Можно по-разному относиться к мифам: исследовать ли их в поиске вселенских истин (что само по себе дело не очень благодарное и могущее завести незрелый ум в такие дебри, из которых он потом долго не выберется), выявлять отраженные в них очень отдаленные исторические события, прочие свидетельства о которых до нас не дошли, либо же познавать, как один из аспектов древней культуры, очевидно одно – они не заслуживают того, чтобы их вовсе игнорировать или относиться совсем уж как к сказке. Поэтому, при всей их наивности, они будут здесь приведены, относительно прокомментированы, а уж какой из них толк добудет читатель – про то ему одному ведомо.

Сам по себе остров Корфу невелик и довольно узок – 60 км длины и от 4 до 34 км ширины. Сейчас модно представлять его в виде выгнувшейся в стремительном плавании русалки с распущенными волосами – и отчасти определенная схожесть имеется; однако в представлении древних Керкира (как далее в этой части по преимуществу мы и будем называть этот остров; еще вариант – Коркира) была не чем иным, как легендарным адамантовым серпом, как минимум трижды участвовавшим в кровавых междоусобных конфликтах богов.

Итак, керкирская мифология идет с самого что ни на есть начала. Гесиод (VII–VIII вв. до н. э.) пишет в своей поэме «Теогония» («Происхождение богов»): «Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом // Широкогрудая Гея (Земля. – Е.С.)… Гея же прежде всего родила себе равное ширью // Звездное Небо, Урана, чтоб точно покрыл ее всюду // И чтобы прочным жилищем служил для богов всеблаженных; // Нимф, обитающих в чащах нагорных лесов многотенных; // Также еще родила, ни к кому не всходивши на ложе, // Шумное море бесплодное, Понт. А потом, разделивши // Ложе с Ураном, на свет Океан породила глубокий…» – и еще великое множество богов, божеств, чудовищ и т. д. «Дети, рожденные Геей-Землею и Небом-Ураном, // Были ужасны и стали отцу своему ненавистны // С первого взгляда. Едва лишь на свет кто из них появился, // Каждого в недрах Земли немедлительно прятал родитель, // Не выпуская на свет, и злодейством своим наслаждался. // С полной утробою тяжко стонала Земля-великанша. // Злое пришло ей на ум и коварно-искусное дело. // Тотчас породу создавши седого железа, огромный // Сделала серп и его показала возлюбленным детям, // И, возбуждая в них смелость, сказала с печальной душою: // «Дети мои и отца нечестивого! Если хотите // Быть мне послушными, сможем отцу мы воздать за злодейство // Вашему: ибо он первый ужасные вещи замыслил». // Так говорила. Но, страхом объятые, дети молчали. // И ни один не ответил. Великий же Крон хитроумный, // Смелости полный, немедля ответствовал матери милой: // «Мать! С величайшей охотой за дело такое возьмусь я. // Мало меня огорчает отца злоимянного жребий // Нашего. Ибо он первый ужасные вещи замыслил». // Так он сказал. Взвеселилась душой исполинская Гея. // В место укромное сына запрятав, дала ему в руки // Серп острозубый и всяким коварствам его обучила. // Ночь за собою ведя, появился Уран и возлег он // Около Геи, пылая любовным желаньем, и всюду // Распространился кругом. Неожиданно левую руку // Сын протянул из засады, а правой, схвативши огромный // Серп острозубый, отсек у родителя милого быстро // Член детородный и бросил назад его сильным размахом». Это, как толкует известный историк философии А.Н. Чанышев, явилось началом космического зла: «Под впечатлением этого космического преступления Нюкта-ночь рождает одна, не восходя ни с кем на ложе, Обман, Сладострастие, Старость, Смерть, Печаль, утомительный Труд, Голод, Забвение, Скорби, жестокие Битвы, судебные Тяжбы, Беззаконие и т. п.». Такова, если можно так выразиться, философская сторона мифа.

Историческую озвучивает греческий ученый Периклис Хаджикириакос; однако прежде обратимся вновь к Гесиоду, чтобы проследить дальнейшие трансформации отсеченного органа: «Член же отца детородный, отсеченный острым железом, // По морю долгое время носился, и белая пена // Взбилась вокруг от нетленного члена. И девушка в пене // В той зародилась. Сначала подплыла к Киферам священным, // После же этого к Кипру пристала, омытому морем. // На берег вышла богиня прекрасная. Ступит ногою – // Травы под стройной ногой вырастают. Ее Афродитой, // [ «Пенорожденной», еще «Кифереей» прекрасновенчанной] // Боги и люди зовут, потому что родилась из пены. // А Кифереей зовут потому, что к Киферам пристала, // «Кипророжденной», – что в Кипре, омытом волнами, родилась. // [Также любезной мужам, раз от члена мужского родилась.] // К племени вечных блаженных отправилась тотчас богиня. // Эрос сопутствовал деве, и следовал Гимер прекрасный. // С самого было начала дано ей в удел и владенье // Между земными людьми и богами бессмертными вот что: // Девичий шепот любовный, улыбки, и смех, и обманы, // Сладкая нега любви и пьянящая радость объятий». Так вот, Хаджикириакос пишет: «Оставляя в стороне космогоническую символику кастрации неба, можно предположить, что вся эта сцена связана с жертвенными ритуалами, созданными по образцу священного брака и жертвы кастрации царя-священника, приносимой, дабы обеспечить плодородие земли».

Греко-римский ученый Страбон (ок. 64 г. до н. э. – ок. 23 г. н. э.) в своей «Географии», являющейся неоценимым кладезем целого свода античных знаний, приписывает создание серпа Кроноса тельхинам: «В прежние времена Родос назывался Офиуссой и Стадией, затем Тельхинидой по имени поселившихся на острове Тельхинов. Последних одни считают колдунами и волшебниками, которые поливали водой Стикса, смешанной с серой, животных и растения, чтобы их погубить; другие же, напротив, утверждают, что поскольку они сами были искусными мастерами, то возбуждали к себе зависть со стороны соперников по ремеслу и поэтому получили дурную славу. Тельхины сначала пришли с Крита на Кипр, а затем на Родос; они первыми стали вырабатывать железо и медь, и серп Кроноса их работы». Археолог Мария Мавроматаки так пишет о них: «Тельхины – первые обитатели Родоса. Тельхины воспитали на своем острове Посейдона, который затем женился на их сестре Галии. От этого союза родились 6 сыновей и дочь Родос. Однажды произошел ужасный потоп, и тельхины покинули место своего обитания. Там осталась только Рода, давшая имя острову, после того как Гелиос взял ее в жены и остановил потоп. Однако тельхины не смогли больше возвратиться на Родос, поскольку там утвердились потомки Гелиоса – Гелиады. В представлениях древних греков тельхины были грозными демоническими существами, похожими на людей, змей и рыб и жившими как на суше, так и на море. Тельхины были знакомы с колдовством и могли осушать землю и воду, выжигать растения, вызывать… потопы… Тельхины были также искусными мастерами, замечательными кузнецами, которые впервые занялись обработкой меди и железа… Конечно же, тельхины тщательно хранили тайны своего искусства, почему смертные и считали их волшебниками, обладавшими сверхъестественной силой».

Так или иначе, адамантовый серп (историки полагают, что адамантом древние греки стали называть впервые полученную ими сталь) стал грозным оружием в руках олимпийских небожителей и использовался еще как минимум дважды. В первый раз – в связи с убийством стоглазым великаном Аргусом змеедевы титаниды Ехидны (оговоримся сразу, что греческих преданий о Ехидне – превеликое множество, и читателям предлагается лишь один из них). По Гесиоду, она – дочь морских божеств, Форкия и Кето (а также сестра Горгон, о которых см. последнюю главу первой части): «Кето ж в пещере большой разрешилась чудовищем новым, // Ни на людей, ни на вечноживущих богов не похожим, – // Неодолимой Ехидной, божественной, с духом могучим, // Наполовину – прекрасной с лица, быстроглазою нимфой, // Наполовину – чудовищным змеем, большим, кровожадным, // В недрах священной земли залегающим, пестрым и страшным. // Есть у нее там пещера внизу глубоко под скалою, // И от бессмертных богов, и от смертных людей в отдаленье: // В славном жилище ей там обитать предназначили боги. // Так-то, не зная ни смерти, ни старости, нимфа Ехидна, // Гибель несущая, жизнь под землей проводила в Аримах. // Как говорят, с быстроглазою девою той сочетался // В жарких объятиях гордый и страшный Тифон беззаконный. // И зачала от него, и детей родила крепкодушных». Среди этих исчадий – знаменитые Немейский лев и Лернейская гидра, побежденные Гераклом, укрощенный им же Цербер, Химера, Сфинкс; еще в этот список заносят колхидского дракона – стража золотого руна, Сциллу и т. д. Естественно, этот «конвейер чудищ» надо было как-то ликвидировать. Сложность заключалась в том, что Ехидна сочетала в себе смертную – драконью – и бессмертную – божественную – природы, и таким образом не могла быть уничтожена, скажем так, обычным путем. И серп Крона оказался именно тем оружием, которое было способно рассечь две природы Ехидны и, таким образом отделив смертное от бессмертного, умертвить ее целиком. Верный слуга богини Геры, стоглазый великан Аргус, получил от хозяйки серп Крона и убил змеедеву. Однако и сам он затем принял смерть от того же оружия – его обезглавил бог Гермес за то, что великан по поручению ревнивой Геры охранял превращенную в корову Ио – любовницу бога Зевса, супруга Геры. Вот Зевс и послал своего лукавого сына освободить Ио. Как описывает Овидий (43 г. до н. э. – ок. 17 г. н. э.) в первой книге «Метаморфоз», тот усыпил Аргуса при помощи снотворной трости и долгих разговоров, а потом видит, что «…Все посомкнулись глаза, все очи от сна позакрылись, // Тотчас он голос сдержал и сна глубину укрепляет, // Тростью волшебной своей проводя по очам изнемогшим. // Сонный качался, а бог незаметно мечом серповидным // Арга разит, где сошлись затылок и шея, и тело // Сбрасывает, и скалу неприступную кровью пятнает». Затем Гермес бросил страшное оружие в море, чтоб больше никто не смог им воспользоваться – и так образовался остров Керкира, имеющий форму серпа (есть пара иных версий по поводу местонахождения адамантового серпа, но нам интересна эта, от Аполлония Родосского (ок. 295–215 гг. до н. э.); недаром одно из древних названий острова – Дрепани (в переводе с греческого δρεπάνι либо δρεπανον – опять же, серп).

Диодор Сицилийский (90–30 гг. до н. э.) так пишет в своей «Исторической библиотеке» о происхождении более известного названия острова: «У Океана и Тефии было множество сыновей, давших свое имя рекам, в том числе Пеней и Асоп. Пеней обитал в Фессалии, где дал свое имя текущей там реке. Асоп же поселился во Флиунте и женился на Метопе, дочери Ладона, от которой у него было два сына – Пеласг и Исмен и двенадцать дочерей – Керкира и Саламина, а также Эгина, Пирена и Клеона, кроме того Фива, Танагра, Феспия и Асопида и еще Синопа, а с ней Орния и Халкида… Керкира была унесена Посейдоном на остров, названный ее именем Керкира. Она родила от Посейдона сына Феака, от которого получили свое название феаки. Сыном Феака был Алкиной, доставивший Одиссея на Итаку» (та же версия в сочинении Павсания (ок. 110 – ок. 180 гг. н. э.) «Описание Эллады»). Прежде чем заняться Одиссеем вплотную, отметим еще пару моментов. Первый – что, по одному из вариантов, именно Керкира стала местом знаменитой гигантомахии – борьбы богов-олимпийцев и змееногих гигантов – порождений мстительной Геи (сюжет, известный по многим античным произведениям искусства, в первую очередь – Пергамскому алтарю). Второй связан с пребыванием на Керкире аргонавтов, возвращавшихся из своего знаменитого похода за золотым руном, о чем писал Аполлоний Родосский в 4-й песне своей «Аргонавтики».

