидно, слышавшего разговор хозяина.
Немногословный прибалт кивнул.
– Не ходи! – повысив голос, сказал Роман.
– Зараза к заразе не пристанет! – ухмыльнулся Коломиец.
– А я тебе сказал, вернись! – командным тоном приказал Федорахин.
– Да пошёл ты! Ни тепла, ни нормальной еды, ни баб уже месяц не видели! – крикнул в ответ Коломиец.
Наутро снова двинулись в путь. Но случилось то, чего и боялся командир, не пуская бойца в тёплый дом под бок к женщине. Коломиец уже к полудню почувствовал себя плохо. А к вечеру его, большого тяжёлого сибирского богатыря, пришлось уложить в сани, и заржавшая лошадь, как бы жалуясь, медленно потянула за собой новый груз.
– Говорил я тебе, говорил! – рвал и метал Роман. – В следующий раз буду расстреливать за невыполнение приказа!
– Бросьте меня, ребята, если я вас задерживаю! Я сам виноват! – еле ворочая языком, бормотал больной.
– Сначала застрелим, а потом бросим, чтобы врагам не достался! – пошутил Фёдор.
Вскоре опять послышались гудки паровозов и полифоничный гул голосов. Когда уже почти стемнело, группа Федорахина опять вышла на железную дорогу. Но тут, наряду с чешскими эшелонами, двигались и многочисленные колонны остатков Колчаковской армии.
– Книжник, пишлы до чихив! – позвал Аристарха Шевчук, взяв прихваченные им ранее с убитых партизан полушубки, которые предварительно снегом оттёр от капель крови. Федорахин иронично-одобрительно кивнул Шевчуку, а сам отправился к русской колонне поискать командиров.
Искать, вопреки опасениям, пришлось недолго. Уже третий офицер на вопрос о запасном Тюменском и его командире указал на идущего неподалеку Кряжева. Наконец-то! Оба не скрывали радости встречи. Роман кратко доложил о прибытии своего взвода. Штабс-капитан впервые за долгие дни улыбался: хорошо зарекомендовавшие себя бойцы нашлись и снова присоединились к колонне… Он взволнованно пожал руку Роману, но сообщил и печальную новость – о смерти героического командующего Каппеля. Теперь в должность вступил новый командующий, генерал Войцеховский. Семен Тимофеевич поведал о его приказах по армии и дальнейшем следовании на Иркутск.
Когда Федорахин вернулся к костру, там уже вовсю шёл пир горой. Шевчук и Книжник выменяли полушубки на хлеб, чай, сахар, новый шмат сала и даже на фляжку – не то спирта, не то самогона.
– Вот, горилки треба принять для профилактики тифа! – весело сказал Роману Шевчук.
– Треба, треба! – передразнил Роман хохла. – Командующего помянуть надо, понял! Третьего дни он дух испустил! Вот! – И он ввел своих бойцов в курс дела, ознакомив их с приказами нового командующего Войцеховского.
Здесь же произошла ещё одна встреча. Внимательно всматривающийся в женщин-беженок Березняков вдруг кинулся к одной группе. И вскоре подвёл к костру ту, в которой Роман с трудом узнал красавицу из польского эшелона. С ней, со своей невестой, прощался солдат на станции в Красноярске… Теперь это была уставшая женщина в лохмотьях и уродливых старых валенках, болтавшихся на ее маленьких ступнях. Только блестевшие от ярости и отчаяния глаза на исхудалом лице говорили о её молодости.
На станции Клюквенная чехи предъявили полякам ультиматум, требуя отдать им свои паровозы. Чешские не то замёрзли, не то сломались. Польское командование долго решало, что делать. Вся дорога была перекрыта вставшими эшелонами, а сзади вот-вот должны были подойти наступающие большевики. Ситуация становилась катастрофической. Чехи, заключившие нейтралитет с красными, все равно вскоре завладели паровозами. Польские командиры тоже решили вступить в переговоры с командирами Красной армии. Кто был не согласен сдаваться на милость победителей, должны были идти пешим порядком. И все, кто мог, пошли пешком, преодолевая такие же муки, как и солдаты Русской армии.
А брели польские беженцы рядом с медленно движущимися вагонами чехов, и каких только насмешек и издевательств они ни натерпелись от «братьев по оружию». Легионеры, скабрезно улыбаясь, предлагали женщинам место в вагоне за интимные услуги, а если они не устроят, то неугодных в наказание раздетыми выбросят на мороз. Все это были гнусные гримасы братоубийственной войны, которая неизбежно обнажала истинное нутро каждого…
Августина – так звали польку – показала маленький «браунинг», которым один раз ей пришлось пригрозить не в меру развязному приставшему к ней прапорщику.
– Одной ей не дойти, разрешите мне с ней остаться? – попросил Березняков.
– Пусть она остаётся с нами! – ответил Роман.
– Вот, бабы ещё не хватало! – заворчал Шевчук.
Но уже на следующий день он взял у неё кошель и, заткнув себе на плечи, понёс. Березняков хотел возразить, но хохол легко отмахнулся от худосочного томича:
– Лучше поддерживай свою коханю!
А вечером на привале украинец натаскал елового лапника и положил рядом с костром, устроив ложе для влюблённых…
Роман иногда удивлялся его выносливости. Шевчук был у них и за повара, и за санитара, ухаживая за Коломийцем, который хоть и медленно, но пошёл на поправку, через неделю стал вставать, а через две недели уже самостоятельно сидел на коне. В ту памятную ночь, когда первый раз с ними ночевала Августина, до Романа, который в отличие от остальных бойцов никак не мог заснуть почти до полуночи, доносился шёпот и звуки поцелуев двух счастливых людей. Августина, порой смешивая русскую речь с польской, рассказывала о своих мытарствах, о своих соплеменниках, умирающих, заболевших и оставшихся у красных, в который раз жаловалась на приставание чешских солдат и клялась русскому сибиряку в верности. А он, целуя её, заверял, что он понял и простил бы ей всё – и чехов, и не чехов, только бы она осталась жива и встретилась с ним. Роман встал. С грустью и белой завистью он отошёл от костра, пройдя мимо бредившего Коломийца и ругнулся про себя в адрес Березнякова:
«Тоже мне, ведь слизняк слизняком, а туда же! Любовь у него. Неужели надо быть вот таким, чтобы тебя так любили?!»
Он долго-долго стоял, прислонившись к дереву. А когда вернулся к костру, там уже была тишина. Подбросив в огонь дров, Федорахин, ещё поворочавшись и повздыхав, тоже уснул…
Через несколько дней колонна была неожиданно остановлена. Авангард белых под станцией Зима был встречен огнём. Это были новые повстанцы, теперь уже из Иркутска, руководимые так называемым Иркутским политцентром, состоявшим из большевиков, меньшевиков и эсеров. Объединившись с красными партизанами, они в очередной раз попытались остановить остатки уцелевших армий колчаковцев. И надо было отдать им должное: войска политцентра хорошо подготовились к встрече противника. Вырытые окопы и траншеи в полный профиль были сооружены на большом снежном валу, к тому же с фронтальной стороны были облиты водой и представляли собой сплошную ледяную катушку. И именно эту преграду было решено взять атакой с фронта и с небольшим охватом флангов. И это при том, что чехи поддерживали нейтралитет…
Батальону Кряжева достался участок со стороны тайги, где кустарник, перемежающийся с деревьями, подходил к укреплению противника. Красные всё же успели кое-где вырубить ели и время от времени постреливали короткими очередями по подозрительным кустам.
– Не жалеют патроны! Видимо, их в достатке, – заключил Роман.
– Да… Сколько ещё наших здесь ляжет, – задумчиво ответил комбат.
После общей команды все устремились на штурм снежного холма. Красные открыли шквальный пулемётный огонь. Кряжев, не желая нести потери, приказал всем залечь в кустарниках, а затем и вовсе приказал отойти за деревья.
– Эхма! Куда, твою мать! – ругнулся, сплюнув, штабс-капитан, показывая на правый фланг. – Господа офицеры… Прямо под пулемёты!
Роман посмотрел, куда показывал Кряжев. Там наступала отборная офицерская рота. Желая показать пример нижним чинам, они устремились, хоть и перебежками, но во весь рост, не пригибаясь, с папиросками в зубах. Вот уже наступающие достигли склона ледяного вала, но как только начали карабкаться, так красные перенесли весь огонь им на головы. Полетели гранаты. И цепь, оставляя за собой кровавые следы и неподвижно лежащие фигурки, отхлынула обратно к лесу. Но пулемёты бить по ним не переставали.
– Герои, твою мать… – не переставал материться комбат.
– Есть у меня одна идея! Я со своими попробую! Разрешите, ваше благородие! – обратился Федорахин.
Кряжев внимательно выслушал предложение Романа. После боя под Кенчуком он прислушивался к нему и даже иногда советовался, несмотря на то, что в батальоне оставалось ещё несколько офицеров.
– Ладно, валяй!
По приказу Романа его бойцы сняли полушубки и стали наворачивать на себя всё, что было белого цвета. В ход пошли и простыни, и медицинские халаты, и пижама, и даже бинты.
– Ты, Аристарх, остаёшься у пулемета, прикрываешь нас вместе с батальоном. Ты, Березняков, тоже! Твой младший брат идёт с нами! Всем всё ясно? – сказал бывший красный командир.
– Может, всё же я пойду с вами, а не один мой брат? – робко спросил Березняков.
– Я совета у тебя спрашиваю или приказ отдаю?! – сорвавшись на крик, рявкнул Роман.
И уже тише буркнул себе под нос: «Не хватало мне ещё тут девок вдовить!»
Кряжев распорядился снарядить имеющимися гранатами так, чтобы на каждого из бойцов Федорахина приходилось по несколько штук. И вот, по команде, атака началась снова. Но батальон остался на месте, лишь усилив огонь по красным, насколько позволяли скудные боеприпасы. Меж тем белые тени, крадучись по снегу, медленно приближались к ледяному бугру. Вот и его подножье. По знаку старшего унтер-офицера белогвардейцы выхватили заранее снятые с винтовок штыки и ножи и, орудуя ими, как когтями, быстро устремились вверх по склонам ледяной горы. Вот уже и мёртвая зона. И опять по знаку Романа каждый швырнул по гранате в траншею противника. Затем ещё и ещё!
После этого вся группа перевалилась за бруствер большевистского укрепления, и здесь закипела самая ожесточённая схватка с уцелевшими красными бойцами. Возможно, если бы подошла подмога к красноармейцам в этой траншее, то скорей всего группа белых смельчаков была бы истреблена. Но как раз в это время бывшим союзникам чехам, стоявшим эшелоном на станции, надоело смотреть, как гибнут их бывшие братья по оружию, русские солдаты и офицеры. Под командованием своего отважного командира майора Пырхало чешские бойцы ударили с тыла по большевистским укреплениям, откуда никто не ожидал. И повстанцам Иркутска и Черемховских копий[65] стало не до подмоги товарищам, погибающим в траншее на участке запасного Тюменского батальона…
Когда всё было кончено, Роман с Фёдором переглянулись. Оба молниеносно-одновременно подумали, как дать сигнал своим об уничтожении противника и захвате траншеи. Крюков сорвал с себя белую простыню, повязал её на штык винтовки, взятой у убитого красноармейца, и с этим флагом выскочил на бруствер. Его фигура далеко вырисовывалась над снежным валом. Несколько раз он махнул этим знаменем. И кряжевцы, уже никем не обстреливаемые, устремились на это, теперь уже пустое укрепление большевиков. Но как раз в это время треснул откуда-то один роковой выстрел! Всего один сухой выстрел – и Фёдор, медленно согнувшись, выронил свой флаг и, неловко подворачивая руки и ноги, покатился вниз по ледяному склону…
После окончания боя стали подсчитывать потери. В целом батальон Кряжева уцелел, если не считать группу Романа. Тяжёлое штыковое ранение в грудь получил Березняков-младший. Возле него суетился старший брат Степан со своей полькой. Стоял с окровавленным лицом Коломиец – ему во время рукопашной полоснули по лицу финкой. Но самую тяжёлую потерю понёс командир взвода Роман Федорахин. Эта победа стоила ему друга. Фёдор Крюков был последним, кто связывал его с родным краем, с детством и с воспоминаниями о Вассе…
Когда старший унтер-офицер подбежал к скатившемуся с вала Фёдору, тот уже не дышал. Похоронили его, кое-как выдолбив неглубокую могилу возле железнодорожного полотна…
В это же время плачущий Березняков-старший с вытирающей слёзы Августиной и с грустным Книжником отправились к чешскому эшелону за врачом. Осталось неизвестным, как они уговорили врача-чеха, что помогло: небольшая ли плата, золотые серьги, слёзы красивой девушки или, быть может, опять магические слова Анциферова на чешском языке. Но доктор пришёл и, осмотрев рану Березнякова, сказал Книжнику, что раненого, которому нужна срочная операция, он может вылечить, только взяв в чешский эшелон. И вскоре все трое, бережно, подняв Березнякова-младшего, унесли его к чешскому поезду. Обратно вернулся один Книжник и доложил Кряжеву, что чехи всех троих, включая раненого, взяли к себе в теплушку. Роман, находясь в прострации, никого и ничего не слышал…
А уже на следующий день колонна остатков армии Колчака двинулась дальше. Уже под Иркутском, который опять попытались взять с налёту, но из-за ультиматума чехов не вышло, Кряжев пристегнул к полушубку Романа погоны подпрапорщика.
– Сам командир дивизии Смолин написал приказ о твоём производстве в подпрапорщики. За бой у станции Зима! И прошу тебя, напиши всё о себе: где и сколько учился, где служил…и так далее. Таков приказ командующего армией! На тебя написано представление к награде за твои боевые дела. Так что большое тебе спасибо не только от всего батальона, но и от меня лично!
И Семен Тимофевич горячо пожал руку новоиспеченному подпрапорщику.
Роман что-то вяло ответил. Его уже не радовало ни представление к высокой награде, ни производство по чину, ни то, что теперь он окончательно стал своим для белого воинства. Всё застила гибель самого близкого друга детства. А вскоре он не уберёгся и заболел тифом. На фоне глубокого переживания потери это было неудивительно… Роман не помнил и толком не понимал, как его практически на руках пронесли остаток пути до Байкала Коломиец и Шевчук. Как его бережно в кошовке переправили на противоположный берег Байкала, где их встретили последние союзники – японцы. Не знал, как его, находящегося в бессознательном состоянии, погрузили в санитарный эшелон, специально высланный атаманом Григорием Семёновым для спасения раненых и больных каппелевцев. Очнулся он только в марте в Читинском госпитале, когда весна 1920 года уже вступила в свои права.
Подпоручик Василий Толмачёв терпеливо нёс тяжёлый крест поражения. После того как он выбрался со станции Новониколаевска и побрёл на восток, прошло три недели. Днём он шёл вместе с беженцами и солдатами Колчаковской армии, которые возвращались к себе домой в сибирские города и сёла, и назывался мобилизованным солдатом, которому после сдачи в плен разрешено вернуться домой. А к вечеру Василий останавливался и ночевал в какой-нибудь деревушке. Но на одной из ночёвок деревню неожиданно заняла регулярная часть Красной армии, также стремящаяся на восток, преследуя отступающие подразделения белых. Узнав о присутствии в деревне беженцев и бывших солдат противника, красные начали обыски и проверку документов. Стоит ли говорить, что у Василия в отличие от других солдат не нашлось никакой справки ни об увольнении со службы, ни о том, что он прошёл проверку и отпущен домой. Ко всему прочему, при обыске у него нашли погоны подпоручика и медаль с надписью «За Храбрость». При таком раскладе его тотчас же арестовали и привели на окраину деревни к крайней избе, где расположился особый отдел части. Туда же кроме Василия привели ещё пятерых таких же бедолаг.
Начальник особого отдела реквизировал у кого-то из крестьян сани с тощей лошадкой и нанял их же владельца, чтобы довести арестованных до Красноярска. Возницу припахали под гарантию, что после выполнения работы лошадь и сани опять перейдут в его собственность, и процессия чинно двинулась в путь. Для охраны арестованных особист выделил трёх конных красноармейцев. И вот, по зимнику, задержанных колчаковцев повезли в Красноярск для проверки и установления их личностей…
К полудню, когда до города оставалось совсем немного, Толмачёв увидел расщеплённую ель. Это место он запомнил тем, что поодаль, за кустами находился глубокий и далеко тянущийся овраг. Мысли его заработали, как быстро вращающиеся шестеренки. Надо использовать шанс! Василий обратился к охране с просьбой оправиться.
– А ты в штаны оправляйся! – засмеялся один из красноармейцев.
– Ладно, Григорий, будя! Отведи его с дороги в кусты! – приказал старший.
– Давай! Только пошустрей! – подъехал и махнул рукой в строну придорожных кустов тот, кого назвали Григорием.
Толмачёв встал с саней и, разминая ноги, медленно пошёл к заснеженной обочине. Сани и конвоиры медленно двинулись дальше.
– Догонишь! – крикнул старший.