Дело в том, что поначалу может создаться впечатление некоторой путаницы, ибо у Аполлония получается упоминание сначала Керкиры (с эпитетом «Черная»), «…Керкиру они проехали (как-то // Дочь там Асопа бог Посейдон дивно-кудрую деву // Поселил, Керкиру, вдали от пределов Флиунтских, // Полюбив, ее страстно). Тот остров, чернеющий, с моря // Видят всегда мореходы густым затененный весь лесом, // А потому и Керкирой зовут его, островом «Черным»…» – а потом эта Керкира начинает разниться от Феакиды, под которой имеется в виду, опять же, Керкира. Ясность вносит только Страбон, поскольку Черная Керкира – один из малых островов перед иллирийским берегом вместе с Апсиртидами, Кириктикой, Либурнидами, Иссой, Трагурием и Фаросом; «наша» же Керкира (под названием Коркира) показывается Страбоном перед эпирским берегом вместе с Сиботой. Разобравшись с этим, возвращаемся к Аполлонию и Феакиде. Гера Ириде говорит, чтоб та отдала приказание Эолу – богу-повелителю ветров – «чтоб он успокоил // В воздухе ветры, и пусть ни один из ветров не волнует // Моря пучин… Веет пусть одного лишь Зефира дыханье // К Феакиде пока они не придут Алкиноя». Потом Керкира явно предстает, как Феакида: «Остров один существует, – цветущий, большой, пред заливом // Он распростерт Ионийским среди Керавнийского моря, // И молвь идет: под ним серп лежит (вы простите, о, Музы, // Что древний сказ передам, хоть берет меня нехоть!), которым // Член детородный ссек у отца Крон жестокий. Другие ж // Говорят, что Део это серп, подрезающий колос. // В той земле когда-то давно ведь Део проживала // И сжинать хлебный злак из любви научила к Макриде (еще одно прозвание Керкиры – от μακρύ, что значит длинный. – Е.С.) // Там и Титанов она… (очевидно, в тексте пропуск. – Е.С.) Потому «Серпом» и зовется // Остров, пестун святой Феакийцев, – они ведь и сами // Род свой от крови Урана ведут, мужья Феакийцы. // И Арго после многих трудов, перед тем понесенных, // По ветру к ним пришел, Фринакийское море покинув. // И Алкиной и народ жертвой встретили всех сердцу милой, // Ласково их приняв, и весь град полон был ликованья». Вместе с аргонавтами на Керкиру прибыли и колхи, хотевшие забрать Медею, но та умолила о заступничестве царицу Арету, жену Алкиноя. Царь надумал – если Медея девственна – вернуть ее отцу, если нет – оставить Ясону. Так как молодых людей об этом заранее по-дружески уведомила Арета и до «официального» выноса решения царя у них была в запасе ночь, им ничего не оставалось, как спешным порядком, в пещере, оставить колхов ни с чем; а на острове потом Медея устроила алтари в благодарность Мойрам – богиням судьбы, и нимфам, в пещере которых и произошел брак Медеи с Ясоном. Павсаний делает следующее интересное добавление в своем «Описании Эллады»: «У эллинов есть поэма, называемая «Навпактии»; в ней написано, что после смерти Пелия Ясон из Иолка переселился в Коркиру и что старший сын его, Мермер, во время охоты на противолежащем материке был растерзан львицей».

Но, конечно же, прочнее всего Керкира ассоциируется с островом феаков (феакийцев) Схерией, куда, согласно поэме Гомера (VIII в. до н. э.) «Одиссея» был выброшен бурей после 10 лет скитаний знаменитый Одиссей, царь острова Итаки, герой Троянской войны. Сюжет широко известен, поэтому буквально пара слов – потерпевшего очередное кораблекрушение скитальца встречает царская дочь Навсикая, отводит во дворец отца, царя Алкиноя, где его радушно привечают; Одиссей первоначально хотел сохранить «инкогнито», однако выдал себя, когда царский эпический певец-аэд начал воспевать подвиги героев под Троей. Тогда Одиссей рассказал и о своих злоключениях (обратим внимание на один интереснейший момент, что вся фантастика поэмы – лестригоны, циклопы, превращения, спуск в царство мертвых, сирены и т. д. – не прямой авторский текст Гомера, а… всего лишь рассказ бывалого путника на пиру).

Можно было бы привести большое количество цитат с описанием города феаков и роскошного дворца Алкиноя, однако здесь, пожалуй, придется читателя несколько разочаровать, поскольку это были бы вовсе не описания Керкиры. Э.Д. Фролов справедливо указал в своей работе «Рождение греческого полиса», что Гомер использовал в описании города феаков хорошо ему знакомую малоазийскую Смирну (откуда он, предположительно, был даже родом), и этот тезис убедительно развила М.Ю. Лаптева в книге «У истоков древнегреческой цивилизации: Иония XI–VI вв. до н. э.», дополнив его, что описание собственно дворца Алкиноя соответствует дворцам современных Гомеру азиатских владык; сам поэт видеть их не мог, но Смирна, расположенная на берегу моря и являвшаяся важным торговым центром Эгеиды, разумеется, была полна людей, в первую очередь – купцов, которые вполне могли рассказать ее обитателям о варварской роскоши, к примеру, ассиро-вавилонских властителей, иудейских царей, да и поближе были примеры – фригийские и лидийские цари. Так что Схерия в описании Гомера – это гибрид малоазийского ионийского города, в котором стоял месопотамский дворец.

Однако само ее географическое положение близ Итаки и свидетельства еще времен Античности (см. выше, например, цитаты из Страбона и Диодора Сицилийского, да и идентификацию Аполлония Родосского острова царя Алкиноя с «Серпом»), не говоря уж о народных преданиях, возраст которых указать трудно, единодушно свидетельствуют в пользу того, что Гомер имел в виду именно Керкиру. Та же народная молва связывает с данным эпосом несколько мест на острове. Первое – Эрмонэс, на западном побережье Керкиры, практически напротив одноименного города и столицы острова – Керкиры, расположенного на берегу восточном. Якобы к Эрмонэс и прибило потерпевшего кораблекрушение Одиссея после отплытия с Огигии – острова нимфы Калипсо. Логично, если учесть, что Одиссей направлялся на родину с запада (остров чаровницы Калипсо большинством «гомероведов» ныне относится к берегам Морокко – не случайно, видимо, режиссер Кончаловский в своей экранизации «Одиссеи» сделал нимфу темнокожей; будем надеяться, что он это осуществил не из полоумной западной толерантности, «благодаря» которой теперь даже королева Англии Маргарита Анжуйская, жена Генриха VI, в сериале «Пустая корона» по историческим хроникам У. Шекспира представлена негритянкой). Правда, кое-кто (и среди них – известнейший византийский историк Прокопий Кесарийский (м. 490 и 507 – после 565 г. н. э.) стремится видеть Огигию в одном из близрасположенных с Керкирой трех островов Дапондии – Нисие – Отони; всерьез заниматься опровержением этой версии мы не будем, поскольку в этой главе все наши расследования и заключения являются чисто умозрительными (кому же в ум взбредет самоотверженно доказывать существование Огигии именно у берегов Марокко, да еще с нимфой на ней!), однако скептически заметим, что, живи Одиссей рядом с Керкирой, от которой и до Итаки рукой подать, вряд ли он усидел бы там 7 лет. Прокопий пишет в своей «Войне с готами»: «Начиная от пролива Харибды вплоть до Керкиры, не встречается ни одного населенного острова, так что я, не раз бывая тут, недоумевал, где же здесь мог бы находиться остров Калипсо. В этом море я нигде не видал ни одного острова, кроме трех, находящихся недалеко от земли феаков, так приблизительно на расстоянии трехсот стадий, близко один от другого, очень небольших; на них нет ни поселений людей, нет животных и вообще ничего другого. Эти острова называются теперь Отонами. И можно было бы сказать, что тут была Калипсо и потому‐то Одиссей мог достигнуть феакийской земли, как находящейся не очень далеко, или на плоту, как говорит Гомер (Одисс. V, 33), или каким‐либо другим способом без всякого корабля. Но да будет мне дозволено сказать об этом так, как мне представляется. Говоря о древнейших событиях, нелегко все передать с такой точностью, чтобы оно соответствовало истине, так как долгое время не только обычно меняет имена местностей, но по большей части и предания, связанные с этими местами».

Место встречи Одиссея с Навсикаей «оспаривает» Палеокастрица, расположенная немного севернее Эрмонэс. Имеющиеся там монастырь и византийская крепость еще дадут возможность вернуться к этому месту при более серьезном разговоре, пока же завершаем мифологическую часть тем, что та же Палеокастрица претендует еще на один сюжет из «Одиссеи» – об окаменевшем корабле феаков, сначала доставившем Одиссея на родину, но по возвращении к Схерии обращенном в камень разгневанным богом морей Посейдоном – давним преследователем царя Итаки. Гомер пишет: «Но земли колебатель, // Помня во гневе о прежних угрозах своих Одиссею, // Твердому в бедствиях мужу, с такой обратился молитвой // К Зевсу: «О Зевс, наш отец и владыка, не буду богами // Боле честим я, когда мной ругаться начнут феакийцы, // Смертные люди, хотя и божественной нашей породы; // Ведал всегда я, что в дом свой, немало тревог испытавши, // Должен вступить Одиссей; я не мог у него возвращенья // Вовсе похитить: ты прежде уж суд произнес свой. // Ныне ж его феакийцы в своем корабле до Итаки // Спящего, мне вопреки, довезли, наперед одаривши // Золотом, медью и множеством риз, драгоценно-сотканных, // Так изобильно, что даже из Трои подобной добычи // Он не привез бы, когда б беспрепятственно в дом возвратился». // Гневному богу ответствовал туч собиратель Кронион: // «Странное слово сказал ты, могучий земли колебатель; // Ты ль не в чести у богов, и возможно ль, чтоб лучший, // Старший и силою первый не чтим был от младших и низших? // Если же кто из людей земнородных, с тобою не равных // Силой и властью, тебя не почтит, накажи беспощадно. // Действуй теперь, как желаешь ты сам, как приятнее сердцу». // Бог Посейдон, колебатель земли, отвечал Громовержцу: // «Смело б я действовать стал, о Зевес чернооблачный, если б // Силы великой твоей и тебя раздражить не страшился; // Ныне же мной феакийский прекрасный корабль, Одиссея // В землю его проводивший и морем обратно плывущий, // Будет разбит, чтоб вперед уж они по водам не дерзали // Всех провожать; и горою великой задвину их город». // Гневному богу ответствовал так Громовержец Кронион: // «Друг Посейдон, полагаю, что самое лучшее будет, // Если (когда подходящий корабль издалека увидят // Жители града) его перед ними в утес обратишь ты, // Образ плывущего судна ему сохранивши, чтоб чудо // Всех изумило; потом ты горою задвинешь их город». // Слово такое услышав, могучий земли колебатель // В Схерию, где обитал феакийский народ, устремился // Ждать корабля. И корабль, обтекатель морей, приближался // Быстро. К нему подошед, колебатель земли во мгновенье // В камень его обратил и ударом ладони к морскому // Дну основанием крепко притиснул; потом удалился. // Шумно словами крылатыми спрашивать стали друг друга // Веслолюбивые, смелые гости морей феакийцы, // Глядя один на другого и так меж собой рассуждая: // «Горе! Кто вдруг на водах оковал наш корабль быстроходный, // К берегу шедший? Его уж вдали различали мы ясно». // Так говорили они, не постигнув того, что случилось. // К ним обратился тогда Алкиной и сказал: «Феакийцы, // Горе! Я вижу, что ныне сбылося все то, что отец мой // Мне предсказал, говоря, как на нас Посейдон негодует // Сильно за то, что развозим мы всех по морям безопасно. // Некогда, он утверждал, феакийский корабль, проводивший // Странника в землю его, возвращался морем туманным, // Будет разбит Посейдоном, который высокой горою // Град наш задвинет. Так мне говорил он, и все совершилось. // Вы ж, феакийские люди, исполните то, что скажу вам: // С этой поры мы не станем уже по морям, как бывало, // Странников, наш посещающих град, провожать; Посейдону ж // В жертву немедля двенадцать быков принесем, чтоб на милость // Он преклонился и града горой не задвинул великой». // Так он сказал, и быков приготовил на жертву объятый // Страхом народ; и, усердно молясь Посейдону-владыке, // Все феакийские старцы, вожди и вельможи стояли // Вкруг алтаря…» И вот в довольно живописной скале – островке Коловри у Палеокастрицы и видят тот самый окаменевший корабль; при этом приходится домысливать, исходя из текста и всего происшествия, что именно в Палеокастрице была столица феаков. Поэтому большую популярность обрела версия, что окаменевший корабль находится как раз недалеко от так называемой Старой Керкиры – античного города, расположенного совершенно рядом с ныне существующим городом Керкирой. На юге последнего – местечко Канони (названное так из-за стоящей там на почетном месте ушаковской пушки – по-гречески κανόνι), напротив него – островок с Влахернским монастырем, а чуть поодаль – островок Пондикониси (с переводе с греческого ποντικός, ποντίκι – «мышь», а ποντικίσιος – «мышиный») с поздневизантийским храмом (обо всем этом позднее будет сказано подробнее) – вот якобы этот мышиный остров и есть окаменевший корабль феаков. Главное, на своем месте, рядом с античной столицей. Однако нельзя не отметить, что сочетания западного побережья прибытия Одиссея и восточного града Алкиноя на месте нынешней столицы острова не происходит, иначе бедной царевне Навсикае пришлось бы отправляться на стирку белья поперек всего острова… Наконец, Прокопий говорит о третьем месте – очевидно, Кассиопи, где, как надо понимать из текста, в его время (VI век н. э.), видимо, стоял искусственно созданный легендарный корабль (правда, во время Одиссея Кассиопи еще не существовало, ибо возникновение этого поселения относится, по разным версиям, к III–II вв. до н. э. (об этом см. ниже главы 8–9): «Корабль, сделанный из белого камня, который в земле феаков стоит у их берега, как некоторые думают, и есть тот самый корабль, который доставил Одиссея в Итаку, после того как феаки гостеприимно приняли Одиссея. Но этот корабль не монолитный, но составлен из многих камней и на нем высечена надпись, которая совершенно точно заявляет, что он поставлен одним из купцов в давние времена как посвящение Зевсу‐Касию. Некогда жители этой страны почитали Зевса‐Касия; поэтому и город, в котором стоит этот корабль, до этого времени называется Касопа».

Своеобразной данью древнегреческой мифологии стал дворец Ахиллион, выстроенный на острове в 1889–1891 гг. австро-венгерской императрицей Елизаветой (1837–1898 гг.), более известной, как Сисси. Само название говорит о том, что дворец посвящен любимому герою романтической супруги Франца Иосифа (1830–1916 гг., правил с 1848 г.) – Ахиллу, в трагической преждевременной смерти которого Сисси видела отражение такой же кончины своего единственного сына, кронпринца Рудольфа (1858–1889 гг., найден мертвым в охотничьем домике близ Вены вместе со своей любовницей венгерской дворянкой Марией Ветцерой), чей прах она перевезла в Ахиллион. Небольшое трехэтажное здание, построенное по проекту итальянских архитекторов Рафаэля Карито и Антонио Лади, причудливо сочетает венскую дворцовую архитектуру и классические греческие ордера. Также и отделка включала в себя многочисленные античные мотивы. Несмотря на то, что позднее дворец был фактически разграблен, кое-что уцелело – статуи античных богов Зевса и Геры при входе на лестницу, элементы отделки и отдельные предметы интерьера, часовня с богослужебными предметами, подаренными Сисси Папой Пием IX (1792–1878 гг., на кафедре с 1846), бюсты античных философов и писателей, статуи муз и Граций, ряд статуй снаружи, картина с Одиссеем и Навсикаей и, конечно же, шедевры, связанные с Ахиллом – картина «Триумф Ахилла» (или «Торжествующий Ахилл», 1892 г.) и статуя умирающего Ахилла в саду (1884 г., изначально находилась в Вене). «Одиссей и Навсикая» принадлежит кисти баварского художника Людвига Фирса и отображает следующие строки Гомера: разбуженный игрой Навсикаи и ее служанок, «…из чащи кустов Одиссей осторожно // Выполз; потом жиловатой рукою покрытых листами // Свежих ветвей наломал, чтоб одеть обнаженное тело. // Вышел он – так, на горах обитающий, силою гордый, // В ветер и дождь на добычу выходит, сверкая глазами, // Лев; на быков и овец он бросается в поле, хватает // Диких оленей в лесу и нередко, тревожимый гладом, // Мелкий скот похищать подбегает к пастушьим заградам. // Так Одиссей вознамерился к девам прекраснокудрявым // Наг подойти, приневолен к тому непреклонной нуждою. // Был он ужасен, покрытый морскою засохшею тиной; // В трепете все разбежалися врозь по высокому брегу. // Но Алкиноева дочь не покинула места. Афина // Бодрость вселила ей в сердце и в нем уничтожила робость. // Стала она перед ним…»

На картине австрийского художника Франца Маца запечатлен эпизод, когда Ахилл объезжает стены Трои на колеснице, к которой привязан труп поверженного им в поединке величайшего троянского героя Гектора. Художник практически «дословно» следовал Гомеру: «…на Гектора он недостойное дело замыслил: // Сам на обеих ногах проколол ему жилы сухие // Сзади от пят и до глезн и, продевши ремни, к колеснице // Тело его привязал, а главу волочиться оставил; // Стал в колесницу и, пышный доспех напоказ подымая, // Коней бичом поразил; полетели послушные кони. // Прах от влекомого вьется столпом; по земле, растрепавшись, // Черные кудри крутятся; глава Приамида по праху // Бьется, прекрасная прежде; а ныне врагам Олимпиец // Дал опозорить ее на родимой земле илионской! // Вся голова почернела под перстию. Мать увидала, // Рвет седые власы, дорогое с себя покрывало // Мечет далеко и горестный вопль подымает о сыне. // Горько рыдал и отец престарелый; кругом же граждане // Подняли плач; раздавалися вопли по целому граду. // Было подобно, как будто, от края до края, высокий // Весь Илион от своих оснований в огне рассыпался!» Скульптура, изваянная немцем Эрнстом Густавом Хертером, изображает момент, когда смертельно раненный Ахилл, уже полулежа, пытается извлечь из пятки (единственного его уязвимого места) поразившую его отравленную стрелу троянского царевича Париса. В «Илиаде» это уже не описано, но было известно всей античной Греции – см. у Еврипида (ок. 480–406 гг. до н. э.) в «Гекубе»: «Отведите // К Ахиллову костру меня, колоть // Гекубу нет запрета вам. Не ею ль // Парис зачат, чья горькая стрела // Рожденного Фетидой уложила?», или, позднее, у Овидия в «Метаморфозах» (конец книги 12); прямо или опосредованно, с гибелью Ахилла был связан Аполлон, который либо умело направил стрелу Париса, либо сам убил греческого героя, приняв облик троянского царевича (см. у Софокла (ок. 496–406 гг. до н. э.) в «Филоктете»: «Ужели смерть познал Пелеев сын? – Да, он убит – не человека дланью: // Его сам Феб стрелою поразил»).

10 сентября 1898 г. Сисси была заколота в Женеве итальянским анархистом Луиджи Лукени; овдовевший Франц Иосиф перевез останки сына Рудольфа с Корфу в Вену, а у Ахиллиона появился новый хозяин – германский кайзер Вильгельм II (1859–1941 гг., правил в 1888–1918). В соответствии со своим бурлящим немецким духом он переместил умирающего Ахилла с глаз подальше и воздвиг бронзового 5,5‐метрового Ахилла-победителя работы немца Иоганна Гётца с надписью на пьедестале по-древнегречески: «Этого Ахилла, сына Пелея, установил повелитель великих немцев Вильгельм, для того, чтобы его помнили потомки» (в Первую мировую войну надпись сбили). Интересно было обнаружить данные, связавшие этот дворец с плаванием новейшего русского броненосного крейсера «Адмирал Макаров» в 1910 г., в написанной и изданной в 1912 г. в Кронштадте его офицерами книге о своем корабле. В разделе «Плавание крейсера «Адмирал Макаров» за 1908–1910 гг.» лейтенант фон Эссен записал: «20 апреля (1910 г. – Е.С.) крейсер снялся с якора (с Фалерского рейда. – Е.С.) и вышел на Корфу, где пребывала любимый Шеф, Королева Греции (Ольга Константиновна. – Е.С.). 21 апреля под вечер крейсер отдал якорь на рейде цветущего острова, против дворца, на балконе которого Ее Величество встречала своего гостя. Пять суток, проведенных в Корфу, промелькнули мгновенно. Ее Величество изволила так милостиво и сердечно встретить свой корабль, что воспоминания об этих днях никогда не исчезнут из сердец личного состава «Адмирала Макарова». Ее Величество изволила неоднократно бывать на крейсере, присутствовала на воскресном богослужении, завтракала, совершила с командиром и офицерами экскурсии в роскошный парк дворца и во дворец Императора Вильгельма Ахиллеиона, приглашала во дворец и на торжественное богослужение во дворцовую церковь, где офицерам были отведены почетные места по правую сторону трона. 26 апреля Ее Величество перешла на яхту «Амфитрита», которая в 11 ч вечера снялась с якоря. «Адмирал Макаров» снялся одновременно и до рассвета конвоировал яхту. 28 апреля в 5 ч утра крейсер вошел в Судскую бухту на острове Крит». Крейсер зашел на Корфу и на обратном пути – «14 августа пришло приказание из России вступить в состав судов Балтийского отряда, находившегося в Средиземном море. Того же числа телеграфное предписание начальника бригады требовало выхода крейсера на Корфу для ожидания дальнейших распоряжений. Во исполнение этого предписания «Адмирал Макаров» вышел на следующий день. 19 августа, ночью, в назначенном рандеву у острова Кацца в Адриатическом море состоялась встреча с отрядом. Головным шел линейный корабль «Цесаревич» под брейд– вымпелом Великого Князя Николая Николаевича, затем «Рюрик», «Богатырь» и концевым «Адмирал Макаров». Отряд шел в Антивари в Черногории на 50‐летний юбилей Короля Черногории Николая I». Скоро, впрочем, стало не до парадных визитов, с началом Первой мировой войны «Адмирал Макаров» воевал на Балтике. Эта же война привела дворец кайзера на Корфу в упадок и разорение – в здании располагался госпиталь, предоставленный греческим правительством французским и интернированным на острове сербским солдатам, и морг; после войны – сиротский приют для армянских беженцев из Турции, во Вторую мировую – вновь госпиталь, уже итало-немецкий, и вместе с тем штаб стран оси, потом казино, наконец, музей, созданный стараниями немецкого барона Рихтхофена… Многое было утрачено, официально распродано и разворовано, но кое-что и осталось, да и барон очень активно осуществил поиски и выкуп покинувших было Ахиллион экспонатов, включая некоторые личные вещи императрицы и кайзера; нельзя не упомянуть о солдафонском быте Вильгельма, который даже стул себе приказал сделать в форме седла. Так в относительно недавнее время древняя мифология переплелась с историей. К последней и настало самое время обратиться.

Как пишет современный греческий историк Алкестис Специэри-Хорэми в своей книге «Ancient Kerkyra», Керкира была заселена уже в период палеолита (30 000—7000 гг. до н. э.), чему имеются археологические подтверждения, особенно в юго-западной части острова. Старейшее поселение Керкиры – Сидари – расположено на севере острова и датируется 6000 г. до н. э. Оно продолжало существовать в бронзовый век (3000–1000 гг. до н. э.), вместе с тем в то же время возникли поселения на северо-западной части острова – Кефали, Афиона и Эрмонэс. Оставя в стороне полулегендарных феаков, зададимся вопросом, каким же было автохтонное население Керкиры до периода греческой колонизации? Вопрос непростой, учитывая расположение острова на своеобразном перекрестке греко-италийско-иллирийских культур. Однако кое-что по этому поводу прояснить можно. Отсутствие микенских поселений позволяет Специэри-Хорэми утверждать, что «…люди, жившие на Керкире в доисторический период, породили собственную оригинальную культуру, сходную с апулийской в Южной Италии и совершено четко различающуюся от современной ей культуры Южной и Восточной Греции. Первыми обитателями [Керкиры], согласно древнему географу Страбону, были либурны, знаменитые моряки, возможно, иллирийского происхождения (пер. – Е.С.)». Действительно, Страбон пишет в связи с основанием Сиракуз в Сицилии: «Сиракузы основал Архий, который отплыл из Коринфа около того времени, когда были основаны поселения в Наксосе и Мегаре. Одновременно с Мискеллом прибыл в Дельфы, как передают, и Архий, а когда они вопросили оракул, бог отвечал им вопросом: что они выбирают – богатство или здоровье? Архий избрал богатство, а Мискелл – здоровье. Таким образом, первому бог предоставил основать Сиракузы, а последнему – Кротон. И, действительно, случилось так, что кротонцы поселились в весьма здоровом городе… а Сиракузы достигли такого благосостояния, что имя жителей города вошло в поговорку о людях весьма состоятельных, гласящую: «Им не хватит и десятой доли достояния сиракузян». Когда Архий затем отплыл в Сицилию, он оставил Херсикрата из рода Гераклидов с частью своих людей помочь заселить современную Керкиру, прежде называвшуюся Схерией. Однако Херсикрат изгнал занимавших остров либурнов, сам заселил его, а Архий высадился в Зефирии. Там он нашел каких-то дорян, прибывших из Сицилии и отставших от тех, кто основал Мегару. Архий принял их к себе и вместе с ними основал Сиракузы».

Итак, есть основания утверждать, что исконными жителями Керкиры были либурны, отважные моряки и пираты – Секст Юлий Фронтин (ок. 30—103 гг. н. э.) в своем трактате о военных хитростях «Стратегемы» описывает такую проделку либурнов: «Либурны, занимая мелководье, выставили из воды только головы, внушив таким образом неприятелю представление, что там – глубокое место; преследовавшая их трирема села на мель и была захвачена»; в римском флоте был тип легкого боевого корабля под названием либурна, изобретение которого приписывалось этому народу. Страбон не совсем точен, «сменяя» их напрямую коринфянами. Была историческая эпоха – весьма непродолжительная, может, ее лучше даже назвать историческим моментом, в VIII в. до н. э. – когда Керкиру колонизировали жители города Эритры, что на острове Эвбея (греческий историк Катерина Канда-Кицу датирует эвбейскую колонизацию 775–750 гг. до н. э.). Единственный дошедший до нас античный источник, подтверждающий этот факт – работа Плутарха (ок. 46 – ок. 127 гг. н. э.) под названием «Греческие вопросы», где сказано: «11. Кто такие «испращенные»? Эретрийцы колонизовали остров Керкиру, а когда Харикрат приплыл с войском из Коринфа и победил их в бою, они взошли на корабли и отправились на родину. Однако соотечественники, прослышав о случившемся, не пустили их в Эретрию и не давали сойти на берег, бросая из пращи камни. Не имея возможности ни убедить, ни осилить многочисленных и неумолимых сограждан, они отплыли во Фракию и заняли там место, где раньше будто бы жил Мефон, предок Орфея, и город свой назвали Мефона. А соседи прозвали переселенцев «испращенными». Частично это подтверждает тот же Страбон, упоминая, что на Керкире была местность под названием Эвбея. Свое поселение первые колонисты основали близ бывшей гавани Хилеан Старой Керкиры (ныне – озерцо-лагуна Халикиопулос близ аэропорта; вторая гавань античного города Керкира, названная в честь полумифического царя Алкиноя, ныне обратилась в сушу).