Василий, сделав два шага от дороги, расстегнул штаны и стал присаживаться.
– Ты что?! – морщась и отворачиваясь, зарычал Григорий.
– Так я это…
– Отойди вон туда, подальше, чтобы не воняло! Ещё я тут не нюхал! – грубо ругаясь, приказал Василию конвоир. – А ещё сказали, что офицер! Вонючка!
Подпоручик углубился в густо росший молодняк. Какое спасение, что таёжные царицы – ели, сосны, пихты – не сбрасывают с себя зелёное одеяние… Но нельзя терять ни секунды! Вот уже крутой уклон, а внизу овраг, по дну которого протекал замёрзший на зиму ручей. Эх, будь что будет! И Василий прыгнул вниз. На дне оврага его ноги вошли выше колена в снег. Сквозь густоту молодняка, перемежающегося с могучими мохнатыми елями, он начал с мощной неудержимой жаждой свободы пробираться по оврагу. Тем временем отвернувшийся охранник, подождав, недовольно буркнул:
– Скоро ты там?!
Снег, смягчивший прыжок Василия, видимо, хорошо его заглушил, и охранник ничего не заподозрил.
– Да где ты?! За уши, что ли, вытаскивать! – снова громко крикнул Григорий.
Не услышав ответа, он нехотя слез с коня, привязал его к небольшому деревцу и пошёл в тайгу, предварительно сняв карабин. В густоте зарослей он тщетно старался рассмотреть следы офицера, но, дойдя до крутого склона оврага, он посмотрел вниз и всё понял. Выйдя на зимняк, Григорий выстрелил, подняв тревогу. Отъехавшие порядком сани вместе с конвоем вернулись обратно. Спешившийся старший, вместе с Григорием, подошел к таёжному обрыву.
– Эх, как же ты это… сплоховал-то, Григорий? – спросил командир.
– Кабы знал, так лучше бы застрелил эту каналью!
– Ну, ладно, что теперь делать… Утёк! – сказал старший, махнув рукой. – Не вдвоём же нам за ним гнаться? А с теми пятью один охранник останется?! Так у них и руки-то не связаны! Всех упустим – тогда точно ответ держать заставят.
И они вернулись к оставшимся арестованным. А подпоручик Толмачёв тем временем, одновременно благодаря и проклиная судьбу, под вечер выбрался на железную дорогу. Решив, что дорога на восток ему заказана, он отправился в обратный путь. На запад! «Доберусь до дома, а там решим, что и как», – окончательно решил офицер и всю первую ночь своего путешествия прошагал пешком. И вот на станции ему вдруг повезло. Под парами на первом пути стоял паровоз с прицепленными грузовыми вагонами. Что в них было, Василий даже не посмотрел. Неожиданно из паровозной будки его окликнули.
– Слушай, приятель, тебе ехать куда? Пассажирский не скоро будет!
Василий поднял голову и увидел высунувшегося машиниста.
– Ничего, я подожду, – ответил Толмачёв.
– Могу тебе предложить вариант! У меня кочегар заболел. Только что сняли! Когда еще другого найдут… А мне надо ехать. Приказ! Можешь со мной за кочегара?! До Тюмени, обещаю, доедем!
Конечно, он согласился. Впервые с несчастливого начала жестокого 1920 года он почувствовал себя счастливым. Теперь он весело подбрасывал лопатой уголь в топку, а на станциях ходил за кипятком. Что они везли, он узнал позже от машиниста: вагоны были загружены оружием сдавшихся в Красноярске колчаковских армий, которое теперь переправлялось на запад, чтобы добивать отступающие армии Деникина. В каждом из вагонов, разумеется, ехали и красноармейцы, приставленные для охраны груза, но к машинистам охрана не совалась. На всех станциях эшелону с оружием давался зелёный цвет. Пути к этому времени уже были очищены от замёрзших на них эшелонов с беженцами, а также ранеными и умершими Колчаковскими солдатами. В Тюмени Василий распрощался с машинистом и отправился искать теперь уже конной оказии, чтобы ехать вверх по реке Туре. Ему казалось, что так он быстрее и безопаснее попадет к себе в Верхотурский уезд.
На подходе к городскому базару его снова задержали и доставили в местную комендатуру. Но здесь, в глубоком тылу, офицер чувствовал себя поуверенней. В этих краях не было той подозрительности и озлобленности, которая воцарилась в областях, истерзанных войной. Местные власти, похоже, пережили этот период и праздновали победу. А до восстаний и новых зверств и с той и другой стороны было ещё далеко.
Да и задержали Василия всего лишь за то, что был чересчур оборван, обношен и вдобавок грязен даже для военного времени. Зато теперь уж никто бы не заподозрил в нём бравого офицера!
Заместитель коменданта расспросил его, кто такой и откуда, почему в таком виде и где документ о его проверке. Василий представился рядовым солдатом одного из Колчаковских полков, объяснив отсутствие документов простой потерей по дороге. Узнав, что солдат возвращается домой в Верхотурский уезд, дежурный по комендатуре распорядился выдать ему справку, но пообещал, что сообщит о нём по месту жительства. Василию пришлось написать расписку, что по прибытии обязательно зарегистрируется в местных органах власти.
С выданным в местной комендатуре документом Василий почувствовал себя гораздо свободней и сходил в местную баню. На деньги, выданные ему машинистом за работу кочегаром, он постригся и побрился, а на чудом сохранившийся и выменянный серебряный портсигар подпоручик немного приоделся. Переночевав на станции, наутро он нашёл попутчика-крестьянина, ехавшего до Туринска, который вёз на продажу рыбу. К полудню они были уже в Туринске.
Гуляя по городу в поисках ночлега, Толмачёв, увидел смутно знакомую сутуловатую и прихрамывающую фигуру. И стал напрягать свою память. Где мог он видеть этого человека? Мужчина был средних лет, невысокого роста, одет, как одеваются чиновники, а на глазах пенсне. «Нет, в пенсне, у меня вроде никого нет», – раздумывал Василий. Движимый любопытством, он последовал за этим человеком. Вскоре тот свернул за угол. Василий завернул за ним – и нос к носу столкнулся с ним за углом! Как оказалось, незнакомец, заметив за собой слежку, специально встал за угол. Каково же было изумление Толмачёва, когда его назвали по имени и фамилии, прибавив к этому его военный чин. И только тут Василий узнал по голосу своего сослуживца ещё по германскому фронту! Это был капитан контрразведки их дивизии Евгений Васильевич Тюнин.
Вот так встреча! Таинственно назвавшись советским служащим, Тюнин пригласил Василия к себе в гости. Вечером, достав графинчик с наливкой и разлив по стаканам, он терпеливо выслушал эпопею подпоручика Толмачёва.
– Это ты правильно делаешь, Василий, что возвращаешься домой! На востоке до своих, я думаю, ты все равно бы не дошёл. А для офицеров, тем более таких, как ты, и здесь дел хватит, – вальяжно растягивая слова, рассуждал Евгений.
– То есть? Каких дел?! – настороженно спросил Василий.
– А таких: ты что, думаешь, что эта власть одержала полную победу? Уверяю тебя, это далеко не так! В ваших лесах, да и не только, начинают скапливаться люди. Это дезертиры осенней мобилизации. Но и в народе зреет недовольство, прежде всего осенней продразверсткой и отменой сибирских денег. Весной опять будет мобилизация, а после созревания урожая снова начнётся! Мужик просто так, бесплатно свой труд не отдаст, а оголодавший город, где не работает нормально ни одно предприятие, обязательно придёт за хлебом, мясом и молоком. И всё опять забурлит, как в восемнадцатом. Тут-то офицеры и понадобятся.
– Опять начнётся с восстаний? – спросил Толмачёв.
– Именно так, но это уже будут другие восстания! Поднимутся все одновременно по всей России, в том числе и в центре, в Поволжье, в Тамбове, на Дону и даже в самом Петрограде! И на сей раз большевиков стряхнут, как ненужный мусор.
– А ежели я не захочу в этом участвовать? – спросил Василий.
– Неволить никто не будет! Только, подпоручик, вряд ли кто сможет остаться в стороне! Даже и не офицеры. Ты, Василий, не торопился бы вставать на учёт и регистрироваться! На местах офицеров, как правило, либо арестовывают и ведут по ним следствие, либо мобилизуют в Красную армию.
Утром следующего дня Тюнин снабдил бывшего сослуживца продуктами в дорогу и проводил до окраины города, где проходил Верхотурский тракт. Василий не догадывался, как и зачем появился здесь его старый знакомый. А капитан Тюнин, служивший в 1919 году в контрразведке Деникинской армии, был отправлен сюда ещё весной прошлого года для связи с контрразведкой адмирала Колчака, для организации противобольшевистского подполья и для подготовки восстания.
Весенним апрельским вечером Василий постучал в окно родного дома. И снова было ликование встречи, как и два года назад, и снова радовалась мать, но только теперь к радости добавились испуг и тревога за сына. Встреча в родительском доме получилась скорее печальной.
– Надо бы схорониться тебе на время, братка! – сказал пришедший по случаю возвращения Василия его брат Александр, работавший лесником. – Хотя бы в моей сторожке, неподалеку от речки Вязовки. Завтра на рассвете Мишутка тебя отвел бы!
– Так соседи все равно видели, что я вернулся! А ну как расскажут? – сомневался Василий.
– Тут никто ничего ни про кого не расскажет! – загадочно отозвался Александр.
– А что, дезертиров да несогласных с советской властью, говорят, полно в наших лесах? – поинтересовался подпоручик.
– Всякие люди теперь бродят по нашим лесам, – опять туманно ответил Александр. – Дам тебе свой револьвер на всякий случай, но и ружьецо у меня там есть, – добавил брат.
– Алексашка правду говорит, не след тебе пока жить открыто! – вставил своё слово отец. – Вон в Меркушино офицер из вашего полка явился, полуслепой учитель, он в обозе в вашем полку служил, и то его, как по-нашему говорится, в конверт и в кружку! А тут вот-вот все наши реки: Вязовка, Мугай, Тагил да Нейва, – разольются, так ещё месяца полтора в наши края никто не сунется! А там видно будет…
Как условились, утром чуть свет двенадцатилетний племянник Мишутка увёл Василия с узелком продуктов в сторожку. И потянулись у подпоручика долгие весенние вечера. Иногда племянник приносил ему из дома харчи, раза два приходил брат и приносил подстреленных рябчиков. Реки, как обещал отец, разлились во всю ширь. Земля после растаявшего снега стала топкой и вязкой, окрестности превратились в сплошное болото. Молодая душа Василия тосковала по встрече с Глафирой. Прошло уже два года после их последней встречи, когда она проводила его на братоубийственную войну, в которой он так не хотел принимать участие и которая их разлучила. Он донимал брата вопросами о том, когда ему можно будет наведаться в деревню. Но брат отвечал, что ещё не время. Как-то под вечер офицер услышал приближающиеся к сторожке мужские голоса, судя по которым к его жилью вышло сразу несколько человек. Встревожившись, он приспособил ружьё для стрельбы из маленького оконца, а сам встал с револьвером наизготовку у дверей избушки.
– Избушка-избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом!
Голос показался знакомым. В дверь постучали, и всё тот же голос весело сказал:
– Ты уж, ваше благородие, не пальни в нас! Мы никак свои будем!
И Толмачёв наконец узнал этот голос! Это был его фельдфебель, командир отделения 16-го Ишимского полка 9-й роты Афанасий Игнатьевич Мугайский, житель села Мугай той же волости, в которую входила и деревня Толмачёвых. Василий распахнул дверь – и сразу в сторожке стало тесно от набившихся в неё вооружённых людей.
– Ну, с возвращением на родную землю, Василий! – И с этими словами Мугайский пожал ему руку. – Вот я же вам говорил: и офицеры стали прибывать! То ли ещё будет! – бросил он своим товарищам. – Ну что, какие планы? – не дав передохнуть Василию, в лоб спросил фельдфебель.
– Да никаких пока, Афанасий Игнатьевич! Осмотреться сперва надо. А потом я бы женился всё же. Ведь то война с германцем, то теперь меж собой – когда же мне семьёй-то обзаводиться?! Вот… – ответил Василий.
– Женишься ты, а что далее? Кто тебе жить-то спокойно даст? Не сегодня завтра заарестуют как офицера и подстрелят, вон как прапорщика Серебренникова из нашего полка, – проговорил Мугайский.
– Так что же мне делать, Афанасий Игнатьевич? – спросил Толмачёв.
– Вступать в наши ряды! Ты офицер, награды имеешь, военное дело знаешь. А тут скоро такие дела закрутятся, как раз по твоей линии! Мы что решили: у нас идея – воевать за мужицкую власть! В России больше мужиков, а не рабочих, так?! Вот мы и собираем своё войско! Поднимутся деревенские мужики одновременно всех уездов и заявят о себе! Так что власть с нами будет считаться. Мы хлебушек наш будем ей не задаром отдавать, а продавать! Такова наша нынешняя программа. Не будет у нас ни красных начальников, ни белых, а будут всё наши выборные люди. И офицеров мы будем нанимать как работников на период войны. Скажем, оправдываешь наше доверие – будем платить! А нет – братва тебя сместит! Вот и вся наша программа.
Василий едва сдерживал себя, чтоб не расхохотаться.
– Значит, вас братвой называть? А как же баб у вас будут кликать? – с лёгкой усмешкой спросил подпоручик.
– Ты за энто не беспокойся, вашбродь! Мы решим со временем и этот вопрос. Главное нам сейчас – решить вопрос с тобой! – уже сердясь, проговорил Афанасий. – Мы должности между собой распределили: вот это командир нестроевой роты, кузнец, оружие нам будет ковать и ремонтировать. Он – заведующий оружием, – указал фельдфебель на знакомого Толмачёву солдата, добровольца Медведева, также из низших чинов Ишимского полка. Это – начальник штаба, это судья, я вообще командир, но мы тут прикинули, что с твоим появлением нашим командиром чисто по военным делам будешь ты! В военное время командуй, как хошь, пока не сместим! А по административным делам и другим, какие там власти положены, буду я! Согласен?! – спросил Мугайский.
– Давай, Афанасий Игнатьевич, сначала расставим всё на свои места: значит, ты хочешь иметь административную власть, гражданскую, а ещё есть власть судебная, так? – спросил Василий.
– Что касается судей, то мы их тоже выберем! Я не Иисус Христос, чтобы кого-то судить!
– Значит, вы мне предлагаете должность военного командира? Другого выбора у меня нет? Либо красные расстреляют, либо я буду военспецом в вашем отряде? Я правильно понял?! – напирал Толмачёв.
– Именно так, ваше благородие! Решайте! Через сутки я приду за ответом! – И с этими словами группа повстанцев удалилась, оставив Василия наедине со своими горькими мыслями.
Всю ночь и весь последующий день Толмачёв провёл в тяжких раздумьях. Да… ситуация! Направо пойдёшь – жизнь потеряешь, налево пойдёшь – результат тот же. Так где же выход? Здесь в лесной сторожке долго не просидишь. Он не бирюк, не сыч, и не зимогор! Идти на регистрацию с повинной? Как пить дать расстреляют! Хоть и амнистии для бывших белогвардейцев объявляют, даже для добровольцев, но, видать, только на бумаге. Слепого учителя расстреляли, обозника! А уж его-то, боевого офицера… Бежать? Но куда?! Оно, конечно, Россия-матушка большая, но с какими документами? С временной справкой из Тюменской комендатуры? Или принять предложение Афанасия и командовать этим воинством? Когда над ними нет никаких законов… Так рано или поздно они его либо выдадут властям, либо сами убьют! Ведь они и с красными, и с белыми воевали! Вон, как волком посмотрели, когда Мугайский его офицером представил…
За сутки Василий, раздираемый и мучимый этими вопросами, не пришёл ни к какому решению. А к вечеру, как обещался, пришёл фельдфебель Мугайский. Поздоровавшись, с порога спросил:
– Ну что, подпоручик, надумал? К нам будешь приставать или так же прятаться сам по себе?
– А скажите прямо, Афанасий Игнатьевич, неужто вы взаправду с этой вольницей думаете воевать с большевиками? Ведь с ними армия во главе с генералами пока справиться не может? – вопросом на вопрос ответил Василий.
– Вот, ваше благородие, сейчас без мужиков, один на один буду с вами весьма откровенен! Ты что, думаешь, я, доброволец, здесь сам по себе как дезертир оказался? Ан нет! Меня сам полковник Казагранди здесь оставил, и инструктаж дал, как партизанскую борьбу начать и в нужный момент подготовить восстание. И оружием, слава Богу, снабдили. А ещё скажу, что я ведь не сам по себе, надо мной высшее руководство имеется, и к лету прибудет сюда для смотру наших отрядов. А такие отряды создаются по всему уезду – как на Ирбитском направлении, так и на южном, Сусанском направлении, и между нами имеется хорошо налаженная связь! В городе, в самом руководстве среди партийных у нас имеются свои люди! Здесь, в Топорковской волости, почитай, в каждой деревне ревкомы из крепких хозяев выбраны.
«Вот почему брат Александр говорил, что здесь все молчать будут», – смекнул Василий.
– … а что касается их противности и белым, и красным за их мужицкую республику, так энто быстро выветрится! Как только дела начнутся. Сами поймут, что им без офицеров, да регулярных частей нашей армии не обойтись! Вот так, брат Василий!
От Толмачёва не ускользнуло, что впервые фельдфебель назвал его по имени, да ещё братом, без всякого чинопочитания.
– Надеюсь, теперь ты узнал всё! Слово за тобой!
«Теперь-то я действительно узнал всё… Если не большевики, так вы меня из этого леса живым не отпустите. Именно за то, что я узнал всё», – подумал Василий.
– Ладно, я соглашаюсь! Надо понимать, за мной только военная власть?
– Правильно. Мы так с мужиками порешили: за тобой будет командование нашими боевыми силами. А все другие власти, какие еще бывают, я беру на себя! – ткнул себя в грудь Мугайский.
– Власть ещё бывает законодательная и судебная! – сказал Василий, горько усмехаясь про себя.
– Законы мы всем обчеством устанавливать будем после победы. Ты это, вашбродь, не хуже меня знаешь! Об этом ещё Верховный писал! А что касается судебной власти, я тебе уже говорил, что судей мы изберём, я ведь не Бог ещё, чтобы судить! – раздражаясь и повышая голос, загундел Афанасий. Его начинали злить поправки офицера, в которых улавливалась скрытая издевка. – А раз согласен, давай завтра же в наш лагерь на Вязовке и начинай строевые занятия с нашими ребятами!
И объяснив Василию, как выйти к лагерю, Мугайский, в мечтах уже облечённый властью, гордо ушёл.
В марте Роман начал медленно выздоравливать. С ослаблением организма к тифу добавилась простуда, а затем тяжелое истощение. Понемногу он начал ходить: вначале по госпиталю, а затем стал выходить на улицу, радуясь по-весеннему играющим солнечным лучам. Каково же было его изумление, когда среди монахинь, ухаживающих за ранеными и больными каппелевцами, он увидел женщину, которую встречал возле напольной школы в Алапаевске! Она первая узнала его и, подойдя, воскликнула:
– Ну что, солдат? Я ведь предполагала, что вы окажетесь в рядах белого святого воинства!
– А вы… как здесь? – растерянно спросил Федорахин.
– Мой друг, о котором я тогда говорила, погиб под Алапаевском. Я похоронила двух дорогих мне людей! И решила, что моё место теперь только в служении Богу. Вот и вместе с другими монахинями сопровождала до Забайкалья гробы с убиенными в Алапаевске членами дома Романовых. А теперь здесь лечим, как можем, наших воинов.
– Я тоже потерял лучшего друга, которого тогда искал… когда встретил вас! – печально отозвался Роман.
– Обращайтесь, если что, господин офицер, мы вас подкормим, вы ведь так истощены! – сказала княгиня Орловская.
– Я не офицер! – поправил её Роман.
Но как показали дальнейшие события, он ошибся. Буквально в этот же день к вечеру его неожиданно навестил Кряжев, на плечах которого красовались погоны подполковника. Пожав руку Роману, протянул он ему погоны подпоручика.
– Поздравляю тебя с офицерским чином! И даже не с первым!
И Семен Тимофевич зачитал обалдевшему Федорахину приказ атамана Г.М. Семёнова о производстве офицеров и солдат, прошедших всю Сибирь до Байкала, через чин в следующий.
– А вот тебе и награда! – и подал ему орден на георгиевской ленте. – Знак первой степени за Сибирский ледяной поход!
Роман завороженно рассматривал награду. Знак 1-й степени представлял собой серебряный оксидированный терновый венок, наискосок снизу вверх пронзенный золотым мечом. Для всех участников сражений к ордену полагалась георгиевская лента без розетки национальных цветов.
Ошеломленный новостями, Роман даже не сразу сподобился поздравить и поблагодарить своего комбата.
– Но я, брат, зашёл не только лясы точить! Как у тебя со здоровьем? Разлёживаться некогда ныне! Сформирован отдельный Добровольческий сводно-забайкальский полк и придан добровольческой бригаде. Этим полком командовать буду я. А в адъютанты беру тебя! Никто другой мне не нужен. Через три дня выступаем на Стретинск[66] против забайкальских коммунистов. Так что три дня тебе, брат, – и давай!
– Неужели нет никого другого на эту должность? Из тех, кто с первых дней воевал против большевиков? – удивлённо спросил Федорахин.
– Представь себе, нет! Ты сам видел в походе – вышел из многих дух добровольчества, ежели ты это в виду имеешь! А мы с тобой оба крестьяне, оба одной образованности! Так что ты мне нужен!
– А где мои ребята? – спросил Роман.
– Всех принял, никого не обидел! В первой роте первого батальона. Все с наградами, только не у всех эти знаки из благородных металлов, а для тебя я лично постарался, – хлопнув по плечу новоиспеченного офицера, сказал Кряжев.
Но Романа подкупило не панибратство комбата и не его забота, а то, что теперь в таком далёком от дома краю с ним всё же остаются те, с кем он проделал этот тернистый путь от Западной Сибири до Байкала. И то, что они тоже не обижены и получили своё. Он согласился. И уже на следующий день, настояв на выписке, явился к месту дислокации полка.
На складе Роман получил новое обмундирование и самолично пришил офицерские погоны. В таком виде он появился на плацу, где вовсю шла подготовка бойцов полка к походу. После строевых занятий, в которых он тоже принял участие, к нему подошли его бойцы, которые, пожалуй, теперь стали для своего командира самыми близкими людьми.
– Что, вашбродь, поправились? – первым выкрикнул Валинуров.
Нахмурив брови, Федорахин передразнил Фарида:
– Вашбродь… Какой я тебе бродь! Не знаешь, что чинопочитания отменены? Достаточно на людях и «господина подпоручика», понял?!
– Да я так, для проформы, – смутился Фарид.
Радостно приветствовало Романа его маленькое войско. На всех уже были новые погоны с унтер-офицерскими галунами, вот только знаки за Сибирский ледяной поход были из разного материала, как и предупредил комбат. От ребят Федорахин узнал, что сибирский казак Епифанов, повстречав отца и братьев, перешёл в казачий сибирский полк, точнее в подразделение, оставшееся от Сибирского казачьего войска имени Ермака Тимофеевича. Они ушли за Байкал. Поведали Роману и о Березнякове, что со своей возлюбленной Августиной и тяжело раненым братом благополучно уехал в чешском эшелоне во Владивосток. Откуда, наверное, они уже перебрались в Европу…
На следующий день бригада выдвинулась на Стретинск, которому угрожали красные партизаны. Дорога на город, расположенный на берегу реки Шилки, была степной, промозглой. Дул влажный весенний ветер. На Страстной неделе были уже у цели, но пришло известие от шедших в авангарде сибирских казаков, что партизаны повернули в лесную зону и направились в Горный Зерентуй[67], причём напали на японский гарнизон Нерчинска. После этих известий бригада развернулась и к Пасхе была в Нерчинске. Но партизаны не стали дожидаться белогвардейцев, а отступили в сторону Газимура. Тогда командир бригады полковник Грамотов двинулся им вслед. Заняв со штабом станицу Шелопугинскую и разузнав, что партизаны занимают станцию Шилию и посёлок Дашинский, он решил разделить свои части, окружить и уничтожить партизан в этих населённых пунктах одним махом.
Белое командование отправило в помощь бригаде Воткинский и Иркутсткий полки. Иркутяне должны были с тыла атаковать посёлок Дашинский, а полк Кряжева должен был наступать от Шилопугино. Но не успели они приблизиться к посёлку и на пять вёрст, как были встречены плотным огнём. Кряжев не знал, что наступление иркутян было отбито красными. Иркутский полк отступил к станице Чуткинской с большими потерями. И теперь партизаны, высвободив все силы, решили покончить с зарвавшимся противником.
Немного отойдя, Кряжев, отправил в обе стороны обходные группы. Двинувшись с основными силами с фронта, казалось, он заставил партизан отступать. Большевики, сначала медленно пятились, теснимые белогвардейцами, а затем побежали.
Белогвардейцы устремились за противником. Показались две сопки и впереди еще пологая третья. Туда-то и ушли красные партизаны. Кряжев, посоветовавшись с Романом и начальником штаба – невысоким лысоватым капитаном Демьяновым, снова отделил от батальонов по роте и послал в обход сопок. Сам же с остальными вошёл в горловину между этими холмами.
Федорахин, поставив бинокль, хорошо видел, как по негусто заросшей третьей сопке, которая была впереди, поднимаются фигурки людей. Были видны даже красные банты, знак отличия противников. Но внезапно произошло то, что можно было бы ожидать такому опытному командиру, как Кряжев: с обеих сопок ударили пулемёты, а вдобавок один за другим разорвались три снаряда трёхдюймовки. На этом красная артиллерия замолчала, но и этого было достаточно, чтобы внести расстройство в ряды не ожидавших подобного сценария белогвардейцев. Потери были налицо. Роман видел, как несколько человек упали, раскинув руки. Сквозь грохот от разрыва гранат и звуков стрельбы он услышал и стоны раненых.
– Занимай круговую оборону! – стараясь перекричать шум боя, скомандовал Кряжев.
С разных сторон без промедления начали ставить ограждения из обозов с продовольствием. И вовремя! Тотчас же с сопок, со всех сторон показались быстро наступающие цепи большевиков. Но солдаты, уже занявшие оборону, встретили наступающих дружными залпами, и атака партизан захлебнулась. Однако снова ударила трёхдюймовка противника, и так ловко, что снаряд угодил в обоз с патронами и гранатами. От грянувшего мощного взрыва заложило уши. Людей, находившихся поблизости, разметало в разные стороны. Начштаба капитан Демьянов был убит наповал.
Сам Кряжев сидел, привалившись к дереву, с окровавленной головой, на груди у него так же расплывалось красное пятно. Подозвав слабеющим голосом Романа, он приказал:
– Выбери из того, что осталось, самого лучшего коня и дуй в Шелопугинскую! Пускай выручают! Нас партизаны из этого мешка не выпустят!
– А как же ты? Ты же ранен? – спросил адъютант.
– Пусть перевяжут! Я ещё в состоянии управлять ситуацией, так… задело!
Но по слабому голосу командира Роман понял, что вряд ли это царапины. Позвав офицеров, находившихся вблизи, он передал им приказ подполковника, а санитарам помог уложить Кряжева в повозку. Тот, собрав последние силы, приподнялся на локте и подтвердил свой приказ при офицерах, смотревших на Романа с нескрываемым недоверием. Распределил между ними участки обороны – и упал, потеряв сознание…
Роман, осмотрев, несколько лошадей, ранее тянувших обозы, выбрал неказистую монгольскую кобылку. Опыт ему подсказывал, что именно она, несмотря на свою неказистость, пройдёт сквозь густые заросли, преодолеет буераки и косогоры и вынесет его из этого котла. Вскочив на неё и дав шенкеля, он пригнулся и поскакал обратно к горловине. По нему хлестнула свинцовая струя пулемётной очереди, но лошадь в несколько прыжков преодолела выход из горловины. И через минуту, скрывшись за деревьями, адъютант Сводно-забайкальского полка был уже вне досягаемости для красных пулемётчиков.
Вскоре он был на дороге, по которой они шли сюда к своей гибели из Шелопугино… Шли около двух часов – теперь же ему хватило менее получаса, чтобы доскакать до станицы. Но что он там застал… Полный переполох! То тут то там сновали конные, двигались подводы с провиантом и боеприпасами, со всех сторон слышалась близкая стрельба, перемежаемая разрывами снарядов.
«Спрашивается, кто кого поймал? – подумал Роман. – Вот что значит воевать, не зная местности! Но ведь были же и коренные забайкальцы… мать их так! А всё думали партизаны… рвань да пьянь, мы их шапками закидаем! Нет, не те здесь партизаны! На нас в прошлом совсем не похожи! Да и не сотни их тут, а тысячи, а, может, и более… Это же надо – бригаду в ловушку заманить!» – ругался про себя Федорахин.
Войдя в штабную избу, он увидел растерянные лица офицеров и хмурое лицо самого полковника Грамотова. Адъютант сводного полка доложил об обстановке и о просьбе Кряжева прислать срочную помощь.
– Эх, подпоручик! Кого я могу послать?! Два казачьих полка держат оборону станицы, два полка бригады я выслал на Шилию. Дошли ли они – неизвестно! Оставшиеся люди спасают материальную часть, и я не знаю, спасём ли! В пору мне спасать оставшихся людей!
«И самого себя!» – злобно подумал Роман.
– …Поутру, как вы только выступили, у казаков артиллерию захватили, и вон, слышишь: по нам же из неё лупят! – махнул полковник в сторону окна.
– Дайте нам хотя бы сотню, чтобы помочь прорваться и вынести раненых! – умоляюще попросил Роман.
– Не могу, подпоручик! Не могу! – Сказав это, Грамотов встал из-за стола, как бы давая знать младшему офицеру, что разговор окончен.
– Так что же передать командиру полка? – медленно закипая, спросил подпоручик.
– Если вы собираетесь вернуться, подпоручик, что весьма похвально, то передайте прорываться своими силами! Обозы разрешаю оставить! Могу дать письменное распоряжение!
– Раненых нам тоже партизанам на закуску оставить? – зло бросил Федорахин.
– Если можете – выносите! Тогда у вас ещё меньше шансов! – не глядя Роману в глаза, сказал Грамотов.
– Вы подлец, полковник! – И с этими словами Роман плюнул в лицо комбрига.
– Ты что?! – вскочил один из штабных офицеров, хватаясь за кобуру.
– Оставьте его, капитан! Он прав! Мы все подлецы в этой грязной проклятой войне! – угрюмо вытирая плевок, проговорил Грамотов. – Лучше прикажите седлать коней! Как бы нам самим не стать закуской для партизан…
Но Роман уже не расслышал последних слов полковника. Выскочив из штаба, он прямо с крыльца прыгнул в седло своей низкорослой лошадки и поскакал обратно, к погибающему в окружении полку. Приближаясь к проходу между сопок, Федорахин на мгновение остановился, помня о пулемёте противника. Но искать сейчас другой дороги не было времени и, пришпорив коня, он устремился вперёд. Опять ударила пулемётная очередь, обожгло левый бок. Пули, видимо, прошли впритирку, содрав кожу, но не задев мышцы. Но гимнастёрка слева намокла. Вторая пулемётная очередь – и лошадь, протяжно заржав, как бы прощаясь со своим всадником, стала заваливаться. Федорахин заученно выдернул ногу из стремени, сделал сальто и плюхнулся в заросли. Немного полежав, пополз, затем поднялся и сделал перебежку. Упал. Ещё бросок вперёд. Так, пригибаясь и петляя между деревьями, он добрался до места, где занял оборону несчастный полк.
Подойдя к санитарной повозке, он увидел тело неподвижно лежавшего Кряжева.
– Живой? – спросил у дежурившего санитара.
– Живой, но без сознания. Недавно о вас справлялись, да снова в беспамятство ушли, – пояснил санитар.
Адъютант тряхнул слегка своего командира за плечо. Тот медленно открыл глаза и узнал Федорахина – во взгляде читался немой вопрос. Подполковник берёг последние силы, чтобы услышать ответ комбрига. Роман коротко рассказал о разговоре с Грамотовым. Глаза Кряжева заблестели, гневная вспышка вырвала его на мгновения из морока угасания. Он вскочил с повозки, рванул из кобуры наган:
– Гадина! Подлец Грамотов… пристрелю суку!
И снова потеряв сознание, повалился на руки подоспевших санитаров.
– Срочно соберите всех оставшихся в живых офицеров! – приказал подпоручик.
Вскоре среди собравшихся унтеров Федорахин узнал несколько своих друзей: возвышался Шевчук с перевязанной головой, Книжник, Валинуров…
– Нет офицеров! Все перебиты! Они же специально по командирам целятся, по погонам узнают. А нам уж раз пять предлагали сдаваться! – сказал один из пришедших.
– Сдайся, так они из тебя колбасы понаделают! – ответил другой.
До Романа доходили слухи о жестокости забайкальских партизан, один страшнее другого.
– Где Коломиец? – обратился Федорахин к друзьям.
– Там! Оборону с Евстигнеевым держат! – махнул Шевчук в сторону пологой сопки.
– Позвать всех оставшихся в живых унтеров сюда! – жёстко и твёрдо потребовал Роман.
В эту минуту он понял, что именно от него сейчас зависят жизни оставшихся в живых людей. Решение надо принимать незамедлительно и ошибиться нельзя. Он быстро окинул взглядом окружающие сопки. Оттуда донеслось:
– Эй, белопогонники! Сдавайтесь! Вы окружены! Ваши обходные группы захвачены, частью перебиты! Только что наши заняли Шелопугинскую! Ваши командиры бросили вас! Иначе подтянем артиллерию – и вам конец!
В этот момент подтянулись все уцелевшие унтер-офицеры. Оценив обстановку, подпоручик мгновенно принял решение. А точнее к нему пришла неожиданная, дерзкая, рисковая мысль!