Описанное Страбоном поселение коринфян на Керкире относится к 734 г. до н. э. Изгнав эвбейцев, они обосновались на месте их поселения, впоследствии расширив его на современный полуостров Канони. Благоприятное географическое положение, о котором уже не раз был упомянуто ранее, не только привело к быстрому обогащению керкирян через торговлю, но и рождению мощного флота, что вполне логично. В довольно скором времени Керкира сама начала осваивать эпирское побережье, обустраивая колонии. Такой экономический подъем, с одной стороны, подстегивал в Коринфе алчную страсть поживиться за счет столь внезапно разбогатевшей «дочки», но у той в свою очередь оказался весьма строптивый нрав, и корыстолюбивая назойливая опека «матери» была ей вовсе не нужна. «Отец истории» Геродот (ок. 484 – ок. 425 гг. до н. э.) прямо пишет: «С тех пор как коринфяне основали поселение на острове Керкире, они, несмотря на племенное родство, жили в постоянной вражде с керкирянами». 660 или 680 годом до н. э. датируется Фукидидом (ок. 460 – ок. 400 гг. до н. э.) первое военное столкновение флотов Керкиры и Коринфа, примечательное тем, что это была первая «классическая» морская битва греческого междоусобия: «Древнейшая морская битва, как нам известно, произошла у коринфян с керкирянами (а от этой битвы до того же времени (т. е. Пелопоннесской войны 431–404 гг. до н. э. – Е.С.) прошло около двухсот шестидесяти лет)». Геродот предлагает нам следующий рассказ об одном из первых конфликтов Керкиры с Коринфом, связанных с именем коринфского тирана Периандра (ум. в 527 г. до н. э., правил с 627 г. до н. э.); для связности рассказа фрагменты повествования Геродота будут расставлены в иной последовательности, нежели у достопочтенного древнего автора.

«Когда Периандр убил свою супругу Мелиссу, то, кроме этой беды, поразила его еще и другая. Было у него от Мелиссы двое сыновей семнадцати и восемнадцати лет. Дед их по матери Прокл, тиран Эпидавра, вызвал юношей к себе и обласкал их (как это и естественно, ведь они были детьми его дочери). При расставании, провожая их, дед сказал: «Знаете ли вы, дети, кто умертвил вашу мать?» Старший юноша вовсе не обратил внимания на эти слова, а младший, по имени Ликофрон, принял их так близко к сердцу, что, возвратившись в Коринф, не здоровался с отцом, как с убийцей матери, не говорил с ним и не отвечал на его вопросы. В конце концов Периандр распалился на сына страшным гневом и изгнал его из дома. А, изгнав [младшего] сына, Периандр стал расспрашивать старшего, о чем с ними говорил дед. Тот рассказал отцу, как ласково с ними обошелся дед, а о словах Прокла при расставании не упомянул, так как не понял их смысла. Периандр же возразил на это: невозможно, чтобы дед не намекнул им на что‐нибудь, и продолжал настойчиво расспрашивать сына. Наконец юноша вспомнил и передал ему слова деда. Периандр же понял смысл и пожелал в полной мере показать сыну строгость. Он послал вестника в дом, где жил изгнанный сын, и запретил [хозяевам] принимать юношу. Теперь, куда бы ни приходил Ликофрон, отовсюду его прогоняли, так как Периандр грозил [карой] людям, приютившим сына, и приказывал изгонять его. Так вот, постоянно гонимый, он, наконец, пришел в дом друзей, которые хотя и со страхом, но все же дали ему приют, как сыну Периандра. В конце концов Периандр повелел объявить через глашатая: всякий, кто примет [в дом] его сына или будет говорить с ним, должен уплатить священную пеню (определенную сумму денег) в святилище Аполлона. Поэтому‐то никто не желал больше говорить с изгнанником или давать ему приют в своем доме. Да и сам Ликофрон уже не пытался больше склонить кого‐нибудь к нарушению отцовского приказа, но терпеливо выносил свою участь, скитаясь под портиками Коринфа. На четвертый день [после этого] Периандр увидел сына, немытого и голодного, и сжалился над ним. Подавив свой гнев, тиран подошел к Ликофрону и сказал: «Сын мой! Что тебе милее: твое нынешнее положение или власть и богатства, которые теперь мои, но будут твоими, если ты подчинишься отцовской воле? Ты, сын мой, наследственный владыка «блаженного» Коринфа, избрал, однако, жалкую жизнь нищего, восстав в гневе на того, кто менее всего должен вызывать твой гнев. Если, действительно, случилась у нас беда, из‐за чего ты питаешь подозрение, то это также и моя беда: меня она касается ближе всего, потому что я ее виновник. Но теперь, когда ты изведал, насколько лучше возбуждать зависть, чем сожаление, и что такое распалиться гневом на родителей и на владык, то вернись в отчий дом!» А Ликофрон только ответил отцу: отец должен уплатить священную пеню богу [Аполлону] за то, что разговаривал с ним. Тогда Периандр понял, как неисправимо зло и как неодолимо оно в его сыне, и отослал Ликофрона на корабле с глаз своих в Керкиру, которая тогда также была ему подвластна. А, отправив сына, Периандр пошел войной на своего тестя Прокла, главного виновника его несчастий. Он завоевал Эпидавр и самого Прокла захватил в плен живым. Когда со временем, достигнув преклонного возраста, Периандр убедился, что не в силах больше управлять городом, он послал на Керкиру за Ликофроном, чтобы передать ему власть. Ведь своего старшего сына Периандр считал неспособным [к управлению] из‐за его слабоумия. Ликофрон, однако, даже не удостоил ответом отцовского посланца. Периандр же, искренне полюбивший юношу, вторично послал за ним свою дочь, сестру юноши, думая, что тот хоть ее‐то послушает. А та приехала и сказала: «Брат! Неужели ты предпочитаешь отдать власть в чужие руки и позволишь расхитить отцовское добро, вместо того чтобы возвратиться и самому владеть всем? Вернись домой, перестань терзать себя. [Ложная] гордость – это плохое качество. Не исправляй беду бедою. Многие ведь отдают предпочтение [гуманному] духу закона перед его буквой, но многие также, добиваясь материнской доли [наследства], теряют отцовскую. Царская власть таит в себе опасности; ведь многие жаждут ее, а отец уже дряхлый старик. Не отдавай своего достояния чужим!». Так сестра приводила ему по отцовскому внушению самые веские доводы. А брат отвечал, что не приедет в Коринф, пока знает, что отец жив. Когда она передала такой ответ Ликофрона, Периандр в третий раз послал вестника объявить, что сам готов жить на Керкире, Ликофрон же должен приехать в Коринф и наследовать царскую власть. Сын согласился на это. Тогда Периандр стал готовиться к отплытию на Керкиру, а сын его – в Коринф. Однако керкиряне, услышав об этих замыслах, умертвили юношу, для того чтобы Периандр не приезжал на их остров. За это‐то Периандр и хотел отомстить керкирянам».

«Периандр, сын Кипсела, отправил 300 сыновей знатных людей с острова Керкиры в Сарды к Алиатту для оскопления. Когда же коринфяне с этими мальчиками на борту пристали к Самосу, то самосцы, узнав, зачем их везут в Сарды, сначала научили детей искать убежища в святилище Артемиды, а затем не позволили насильно вытащить «умоляющих о защите» из святилища. А когда коринфяне не хотели давать детям пищи, то самосцы устроили праздник, который справляют еще и поныне. Каждый вечер, пока дети оставались в святилище как умоляющие о защите, самосцы водили хороводы и пляски девушек и юношей и во время плясок ввели в обычай приносить лепешки из сесама с медом, чтобы дети керкирян могли уносить их и есть. Это продолжалось до тех пор, пока коринфские стражи не уехали с острова, оставив детей. Затем самосцы отвезли детей назад на Керкиру». Историк философии Диоген Лаэртский (2–3 вв. н. э.) в биографии Периандра (как-никак, коринфский тиран входил в семерку тех самых знаменитых древнегреческих мудрецов вместе с Фалесом Милетским, Солоном Афинским, Биантом Приенским и др. (список варьировался) кратко пересказывает противостояние тирана с керкирцами (так что нет нужды его здесь приводить), добавляя только одну новую деталь – что после того, как дети керкирцев были спасены самосцами, тиран «скончался от огорчения».

Интересно, что Периандр был не одинок среди тиранов, которых причисляли к легендарным семерым; в списках порой значились афинский тиран Писистрат и родосский тиран Клеобул. Причислялись они, конечно, не за тиранство, но за мудрые слова и мудрые дела – что отнюдь не означает, что все их слова и дела были мудрыми: ведь в одной из сентенций Периандр учил других сдерживать гнев, а сам? Так вот, Э.Д. Фролов пишет: «Тираны архаической поры, как правило, были выдающимися личностями… (Они осуществляли некоторые важные преобразования), постольку, конечно, поскольку этим обеспечивалась популярность их правления (отдельные административные реформы, меры по благоустройству городов, оборудование гаваней, координация колонизационного движения и проч.). При этом и государственная политика тиранов, и их личное поведение не были лишены – и в этом надо видеть знамение времени – известного, так сказать, частного рационализма. Недаром и их тоже, а не одних только законодателей и реформаторов, традиция изображает как людей, исполненных не только страсти и воли, но и выдающегося ума. Периандр и Писистрат по совокупности своей деятельности относились – по крайней мере некоторыми авторами – к числу семи мудрецов… (Правда), позитивный вклад тиранов в строение полисного государства, за немногими исключениями вроде Периандра, практически был ничтожен». Разумеется, причислять тиранов к мудрецам – практика порочная, и одним из первых против этого восстал велемудрый Платон (ок. 428–347 гг. до н. э.), выведя Периандра из собственного списка семерых древних мудрецов (в диалоге «Протагор») «…из-за своей ненависти к тиранам и тирании», по словам историка философии А.Н.Чанышева: явно Платон имел на то причины, безуспешно пытаясь построить из тирании сиракузских Дионисиев благодатное царство философов, за что Дионисий Старший продал надоевшего ему философа в рабство. С другой стороны, Платон «оставил» Клеобула… Но довольно об этом; к сожалению, древняя история Керкиры, насколько известно, весьма мало связана с историей античной философии, поэтому автор, воспользовавшись инцидентом с Периандром, немного злоупотребил вниманием благосклонного читателя, уклонившись в свои излюбленные дебри Философии. Вернемся к предметам куда более низким.

О постыдном промысле кастрации мальчиков свидетельствует тот же Геродот, рассказывая о мести педасийца Гермотима. Это случилось во время похода Ксеркса (519–465 гг. до н. э.) на Грецию (480 г. до н. э.). «Похвалив Артемисию, Ксеркс отослал своих сыновей с ней в Эфес. Ведь несколько его внебрачных сыновей было с ним в походе. Вместе с этими сыновьями царь отправил и их воспитателя Гермотима родом из Педас, самого главного из царских евнухов… Он отомстил за нанесенную ему обиду самой страшной местью, которую только я знаю. Гермотим был взят в плен врагами и выставлен на продажу в рабство. Купил его хиосец Панионий, который зарабатывал себе на жизнь постыднейшим ремеслом: он покупал красивых мальчиков, оскоплял их, приводил в Сарды или в Эфес на рынок и там перепродавал за большие деньги. У варваров же евнухи ценятся дороже, чем неоскопленные люди, из‐за их полной надежности во всех делах. Панионий оскопил уже много других мальчиков, так как этим ремеслом он жил, и, между прочим, и этого Гермотима. Впрочем, Гермотим не во всем был несчастлив: из Сард вместе с прочими дарами он прибыл к царю и спустя некоторое время достиг у Ксеркса наивысшего почета среди всех евнухов. Когда царь с персидским войском выступил в поход на Афины и находился в Сардах, Гермотим по какому‐то делу отправился на побережье в Мисию, в местность под названием Атарней, где живут хиосцы. Там он встретил Паниония. Гермотим узнал Паниония и долго ласково беседовал с ним, перечислив сначала все блага, которыми ему обязан. Затем он обещал Панионию сделать в благодарность много добра, если тот переселится с семьей в Атарней. Панионий с радостью согласился на предложение Гермотима и привез жену и детей к нему. Когда же Гермотим захватил в свои руки Паниония со всей семьей, то сказал ему вот что: «О ты, добывающий себе пропитание самым позорным ремеслом на свете! Какое зло я или кто‐нибудь из моих предков причинили тебе и твоим? За что ты превратил меня из мужчины в ничтожество? Ты думаешь, конечно, что твое преступление осталось тогда сокрытым от богов? Но боги по закону справедливости предали тебя за твои нечестивые деяния в мои руки. Поэтому не упрекай меня за кару, которую я тебе уготовлю». После этой злобной речи Гермотим велел привести четверых сыновей Паниония и заставил его отрезать у них детородные члены. Панионий был вынужден это исполнить. А после этого Гермотим принудил сыновей оскопить своего отца. Так постигло Паниония мщение Гермотима».