– Сейчас пойдём на прорыв! Помощи нам не будет, так же, как и пощады для сдавшихся в плен! Коломиец! Стёпа! Бери всех здоровых людей, оставшиеся пулемёты – и вперёд на ту пологую сопку. Ты её лучше всех должен знать, раз держал там оборону! Будем там брешь прорубать!
Коломиец приступил к исполнению.
Здоровых бойцов со всего полка набралось около сотни. Остальные, так или иначе, были обозниками, ранеными – кто легко, кто тяжелее. Тяжелораненых было около тридцати человек. Роман приказал санитарам всех их распределять по подводам. И Книжник, и Валинуров – все хотели идти с Коломийцем, но Роман их остановил. Когда Коломиец увёл сведённых в роту людей на прорыв, Федорахин, отозвав в сторону Евстигнеева, самого лучшего стрелка, и Валинурова, сказал:
– Федя! Помнишь реку Емуртлу? Так вот, сейчас тоже нужно во что бы то ни стало уничтожить пулемёт противника, закрывший нам выход из этой ловушки у двух сопок. Иначе мы ни раненых не спасём, ни сами не спасёмся! Красные все силы и внимание сосредоточат на Коломийце. После уничтожения вами этой огневой точки я отдам ему приказ отходить вслед за обозами с ранеными, которые свободно пройдут между сопками!
– А если они не станут клевать на Степана? – спросил Фарид.
– Другого выбора у нас все равно нет! Как только я выстрелю вверх – вперёд на пулемёт! Выполняй!
И Евстигнеев с Валинуровым исчезли в кустах.
Суетившийся вместе с Книжником Шевчук тоже рвался в бой.
– Помогай Аристарху, ему приказано вывести раненых, один он не справится! По моей команде «Вперёд!» выходите в коридор между сопок – и на Нерчинский завод. Там японцы!
Хохол хотел спросить о Коломийце, но Роман резко оборвал его на полуслове:
– Не твоя забота! Выполнять! Я не о себе пекусь!
Подводы были готовы. А с той стороны, куда ушёл отряд Коломийца, послышалась трескотня пулемётов, взрывы гранат и лихорадочная стрельба. Федорахин поднял вверх руку с пистолетом и выстрелил, одновременно скомандовав обозам начать движение. Тем временем Евстигнеев с Валинуровым бросились к красным пулемётчикам, закрывавшим проход между сопок. Пулемётчики, прислушиваясь к усилившемуся бою на дальней пологой сопке, не сразу заметили грозившую им опасность. А заметив, стали лихорадочно поворачивать пулемёт на приближающийся треск в кустах. Вскоре они начали обстреливать окрестности короткими очередями. Евстигнеев, привлекая к себе внимание, вступил с ними в перестрелку, мешая сосредоточиться. Он практически не давал им высунуться, бил по любой неосторожно высунувшейся ноге или руке. Валинуров же как снег на голову оказался перед ними с двумя гранатами. И не раздумывая бросил их одну за другой, но, видимо, не рассчитал складки местности и расстояние. Упал сам, а осколками ему больно резануло ноги. Всё же собрав силы, он крикнул Евстигнееву: «Всё готово, уходим!» Но сибиряк молчал. Фарид понял, что ни он другу уже ничем не поможет, ни друг – ему…
Собрав последние силы, боец дополз до крутого склона и, оставляя кровавый след, кувырком покатился вниз, прямо под ноги уходящему обозу. Там его и подобрали Шевчук с Книжником. Оставшийся на месте обороны Роман, ещё выждав какое-то время, приказал оставленным для прикрытия двум бойцам бежать к роте Коломийца и заворачивать их к проходу между сопок.
Обоз шёл спокойно, по нему никто не стрелял. Федорахин понял, что Валинуров и Евстигнеев выполнили приказ. Ещё через некоторое время появился поредевший отряд, ушедший на прорыв во главе с Коломийцем. Командира несли на руках.
– Что с ним? – спросил Роман.
– В грудь навылет! – пояснил шедший первым ефрейтор.
– Ты один остался из старших?
– Больше никого! – вздохнул тот.
– Бегом, пока красные не опомнились, к проходу! И на Нерчинский завод! Надеюсь, дорогу знаешь? Ты ведь местный?
Ефрейтор утвердительно кивнул.
– Выполнять! За раненых отвечаешь головой! – грозно сверкнул глазами Роман.
И добавил, взяв с плеча у одного из солдат ручной пулемёт «льюис» с ещё раскалённым стволом: «Я прикрою!»
Сам Федорахин решил уходить последним. «Как я буду смотреть в глаза ребятам… Книжнику, Шевчуку, Фариду, Евстигнееву, если не выживет Степа Коломиец? – горько подумал Роман. – Ведь пускай из благих намерений, но ведь это я его послал, обманув, на смерть…»
Прошло ещё немного времени, и красные партизаны, поняв, что их провели, устремились в погоню с пологой сопки за уходящими белогвардейцами. Взяв ручной пулемёт, Роман встал за самую толстую ель и дал по наступающим длинную очередь, пока не кончилась лента. Партизаны залегли, но немедленно открыли ответный шквальный огонь. Полетели гранаты. Что-то сильное ударило Романа в грудь, глаза покрыла багровая пелена. Он прислонился к ели, но его ещё раз, теперь уже в плечо, мощно толкнула какая-то сила, и он медленно сполз вниз, цепляясь за кору дерева. Пробегавший мимо красный партизан увидел лежавшего на земле офицера, руки которого ещё судорожно двигались – и, не останавливаясь и особо не целясь, выстрелил и побежал дальше.
В это время отступивший из Шелопугинской штаб добровольческой бригады во главе с Грамотовым всё же поставил в известность командующего операцией генерала А.В. Бордзиловского о полке, погибающем в окружении под Дашинским. И генерал, конечно, уже ни на что не надеясь, всё же выслал находившуюся в Колобово добровольческую казачью дружину станицы Больше-Зерентуйской, которой командовал бывший её атаман, а ныне командир дружины, батареец, старший урядник Фёдор Григорьевич Сизов. Дружина рванула на выручку полка самым кратчайшим путём. Местные дружинники хорошо знали свой край. Им не хватило совсем немного времени, чтоб помочь Сводно-забайкальцам. Казаки как раз зашли с тыла наступающим с пологой сопки красным. Но застали там только хвост! Вероятно, поэтому бежавшие красноармейцы не столько погнались за уходящими белогвардейцами Романа, сколько бежали от неожиданно появившихся казаков. Поэтому и партизан, стрелявший в Федорахина, не стал останавливаться и добивать ещё живого офицера.
Спустившись с сопки и войдя в ложбину, казаки заметили лежавшего подпоручика. Кому-то показалось, что он ещё живой.
– Смотри, Григорьич! Офицер!
К лежавшему Федорахину подъехало двое.
– Евдоха! – позвал широкоплечий командир дружины Фёдор Сизов. – Ты намедни домой просился в станицу? Перевяжи, да увези туда, к нашему Самуилу. Может, выходит! А нет, хоть похоронят парня!
И двинув коня, Сизов направился в голову своей дружины, уже отходящей от места побоища. Казак Евдоха разорвал свою нательную рубаху, перевязал Романа и, перекинув через седло, повёз в Больше-Зерентуйскую.
Врач Самуил Исаакович Бертман появился в Больше-Зерентуйской станице будучи ещё совсем молодым юношей. Приехал он туда с отцом из Центральной России. Почему отец уехал в эти края, молодой Самуил слышал от старшего брата – по его словам, были у отца ссоры с еврейской общиной тех мест. Но самое интересное, что на новом месте дела у торговца Бертмана пошли гораздо лучше. Он ездил в Китай и Монголию, предлагал там товары, скупленные у охотников и промысловиков-забайкальцев, оттуда привозил чай, ханшин[68] и разные китайские товары, пользующиеся спросом у забайкальских казаков. Отцовскую стезю выбрал старший брат Самуила Наум, который, вскоре отделившись от семьи, переехал в Нерчинск, где обзавелся собственной лавкой. Но у Самуила никак не лежала душа к торговым делам. Как ни пытался отец уговорить сына взяться за ум, из этого ничего не выходило.
Но сложилось так, что старый Бертман узнал, что его младший сын часто пропадает у местного фельдшера. Вначале он отругал отпрыска, что тот теряет время, занимаясь непонятно чем, тогда как отцовские дела в торговле без помощника идут плохо. Но как-то старик слёг, заболев после тяжёлой зимней поездки. Очевидно, сильно простыл. Он уже было собрался проститься со своей семьёй и с торговыми делами, но сын выходил отца, даже не приглашая врачей из Нерчинска. Этот случай и решил его дальнейшую судьбу. Растрогавшийся отец не только простил сыну его неспособность к торговле, но и самолично отправил на учёбу не куда-нибудь, а в Петербург.
Самуил, отучившись, вернулся обратно в родную станицу, привезя с собой жену-еврейку, и поселился в отцовском доме, став местным врачевателем. Да и что греха таить, полюбил он этот край вместе с его жителями. А надо заметить, что в Забайкалье как нигде хорошо относились к еврейскому населению, даже в казачьей среде. С ними охотно сотрудничали, помогали обустраиваться, многие еврейские отпрыски впоследствии даже становились казаками и принимали православие, что, конечно, было бы немыслимо на Дону или на Кубани. Вскоре жена подарила Самуилу двух сыновей. Живя здесь и играя с казачьими детьми, они оба выросли казаками. Только вот после германской войны с ними вышла незадача. Старший сын, Георгиевский кавалер, вернувшись со службы, теперь служил добровольцем у Семёнова, причём, как доходили слухи, в контрразведке, а младший, будучи ещё малолетком, когда началась война, теперь оказался среди партизан. Самого Самуила Исааковича уважали в казачьей округе, слыл он не только за хорошего доктора, но и старался быть вместе с казачьей верхушкой станицы. Даже, в отличие от своих соплеменников, по праздникам вместе с атаманом и стариками прикладывался к горячительным напиткам. Но дома всегда был трезвым. Однако после того как сыновья ввязались в братоубийственную войну, Самуил Бертман начал уходить в себя, замыкаться, молча переживая семейную трагедию, а поэтому стал больше прикладываться к ханшину.
Как-то ночью его разбудил стук в окно. Он встал, зажёг лампу и, ничуть не удивившись, пошёл к воротам. Такое случалось нередко. Может, заболел кто, может, опять кого ранили из станичной дружины – ведь шла война… В глубине души он надеялся, что может одумается и вернётся домой младший сын. Но спросив «кто?», он узнал по голосу одностаничника Евдокима Тонких:
– Раненого тебе, Исакыч, привёз! Молодой ещё. Может, выходишь!
– Слышь, Евдоха! В больницу его вези! Сейчас приду! – пробасил Бертман.
– Та я уж там был! Лука, твой фельдшерюга, вдрызг напился! Не открыл!
Наскоро одевшись, Самуил Исаакович отправился в больницу. Там уже, наконец-то, проснулся и открыл дверь местный фельдшер Ермолаев с помятым лицом. Вдвоём с Евдохой они уложили раненого офицера на операционный стол.
– Эх, Евдоха, Евдоха! Зачем же ты его такой рубахой перевязал, ведь она у тебя черней земли! Не дай Бог, заражение будет. И без того не знаю, выживет ли. Три дырки! Крови-то потерял… – выговаривал доктор казаку, осматривая привезённого Романа. – Операцию надо делать срочно! Сходи-ка, Евдоким, за атамановой дочкой, она как-никак в Чите курсы сестёр милосердия прошла. Будет мне помогать! А этот мне не помощник! – махнул он в сторону фельдшера, хватающегося рукой за воздух. – Завтра же выгоню к чёртовой матери! В Нерчинск отпишу, пусть в армию мобилизуют!
Вскоре в операционную вошла заспанная молодая казачка лет двадцати. Это была поистине местная красавица. Стройная, темноволосая, с чёрными густыми бровями и с ямочками на щеках. Многие в округе, как из Больше-Зерентуйской, так и из других станиц, присылали к её отцу, атаману станицы, а ныне командиру дружины, сватов. Но всякий раз он им отказывал под предлогом, что надо погодить. Его жена, хоть и пожилая, но ещё не утратившая красоту казачка, уже начинала пилить мужа, что их дочь скоро станет перестаркой и тогда уж больше никто не позарится. Но объяснялось всё просто. Отец очень любил свою дочь, души в ней не чаял. Кроме дочери у него было два сына, но за нее он чувствовал особую ответственность, и жениха для нее хотел найти ей под стать. Чтобы зять был ему по душе.
– Что, Ульяна, поздно спать легла? Опять с казаками до полуночи гуляла? Вот отцу-то скажу! – начал с шуток Самуил Исаакович.
– Где они, казаки-то, ныне? Все воюют! Нешто я с недорослями загуляю? – расхохоталась Ульяна, окончательно просыпаясь и с интересом посматривая на бледное без кровинки лицо раненого. – Наши-то казаки тоже все на фронте, так матери помогала управляться! Работник наш Митрошка уж который день в загуле! Вот тятинька приедет, уж он ему пропишет!
– Ладно, готовь инструменты! Работа у нас будет, хорошо если не до третьих петухов! – посерьезнел доктор.
К утру прооперированный Федорахин, перевязанный чистыми стерильными бинтами, но по-прежнему без сознания лежал всё так же на операционном столе.
– Что делать теперь, не знаю. Вроде живой… Как кризис минует, надо бы его к кому из казаков на квартиру перевезти. Тут оставлять нельзя! Не сегодня-завтра партизаны нагрянут, узнают, что офицер раненный лежит, обязательно какую-нибудь пакость сотворят.
– Самуил Исаакович, пока я с ним побуду! А потом к нам в дом перенесём, все равно комнаты братов моих пустуют.
– Хорошо. Но Фёдора нет! А что Евдокия скажет? – спросил, почёсывая начинавшуюся лысину, Бертман.
– Маминька только на тятиньку кричать может! А со мной пусть попробует! – И Ульяна так сверкнула глазами, что Бертман не выдержал и прыснул со смеху.
– Ладно, будь так! Что, понравился подпоручик? Ну, давай, выхаживай! – И с этими словами доктор попрощался и ушёл домой.
Несмотря на требования и уговоры матери, два дня Ульяна не отходила от прооперированного офицера. Иногда слегка смачивала его иссохшие губы, проводя влажным тампоном. В сознание больной не приходил, на второй день начал бредить. Из его бессвязного бормотания она чаще всего слышала женское имя Васса. «Кто она ему? Жена? Невеста?» – думала казачка. Особенно часто он стал повторять это имя после того, как один раз открыл глаза и, как показалось девушке, впервые осмысленно посмотрел на неё. Но затем взгляд его помутнел, и офицер снова впал в беспамятство. «Неужели не выживет?» На третий день раненый опять открыл глаза и долго, удивлённо смотрел на сестру милосердия. Затем снова отключился, но теперь уже, как показалось Ульяне, он крепко спал. Игравших под окнами больницы казачат она послала за доктором. Бертман, осмотрев подпоручика и нащупав пульс, уже бодрее, чем раньше, заметил:
– Ничего, похоже, будет жить…
Пока Роман был в забытьи, ему сделали перевязку, и Самуил Исаакович вколол какое-то лекарство, видимо, известное одному ему. После долгих уговоров Ульяны он согласился разрешить транспортировку раненного в дом её отца. При помощи нерадивого фельдшера Романа перенесли в атаманский дом. Здесь, в доме Ульяны, через несколько часов он снова открыл глаза и разглядывал окружающее пространство с удивлением и любопытством.
Сколько прошло времени и что с ним случилось, Роман помнил смутно, а точнее после того сильного толчка в грудь, когда всё вокруг покраснело и воздух стал колючим, он полностью отключился. Когда впервые очнулся, то странное видение предстало перед ним – Васса! Она наклонялась и смотрела на него, а он звал её, говорил ласковые слова, но она не приближалась к нему и не реагировала. Когда он снова пришёл в себя, то опять перед ним стояла Васса… Но откуда она здесь?! Ведь он теперь далеко, у белых… И опять всё поплыло и померкло. А когда он уже окончательно пришел в сознание, то увидел, что лежит в незнакомой комнате, со вкусом обставленной мебелью. Рядом стояла кровать, накрытая цветным китайским покрывалом. На стенах висели картины и фотографии разных животных, и даже были приспособлены рога лося. И… в комнату вошла Васса! Он снова удивлённо на неё уставился. Но в следующее мгновение понял, что это не она, хотя сходство было поразительное. Напрягая мозг, он стал вспоминать предшествующие события, но его воспоминания обрывались на том, как он выпустил всю пулемётную ленту по партизанам, прикрывая отход своих. Далее по нему открыли огонь, и всё померкло.