Так, благодаря этому рассказу Геродота, мы подошли к 480 г. до н. э. За прошедшее с тирании Периандра время Керкира освободилась от ига коринфян и продолжала торговать и богатеть; к 580 г. до н. э. город Керкира украсился великим дорическим храмом Артемиды, руины которого находятся около византийской церкви святых Феодоров (именно так, Тирона и Стратилата) близ поместья Мон Репо. Центр города располагался на прежнем месте, в районе Палеополиса (Мон Репо) и Анэмомилоса (у гавани Алкиноя); жилые дома концентрировались на западной части полуострова Канони, а в восточной (опять же, все на месте нынешнего Мон Репо), на возвышенностях – стояли святилища Геры (одно из древнейших на острове, датируется 620–600 гг. до н. э.), Аполлона и иных божеств (например, неизвестно, кому был посвящен дорический так называемый «храм в Кардаки», возведенный около 510 г. до н. э. – вероятно, лучший по сохранности среди античных храмов Керкиры). Кладбище разрасталось и вышло за пределы города в современный район Гарица. В это же время был возведен храм Аполлона в Роде, на севере острова. Чуть позже город «опоясался» мощными стенами – северная отделяла полуостров Канони от основного массива острова, южная разделяла Канони на две неравные части, оставляя треть полуострова на мысу за своими пределами (линия южных стен проходила сразу за святилищем Диониса, оставляя за своими пределами малое святилище Артемиды); от северных укреплений остались нижняя часть так называемой Восточной башни в храме св. Афанасия (предположительно охраняла вход в гавань Алкиноя) и у Св. Феодоров высится руина башни Нэрандзиха (в византийское время тоже перестроенная в храм Богоматери). Отношения с бывшей метрополией были в основном нехороши, однако случалось, что керкиряне и коринфяне сражались не только меж собой, но и плечом к плечу – например, ок. 492 г. до н. э., когда спасли родственных им сиракузян от притязаний тирана сицилийского города Гелы Гиппократа (правил в 498–491 гг. до н. э.); да и позже, в 344 г. до н. э., когда коринфский полководец Тимолеонт (ок. 411 – ок. 337 гг. до н. э.) отправился бить на Сицилию местных тиранов и карфагенян, из 10 находившихся в его распоряжении кораблей два предоставили керкиряне. Назревающий же греко-персидский конфликт заставил керкирян призадуматься, как быть и что делать. Афиняне, собирая антиперсидскую коалицию, послали послов и на Керкиру, как свидетельствует Геродот. Там решили соблюсти нейтралитет и все возможные приличия, чем, конечно, мало кого провели: «Керкиряне… дали послам один ответ, а поступили вот как… Керкиряне тотчас же обещали им прислать помощь и объяснили, что не допустят гибели Эллады. Ведь если Эллада будет разгромлена, то их также ждет рабство в первый же день. Их долг поэтому всеми силами помочь Элладе. Таков был внешне благопристойный ответ керкирян. Когда же пришло время выступить на помощь, они изменили свое намерение. Правда, они снарядили 60 кораблей и, едва выйдя в море, подошли к Пелопоннесу и бросили якорь у Пилоса и Тенара в Лакедемонской области в ожидании, как и Гелон, исхода войны. Керкиряне не рассчитывали на победу эллинов, а, напротив, были убеждены, что персидский царь решительно одержит верх и станет владыкой всей Эллады. Поступили они так преднамеренно, чтобы потом сказать персидскому царю: «Царь! Хотя эллины и пытались склонить нас к этой войне (наша военная сила и флот весьма велики, и мы можем выставить больше всего кораблей, по крайней мере после афинян), однако мы не пожелали сражаться против тебя и не проявили к тебе враждебности». Такой речью керкиряне надеялись выиграть больше других, что, как я думаю, пожалуй, им и удалось. Для эллинов же они сумели найти оправдание, которым и воспользовались. И действительно, в ответ на упреки эллинов, что они не оказали помощи, керкиряне отвечали: они снарядили‐де 60 триер, но из‐за этесийских ветров не смогли обогнуть Малею. Поэтому‐то они и не прибыли к Саламину и вовсе не из трусости не участвовали в этой битве. Так керкиряне старались обмануть эллинов». В итоге «…из эллинов, живущих на той стороне [Ионийского моря], только одни кротонцы (из Италии. – Е.С.) пришли с одним кораблем на помощь Элладе в опасности. Начальником этого корабля был Фаилл, трижды победитель на пифийских состязаниях». При этом, правда, нельзя не учитывать один момент: налицо всего лишь одно мнение, и оно не то что может быть сознательно предвзятым, но, однако, надо твердо помнить, что галикарнасец Геродот вообще-то любил Афины и восхищался Периклом и его деятельностью, так что его «проафинская» позиция в описании этого инцидента весьма явно может проглядывать. Были даже какие-то советские стихи: «Если слепо верить Геродоту…» Поэтому мы и Геродоту верим, но и жить исключительно чужим умом тоже не собираемся.

В общем, картина получилась такова, что, к сожалению, для керкирцев в такой ответственнейший исторический момент своя рубашка оказалась ближе к телу, и остров стал лишь молчаливым свидетелем того, как герой Саламина Фемистокл (ок. 524–459 гг. до н. э.) из-за интриг завистников бежал через него во враждебное Персидское царство, как свидетельствует Плутарх в его жизнеописании – из Аргоса Фемистокл «…переправился в Керкиру; этому городу он когда-то оказал услугу. У них с коринфянами был спор. Фемистокла они выбрали в судьи, и он примирил враждовавших, решив дело так, чтобы коринфяне уплатили двадцать талантов, а Левкадой чтобы обе стороны владели сообща, как их общей колонией. Оттуда Фемистокл бежал в Эпир (как добавляет Фукидид, «керкиряне… объявили, что не могут оставить его у себя из боязни навлечь на себя вражду лакедемонян и афинян, и переправили его на близлежащий материк». – Е.С.) – и далее в Малую Азию, где жил в почете какое-то время – но герой не посрамил своей славы, и когда персидский царь хотел заставить его вести войска на предавшую его родину, он, со своей стороны, предпочел испить смертную чашу, нежели отплатить неблагодарной Отчизне тем же. Керкире же, вольно или невольно, вскоре выпала печальная роль втянуть всю Грецию в междоусобие Пелопоннесской войны, повергнувшей Афины в прах, и в которой тысячи греков почти 30 лет губили друг друга на радость персидскому царю».

Город Эпидамн (ныне – албанский Дуррес, он же в разные периоды истории и при разных хозяевах Диррахий, Дураццо и Драч) был основан в 627 г. до н. э. на иллирийском побережье как колония усилиями керкирцев при «формальном благословении» коринфян (об этом см. ниже у Фукидида; в то же время Керкира основала в Иллирии колонии Аполлония и Анакторий, а также в Левке (остров Санта-Мавра); будущее предоставило ему играть роль яблока раздора поначалу между его основателями, а позже, как оказалось, и для всего греческого мира. Но особая специфичность этого конфликта заключалась в том, что в нем, как в матрешках – один конфликт с породившими его целями и желаниями словно помещался в другом, более крупном, и имевшем уже свои цели и желания, тоже куда более масштабные. Поясним: пока Керкира готовится к схватке с Коринфом за Эпидамн, сама Керкира с ее прекрасными гаванями и положением становится предметом вожделения не только Коринфа в союзе с Мегарами, но и Афин. Получилось, как всегда, по ленинскому принципу: «Политика есть концентрированное выражение экономики». После удачной войны с Персией хлебный рынок Малой Азии был для балканских греков практически закрыт; также стал проблемой ввоз малоазийских металлов, проследить который (с определенными перебоями, происходившими от войн) можно где-то с 1500 г. до н. э. вплоть до эпохи османской Турции. На Восток же через Малую Азию греки сбывали продукты своих ремесел. Итак, с развалом восточного рынка приходилось срочно переориентироваться на западный, в первую очередь итало-сицилийский. Оттуда как раз могли идти в Элладу зерно и металлы. Главным перевалочным пунктом при этом становилась, разумеется, Керкира. Также интересы Коринфа и Афин сталкивались по той же причине на севере, во Фракии и Македонии, что тоже не добавляло спокойствия греческому миру, равно как и политическое противостояние Афин, стремившихся к насаждению в греческом мире демократии, со Спартой, поддерживавшей там же олигархию. Говоря упрощенно, положение было, как накануне Первой мировой войны: все хотели воевать и надеялись на скорую и славную победу, нужно было только, чтоб к большому набору причин присоединился подобающий повод. В 1914 г. «рвануло» Сараево, в 435 г. до н. э. – Эпидамн.

Нашим главным и весьма обстоятельным информатором по данному конфликту выступит Фукидид – весьма посредственный стратег, ставший блестящим историком, очевидец и участник Пелопоннесской войны. Цитаты из его труда будут обширны, однако мы полагаем, что всегда ценнее обратиться к первоисточнику, нежели делать переложения и пересказы; в том и ценность таких дошедших до нас немногочисленных свидетельств из Античности, что они вообще смогли «дойти» и через тысячелетия донести до нас живую мысль древних. Итак…

«Есть по правую руку при входе в Ионический залив город Эпидамн. В соседней области живут тавлантии – варвары иллирийского племени. Город основали керкиряне, основателем же колонии был Фалий, сын Эратоклида, из рода Гераклидов, коринфянин, которого, по старинному обычаю, призвали из метрополии. В основании колонии приняли участие также некоторые коринфяне и другие дорийцы. С течением времени Эпидамн стал большим городом с многочисленным населением. Однако после многих лет междоусобных распрей город, гласит предание, понес тяжкий урон в какой-то войне с соседями-варварами и поэтому в значительной степени потерял свое былое могущество. Незадолго до этой войны народ изгнал из города главарей знатных родов, а те в союзе с варварами принялись грабить жителей города на суше и на море. Будучи в таком бедственном положении, горожане отправляют посольство в Керкиру, как в свою метрополию, с просьбой не покидать их на произвол судьбы, но примирить с изгнанниками и прекратить войну с варварами. Об этом послы и просили, воссев как молящие о защите в святилище Геры в Керкире. Керкиряне же не вняли просьбе послов, и те были вынуждены уехать, ничего не добившись.

Поняв, что им нечего ждать помощи от Керкиры, и не находя выхода из настоящего затруднения, эпидамняне отправили послов в Дельфы вопросить бога, не следует ли им отдать свой город под покровительство Коринфа, как их второй метрополии, и постараться получить оттуда помощь. Бог в ответ повелел отдать город под покровительство коринфян и признать их верховенство. Тогда эпидамняне прибыли в Коринф и по велению оракула отдали свою колонию под покровительство коринфян, ссылаясь на то, что основатель их города происходил из Коринфа. Затем они сообщили изречение оракула и просили не оставить их в беде и оказать помощь. Коринфяне по всей справедливости предоставили свою помощь эпидамнянам. Они полагали, что Эпидамн одинаково можно считать как их колонией, так и колонией керкирян; вместе с тем они обещали помощь и из ненависти к керкирянам, потому что те, будучи их колонистами, пренебрегали ими. И действительно, керкиряне на всенародных празднествах не предоставляли коринфянам установленных обычаем почестей и не давали ни одному коринфянину (как это было принято в прочих колониях) права первенства при жертвоприношениях. И вообще выказывали коринфянам свое пренебрежение, так как в то время Керкира по богатству стояла наравне с богатейшими эллинскими городами, да и к войне была подготовлена лучше других. Керкиряне гордились своим весьма сильным флотом и тем, что когда-то прежде на Керкире обитали славные мореходы феаки (по этой-то причине керкиряне придавали особое значение флоту и действительно были достаточно могущественны: в начале войны у них было 120 триер).

Итак, имея все основания упрекать керкирян, коринфяне охотно направили в Эпидамн просимую помощь: они предоставили право всем желающим отправиться туда колонистами и послали гарнизон из ампракиотов, левкадян и собственных граждан. Выступили они по суше в Аполлонию (одну из колоний коринфян) из опасения, как бы керкиряне не помешали им переправиться морем. Весть о прибытии в Эпидамн поселенцев и гарнизона, а также о том, что колония отдалась под покровительство коринфян, вызвала на Керкире сильное раздражение. Керкиряне тотчас же отправили в Эпидамн 25 кораблей и вскоре затем вторую эскадру и, угрожая, потребовали вернуть изгнанников и отослать назад коринфский гарнизон и поселенцев (на Керкиру между тем прибыли изгнанники-аристократы из Эпидамна: ссылаясь на могилы предков и на родственные связи, они молили керкирян вернуть их на родину). Однако эпидамняне все-таки не подчинились; тогда керкиряне в союзе с иллирийцами выступили на 40 кораблях в поход на Эпидамн, везя с собой изгнанников, чтобы вернуть их силой. Расположившись станом перед городом, керкиряне объявили через глашатая: «Всякий эпидамнянин или чужеземец может по желанию беспрепятственно покинуть город; в противном случае с ними поступят как с врагами». После того как эпидамняне не подчинились приказу, керкиряне начали осаду города, расположенного на перешейке.