С трудом ворочая языком, Роман спросил, где он находится. И девушка рассказала, что знала, о том, как он к ним попал, и о том, что находится он в казачьей станице, Больше-Зерентуйской Третьего воинского отдела. Её братья служат в Семёновских частях, а отец, ранее занимавший должность атамана, командует местной дружиной. Вскоре Роман почувствовал накатывающую усталость. Ульяна поднесла ему бульон, отпив который, Федорахин опять впал в дрему. Но после этого дела его медленно пошли на поправку. Правда, по ночам стало ныть раненое плечо. Если одна пуля, попавшая в грудь, прошла навылет, то другую из плеча извлекал Бертман. Третья пуля, наспех выпущенная пробегавшим партизаном, прошла по межреберью и тоже не осталась в теле. На стоны, издаваемые раненым бойцом во сне, приходила Ульяна, а иногда и сама хозяйка. Они поили его каким-то отваром, после чего ему становилось легче, и он снова засыпал.
Хуже всего Роману было просить посудину для оправления. Каждый раз при этой процедуре он краснел и обливался холодным потом. С нетерпением он желал поскорей встать на ноги, что, очевидно, давало ему стимул быстрее поправляться. Вот, наконец, он начал вставать, держась за стену, и делать первые шаги. С каждым днём он увеличивал их продолжительность, а ещё через некоторое время стал, уже не держась за стены, ходить по горницам. В самой большой комнате он увидел висевший на стене портрет, с которого на него смотрел крепкий казак лет пятидесяти с красными погонами батарейца и с тремя лычками старшего урядника. На груди красовались три георгиевских креста, а голову венчала папаха с георгиевской лентой. Глаза у него были такие же, как у Ульяны – большие, чёрные, с густыми бровями.
Весеннее солнце, которое с каждым днём становилось всё теплее, манило на улицу. Вскоре Роман впервые за долгое время вдохнул пряный воздух пробуждения природы. Теперь он стал ходить оправляться во двор, и это особенно его радовало. В один из дней, когда почувствовал себя совсем окрепшим, он вышел и осмотрел здешнее хозяйство. Всё было сделано на века: и пятистенок из лиственничных брёвен, и конюшня, и сараи, и даже баня, – все выглядело как нельзя лучше. Чувствовались мужские руки хороших трудолюбивых хозяев. Но, тем не менее, их долгое отсутствие уже давало о себе знать. За эту зиму и весну ворота подсели, заплот подгнил, крыша над поветью просела от снега. Приткнутая у конюшни стояла телега со сломанной осью и не приготовленные к пахоте и севу орудия труда. Заглянул Роман и в конюшню: там стояли две рабочие лошади, и на первый взгляд выглядели они прекрасно, но опять-таки им требовалась перековка…
На следующее утро Федорахин, выйдя во двор, сразу же занялся делом. И так ему стало радостно и приятно на душе, что даже ноющие иногда раны не могли притупить в нём это чувство. Радовали его сердце привычные ему с детства запахи конского навоза, дёгтя и дыма, доносившегося из соседних огородов от сжигаемого мусора. Один плуг он перебрал, густо смазав его части, осмотрел борону, у другого плуга ему пришлось снять лемех, с которым он отправился к местному кузнецу. Поправили. Затем Роман привёз на одной из лошадей борону, которой так же подбили кое-где зубья. А к вечеру у Федорахина после интенсивной работы опять разболелись раны. Но он, стараясь не показывать вида, попросил Ульяну погулять с ним по станице и показать приметные места. Движение, разговор, новые впечатления, наконец, отвлекли Романа от ноющей боли, и она как будто ослабла.
Ульяна, в свою очередь, воспользовавшись прогулкой, решила узнать, кто же такая Васса. И Роман, не вдаваясь в подробности, рассказал своей спасительнице, что и как у него было с Вассой.
– Повела бы тебя к нам на вечёрки, да ведь там сейчас одна недоросль, все казаки воюют друг с другом, – вздохнула казачка, в душе представляя, как бы ей завидовали подруги, когда она появилась бы в сопровождении этого красивого, сильного и трудолюбивого парня, хотя и не казака.
Неспешно потекли весенние дни. Федорахин отремонтировал крышу повети, вытесал и поставил новый заплот, поднял ворота, договорился с кузнецом о перековке коней. За работу, если Роман сам принимал в ней участие, кузнец обычно брал натуральными продуктами – молоком, маслом, мясом и прочим, чему старшая хозяйка была весьма рада. И конечно, она была довольна, что Бог им в помощь подкинул этого раненого. А уральского парня всё сильнее пленяла красотой молодая казачка. Теперь ему даже стало казаться, что судьба не случайно развёла их пути-дорожки с Вассой… Благодаря своей стати, умению управляться с лошадьми, быстро, как кошка, вскакивать с земли в седло, Ульяна казалась ему ещё прекрасней.
Как-то днём, увлёкшись работой с тележной осью, которую он уже несколько раз пытался вставлять, но не выходило, вдруг он спиной почувствовал на себе чей-то взгляд. Роман обернулся. Его рассматривал казак, казалось, сошедший прямо с портрета, висевшего в горнице. Увлечённый работой, Федорахин не услышал скрипа ворот, петли которых накануне он густо смазал маслом.
– Хм… А я-то думал, Евдокия работника нового наняла! – проговорил казак.
Тут появилась Ульяна, бросившаяся старшему уряднику на шею.
– Тятинька! Это тот самый офицер, что вы под Шелопугиной подобрали, и Евдоха его привёз!
– Вот так да! Так даже как-то нехорошо: офицер в работниках! – проговорил хозяин.
– А ты посмотри, Фёдор, как он тебе всё к пахоте приготовил! – выйдя на крыльцо, сказала старшая хозяйка вместо приветствия мужу.
Роман тем временем, установив тележную ось на место, подошёл и с достоинством поздоровался с хозяином.
– Так, значит, это мы тебя у Захариной сопки подобрали? – задал вопрос Сизов.
– Если так Ульяна говорит, значит, да! В долгу я у вас, Фёдор Григорьевич! – сказал Федорахин.
– Ну, какой там долг! Случись, и ты бы меня подобрал! Ведь так?
– Так, – ответил Роман.
– А раз так, пойдём в дом, приезд мой отметим, знакомство сведём, а завтра делами займёмся. Я ведь и ехал домой порешать с пахотой да с посевной! Дела уж не так и хороши, хотя и усмирили партизан, но сынов домой не отпустят.
И по приглашению Роман вслед за хозяином прошёл в дом. На столе тотчас же появились гречневые колоба[69], пельмени и снедь маринованных овощей. Хозяин раскупорил бутылку ханшина, разлил себе и Роману, чокнулись, выпили и закусили. От последующих порций офицер отказался, что понравилось и Ульяне, и – ещё больше, как показалось Федорахину – старшей хозяйке. По просьбе хозяина Роман рассказал о себе, причём о службе в красных решил пока промолчать. Особенно Сизову пришлось по душе, что Федорахины происходили тоже из казаков, хоть и назывались непонятным ему термином беломестные. Слушая Федорахина, хозяин не забывал подливать себе ханьшина. А, изрядно подвыпив, сам излил душу Роману.
– Кто победит?! Ежели мы, все равно мира не будет! Такого понатворили… Жил-был царь. Кому он мешал? Нам, казакам – точно нет! Он там, в Питере, а мы здесь. Оно, конечно, отслужи своё! И живи – не хочу. А теперь… Даже в нашей станице: ты что, думаешь, все в моей дружине да у Семёнова? Нет! Есть такие, что и в красных! Как мы с ними будем вместе жить? Оно, конечно, есть такие, что обманулись, заблудились! Но есть и отпетые! Атаман вроде умный! Но зачем японцев-то привёл! Ведь казаки ещё японскую войну не забыли! При этом есть такие, что с японцем идут воевать в партизаны! Пообещали прощение всем весной девятнадцатого, кто с повинной от партизан придёт, – так в Курунзулае всех, кто пришёл, старики да местные, наплевав на атамана, к расстрелу за измену казачеству приговорили! А сейчас на новые посулы атамана о прощении просто плюют! Кто пойдёт?! Опять: ежели они победят – куда нам деваться? У меня, конечно, в Китае, в Трёхречье, есть изба, но то все равно чужая сторона. А у кого и этого нет…
В конце застолья хозяин, совсем захмелев, попробовал петь песни. Но хозяйка так свирепо рявкнула на мужа, что тот поднялся, обругал её, обвинив в измене казачеству, но всё же отправился спать. «Ну и нравы у этих казачек», – подумал Роман.
Наутро хозяин как ни в чём не бывало встал с рассветом. Узнав, что Федорахин тоже проснулся, позвал его с собой осматривать хозяйство. Всю проделанную Романом работу он похвалил.
– Что ж, буду приступать к пахоте. Утром позову Митрошку. Работает хорошо, но вот беда – пьёт! Всё пропивает, сколько не плати! Как вот их с нами большевики уравнять хотят?
Роман тут же вспомнил своего односельчанина дядю Гордея.
– Пропаганда! Легче всего таких вот работников на свою сторону переманить! – ответил Роман.
– Во-во! Пропаганда! – повторил Фёдор Григорьевич.
– Ничего, Григорьич, не беспокойся. Пока меня в армию не отозвали – я ведь ещё выздоравливающий. За хлеб-соль, за то, что дочь ваша меня выходила, отработаю! – поспешил Федорахин заверить Сизова.
– Да ты что! И думать не смей! Я так мыслю: ежели поработаешь у меня на пашне, я с тобой рассчитаюсь! А вообще поговорю с Самуилом, у него связи в Нерчинске. Подлечись сперва как следует, а уж затем комиссия решит! Партизан пока вроде приструнили на время, а Красную армию японцы подзадержали! Так что отдыхай пока!
И Роман взялся за работу, да так, что всё горело у него в руках. Стосковались крестьянские руки по мирному привычному труду. По труду, от которого по молодости чаще всего хотел убежать… Вскоре в помощь пришёл наконец-то отошедший от запоя Митроха, и втроём, а иногда и вдвоём, так как Сизов часто отлучался по делам дружины, окончили они и пахоту, и сев. Всё проборонили и не заметили, как прошёл месяц. По окончании сева в станице устраивался праздник с игрищами и состязаниями молодёжи. В этот раз праздник выглядел куцым: в основном выступали подростки да казаки старшего возраста, дружинники. И еще те, кому посчастливилось приехать домой в отпуск. Вся молодёжь была мобилизована: кто у Семёнова, кто у партизан, а кое-кто уже и упокоился на местном кладбище.
Хоть и не было пышного веселья, но для Романа праздник все равно был напоминанием о родном крае. Там тоже устраивались праздники по окончании тех или иных работ. Конечно же, самыми зрелищными в программе празднеств были спортивные состязания среди молодёжи, в которых принимали участия и более зрелые селяне, в ком еще не выветрился дух молодости, лихости и бесшабашности. Так и здесь, в станице Больше-Зерентуйской, несмотря на то что большинство молодых казаков было на службе, традиции решили не нарушать. И состязания состоялись. Соревновались в скачках, в джигитовке, в фехтовании, в борьбе и в поднятии гирь. При стечении зрителей, среди которых, кроме стариков в жюри, были женщины, дети и дружинники, приехавшие домой, чтобы, пока нет боёв с партизанами, поправить хозяйство да засеять свои пашни. Роман с восхищением смотрел, как казаки, казачки и малолетки – готовившиеся к призыву подростки и даже казачата – легко взлетали на своих коней! И проделывали такие номера, что в кавалерийском полку, где в германскую войну служил Федорахин, позавидовал бы самый лучший наездник. Они на скаку выхватывали, бросали и ловили шашки, совали их в ножны, делали «солнце», легко прокручивались под животом лошади на полном скаку, нагнувшись и изловчившись, подбирали с земли брошенную фуражку…
Романа ткнул в бок Евдоха, тот самый пожилой казак, который привёз Федорахина в Больше-Зерентуйскую.
– Ты так можешь?
– Коня бы мне своего! Позанимался бы месяца два, может, и показал бы тоже что-нибудь! – сконфуженно пробурчал Роман.
– Если только что-нибудь! – ухмыльнулся Евдоха.
– Да брось ты, Евдоха, к парню вязаться! Он только от ран отошёл, а так, может, и показал бы нам что! – вступился за Федорахина стоявший рядом с Евдокимом дружинник.
В это время взгляд Романа упал на казачек. Ульяна, как росомаха, вспрыгнула на коня, на котором приехал отец, и легко, быстро взяла все препятствия, завладев призом в виде рулончика ситца на платье. «Ну что ж, ещё не вечер», – подумал Роман. И когда началась борьба, посмотрев первые схватки, он протиснулся вперёд и тоже заявился участвовать. Борьба была для Романа тоже не совсем обычная: казаки-забайкальцы применяли много приёмов из монголо-бурятской борьбы. Но Федорахин, присмотревшись, знал, что будет делать. И когда очередь дошла до него, он легко за несколько секунд выиграл первую схватку. Схватив противника под локти, Роман дёрнул его на себя, и тут же нырнул в ноги. Противник лежал на лопатках. Вторая схватка прошла гораздо тяжелей. На Федорахина вышел казак бурятского происхождения. Как Роман ни старался его поймать на контрприёмы, никак не выходило. В то же время казак сам беспрестанно атаковал, изматывая Федорахина. После ранения столь длительное, силовое противоборство было ещё тяжким. Наконец, оба покатились по земле, Роман больно ударился прооперированным плечом. Но именно оказаться на земле и надо было Федорахину. Монгольская борьба мало нацелена на партер[70], и, в конце концов, развернув бурята на спину, Федорахин плотно припечатал его к земле. А третья схватка, хоть и ныло плечо, прошла быстро. Противник, жаждавший прохода в ноги, упал от броска через спину.
Но вот в четвёртом бою перед Романом предстал кряжистый широкоплечий дружинник, местный силач, больше и толще Романа раза в полтора, а то и поболее. Но Федорахин легко уходил от его цепких захватов, нырял под руки, стараясь заставить противника двигаться, и это у него получилось. Силачу надоело стоять на одном месте и хватать руками пустоту, он сделал выпад, полуразвернулся, хватая Романа, но тот, сблизившись, подсел, подбивая тазом противника, и тот секунду оказался на груди Федорахина. Встав на мост, Роман перебросил силача через грудь приёмом, называемым в борьбе суплесом. Все ахнули… Если бы дружинник упал на Федорахина, то попросту раздавил бы его! Больше желающих бороться не было, и старики подняли руку Романа. Толпа ликовала. На приз была конская упряжь.
– Уздечку бери! – крикнул Фёдор Сизов.
Тут же к Роману сквозь толпу пробрался Евдоха и полез обниматься. От последнего уже несло перегаром.
– Это же мой крестник! Я его второй отец! Это я его нашёл и привёз! Он умирал! А сейчас, смотрите, вон какой казачина, как есть наш казак!
Роман едва вырвался из его объятий и побрёл к своему теперешнему дому. Плечо и грудь нестерпимо болели. Войдя во двор, он влез на поветь и там лёг. Закрыв глаза, застонал. И не заметил, как вслед за ним туда же влезла и Ульяна. Ладонью, пахнущей конской сбруей, она накрыла его горячий лоб и прошептала:
– Молодец! Но дурной… А если раны откроются?
Федорахин, прекратив стонать, не ответил. А она ласково стала поглаживать его раны. Решившись, Роман прямо спросил:
– Я хочу сватать тебя, Уля! Как ты думаешь, отец согласится?
– Какой быстрый! А меня ты спросил? – поджимая губы, спросила казачка.
– Так я спрашиваю, – сдерживая очередной стон, сказал Федорахин.
– Подумаю сперва!
– Меня ведь атаман на учёт у воинского начальника поставил! В любой момент вызовут на комиссию, а там в войска отправят! – тихо проговорил офицер.
– Тогда давай, дерзай! Посмотрим, что получится.
И со смехом она убежала с повети. Федорахин так же медленно, как и поднялся, слез. Боль понемногу утихла. Войдя в дом и пройдя к себе в комнату, он скинул гражданскую одежду, надел гимнастёрку с погонами, орден на ленте за поход и снова отправился на гульбище, при этом стараясь не встретиться с Сизовым. Неподалеку от праздничного гула, на брёвнах с двумя стариками сидел тот, кого он искал.
– Дядя Евдоким! Вы только что крестником меня нарекли и вторым отцом назвались, выручайте!
Последний недоумённо уставился на подпоручика.
– То есть как «выручайте»? О чём ты?
– У меня нет здесь родни! Будь моим сватом! Посватай за меня дочь вашего командира Ульяну! – выпалил на одном вдохе Роман.
– Таа-к! – протянул Евдоха. – А она согласна?
– Да-а!
– Но вот отдаст ли Фёдор… Я этого батарейца знаю, он себе на уме! Но не горюй! Сосватаем. Только с тебя причитается!
– Да что ты, дядя Евдоким, я и так у тебя в долгу!
– Э, нет, тот долг я не считаю, любой бы так поступил! А вот за это… неси для начала два банчика спирта! А я к Авдотье схожу, с ней и пойдём к батарейцу.
Подвыпившие старики понимающе закивали головами. Роман заметил, что Сизова не называли командиром: то Фёдором, то батарейцем… «Интересно, как же его называли до командования дружиной, когда он был станичным атаманом?» – почему-то задумался Роман…
Прибежав обратно домой, он обратился к хозяйке, удивлённой его суете.
– Евдокия Матвеевна! Выдайте мне для дела два банчика китайского спирта и позовите срочно домой Фёдора Григорьевича!
– А что случилось! Зачем? А спирт тебе для чего, это не он ли тебя подослал? – заподозрила Евдокия.
– Нет, говорю, для дела важного! Важного для меня и для вас!
Выдав Роману спирт, хозяйка направилась на гульбище звать мужа. А обрадованный Федорахин, как мальчишка, побежал вновь искать Евдоху.
И вот к дому Сизовых они подошли уже втроём – Роман, Евдоха и тётка Авдотья. Казачка Авдотья овдовела ещё во времена русско-китайского конфликта 1901 года. Она занималась самогоноварением и виноделием, продуктами которого иногда рассчитывалась за мужские рабочие руки. К ней часто захаживали и останавливались приезжие казаки, а местные прибегали к её услугам по сватовству. Можно сказать, что это была здешняя «весёлая вдова»… Являясь военным сословием, казаки гораздо чаще других категорий российского населения гибли, в том числе и в расцвете лет, оставляя вдовами молодых женщин. Казачье общество относилось к ним с пониманием. Им многое прощалось, позволялось и не осуждалось. Да и в целом казачки были гораздо свободнее и раскованнее крестьянок. Ведь им иногда приходилось браться за оружие и отстаивать свой очаг наравне с казаками. А порой, когда мужья бывали в походах, жены стояли на охране окраин. Вся забота о хозяйстве и обороне станицы в такие времена полностью ложилась на женские плечи…
…Как только вошли в дом, Евдоха сразу же с порога, без предисловий и лишних присказок огорошил хозяина:
– Вот, Фёдор, сватать к тебе пришли!
– Ты?! За кого! – удивляясь, но всё же смотря на Романа, спросил батареец.
– Вот за этого молодца! – толкнул Евдоха вперёд Федорахина.
– А ежели я скажу, что ещё не время?
– Продешевишь, Фёдор! – вступила в разговор Авдотья. – Девке уж двадцать первый годок идёт. Ещё немного, и никто не возьмёт.
– А это уже не ваше дело! – ухмыльнулся хозяин.
– Ну чем тебе не жених для Ульяны, Фёдор?! – вскипел Евдоха. – Всё при нём! Офицер! Орден имеет!
– Только и всего, что офицер! А уж об ордене так вообще молчу… за поход! А у меня вообще-то три ордена Георгия! Да и сыны мои тоже не рядовые казаки! А у него здесь ни родни, ни кола, ни двора.
Роман, поникнув головой, думал, что на этом все разговоры кончатся. Но Евдоха, незаметно подмигнув, ткнул его в бок. Федорахин ведь далеко не всё знал о традициях и обычаях забайкальцев. Не мог такой человек, как атаман, да ещё георгиевский кавалер, отдать дочь, не поломавшись и не набив своей дочери цену, тем более такой красавице.
– Да он и не казак вовсе, как я за него отдам казачку?!
– Слушай, полчанин, так ты сам всей дружине рассказывал, что он из казаков происходит! – напирал Евдоха.
– Ну, допустим. А что он за неё даст?
– Да как что, Христос с тобой, Фёдор Григорьевич! Да вот твоя Евдокия всем соседкам уши прожужжала, как он у вас хозяйство в порядок приводил, как пахал, как с сеял… Многие казаки так не работают!
Евдокия кивнула головой. Всё это время она строго следила за мужем, видимо, не желая, чтобы тот переборщил.
– Давай тепереча, я свою дочь спрошу. Ну-ка, дочка, выйди из горницы, да скажи своё слово!
Из передней вышла раскрасневшаяся Ульяна.
– Согласна ли ты выйти замуж вот за энтого молодца?
Молодая казачка гордо вскинула голову, помолчала, разглядывая Романа, словно впервые его видела, потом, не торопясь и как бы раздумывая, проговорила:
– Выйти, тятинька, можно, он вроде и не кривой. Пожалуй, соглашусь!
– Вот и всё, хозяева, по рукам!
Торопясь из-за начала боевых действий, семья всего две недели готовилась к свадьбе. Конечно же пышной свадьбы, к каким привыкли забайкальцы, не получилось. Приехали братья, жены, часть дружинников, свободных от дежурств на окраинах станицы, да местные одностаничники. Но, тем не менее, свадьба состоялась.
Прошло ещё полтора месяца. Эти счастливые недели были поистине медовым временем для Романа, уставшего от ударов судьбы. Началась пора сенокоса, и вместе с Ульяной, старшей хозяйкой, и работником Митрохой накосили сена и сметали стога. А по вечерам Роман гулял с Ульяной, теперь уже своей законной женой, по берегам реки Зерентуй, слушал её быстрое течение, и журчание перекатывающего камни горного потока. Иногда они ставили «морды» и ловили рыбу. И тогда на Федорахина накатывали воспоминания о его детстве и юности на берегах другой реки – родной Нейвы…
Пока белые бойцы зализывали свои раны, а Роман Федорахин обрел нежданное семейное счастье, в июне-июле 1920 года произошло печально судьбоносное событие: японцы договорились с советской Россией о создании на территории Забайкалья буферного демократического государства, и в обмен на буфер согласились вывести свои войска. Однако, как показал опыт, как только союзники оставляли ту или иную территорию, ее тотчас же занимали советские войска. И оставленная японцами часть Забайкалья не стала исключением. Части каппелевцев и семёновцев уже не могли противостоять многотысячной и хорошо оснащённой 5-й Красной армии, у которой к тому же в тылу действовали партизаны, свои же местные жители, купленные дешёвыми популистскими посулами большевиков. Таким образом, судьба и этого клочка русской Белой земли была решена…
Как-то в начале августа приехал Фёдор Сизов и почти одновременно с ним заявился его старший сын Игнатий. И в это же время с нарочным Роману было передано предписание от местного воинского начальника явиться на медицинское переосвидетельствование на станцию Оловянную, где находился 2-й Сибирский корпус. Как раз за неделю до этого Ульяна, положив руку Федорахина на свой живот, сообщила ему радостную новость о том, что скоро их молодую семью ожидает пополнение.
Вместе с Романом и сыном Сизов-старший обошёл всё своё хозяйство, годами и нелёгким трудом обустроенное.
– Я вот, что решил: Игнатия комиссовали по старому ранению, а посему завтра тут будет неизвестно что. Так вот, ты, Игнатий, со скотом отправляешься в Трёхречье, будешь нас там ожидать и обустраиваться.
– Ульяна беременна! – краснея, вставил своё слово Роман.
– Ульку тоже забирай! Я бы так и так сказал ей ехать вместе с Игнатием, нечё здесь ждать у моря погоды! А ты, Евдокия, пока остаёшься дома! Оставим тебе коровёнку да лошадь вон эту, сивую, на неё не позарятся ни партизаны, ни семёновцы. Если что, сама до Трёхречья доберёшься либо я заеду! – сказал Фёдор Григорьевич голосом, не терпящим возражения.
Видно было, что его жена была беспрекословной хозяйкой в доме, тогда как здесь, в хозяйстве, полновластным хозяином был казак. Ульяна было начала противиться решению отца. Но тут, жёстко обрубив, вставил своё слово Федорахин:
– Здесь вот-вот начнутся боевые действия! Я не хочу потерять ни жену, ни ребёнка!
На этом была поставлена точка.
– Строевой конь тебе сейчас все равно ни к чему, отдашь вон ему, – указал Сизов на зятя.
Игнатий нехотя повёл Романа знакомить с конём.
– Обращайся с ним по-хорошему, и он умрёт за тебя, а не выдаст! – говорил старший брат Ульяны. – Он меня раненого из-под носа у краснюков вынес! Вот…
Погладив и потрепав коня по холке, Игнатий добавил:
– Вот, Буланко, передаю тебя в руки сродственника! Служи ему так же, как и мне, и он любить тебя будет, аки свою жену! – И, потрепав боевого друга еще раз, отошёл в сторону.
Федорахин заметил блеснувшую в глазах шурина слезу…
Сложив в перемётные сумы немного еды, попрощавшись и троекратно напоследок поцеловав Ульяну, Федорахин выехал в сторону станции Оловянной. К полудню он был уже там. Члены комиссии, осмотрев Романа, признали его годным и отправили в штаб корпуса за назначением. Подойдя к станционным постройкам, где располагался штаб, Федорахин услышал женские крики и мужскую ругань. Роман свернул и зашёл за блокгауз. Перед его глазами предстала раздетая женщина, ноги которой привязывали к рельсам двое семёновцев, а третий руководил их действиями. Не замечая подходившего офицера, третий начал раздеваться.
– Что здесь происходит! – громко спросил подпоручик.
Некоторое время длилось молчание. Казаки растерялись.
– Ничего! Вот большевичку поймали, – пояснил тот, что руководил.
– А сейчас что делаете? В свою веру ее из большевизма обращаете? Встать! – крикнул Роман, выхватив пистолет.
– Ей же всё равно подыхать, господин офицер!
– Подыхать ей или нет, не тебе и не здесь решать! Отойти от оружия!
Семёновцы нехотя отступили от лежавших на земле карабинов.
– Дальше! – Федорахин, взведя курок, направил наган в лоб ближе всех стоявшего к оружию казака.
Те ещё сделали несколько шагов, и тогда Роман взял один из карабинов и тоже взвёл курок. В это время появился пожилой вахмистр, чем-то напомнивший Федорахину тестя. Тот, подойдя, взялся было за эфес шашки, но Роман предупредил:
– Спокойно, вахмистр! Я первый успею.
– А что случилось-то, вашбродь? – вопросил в свою очередь пришедший.
– А вы не видите, вахмистр?! Ваши подчинённые путём изнасилования женщину в свою веру обращают! Развяжите женщину да помогите ей одеться! – приказал подпоручик.
– Она большевичка! – начал опять оправдываться один из казаков.
– Это ты зря, офицер! Это не мои подчиненные, а какие-то нехристи! Какой станицы будете? – развязывая женщину, обратился пожилой казак к стоящим под карабином семёновцам.
– Заиграевской, – гнусавя, откликнулся рябоватый казак.
– То-то же, не нашей! Вас в церкви крестили? Что же вы делаете, подлецы?! Недоумки! – ругался вахмистр.
Вскоре женщина, поставленная на ноги, надела изорванное платье, грязную кофту и помятую юбку. Роман три раза выстрелил вверх. Тотчас же со станции на выстрелы прибежали солдаты комендантской команды.
– Кто из старших чинов есть на станции? – спросил солдат Федорахин.
– Генерал Смолин со штабом, – ответил унтер-офицер.
– Руки этим связать – и к генералу!
– Может, лучше к нашему, к казачьему начальству? – спросил вахмистр.
– Нет! – отрезал Роман. – Вы тоже идёте с нами для показаний! И вы! – сказал он пошатывающейся женщине, ещё не пришедшей в себя.
Солдаты, во главе с унтер-офицером подвели их к одному из классных вагонов, стоявших на станции. После разрешения войти Федорахин, отдав честь, рассказал о происшествии. Генерал, сопровождаемый штабс-капитаном, вышел из вагона, осмотрел, троих арестованных и сделал своё заключение:
– Следствие и полевой суд тут не нужен! Мерзавцы налицо! Всех по законам военного времени! Подпоручик, выполняйте!
– Что, мне их расстреливать?! – удивлённо спросил Роман.
– Зачем же! Назначьте расстрельную команду – и вперёд!
– Слушаюсь! Ты! – ткнул он в грудь унтер-офицера, командовавшего солдатами комендантской команды. – И вы! – указал Федорахин на двоих солдат. – Выполнять!
И семёновцев повели за станционные постройки.
– Женщину передайте в местную комендатуру! Пусть разберутся! – приказал штабс-капитан унтер-офицеру.
– А вас я, подпоручик, как будто где-то видел? – спросил генерал.
И Роман рассказал, начиная с момента их первой встречи в Алапаевске, где и когда пересекались их дороги.
– Так это я тебя за бои в ледяном походе производил в подпрапорщики?! – воскликнул Смолин. – Значит, снова на войну?!
– Да, – вздохнув, ответил Федорахин.
– Есть тут у меня одна мысль, мы обсудим её сейчас с начальником контрразведки! – указал Смолин кивком головы на штабс-капитана.
«Его я тоже где-то видел», – подумал Роман.
– До завтра вы свободны, вольно. Можете идти, – сказал Иннокентий Семёнович.
Когда Роман ушел, генерал, обращаясь к начальнику контрразведки, сказал:
– Завтра мне всё, что есть о подпоручике, на стол!
Роман отправился на квартиру, где остановился, и оставил коня. Но не прошёл и квартала, как увидел знакомую фигуру. Рыжеватые усы, круглое лицо, чёрные глаза, смугловатый цвет кожи – всё напоминало кого-то знакомого. Но из-за казачьей формы: шароваров с жёлтыми лампасами, гимнастёрки с накладными карманами и казачьей фуражки, – долго не мог узнать, встреченного казака с погонами подхорунжего. Подхорунжий тоже остановился, и уставился на Федорахина.
– Митрий, ты?!
Тот удивился не меньше Романа:
– Федорахин? Не может быть!
– Раз я стою перед тобой, значит, может, – усмехнулся Роман.
– Всякое могло быть! Но чтобы ты в белых, да ещё офицер! – продолжал удивляться Бучинин-младший.
– Да уж год в ноябре пойдёт, как я перекрасился! – снова усмехнулся подпоручик.
– Что, пойдём? Посидим, поговорим… Тут харчевня китайская недалеко есть! Хоть и беда, как некогда! Ну да ладно, часик-другой урвём у командиров.
И друзья детства, а впоследствии два непримиримых врага, вскоре сидели за одним столом в китайской харчевне и дружески беседовали, вспоминая прошлое и грустно размышляя о настоящем.
– Вот ведь надо же: твой дядя верой и правдой служил революции, а его такие же революционеры, союзнички так сказать, стрельнули! – вздыхал Митрий.
– Конечно, жаль дядю… но ничего уже не попишешь! А о твоём отце что слыхать? – спросил Федорахин.
– Знаю только, что далее Красноярска не проехал! – насупившись, буркнул Бучинин.
– А что, правда, ваш барон воюет сам по себе и никому не подчиняется? – задал вопрос Федорахин.
Раньше-то он слышал о бароне Унгерне[71] и его людях, когда лечился в Читинском госпитале, но слухи разные ходили…
– Если бы все воевали, как наш дедушка, то большевикам давно бы был конец! – отходя от грустной темы и оживляясь, воскликнул земляк и друг детства. – Ваши генералы, они что? Кто в лес, кто по дрова! Кто за республику воюет, кто за монархию. А кто, как твой дядя, за социальную справедливость. А у барона – идея! Чтобы Романовы снова на троне сидели! И чтоб везде цари да короли правили, а все эти измы, к чёртовой матери! – и бравый подхорунжий махнул рукой.
– Ты-то, Митька, как у него оказался? Вроде тоже сперва с нашими генералами был в одной Сибирской армии? – наконец спросил Роман о том, что его искренне удивляло.
– Во время ледяного похода я взводом командовал. Зашли мы на постой к крестьянам в одной деревне. Я про лошадей спрашиваю, про жратву для моих людей, а они, по рожам вижу, скрывают! Говорят, нет – и всё! Приказал я тогда своим выпороть хозяина при детях, и бабу его тоже, да и отобрать всё, что найдут, причём за враньё без расписки. И что ты думаешь?! Меня под полевой суд по приказу самого Войцеховского, чтоб ему ни дна, ни покрышки, не будь я Бучинин! Ночью выломал двери в сарае, отделал, как следует часового, не знаю живой ли остался… Поднял свой взвод, да и вперёд всех в Забайкалье пришёл. А тут и узнал, что генерал Унгерн к себе всех, кто бежит и от Семёнова, и от Каппеля, к себе принимает и не выдаёт! А когда он узнал, что я казак по происхождению, так из подпрапорщиков в подхорунжии меня переименовал. Вот и всё! Живу сейчас, как за каменной стеной. Вообще он простых казаков да солдат, вроде нас с тобой, больше, чем офицеров привечает, а интеллигенцию как раз таки не уважает. А я сюда в командировку со своим ротным прибыл. Сам напросился – хотел что-нибудь об отце узнать. Да так ничего и не узнал! – опять погрустнел Митрий.
– А про Вассу ты что-нибудь слышал? – тихо спросил Роман.
– Толком ничего! – махнул рукой подхорунжий. – Ладно, мне пора! Корму для лошадей позакупить, да провианту, а то наш не любит больших запозданий! Пока!
«Интересно, зачем унгерновцам большой запас корма для лошадей? Барон наступать планирует?» – подумал Роман, но спрашивать не стал. Тогда он ещё не знал, что уже через месяц барон, бросив фронт, уйдёт со своим воинством отвоёвывать у китайцев Монголию.
– Ежели что, переходи к нам! – прервав его мысли, предложил Митька напоследок.
И, распрощавшись как два старых добрых друга, они разошлись в разные стороны.