Лишь только коринфяне от прибывших к ним вестников из Эпидамна узнали об осаде, они стали готовиться к походу, вместе с тем они пригласили всех желающих на основе справедливости и равноправия участвовать в основании колонии в Эпидамне. Если же кто из желающих отправиться еще не готов к отъезду, то может остаться, внеся в казну 50 коринфских драхм. Нашлось много как пожелавших ехать, так и внесших деньги. Затем коринфяне обратились к мегарцам с просьбой послать корабли для сопровождения на случай возможных помех со стороны керкирян. Мегарцы снарядили 8 кораблей, чтобы плыть вместе с коринфянами, жители Палы из Кефаллении – 4. Эпидавр, к которому они также обратились с просьбой, прислал 5 кораблей, гермионяне – 1, Трезен – 2, Левкада – 10, Ампракия – 9; у Фив же и Флиунта коринфяне просили денег, а у Элеи – кораблей без экипажей и денег. Сам Коринф снарядил 30 кораблей с тремя тысячами гоплитов.

Когда керкиряне узнали об этих приготовлениях, то прибыли в Коринф вместе с послами лакедемонян и сикионян (которых они взяли с собой) и потребовали от коринфян отозвать гарнизон и колонистов из Эпидамна, ибо у них нет права на Эпидамн. Если же коринфяне выставляют какие-либо притязания на этот город, то они, керкиряне, желали бы передать спор на суд тех городов в Пелопоннесе, с которыми обе стороны договорятся, и какой из сторон колония будет присуждена, та и должна владеть ею. Они согласны также предоставить решение дела дельфийскому оракулу. Войну они не хотят начинать. Если же коринфяне прибегнут к силе, заявили керкиряне, то они также будут вынуждены искать себе иных друзей, хотя бы и нежелательных, вместо тех, что у них есть теперь. Коринфяне же отвечали им: если керкиряне уведут свои корабли и варваров от Эпидамна, тогда они и будут обсуждать этот спор с ними. Но пока Эпидамн в осаде, им, коринфянам, не пристало здесь заводить тяжбы с керкирянами. Керкиряне возражали на это: если коринфяне уведут свои военные силы из Эпидамна, то они готовы сделать то же. Они согласны также на то, чтобы, оставаясь на прежних местах, заключить перемирие до решения дела в третейском суде.

Однако коринфяне не желали и слышать о подобных предложениях. Лишь только команда была посажена на корабли и союзники прибыли, они выслали вперед глашатая объявить войну керкирянам. Затем, подняв якоря, они на 75 кораблях с 2 000 гоплитов отплыли к Эпидамну, чтобы оружием решить спор с керкирянами. Командовали коринфской эскадрой Аристей, сын Пеллиха, Калликрат, сын Каллия, и Тиманор, сын Тиманфа, а во главе сухопутных войск стояли Архетим, сын Евритима, и Исархид, сын Исарха. Когда коринфская эскадра подошла к Актию в Анакторийской области, у входа в Ампракийский залив, где находится известное святилище Аполлона, керкиряне выслали навстречу глашатая в лодке с приказанием остановиться. Одновременно керкиряне начали сажать команду на свои корабли, отремонтировали старые суда, сделав их годными для плавания, и оснастили остальные. Когда глашатай передал, что их мирные предложения отвергнуты, керкиряне посадили команду на свои корабли (числом 80, потому что 40 кораблей осаждали Эпидамн) и в боевом порядке повернули на врага и вступили в сражение. Они одержали решительную победу, уничтожив 15 коринфских кораблей. В тот же самый день, по совпадению, керкирянам, осаждавшим Эпидамн, удалось принудить город к сдаче под условием, что чужеземцы будут проданы в рабство, а коринфяне в оковах будут ждать окончательного решения своей участи.

После этой морской битвы керкиряне воздвигли трофей на мысе Левкимме (что на Керкире), а потом казнили всех остальных пленников, попавших им в руки, кроме коринфян; коринфян же заключили в оковы. Позднее, после того как коринфяне и их союзники на кораблях возвратились на родину, керкиряне захватили господство над всеми водами в окрестных областях. Затем они отплыли к коринфской колонии Левкаде, разорили ее и предали огню Киллену, торговую гавань элейцев, за то, что те предоставили коринфянам корабли и денежные средства. (Возможно, именно эту стычку керкирян с элейцами имеет в виду Павсаний, когда пишет в «Описании Эллады» о галерее, которую «…элейцы называют Коркирской; они рассказывают, что коркирцы, вторгшись на кораблях в их страну… и что угнали часть их скота в качестве добычи; но, по их словам, элейцы захватили у коркирцев добычу, во много раз большую, и из десятой части этой добычи они выстроили эту галерею. Сооружена эта галерея в дорическом стиле и представляет две части: с одной стороны у нее идут колонны, обращенные к площади, а по другую – в другую сторону от площади» (если это даже и не тот самый случай, он тогда отлично показывает нелады керкирян с элейцами. – Е.С.). Таким образом, еще очень долго после морской битвы керкиряне господствовали на море и наносили морскими набегами урон союзникам коринфян. Ввиду тяжелого положения своих союзников коринфяне в начале следующего лета отправили эскадру и войско для охраны Левкады и прочих дружественных им городов и расположились лагерем у Актия и возле Химерия в Феспротии. Керкиряне также устроили стоянку своих кораблей и сухопутных войск напротив Левкиммы. Однако ни одна из сторон не решалась напасть, и обе эскадры простояли оставшуюся часть лета друг против друга, а с наступлением зимы возвратились домой».

Разумеется, такой исход войны не мог удовлетворить Коринф, и он начал деятельно готовиться к реваншу. Равно и керкиряне были обеспокоены этими приготовлениями; в итоге обе стороны обратились к могучим Афинам. Фукидид подробно пишет об этом в своей «Истории», приводя и сказанные при этом речи. И хотя сам древний автор вовсе не скрывает, что его «речи» вовсе не протокол – «Речи составлены у меня так, как, по моему мнению, каждый оратор, сообразуясь всегда с обстоятельствами данного момента, скорее всего мог говорить о настоящем положении дел, причем я держался возможно ближе общего смысла действительно сказанного» – мы приведем и их, поскольку эти литературные плоды Фукидида вполне соответствуют действительной обстановке и ходу дел, ибо Фукидид был, повторим снова, очевидцем и современником происходившего плюс к тому же у него был прекрасный аналитический талант. Как отметил относительно современный греческий поэт Яннис Рицос: «Вам больше скажет Фукидид сухой, чем изощренный Ксенофонт».

«Целый год, равно как и следующий после морской битвы, коринфяне, раздраженные неудачей, усердно готовились к войне с керкирянами. Они строили корабли и набирали за плату матросов из самого Пелопоннеса и из остальной Эллады, всеми силами стремясь подготовиться к морскому походу. Узнав об этих приготовлениях, керкиряне пришли в смятение; ведь они не состояли в союзе ни с одним из эллинских городов и не заключили союзного договора ни с афинянами, ни с лакедемонянами Поэтому они решили отправиться к афинянам, чтобы вступить с ними в союз и попытаться получить от них помощь. Когда это решение стало известно коринфянам, они также отправили посольство в Афины, опасаясь, что объединение морских сил афинян и керкирян не позволит закончить войну на желательных для коринфян условиях. На созванном по этому поводу чрезвычайном народном собрании в Афинах обе стороны выступили с речами. Керкиряне сказали следующее.

«Справедливо, афиняне, чтобы тот, кто просит помощи у другого, как мы теперь у вас (если он не вправе рассчитывать на вознаграждение за прошлые великие благодеяния или на союзные взаимоотношения), доказал, что удовлетворение его просьбы соответствует интересам тех, к кому он обращается, или, по крайней мере, не противоречит им и что эта помощь будет встречена с неизменной благодарностью. Если же проситель не сумеет в этом убедить, то не должен гневаться, если уйдет ни с чем. Ныне керкиряне послали нас просить о союзе, полагая, что смогут при нашем посредстве представить вам надежные гарантии того, что мы не останемся в долгу перед вами. К сожалению, наша прежняя политика нейтралитета по отношению к вам оказалась одинаково неблагоприятной для вашей готовности помочь нам и опасной для нас при настоящем положении вещей. Прежде мы добровольно никогда еще ни с кем не вступали в союз, а теперь сами пришли просить вас об этом, не имея союзников в предстоящей войне с коринфянами. И таким образом, то, что прежде мы считали благоразумной сдержанностью – именно не вступать в войну по воле других, состоя в союзе с чужим государством, – теперь обернулось безрассудством и стало источником нашей слабости. Правда, в последней морской битве мы одни своими силами разбили коринфян. Однако теперь, когда они собираются напасть на нас с гораздо более мощными силами, получив помощь из Пелопоннеса и из остальной Эллады, мы видим, что уже не можем одолеть врага один на один, а вместе с тем в случае поражения нам грозит опасность оказаться под их господством. Поэтому-то мы вынуждены обратиться за помощью к вам и к любому другому городу. Мы заслуживаем снисхождения, так как не из недоброжелательства, а скорее по ошибочному расчету придерживались ранее нейтралитета, а теперь решились отступить от прежней бездеятельности.

Если вы благосклонно примете нашу просьбу, то и для вас этот случай будет выгоден во многих отношениях. Прежде всего потому, что вы предоставите желанную помощь несправедливо обиженным, а не тем, кто причиняет вред другим. Затем потому, что, поддержав нас в тот момент, когда решается наша судьба, вы окажете нам благодеяние, память о котором никогда не изгладится. И наконец, потому, что мы обладаем сильнейшим после вашего флотом. Учтите, какая это редкая удача для вас и какой тяжелый удар для ваших врагов, когда держава, которую вы охотно привлекли бы на свою сторону даже за большие деньги и суля великую признательность, теперь сама по собственному почину обращается к вам. При этом она отдает себя в ваше распоряжение, не подвергая вас никакому риску и не вовлекая в расходы, приносит вам славу великодушия и, кроме того, благодарность ваших подзащитных и, наконец, усиливает вашу боевую мощь. Лишь немногим сразу когда-либо выпадала на долю такая удача, как вам, и лишь немногие, прося сейчас о помощи, смогут предоставить в случае нужды такую же защиту и почет, каких в настоящее время ожидают от вас. Что же касается войны (когда наши услуги, пожалуй, вам пригодятся), то жестоко ошибаются те, кто думает, что дело до войны не дойдет. Они не видят, что лакедемоняне стремятся к войне из страха перед вами и что коринфяне – ваши враги, столь влиятельные у них – только и думают сначала справиться с нами, чтобы потом напасть на вас. Коринфяне опасаются только, как бы мы из общей ненависти не встали вместе с вами плечом к плечу против них и как бы им не упустить хотя бы одной из двух возможностей: уничтожить нас или усилиться самим. Итак, наша общая задача – первыми напасть на них; мы предлагаем вам союз, а вы примите его: лучше сейчас предупредить их замыслы, чем противодействовать им потом.

Если же коринфяне скажут, что мы – их колонисты, и поэтому вы не вправе принимать нас, то да будет им известно, что всякая колония почитает свою метрополию, лишь пока та хорошо обращается с нею, если же встречает несправедливость, то отрекается от метрополии. Ведь колонисты выезжают не для того, чтобы быть рабами оставшихся на родине, а чтобы быть равноправными с ними. Несправедливость же поведения коринфян очевидна: ведь мы предложили спор об Эпидамне перенести в третейский суд. Но они вместо законного судебного разбирательства предпочли силой оружия добиваться своих притязаний. И пусть вам послужит уроком такое обращение с нами, их сородичами, чтобы вы не дали им провести себя хитростью и отказали в том, что они напрямик попросят. Ведь чем кто меньше раскаивается в своих одолжениях врагам, тем безопаснее он проживет.

Но вы даже не нарушите договора с лакедемонянами, если примете нас под защиту, так как мы не состоим ни в одном союзе. Ведь договор этот гласит: каждому эллинскому городу, который является нейтральным, разрешается примкнуть к тому или другому союзу. Недопустимо, чтобы коринфянам было позволено набирать корабельную команду не только из числа своих союзников, но и в остальной Элладе и даже в ваших собственных владениях, тогда как нам возбраняется вступать в открытый для всех союз и искать помощи где-либо в другом месте, а вам будет вменено в правонарушение, если вы согласитесь на нашу просьбу. Гораздо больше будет оснований у нас сетовать, если мы не убедим вас. Ведь нас, находящихся в опасности, и вовсе не врагов ваших, вы оттолкнете, тогда как коринфянам (хотя они недруги и нападают на вас) вы не только не станете чинить препятствий, но даже спокойно позволите усилить их боевую мощь в ущерб вашей державе. Это будет несправедливо. Вам следовало бы или запретить набор наемников в пределах вашей державы, или послать и нам помощь (на условиях, какие вам будут угодны); лучше же всего открыто принять нас в союз и помочь своим флотом. Это даст вам, как мы уже говорили, различные выгоды. Прежде всего, у нас с вами общие враги, а это самый надежный залог прочности союза; притом враги отнюдь не слабые, которые могут причинить своим противникам немало вреда. А так как предлагаемый нами союз – морской, а не сухопутный, то отказ от него для вас особенно нецелесообразен. Ведь вам следует по возможности не допускать, чтобы кто-либо другой, кроме вас, держал флот; если же вы не в состоянии этому помешать, то должны, по крайней мере, иметь на своей стороне того, у кого флот наиболее сильный.