Переночевав в отведённой ему квартире, наутро Роман направился на станцию в штаб Смолина. Проходя мимо какого-то хозяйственного двора, он вдруг услышал знакомый смех и голоса, до боли ему кого-то напоминавшие. Подойдя ближе и заглянув во двор, к счастливому удивлению, он увидел сидящего на чурбаке с цигаркой в зубах хохла Шевчука и двух унтер-офицеров, которые лихо махали колунами и раскалывали чурбаны и поленья. Щепки от них разлетались в разные стороны, и когда попадали в Шевчука, оба солдата заразительно хохотали. В этих сгибающихся и разгибающихся фигурах Роман без труда узнал Валинурова и Коломийца. Взяв ком земли, он запустил в спину Шевчука. Тот, рыкнув, обернулся, готовясь выдать трехэтажную тираду, но… вместо этого вскочил с воплем:
– Роман! Живой! Так твою перетак! Та мы ж по тоби давно поминки справили! Як же так!
От неожиданности выронили топоры и Фарид со Степаном и, секунду помедлив, также бросились к своему командиру. Все друг дружку наперебой спрашивали и тут же рассказывали о своих перипетиях. Федорахин узнал, что и Коломиец, и Валинуров благополучно были доставлены в госпиталь, где отлежали месяц в одной палате. Хохол же, отделавшись лёгким ранением, работал санитаром при госпитале. После выздоровления, все трое служили в хозчасти местной комендатуры. Что до Книжника, то он служит при канцелярии этого же ведомства. И все горестно жалели убитого промысловика Евстигнеева, который остался лежать на склоне сопки непогребённым…
На вопрос Романа о Кряжеве друзья рассказали, что остатки полка отправили на доукомплектование других частей. А подполковник после лечения уволился из армии по здоровью и уехал в Китай, в русский Харбин.
Федорахин, пообещав, что после посещения штаба обязательно снова к ним зайдёт, отправился к генералу.
А в это время Иннокентий Семёнович вместе с начальником контрразведки штабс-капитаном Николаем Тимофеевичем Вандзяком как раз решали судьбу подпоручика.
– Я хорошо помню его по ледяному походу! – говорил Смолин. – Несколько его смелых поступков облегчили нам продвижение! А что касается сведений о том, что он спас остатки Сводного-Забайкальского, эвакуировав всех раненых, так это достойно представлению к Владимиру с мечами! Как ты, штабс-капитан, думаешь?
– Думаю, что достоин! У меня есть насчёт подпоручика виды. Разрешите доложить, ваше превосходительство!
И штабс-капитан предложил генералу создать при контрразведке и комендантской команде корпуса особый летучий отряд, который в пределах территории, занимаемой корпусом, контролировал бы порядок, а также быстро и незамедлительно реагировал бы на участившиеся эксцессы. То есть защищал бы и от появляющихся семёновских карателей, творящих всякие безобразия, которые местные жители относили на счёт всей белой армии, и от партизан с диверсионными целями. Смолину идея контрразведчика показалась весьма разумной и своевременной.
– А как с повышением подпоручика в чине? – спросил генерал.
– Так ему по семёновскому производству присвоили подпоручика, – ответил Вандзяк. – Полгода вроде прошло с тех пор! Так давай напишем на него представление в поручики! Всё же то, что он сделал, похоже на подвиг, – подытожил командир 2-го корпуса.
И в это время Роман попросил разрешения войти. Оба офицера поздравили Федорахина с представлением к награде и к производству.
– Подпоручик, у вас есть семья? – спросил генерал.
– Жена должна рожать ко времени, – ответил Федорахин.
– Так вот, подпоручик! Боевые действия с наступающим противником уже начались! Мы хотим вас поберечь, так как вы этого заслужили! А посему назначаем вас на должность командира особого летучего кавалерийского эскадрона при комендантской команде. Подчиняться будете вот, капитану! – указал Смолин на Вандзяка. – Эскадрон будете формировать сами в трёхдневный срок! Да, и возьмите туда местных, так как они всё же знакомы и со здешними условиями, и с населением. То есть будет смешанный казачье-каппелевский отряд. Выполнять! – И генерал дал понять, что разговор окончен.
– Разрешите мне взять своих людей, с которыми я прошёл поход? – попросил Роман.
– Я же сказал: набирайте людей сами по своему усмотрению! Дополнительно десяток-другой пришлём из комендантской команды.
И новоиспечённый поручик отправился выполнять приказ. Первым делом он вернулся на хоздвор, где его ждали Коломиец, Валинуров и Шевчук. По дороге он встретил воз, гружённый патронами. С возом шли несколько казаков во главе со вчерашним пожилым вахмистром, так похожим на тестя. «Вот кому надо предложить!» – мелькнула мысль. Федорахин, недолго думая, остановил казаков и сообщил о своём предложении.
– А как же наша дружина? – спросил задумавшийся вахмистр.
– Да никак! Она уж давно только на бумаге, Филиппыч. Половина к красным ушла, другая в Китай подалась! Нас осталось-то хрен да ничего! Подпоручик дело предлагает! Генерал нам хоть оклад платить будет, а то с пустыми-то руками за границу бежать неохота…
И казаки развернули свой обоз обратно к станции. Друзья Романа тоже, не колеблясь, согласились. Сходили за Аристархом, который возликовал, узнав, что Федорахин жив-здоров.
– Будешь у меня писарем! – сказал ему Роман. – А по совместительству пулемётчиком.
Генерал, как обещал, прислал со станции ещё человек тридцать. И таким образом, отряд представил из себя полуэскадрон. Сложнее дело обстояло с лошадьми, но, ухлопав на это два дня, вопрос тоже решили. Отряду был выдан ручной пулемёт «льюис».
Пожилого вахмистра, которого звали Панкрат Филиппович Маслаков, Роман назначил своим заместителем. И сделал это правильно и своевременно, в чём впоследствии вскоре убедился. Он хорошо знал не только местность, но и атаманов станиц и даже некоторых посёлков. А вступившие в эскадрон Федорахина казаки слушались вахмистра беспрекословно. Представился скоро и случай, в котором отряд Романа блестяще выполнил возложенные на него функции. В штаб командира 2-го корпуса из расположенного неподалеку посёлка примчалась женщина с криками о помощи, сообщив, что на посёлок неожиданно нагрянули какие-то люди в казачьей форме: всех грабят, порют, насилуют, а, главное, без разбору, партизан ли, родственник – жгут дома.
Тотчас же эскадрон Романа понёсся к месту безобразий. Перед посёлком командир разделил людей. Часть их во главе с Маслаковым направил с противоположной стороны посёлка к задним воротам поскотины, а сам зашёл прямо с дороги, ведущей со станции. В посёлке действительно пылали дома, плакали дети и кричали женщины. На поселковой площади висело несколько повешенных. Между домами сновали люди в казачьей форме. На приказ позвать своего командира и собраться на площади каратели, недоумённо переглядываясь, позвали подъесаула, который с нагайкой в руках подошёл к Роману и спросил, в свою очередь, с кем имеет честь говорить. Федорахин протянул своё предписание и удостоверение. Тем временем по ранее обговорённому сигналу площадь, где собирались казаки, была окружена людьми Романа. А книжник Аристарх навёл на собравшихся пулемёт.
– На основании данных мне полномочий прошу сдать оружие и следовать со мной на станцию! – вежливо приказал Федорахин.
Подъесаул протянул ему свой маузер, отстегнул и отдал шашку. Приказал то же сделать и своим подчинённым. Затем, уже по дороге, спросил:
– Может, всё же объясните, поручик, за что нас разоружили и ведёте на станцию?
– За грабежи, за изнасилования, за поджоги и убийства мирного населения! Достаточно? – со злобной усмешкой спросил Роман.
– Мирного? Вы, каппелевцы, пришли сюда не так давно и наших дел совсем не знаете! И не знаете, какая это сволочь – партизаны! И не знаете, что они творят! Поэтому, если не помогаете с ними бороться, так уж не лезьте в наши дела! В этом посёлке, между прочим, каждый второй партизан! А атаман их пособник! Я его на площади, суку, публично выпорол! А если для меня всё благополучно кончится, ты, поручик, ещё отвечать будешь!
– Всё кончится для тебя, подъесаул, я думаю, по законам военного времени!
Но Роман не успел договорить. Подъехал всё слышавший Маслаков и вставил своё слово в разговор офицеров:
– Пётр Максимыч зовут атамана. Я его знаю, какой же он пособник партизанам?! У него сыны и зять у Семёнова как раз воюют с партизанами!
– А что же он мне шарики вкручивал?! Я его три раза спрашивал: покажи дома, где партизаны живут, а он заладил, что нет у нас партизан и всё тут! А мне доподлинно известно, что есть! Пришлось публично выпороть этого вашего праведника, да самим заняться дознанием насчёт партизан, а это всегда худо! Вот так!
– Атамана пороть? Да где ж это видано? Да и молод ты ещё супротив Петра Максимыча, в дети ему годишься, щенок! – гневно кипятился Панкрат Филипович.
– Ты как с офицером разговариваешь? – вдруг крикнул подъесаул. – Жидам продался, старый хрыч?
– Ты мне не офицер…
Договорить Маслаков не успел. Подъесаул вдруг откуда-то из-под гимнастёрки выхватил кинжал и прыгнул на вахмистра. Но Роман среагировал так же мгновенно! Он с самого начала ареста ожидал чего-то подобного и, выхватив шашку, молниеносно нанёс нападавшему удар плашмя по руке с кинжалом. Кинжал выпал, после чего подъесаулу связали за спиной руки. А Панкрат Филиппович, растрогавшись, поблагодарил Федорахина.
К приведённым на станцию семёновским карателям вышли Смолин и штабс-капитан Вандзяк.
– Что, разбойник, сколько своих земляков в партизаны отправил да по миру пустил?! Ведь ты же и есть партизанский пособник! Ты их дома сжигаешь, порешь, а они потом в партизаны уходят, потому что им идти больше некуда, кроме как тебе же мстить!
– Я жидам отчёта в своих действиях не даю! – заявил командир карателей и плюнул Смолину в лицо. Вандзяк несколько раз выстрелил в живот подъесаулу.
– Зачем так грязно, капитан? Я его хотел лично атаману представить! – грустно проговорил генерал, вытирая плевок. И, недовольно обратясь к Роману, сказал:
– В следующий раз, поручик, этих ко мне не приводить, я же дал вам полномочия! Разбойников вешать на месте! Если и арестовывать-судить, то только штаб-офицеров, начиная с полковников! Кто из этих участвовал в бесчинствах? – указал он рукой на стоявших казаков.
Те молчали.
– Кто желает искупить свою вину перед мирным населением, защитив его как от партизан, так и от карателей и от наступающей Красной армии? Шаг вперёд!
Шагнули все.
– Всё, поручик, принимайте их к себе! – отрубил генерал.
Роман подозвал Панкрата Филипповича и приказал тому, пройдя перед строем бывших карателей, выбрать, кого взять, а кого нет. Вахмистр отобрал человек пятнадцать, остальных посоветовал не брать, о чём Роман доложил генералу. Смолин приказал комендантской команде отослать неотобранных в пункт, контролируемый семёновцами.
Позже у Федорахина был ещё инцидент с задержанием полковника, спешившего пересечь китайскую границу. Полковник отказался предъявить документы на свой багаж, который везли на нескольких подводах. Показать содержимое багажа тоже воспротивился. А после того как Федорахин предложил ему проехать на станцию Оловянную, вдруг выхватил пистолет и выстрелил себе в рот. Роман со своими подчинёнными нашли в его обозе золотые коронки, часы, браслеты, кольца и кокаин.
Вскоре начались тяжёлые затяжные бои. Хотя генерал и обещал, что эскадрон Романа будет действовать только для поддержания порядка, их все равно бросили и против наступающей Красной армии или армии ДВР, что было одно и то же. Отряд понёс потери. Но произошло то, что полностью изменило сознание Романа и его подчинённых. В конце сентября Панкрат Филиппович весь эскадрон приглашал на свадьбу своего сына. И вот неожиданно в один из дней из станицы Озёрной прискакал нарочный и сообщил такое, что у Романа стали волосы дыбом. Подняв весь эскадрон по тревоге, он поскакал в Озёрную. По приезде в станицу им предстала страшная картина. Дома всех дружинников местной самоохраны были сожжены! Жёны и дети уведены партизанами. Что касается семьи Маслакова, то как раз на их беду младший сын-жених был дома, и приехавший на свою беду старший сын-подъесаул тоже был там! Оба офицера висели на собственном сожжённом подворье с вырезанными лампасами на ногах и вбитыми в плечи гвоздями, по количеству звёзд. Невестка была изнасилована и приколота штыком к обгоревшему плетню, жена была убита выстрелом в упор, видимо, пыталась прикрыть своих сыновей руками. Так и умерла, раскинув руки возле своих детей…
Федорахин хотел отстранить вахмистра от должности, но тот, заплакав, отказался. Ярость охватила бойцов Федорахина. Чувство мести не покидало и самого Романа теперь уже до конца войны. Вспоминал ли он тогда слова о зверской жестокости партизан арестованного им подъесаула – об этом доподлинно неизвестно…
Вскоре случай отомстить красным партизанам не заставил себя долго ждать. Посланные в разъезд казаки сообщили о передвижении вдоль берега реки Ингоды какого-то отряда. Высланный в разведку Фарид Валинуров сообщил о красных бантах на фуражках. И Федорахин, пользуясь утренним туманом, атаковал красный отряд. Прижатые к реке партизаны сопротивлялись недолго. Большая часть их была перебита, меньшая сдалась. Увидев среди пленных женщин, Коломиец было предложил поразвлечься с ними, прежде чем пускать в расход, но Роман так свирепо на него глянул, замахнувшись нагайкой:
– Кобелировать с красными?!
Но Коломиец, ловко увернувшись, отскочил на безопасное расстояние. Роман, обойдя пленных, ткнул пальцем в двоих, чем-то интуитивно ему не понравившихся:
– Ты! И ты – шаг вперёд! Я знаю, вы оба коммунисты! Комиссары! Этих повесить! – махнул рукой казакам из станицы Озёрной.
Отобрав самого молодого, ровесника Аристарха, громко сказал Валинурову:
– Этого утопи!
И тихо добавил, так чтоб слышал один разведчик:
– Доведи до реки и дай коленом под зад! Аристарх, всех остальных под пулемёт! Стреляй, пока лента не кончится! В мёртвых стреляй!
В стороне, куда Фарид Валинуров увёл юношу-партизана, треснул сухой выстрел. Вернувшийся вскоре Фарид на вопрос Романа ответил, что пристрелил и этого красного при попытке к бегству:
– Зачем ему жить, если эти умерли? – махнул он в сторону расстрелянных.
Заняв приисковый посёлок и не найдя в домах мужчин, Федорахин приказал сжечь весь прииск. На ругательства и посылаемые проклятия женщин и стариков ответил:
– Ваши мужья у нас не только дома жгут, они землю у нас под ногами зажгли!
Земля действительно горела у белогвардейцев под ногами. Всё ближе и ближе они отходили к границе. Из одной из отступающих вместе со вторым корпусом семёновских частей Романа окликнул офицер, в котором поручик узнал младшего брата Ульяны. Тот сообщил, что отец распустил дружину. Кто захотел, подались вместе с ним за реку Аргунь[72], кто осел в Бакалейках, а кто поехал с отцом в Трёхречье. Успокоил Романа, рассказав, что с Ульяной всё в порядке, что она ждёт его там же, в Трёхречье…
Вот настал и последний день пребывания на родной земле. Последовав примеру тестя, Федорахин обратился к своим подчинённым с предложением самим сделать свой выбор: мыкаться на чужбине или тем, кому можно рассчитывать на снисхождение большевиков, остаться дома. Часть казаков и солдат, действительно, не захотели отступать и, попрощавшись, повернули назад. С Романом опять осталось около десяти человек, как и во время ледяного похода. Он видел, как собиравшиеся идти на чужбину бойцы клали, заворачивая в тряпку, по горсти родной мёрзлой земли. Он тоже сделал это… Последний день на Русской земле выдался холодным, с колючим ветром и то начинающейся, то затихающей метелью.
«Неласково провожает нас Родина, – подумал Роман. – Ничего не поделаешь, побеждённых никто не любит! Даже природа».
Прошли последнюю станцию 86-й разъезд. Шли медленно, под прикрытием так же медленно двигающегося дымящего бронепоезда. Коней вели в поводу, хоть напоследок желая облегчить жизнь своим четвероногим боевым товарищам. Верхом ехал только Панкрат Филиппыч. Сломленный горем старик стал совсем плох. Роман разглядывал идущих: вот идёт седовласый полковник, справа от него капитан с перевязанной головой, позади них, еле передвигая ноги, понуро бредут два немолодых унтер-офицера. «Видимо, семьи остались в России…» В это время поравнялись с высокой сопкой, поросшей густым кустарником.
«Вот так же, под Алапаевском, когда-то и я сидел в засаде, подорвав железнодорожный путь перед отступающими белогвардейцами! Надо бы бронепоезду дать по этим кустам залп-другой».