Иной из вас сочтет эти наши предложения и в самом деле выгодными, но все же, хотя и убежденный нашими доводами, побоится нарушить договор. Но он должен понять, что такая боязнь, подкрепленная с нашей стороны силой, скорее устрашит врагов, уверенность же, опирающаяся только на верность договору (если нас не примут в союз), будет проявлением слабости, менее всего страшной могущественным врагам. Теперь дело идет уже не о Керкире, а о самих Афинах: плохую услугу оказывает Афинам тот, кто, тщательно обдумывая настоящее положение, все же не решается, ввиду предстоящей и почти что неизбежной войны, вступить в союз с нашим городом (а ведь дружба или вражда с ним имеет для вас величайшее значение). Действительно, местоположение Керкиры особенно благоприятно для плавания вдоль берегов Италии и Сицилии: оно позволяет закрыть доступ флоту, идущему оттуда на помощь пелопоннесцам, а наши морские силы – отправить в Италию и Сицилию, во многих других отношениях оно представляется также весьма выгодным. Короче говоря, вы должны понять и решить, что вам не следует покидать нас на произвол судьбы. Теперь ведь у эллинов есть только три значительных флота: ваш, наш и коринфский. Если вы допустите объединение двух последних флотов и если коринфяне нас покорят, то вам придется потом одновременно сражаться на море с керкирянами и пелопоннесцами. Если же вы примете нас в союз, то сможете, усилив свой флот нашими кораблями, успешно вести войну с ними». Так говорили керкиряне, а после них коринфяне сказали следующее.

«Так как керкиряне говорили здесь не только о приеме их в ваш союз, но объявили, будто мы обходимся с ними несправедливо и противозаконно ведем войну, то необходимо и нам, прежде чем обратимся к делу, сначала высказаться по этим двум пунктам. Вы узнаете тогда, будучи более надежно подготовлены, в чем наше требование, и поймете, что у вас есть убедительное основание отвергнуть их просьбу. По их утверждению, они никогда ни с кем не заключали союза из мудрой осторожности. Однако не из честных побуждений они поступали так, а по злому умыслу, так как не желали никого иметь союзником в своих неправых поступках или свидетелем, которого им пришлось бы стыдиться. Вместе с тем выгодное островное положение их города позволяет керкирянам в значительно большей степени быть судьями своих собственных злодеяний, так как они не связаны никакими союзными договорами. Сами они очень редко посещают гавани соседей, зато чужеземным кораблям приходится по необходимости весьма часто из-за непогоды заходить на Керкиру. И при таких обстоятельствах они еще выставляют на вид свой нейтралитет, направленный не к тому, чтобы не быть соучастниками чужих преступлений, а чтобы бесчинствовать самим. Там, где возможно, они открыто прибегают к насилию, а там, где представится удобный случай, они бесстыдно захватывают чужое. Если бы они были действительно столь добропорядочными людьми, как они это утверждают, то чем менее они уязвимы для своих соседей, тем больше могли бы выказать свои достоинства, руководствуясь справедливостью при устранении взаимных претензий.

В действительности же они вовсе не относятся добропорядочно ни к другим, ни к нам. Хотя они и наши колонисты, но с давних пор совершенно отделились и теперь даже воюют с нами, да еще утверждают в свое оправдание, что не для того выселились, чтобы терпеть от нас несправедливость и обиды. Мы же говорим: не для того и мы вывели колонию, чтобы керкиряне и их послы нагло оскорбляли нас, а чтобы стоять во главе их и пользоваться подобающим уважением согласно обычаю. По крайней мере, все остальные наши колонии оказывают нам этот почет, и колонисты нас очень уважают. Ясно, что если большинству мы пришлись по душе, то это доказывает, что и у керкирян нет оснований для недовольства. И мы не пошли бы войной против нашей собственной колонии, не встретив с ее стороны столь вызывающего пренебрежения. Но пусть даже мы в самом деле виноваты: керкирянам сделало бы честь считаться с нашим недовольством, а нам было бы стыдно применить силу, видя их скромность. В своем высокомерии, кичась богатством, керкиряне решили, что могут наносить нам всяческие обиды, и ныне силой захватили наш Эпидамн, о котором, пока он был в беде, они вовсе не заботились, а теперь держат в своей власти.

Далее, керкиряне утверждают, что были готовы заранее подчиниться решению третейского суда. Однако такое предложение имеет больший вес, если исходит не от того, кто сам находится в выгодном положении, а от того, кто, прежде чем взяться за оружие, ставит себя в равное положение с противником и на словах и на деле. Керкиряне же выступили со своим прекрасным предложением третейского суда только после начала осады Эпидамна, когда убедились, что мы не будем глядеть на это сквозь пальцы. Мало им преступлений, совершенных ими одними, так вот теперь они являются сюда, чтобы сделать вас не столько союзниками, как соучастниками своих преступлений и заступниками в споре с нами. Им следовало бы прийти к вам проситься в союз тогда, когда им еще нечего было бояться, а не теперь, когда после ссоры с нами им грозит опасность. Тогда вы ничего не получили от них, а теперь, когда они в беде, вы должны еще помогать им. Хотя вы и не причастны к их преступлениям, но все же перед нами вы будете виновны наравне с керкирянами. Но только в том случае, если бы в свое время они объединились с вами, вам было бы справедливо отвечать сообща за последствия этого шага.

Итак, ясно, что мы имеем полное основание жаловаться на керкирян и что они насильники и корыстные люди. Теперь надлежит еще доказать, что вы не имеете права принимать их в союз. Ведь если договор гласит, что каждый город, не включенный в список союзников, может по желанию присоединиться к любому союзу, то этот пункт договора не имеет в виду тех, кто вступает в союз во вред другому, а лишь тех, кто ищет защиты, не уклоняясь от своих обязательств; государство, у которого просят защиты, если оно поступает благоразумно, не должно опасаться, что нарушит этим мир и будет вовлечено в войну. А это именно вас и ждет, если вы не послушаете нас. Ведь вы станете тогда не только их защитниками, но, разорвав договор с нами, сделаетесь нашими врагами. Если вы пойдете с ними, то нам, разумеется, предстоит неизбежно сражаться и с вами и с ними. Впрочем, если вы желаете поступить справедливо, тогда вам скорее всего следует остаться нейтральными или же, наоборот, идти с нами против них. С Коринфом, по крайней мере, у вас заключен мир, а с Керкирой никогда не было даже на короткое время подобного соглашения. Не вводите в обычай брать под защиту отпавшие чужие города! Ведь мы не голосовали против вас после отпадения Самоса, когда мнения прочих пелопоннесцев разделились – следует ли помогать им или нет, – а напротив, открыто высказались за то, чтобы каждый город мог наказывать своих союзников. Если же вы примете в союз и возьмете под защиту провинившихся перед нами, то, очевидно, немало и ваших союзников перейдет к нам. Подобное новшество повредит скорее вам самим, нежели нам.

Вот наши справедливые притязания к вам, согласные с эллинскими обычаями. Но вместе с тем мы считаем уместным напомнить вам о лежащем на вас долге благодарности; ведь мы – не враги ваши, чтобы причинять вред, но и не столь близкие друзья, чтобы пользоваться услугами безвозмездно. Был случай, когда перед мидийской войной у вас не хватало военных кораблей для войны с Эгиной и вы получили 20 кораблей от коринфян. Эта наша услуга и другая, оказанная позднее, при отпадении Самоса (ведь по нашему побуждению пелопоннесцы тогда не помогли самосцам) позволили вам одолеть Эгину и наказать самосцев. И это произошло при таких обстоятельствах, когда люди в борьбе с врагом обычно безразличны ко всему, кроме стремления к победе над ним. Действительно, всякого помогающего им люди считают другом (будь он раньше даже недругом), и всякого, кто стоит на пути, – врагом (хотя бы он раньше и был другом), так как, поглощенные интересами момента, готовы пренебречь соображениями родства.

Обдумайте это, а кто из вас помоложе, пусть узнает от старших и считает своим долгом отплатить нам равной услугой; и не думайте, что хотя наши доводы и справедливы, но в случае войны другие пути будут выгодны. Ведь неправый путь не всегда приводит к выгоде. Дойдет ли дело до войны, которой вас так страшат керкиряне, желая соблазнить на неправое дело, еще неизвестно. Поэтому остерегайтесь из страха перед войной навлечь этим нашу явную вражду уже в настоящее время, а не когда-то в будущем. Наконец, гораздо благоразумнее было бы рассеять старое недоверие из-за Мегар. Оказанная под конец, но своевременно, услуга, будь она даже не столь значительной, может загладить и важную вину. Не рассчитывайте на якобы могущественный флот, который керкиряне предлагают для союза с вами. Не чинить зла равным себе соседям – куда более надежный источник силы, чем стяжание чреватых опасностями преходящих выгод для усиления своего могущества.

Мы теперь находимся в таком положении, о котором ранее решительно высказывались в Лакедемоне, считая, что каждый город вправе налагать взыскания на своих союзников. Мы ожидаем ныне, что и вы не будете в этом нам помехой, и подобно тому, как мы тогда поддержали вас нашим голосованием, так и вы теперь не нанесете нам вреда своим решением. Отплатите нам за равную услугу равной и помните, что настал такой момент, когда всякий, кто за нас, – наш лучший друг, а кто против – тот жестокий враг. Не принимайте же в союз керкирян наперекор нам и не защищайте их бесчинств. Такое решение будет справедливо и наиболее выгодно для вас самих».

Такова была речь коринфян. Афиняне же выслушали обе стороны и даже созывали народное собрание дважды. На первом собрании афиняне склонились скорее на доводы коринфян. На следующий же день, на вторичном собрании они передумали и приняли решение вступить в союз с Керкирой, правда, не такой, чтобы иметь общих друзей и врагов (ведь требование керкирян напасть вместе с ними на Коринф с моря означало бы для афинян нарушение договора с пелопоннесцами). Был заключен оборонительный союз на условиях взаимопомощи в случае нападения на Керкиру и Афины или на одного из их союзников. Ведь афиняне были убеждены, что воевать с пелопоннесцами придется во всех случаях, и потому не желали отдавать Керкиру с ее сильным флотом в руки коринфян. Прежде всего, однако, они желали по возможности перессорить их между собой для того, чтобы в войне с Коринфом или с другой морской державой, во всяком случае, иметь дело с уже ослабленным противником. Вместе с тем было очевидно особое благоприятное географическое положение острова Керкиры на пути в Италию и Сицилию.

Таким образом оценивали афиняне обстановку, заключив союз с керкирянами. После отъезда коринфских послов они послали на помощь Керкире 10 кораблей под командой Лакедемония, сына Кимона, Диотима, сына Стромбиха, и Протея, сына Эпикла. Военачальникам было приказано не вступать в сражение с коринфянами, если только те не нападут на Керкиру и не вздумают высадиться там или где-либо во владениях керкирян. Этому военачальники были обязаны по возможности воспрепятствовать. Эти указания были даны, чтобы не нарушать мирного договора. Итак, эти корабли прибыли на Керкиру».

Плутарх в жизнеописании Перикла (ок. 494–429 гг. до н. э.) добавляет в бесстрастное описание Фукидида изрядную долю политической остроты, припоминая старинную вражду Перикла и Кимона (ок. 504–450 гг. до н. э.), к тому времени покойного – великого афинского стратега, победителя персов при Эвримедонте и на Кипре (где он и отдал свою жизнь при осаде Китиона), человека скромного и честного: «После этого, когда уже поднимались волны Пелопоннесской войны, Перикл уговорил народ послать помощь Керкире, которая подверглась нападению со стороны Коринфа, и присоединить к себе остров, сильный своим флотом, ввиду того, что пелопоннесцы вот-вот начнут войну с Афинами. Когда народ вынес постановление об оказании помощи, Перикл послал только десять кораблей, поручив начальство над ними Кимонову сыну, Лакедемонию, как бы в насмешку над ним: между домом Кимоновым и спартанцами были очень благожелательные и дружественные отношения. Перикл предполагал, что, если Лакедемоний во время своего командования не совершит никакого важного, выдающегося подвига, то его можно будет еще больше обвинять в преданности Спарте; поэтому он и дал ему так мало кораблей и послал его в поход против его желания. Вообще Перикл постоянно противился возвышению Кимоновых сыновей, указывая, что они и по именам своим не настоящие афиняне, а чужие, иноземцы; и действительно, одному из них было имя Лакедемоний, другому Фессал, третьему Элей. Был слух, что все они сыновья одной аркадянки. Перикла порицали за то, что он дал десять триер: говорили, что он оказал мало помощи керкирянам, нуждавшимся в ней, но зато дал своим противникам веский довод для обвинений. Тогда Перикл отправил в Керкиру другую эскадру побольше, но она пришла уже после сражения».