И как бы отвечая мыслям Романа, раздался нестройный залп, но со стороны сопки. Один, другой, третий… Упал седовласый полковник. Рухнул, как подрубленный дуб, прапорщик. И самое печальное, что могло произойти: медленно стал сползать с коня вахмистр Маслаков. Его сейчас же подхватили на руки подскочившие Шевчук с Коломийцем. В это время прогремели орудия с бронепоезда, по кустам сопки ударила шрапнель, и обстрел прекратился.
– Не надо, ребята! – слабым голосом попросил Панкрат Филиппыч. Бок его бекеши окрасился в красный цвет. Глазами он поманил к себе Романа. Ткнул себя пальцем в живот:
– Разрежьте!
Роман с Коломийцем вспороли гимнастёрку и на животе вахмистра обнаружили пухлый мешок. Сунув туда руку, Роман вытащил горсть золотого песка.
– Вот те и живот у нашего Филиппыча! – проговорил Коломиец.
– Сыновьям своим на свадьбу берёг, да на обустройство за границей, если понадобится! Раздели на всех! – слабо, еле слышно говорил Маслаков.
Видно было, что он делает это из последних сил.
– Да мы тебя на это золото к таким докторам доставим – вылечат, Филиппыч! – приговаривал рядом стоявший Шевчук.
– Нет, ребята! Прошу только, похороните меня здесь, на границе, не везите в Китай! Хоть на разных кладбищах, но буду лежать в родной земле со своими сынами.
Сказав это, он закрыл глаза. По телу его пробежали судороги, он ещё раз дёрнулся и, весь вытянувшись, застыл. Вырыв неглубокую могилу, ровно настолько, насколько позволяла мёрзлая земля, Роман со своими бойцами выполнили последнюю просьбу вахмистра. А уже к вечеру войска перешли границу, где и были разоружены китайскими властями. Девять бойцов, оставшихся от эскадрона Романа Федорахина, разделив подарок Панкрата Филипповича Маслакова, казака станицы Заозёрной, разошлись в разные стороны.
Летом 1922 года на окраине города Харбина, где в жаркий полдень собралась многочисленная пёстрая русская эмиграция, возле свежевыстроенного пятистенка остановился извозчик. Подойдя к хозяину, выстругивавшему беседку у ворот ограды, он крепко его обнял и поздоровался с ним за руку.
– Бог в помощь, Роман Михалыч! Отсеялись, откосились!
– Да, слава Богу! Давно не появлялся, Фарид! В баню давай приезжай в субботу! Вон сколько свежих веников наделала Ульяна! Ну, рассказывай, что да как у тебя в извозчичьих делах, кого из наших встречаешь?! – спросил Роман.
– Ну, Коломиец на свой подарок от вахмистра каким-то образом вывез из России отца, сам вышибалой подрабатывает в каком-то кафе. Хохол, как и у себя на Харьковщине, хутором обзавелся. Книжник узнал, что его родители в Австралию уехали, и он последовал за ними.
– Да как бы и нам не пришлось последовать туда же! – невесело усмехнулся Федорахин.
Вот уже прошло два года, как они перешли границу. Когда поручик Федорахин с Владимиром и орденом за Сибирский ледяной поход явился в Трёхречье, трудно было описать, какая радостная встреча у него состоялась с Ульяной и её многочисленной роднёй, поселившейся теперь на этом клочке китайской земли. Но Роман с порога огорчил тестя, сказав, что благодарен ему за всё, но «прости, Григорич, жить буду отдельно, самостоятельно». Ульяна была согласна на всё.
– А сможешь ли сам-то без родительской помощи? Хватит ли средств, чтобы обустроиться, да наладить своё дело? – усомнился Фёдор Сизов.
Роман твёрдо ответил, что по-другому жить он и никогда не рассчитывал. Всегда мечтал иметь своё единоличное хозяйство. Видя упорство зятя, бывший станичный атаман вздохнул. Жалко ему было отпускать такого работника, но в то же время подумал: «Пусть попробует! Обломает зубы, сам придёт». И отпустил их с Ульяной на вольное житьё.
Федорахин, уже побывавший в Харбине, разыскал там своего бывшего командира Кряжева, который уже весьма успешно развивал здесь своё фермерское хозяйство. Заработав денег, ночь и день трудясь на лесопильнях, Семен Тимофеевич купил молочную ферму. А когда часть золотого запаса вложил Роман, они прикупили ещё пару ферм, и таким образом стали компаньонами и заработали еще успешней. На другую часть подарка старого вахмистра Федорахин выстроил на окраине Харбина добротный пятистенок с баней и конюшней. Вскоре Ульяна родила сына, которого, помня о друге, Роман назвал Фёдором.
Работать, как уже было написано выше, Роман умел и любил. Из-за постоянных трудов редко у него выпадала свободная минутка, а поэтому он нечасто встречался со старыми друзьями, хотя они иногда навещали его. Вот и сейчас приехал Фарид Валинуров, работавший извозчиком в кооперативе, созданном генералом Пепеляевым.
– Наш генерал снова в поход собирается! Нас зовёт и плату хорошую обещает!
– Генерал всё никак не угомонится! Он ещё не понял, что мы проиграли! Хочешь, я тебе на карте покажу, где эта Якутия? Иди, если сгинуть захотел! Я – спасибо, навоевался! У меня уж вон второй ребёнок скоро родится!
– Нет, что ты, Роман, я такого же мнения! – поспешил заверить Валинуров.
– То-то. Я вот думаю, как бы нам ещё дальше вслед за Книжником драпать не пришлось. Чем чёрт не шутит! Пришли в Забайкалье советы, придут и сюда! Видишь ли, Фарид, победителей не судят, а побеждённых… – Роман не нашёлся, что сказать дальше.
Но он ошибался. Победителей судили, причём не только та власть, за которую они воевали, их судила сама жизнь! В том числе не ушли от возмездия за свои кровавые деяния и алапаевские комиссары. Приговорён был к расстрелу печально известной «тройкой» комиссар делового совета, тот самый А.А. Смольников, возглавивший когорту палачей, убивших членов дома Романовых и сбросивших несчастных живыми в шахту. В 1933 году умер от рака желудка чекист Н.П. Говырин. Такая же мучительная смерть унесла жизнь военного комиссара С.А. Павлова. Сгинул в лагерях советского ГУЛАГа комиссар юстиции Е.А. Соловьёв. За убийство священника Удинцева у комиссара по административным делам В.А. Спиридонова кто-то из местных жителей убил мать. Преступление так и осталось нераскрытым… Всю дальнейшую жизнь его преследовали неудачи: когда он вернулся домой по окончании гражданской войны, односельчане сожгли у него дом. После строительства нового кто-то ему подбросил записку: «Не стройся, все равно сожжём!» После этого бывший комиссар вынужден был уехать из родного посёлка. Также не повезло ему и с сыном, на что он жаловался местному краеведу И.А. Корюкину: сын Спиридонова, будучи подростком, застрелил по неосторожности своего приятеля, впоследствии стал пьяницей и замёрз по пьяному делу.
Что касается ещё одного героя этого романа, оставленного в Алапаевских лесах, то кое-что известно и о его судьбе. Ничего не смог сделать подпоручик Василий Толмачёв с лесной мужицкой вольницей. Не подчинялись они ни красным, ни белым, не захотели слушать и приказы антибольшевистского подполья. При первом же вступлении в дело регулярных частей Красной армии войско зелёных разбежалось. Самому Василию Андреевичу удалось скрыться…
А брошенному со своим подразделением в сибирских лесах Ивану Обухову пришлось сдаться красным партизанам. Погоны он свои не снял, но его, офицера, оставили в живых. Возможно, повлияло то, что солдаты его роты стояли за своего командира горой… Впоследствии он командовал учебной ротой, а потом и батальоном в Красной армии. До 1929 года он жил с семьей в Казахстане, в городе Чимкенте[73]. А в 1929-м его этапировали в Алапаевск и расстреляли за работу в белой контрразведке. Его младший брат Илларион Обухов, служивший у красных, в начале 1920-х годов возглавлял Алапаевскую милицию, но был уволен за пьянство. Похоже, он понял со временем, от чего его пытался предостеречь старший брат…
Остается лишь добавить, что никакая революция, тем более гражданская война, никогда не приносили народу счастья. Не бывает в ней победителей, а есть лишь временно удержавшиеся у власти, которых рано или поздно настигает возмездие.
Населенные пункты в Свердловской области. Поселок Махнёво находится в 66 км к северу от Алапаевска; село Монастырское (ныне с. Кировское) расположено в 27 км на северо-восток от Алапаевска на левом берегу Нейвы; село Бичур – примерно в 40 км на юго-восток от Алапаевска; село Ярославское – в 25 км к юго-востоку от Алапаевска.
Коптелово – старинное село в Свердловской области, в 18 км к югу от Алапаевска, на левом берегу р. Реж.
Чугуноплавильный завод, созданный в 1777 г., при котором был построен пос. Нейво-Шайтанский (б. Сусан). Расположен близ впадения в р. Нейву речки Шайтанки. Ныне входит в черту г. Алапаевска.
Исакова – деревня в Алапаевском районе, на берегу р. Реж.
А.И. Дутов (1879–1921) – русский военный, генерал-лейтенант, участник Белого движения, атаман Оренбургского казачества.
Мугай – древнее село в Алапаевском районе Свердловской области, расположено в 70 км от Алапаевска.
Деревня обычно называлась по фамилии основателя.
Деревня Бучина находится в 30 км от Алапаевска на правом берегу р. Нейвы.
Невьянское – старинное село в Свердловской области, расположенное в 35 км на северо-восток от центра округа г. Алапаевска, на правом берегу р. Нейвы.
Половник – крестьянин-издольщик, работающий на земле «из полу», т. е. за часть продукта.
Нязепетровск – город, расположенный на северо-западе Челябинской области, в устье р. Нязи, в 225 км от Челябинска и в 180 км от Екатеринбурга.
Серга – река в Свердловской области, правый приток р. Уфы.
Ункурда – село в Нязепетровском районе. Находится в 40 км к юго-западу от Нязепетровска.
Верхний Уфалей – город, расположенный на севере Челябинской области, в 178 км от Челябинска.
То есть находящаяся у полей, на окраине Алапаевска.
Костино – село в Свердловской области, расположенное в 28 км к востоку от центра Алапаевска, на левом берегу р. Реж.
Голубковское – село в Свердловской области, расположенное в 50 км к востоку – северо-востоку от Алапаевска на левом берегу р. Ница.
Покровское – село в Свердловской области, расположенное в 15 км от г. Артёмовского на р. Бобровке, небольшом притоке р. Ирбит.
Рудное (Рудная слобода) – село в Свердловской области, в 38 км на северо-запад от города Ирбит, расположенное на левом берегу р. Ница.
Реж (ранее называвшийся Режевский завод) – город в Свердловской области в 83 км к северо-востоку от Екатеринбурга.
Ялуниха – небольшая гора в городской черте Алапаевска.
Ярославль – деревня в 25 км к юго-востоку от Алапаевска, на левом берегу р. Реж.
Деревня Останино располагается к северо-западу от Костино на р. Нейве.
Ячменёво – деревня на левом берегу р. Реж к северо-востоку от Костино.
Село Ялунино располагается на левом берегу р. Реж, в 22 км на юго-восток от Алапаевска.
Нижняя Синячиха – старинное уральское село, расположенное в 12 км на север от Алапаевска, на правом берегу р. Синячиха. Широко известно благодаря Музею деревянного зодчества под открытым небом. На северо-западе от села расположен крупный рабочий поселок Верхняя Синячиха. В шахте под Верхней Синячихой были убиты члены семьи Романовых.
Верх-Нейвинск – железнодорожная станция и поселок городского типа (Верх-Нейвинский), расположенный в 70 км севернее Екатеринбурга на берегу р. Нейва.
Мугай – большое село в Алапаевском округе.
Меркушино – село Верхотурского округа Свердловской области, расположенное в 50 км от Верхотурья на берегу р. Туры.
Кунара – старинное уральское село в Невьянском округе Свердловской области, расположенное в 20 км к юго-востоку от Невьянска. Село известно благодаря дому кузнеца С.И. Кириллова – виртуозному памятнику резной деревянной архитектуры.
Антрацит – ныне станция Алтынай в Свердловской области. Рядом находится село Ирбитские Вершины, расположенное в 16 км от г. Сухой Лог.
Егоршино – узловая железнодорожная станция в г. Артёмовский.
Тугулым – железнодорожная станция на линии Екатеринбург – Тюмень в 56 км к западу от Тюмени. Также через поселок Тугулым проходит Сибирский тракт.
Камышлов – город в Свердловской области, расположенный в 128 км на восток от Екатеринбурга, на берегу р. Пышмы при впадении в нее р. Камышловки. Железнодорожная станция Транссиба на участке Екатеринбург – Тюмень.
Поселок Верхняя Сусана находится вверх по р. Сусанка от Нейво-Шайтанского Завода (пос. Нейво-Шайтанский, б. Сусан). Ныне в черте г. Алапаевска.
Зеленоармейцы (зеленые партизаны, Зеленое движение и т. д.) – обобщенное название нерегулярных, преимущественно крестьянских и казачьих вооруженных формирований, противостоящих белогвардейцам, большевикам и иностранным интервентам. В более широком смысле «зеленые» – определение третьей силы в годы Гражданской войны.
Деревня, основанная в 1639 г. на р. Алапаихе близ ее впадения в Нейву. Дала начало Алапаевску, получившему статус города в 1781 г.
Морг (
Однофамильцы Матвея Абрамова. Повторяющиеся фамилии в романе объясняются точным соответствием имен персонажей с документальными источниками.
Не путать с полковником К.В. Киселёвым (см. часть I, гл. 9 «Поход по Нейве»).
Город в Свердловской области, в 224 км на запад от Екатеринбурга.
Район Алапаевска.
Специальный железнодорожный вагон, прицепляемый к паровозу, предназначенный для перевозки запаса топлива для локомотива.
Ныне поселок Западный.
Небольшая сухая долина.
Пулемет «льюис».
Сокращенное обращение «ваше благородие» (
Чешский военачальник и политический деятель, 1 января 1919 г. поступивший на службу в Русскую армию адмирала А.В. Колчака.
Город в Пермском крае, в 90 км к юго-востоку от Перми. Знаменит уникальной ледяной пещерой.
Город в Пермском крае, в 141 км к юго-западу от Перми.
Заплот – забор, деревянная сплошная ограда.
Название «Сан-Донато» станция получила благодаря представителю рода знаменитых уральских промышленников Николаю Демидову, который приобрел у монахов Санта-Кроче владение Сан-Донато во Флоренции, а его сын Анатолий получил от великого герцога Тосканы титул князя Сан-Донато и женился на племяннице Наполеона I Матильде Бонапарт. Для того чтобы владеть этим титулом на Родине, нужно было иметь владение с таким названием и в России. Поэтому в 1878 г. при открытии Уральской горнозаводской железной дороги одна из станций получила название Сан-Донато. Ныне она находится в черте г. Нижний Тагил.
Левый и самый многоводный приток Иртыша, протекающий по Казахстану и России (Курганская, Тюменская обл. и т. д.).
Молескин – плотная хлопчатобумажная ткань.
Прототип Чеслава Говорковского – советский и польский военачальник, маршал СССР и Польши К.К. Рокоссовский.
Аллюр три креста (
Емуртла – река, протекающая в Тюменской и Курганской областях.
Здесь: казаки.
Название г. Новосибирска до 12 февраля 1926 г.
Литерный поезд – условное название поездов высокой важности, перевозящих ценные грузы или именитых персон.
Владимир Оскарович Каппель – русский военачальник, один из руководителей белого движения на востоке России, генерального штаба генерал-лейтенант. Проявил себя как талантливый полководец и, разделяя с рядовыми и офицерами все тяготы войны, заслужил искреннюю любовь своих подчиненных.
Сибирский рубль – денежная единица, выпускавшаяся Временным Сибирским правительством и правительством адмирала А.В. Колчака в Омске в 1918–1919 гг. и получившая широкое распространение на территории Поволжья, Урала, Сибири, Дальнего Востока и Маньчжурии.
Черемхово – город в Иркутской области, один из крупных центров Сибири по добыче угля.
Стретинск – старое название г. Сретенска, расположенного на юго-востоке Забайкалья, в 385 км к востоку от Читы.
Поселок в Нерчинско-Заводском районе Забайкальского края.
Китайская пшеничная водка.
Забайкальские колоба – толстые блины на дрожжах из гречневой муки.
Партер (от фр. par terre – на земле) – термин, использующийся в разных видах борьбы, который означает борьбу, когда хотя бы один участник находится в положении лёжа.
Барон Роберт-Николай Максимилиан фон Унгерн-Штернберг – русский генерал, видный деятель белого движения на Дальнем Востоке. Автор идеи реставрации империи Чингис-хана от Тихого океана до Каспия.
Аргунь – река в России и в Китае, по которой частично проходит государственная граница.
Ныне Шымкент.