Итак, полноправным членом Афинского морского союза Керкира не стала, однако и достигнутый оборонительный союз с Афинами тоже был неплохим результатом. Подозревали ли в Афинах, что их все глубже и глубже затягивают в конфликт с Коринфом? Разумеется. И афинское правительство сознательно шло на это, полагаясь на свою мощь и желая сокрушить Коринф, как своего опасного торгового и политического соперника. Особенно, если можно попробовать подорвать мощь врага чужими руками… В битве при Сиботских островах в сентябре 433 г. афинские корабли приняли участие на стороне Керкиры. Обращаемся вновь к Фукидиду…

«Коринфяне же, завершив военные приготовления, на 150 кораблях отплыли против Керкиры. 10 из этих кораблей были элейские, 12 – из Мегар, 10 – с Левкады, 27 – из Ампракии и один – из Анактория; из самого же Коринфа – 90. Корабли отдельных городов были под командой своих собственных начальников, коринфскими же командовал Ксеноклид, сын Евфикла, с четырьмя другими начальниками. Отплыв от Левкады и подойдя к материку против Керкиры, эскадра бросила якорь у Химерия в земле феспротов. Это – гавань, над которой немного далее в глубь страны лежит город Эфира в феспротийской Элеатиде. Вблизи Эфиры изливается в море Ахеронтское озеро, куда впадает протекающая через Феспротию река Ахеронт (которая дала озеру его название). Неподалеку течет также река Фиамида, образующая границу между Феспротией и Кестриной. Между обеими реками выдается в море мыс Химерий. Именно в этом месте коринфяне бросили якоря и разбили лагерь.

Узнав о приближении коринфской эскадры, керкиряне посадили на свои 110 кораблей экипаж под начальством Микиада, Эсимеда и Еврибата и устроили стоянку на одном из островов, называемых Сиботами. С ними были также и 10 аттических кораблей. А на мысе Левкимме стояло сухопутное войско керкирян, усиленное 1000 гоплитов из Закинфа. У коринфян на материке было также большое вспомогательное варварское войско, так как жители этой части материка были их исконными друзьями.

Окончив все приготовления, коринфяне с трехдневным запасом продовольствия на борту вышли ночью из Химерия в открытое море, чтобы начать сражение. На заре они увидели на горизонте плывущие к ним корабли керкирян. Заметив друг друга, противники начали боевое построение. На правом крыле керкирян были аттические корабли, а остальную боевую линию занимали их собственные корабли, разделенные на три эскадры (во главе каждой стоял один из трех военачальников). Так выстроились керкиряне. У коринфян же на правом крыле находились мегарские корабли и корабли из Ампракии, в центре – остальные союзники, отдельно друг от друга, и на левом крыле (против афинян и правого крыла керкирян) – сами коринфяне с лучшими кораблями.

Наконец были даны сигналы к нападению, обе эскадры сблизились, и битва началась. На корабельных палубах с обеих сторон было много гоплитов, много лучников и метателей дротиков, так как корабли были снаряжены по старому, несовершенному способу. Сражение было ожесточенным, но не в силу тактического искусства противников, и скорее напоминало сухопутную схватку. Всякий раз, сталкиваясь друг с другом в тесноте и суматохе, корабли не без труда снова расходились. Противники больше рассчитывали на победу гоплитов на палубе, которые сражались плечом к плечу друг с другом, причем корабли стояли спокойно на месте. Прорвать строй вражеских кораблей не пытались. Грубая сила и боевой пыл заменяли противникам нехватку военного искусства. Всюду царил шум и беспорядочная суматоха битвы. Афинские корабли пока ограничивались тем, что появлялись рядом с керкирскими всякий раз, когда те подвергались натиску, и устрашали врагов своим присутствием; военачальники не вступали в сражение из боязни нарушить приказ афинян. Больше всего страдало правое крыло коринфян. Там керкиряне с 20 кораблями обратили в бегство и затем преследовали бежавшего врага до самого материка. Затем они доплыли на кораблях до вражеского лагеря и, высадившись там, предали огню пустые палатки и разграбили имущество. Здесь, таким образом, коринфяне и союзники потерпели поражение, а керкиряне остались победителями. На левом же крыле, где стояли сами коринфяне, они имели решительный успех, так как у керкирян (у которых и без того было мало кораблей) не принимали участия в бою 20 кораблей, преследовавших врага. Афиняне же, заметив, что неприятель теснит керкирян, начали помогать им уже более открыто. Сначала они еще избегали вступать в сражение. Когда же стало ясно, что керкиряне бегут и коринфяне теснят их, все уже без разбора ринулись в бой и в пылу сражения афиняне сошлись с коринфянами врукопашную.

После бегства врагов коринфяне не стали буксировать поврежденные вражеские корабли, но принялись, проплывая мимо, убивать людей, не беря их в плен. Но так как они еще не знали о своем поражении на правом крыле, то по ошибке перебили даже собственных друзей. При множестве кораблей у обоих противников, которые покрывали море на широком пространстве, в суматохе нелегко было отличить победителей от побежденных. Ведь это была самая большая по численности кораблей морская битва между эллинами из всех бывших до нее. Прогнав керкирян до суши, коринфяне затем повернули назад, чтобы осмотреть обломки своих кораблей и тела погибших, которых им большей частью удалось подобрать и доставить к Сиботам, где стояло большое вспомогательное варварское войско. Сиботы – это пустынная гавань в Феспротии. После этого коринфяне, собрав свои корабли, вновь обратились против керкирян. Керкиряне также поплыли им навстречу на своих кораблях, еще способных держаться на плаву, и на остальных, прибывших вместе с аттическими кораблями после битвы; они опасались попытки коринфян высадиться на их земле. Было уже поздно, и они запели пеан (как сигнал к нападению), как вдруг коринфяне, увидев 20 афинских кораблей, плывущих на них, дали задний ход. Эти корабли афиняне послали на помощь вслед за прежними 10 кораблями, опасаясь поражения керкирян (что и случилось) и полагая, что 10 кораблей слишком мало для спасения керкирян.

Итак, лишь только коринфяне заметили вдали корабли, и, заподозрив, что это афинские и их, может быть, даже больше, они постепенно начали отступление. Керкирянам же этих кораблей не было видно, так как те подплывали незаметно, и они не могли понять, почему это коринфяне гребут назад, пока наконец кто-то, заметив корабли, не закричал, что виден парус. Тогда керкиряне также начали отходить (ведь уже стало темнеть), а коринфяне повернули назад и рассеялись. Так противники разошлись, и ночь положила конец сражению. Упомянутые же 20 афинских кораблей под начальством Главкона, сына Леагра, и Андокида, сына Леогора, продолжали свой путь среди трупов и корабельных обломков до Левкиммы (где был лагерь керкирян), куда и прибыли вскоре после того, как их заметили керкиряне. Керкиряне сначала испугались (дело было ночью), думая, не враги ли это, но вскоре поняли свою ошибку, после чего афиняне бросили якорь.

На следующий день 30 аттических кораблей и корабли керкирян, которые еще держались на плаву, подняли якоря и отплыли к гавани у Сибот, где стояли коринфяне, чтобы убедиться, начнут ли те морское сражение. И коринфяне также вышли в открытое море и выстроились в боевом порядке. Однако они стояли спокойно, не собираясь сами начинать сражение ввиду прибывших из Афин свежих подкреплений и своего весьма затруднительного положения: им нужно было стеречь пленников на кораблях и, кроме того, ремонт кораблей в этой отдельной стране был невозможен. Коринфянам важнее всего было как можно скорее возвратиться домой. Они опасались, что после битвы афиняне считают договор уже нарушенным и теперь преградят им обратный путь.

Итак, коринфяне решили отправить к афинянам несколько человек в лодке без жезла глашатая, чтобы разведать положение дела. Посланцам они велели сказать вот что: «Несправедливо, афиняне, вы поступаете, начиная воевать и нарушая мирный договор. Мы хотим наказать наших врагов, а вы преграждаете нам путь силой оружия. Если вы действительно решили нарушить мир и помешать нам плыть на Керкиру или куда-либо в другое место, то нападайте сейчас и считайте нас врагами». Так сказали коринфяне. А керкиряне на кораблях, услышав эти слова, общим криком потребовали схватить и умертвить посланцев. Афиняне же отвечали так: «Пелопоннесцы, мы вовсе не собираемся воевать и нарушать договор, а пришли лишь на помощь керкирянам, нашим союзникам. Мы не препятствуем вам плыть куда-нибудь в другое место. Но если вы нападете на Керкиру или на ее владения, то мы постараемся по возможности не допустить этого».

После такого ответа афинян коринфяне начали приготовления к отплытию домой и воздвигли трофей на материке у Сибот. Керкиряне же подобрали обломки своих кораблей и тела погибших, вынесенные течением и поднявшимся ночью ветром, который повсюду выбросил их на берег, и также поставили трофей на Сиботах как победители. Обе стороны приписывали себе победу по следующим основаниям: коринфяне остались победителями в морском сражении до наступления ночи, им удалось убрать свои поврежденные корабли и трупы погибших; они также взяли в плен свыше 1 000 человек и привели в негодность около 70 кораблей противника. Потому-то они и воздвигли трофей. Керкиряне же поставили свой трофей, потому что уничтожили до 30 кораблей и по прибытии афинян подобрали на своей земле тела погибших и обломки кораблей, а коринфяне, увидев накануне аттические корабли, стали грести назад, начав отступление, и по прибытии афинян уже более не осмелились напасть на них из Сибот. Так каждая из сторон приписывала себе победу.

Между тем на обратном пути коринфяне хитростью захватили Анакторий, город, основанный совместно Коринфом и Керкирой при выходе из Ампракийского залива. Оставив там своих колонистов, они возвратились затем домой. Из числа керкирских пленников коринфяне продали 800 человек (которые были рабами), а 250 оставили в плену и обращались с ними хорошо, чтобы по возвращении на Керкиру те могли оказать им содействие (к тому же, как оказалось, большинство пленников принадлежало к числу знатнейших граждан города). Так-то керкиряне счастливо избавились от войны с Коринфом, и поэтому афинские корабли возвратились домой. Это стало, однако, первым поводом к войне коринфян с афинянами, поскольку афиняне начали во время перемирия с ними войну на стороне керкирян».

Действительно, к поражению от своих бывших колонистов в первой морской битве и неудовлетворительному результату второй Коринфу прибавилась проигранная Афинам битва при Потидее на Халкидике (432 г. до н. э., примечательна тем, что в ней участвовал великий Сократ); следствием этого поражения стала осада афинянами Потидеи и перекрытие торговых путей из Коринфа в Македонию. Коринф начал настойчиво тревожить Спарту, прося о помощи против Афин; при этом коринфяне, по словам Фукидида, подчеркивали, что афиняне захватили Керкиру силой оружия и владеют ей вопреки их воле, в то время как она «…могла бы предоставить пелопоннесцам значительные морские силы». Афиняне сами осложнили свое положение, притеснив жителей Мегар – те якобы распахали участок священной земли Деметры Элевсинской, приняли беглых афинских рабов и т. д., в итоге для мегарцев были закрыты гавани Афин и всех союзных Афинам городов. Для и без того нищих мегарцев это было жестоким ударом: зерно они получали из своей колонии Византий, и теперь канал поставки был перекрыт, свои ткани и овощи они тоже не могли вывозить; знаменитый афинский насмешник Аристофан позднее прописал в комедии «Ахарнане», как мегарец, чтоб спасти дочерей от голода, последовавшего от этого указа Перикла, посадил их в мешок и заставил хрюкать, чтоб продать на рынке, как поросят: «Афинский рынок, радость ты мегарская! // Мы по тебе скучали, как по матери. // Ну, дочери, отцово наказание, // Ищите хлеба, может, где и сыщете. // Послушайте, не скажут ли желудки вам, // Что лучше – быть голодной или проданной… Я наряжу вас, дочки, поросятами // И так продам. Копытца надевайте-ка, // Чтоб видели, что мать – свинья хорошая. // Клянусь Гермесом, ежели придется вам // Домой вернуться, голода натерпитесь. // Теперь наденьте пятачки на мордочки // И полезайте-ка в мешок живехонько. (Наряжает и сажает в мешок обеих девочек.) Смотрите же, повизгивайте, хрюкайте, // Как подобает поросятам жертвенным… (далее из разговора мегарца с Дикеополем выясняется, что отец продает дочерей на блуд). За связку чесноку одну продам тебе, // За мерку соли и другую отдал бы…» Нечего сказать, хорош повод для насмешек… В итоге совещания всех недовольных Спарта ультимативно предъявила Афинам практически невыполнимые условия (опять проведем аналогию с ультиматумом Австро-Венгрии, выдвинутом Сербии в 1914 г.), результатом которых стало открытие военных действий. Началась Пелопоннесская война.

С началом войны (431 г. до н. э.) афиняне, как пишет Фукидид, «…производили смотр наличных сил своих союзников и отправляли послов больше всего в области за Пелопоннесом: в Керкиру, Кефаллению, Акарнанию и Закинф. Афиняне понимали, что, обеспечив за собой дружбу этих городов, они смогут одолеть пелопоннесцев, окружив их со всех сторон». Из числа афинских союзников «…корабли выставляли хиосцы, лесбосцы и керкиряне, остальные – пехоту и деньги». В начале войны спартанский царь Архидам II (правил в 469–427 гг. до н. э.) вторгся в Аттику и – не могу не процитировать замечательнейшую фразу из книги В. Сергеева «История Древней Греции» – «…произвел опустошения прилегающей к Афинам равнины, порубив и потоптав садово-огородные и фруктовые насаждения» (такое впечатление от этой фразы, что все это делал он один под одобрительные возгласы наблюдавших за этим действом спартанских гоплитов). После его ухода афиняне решили, по Фукидиду, «…ежегодно снаряжать особую эскадру из ста самых лучших триер с триерархами, но посылать в поход эти корабли лишь в случае той же крайней необходимости». И вот, далее читаем, что «100 кораблей афинской эскадры, усиленные пятьюдесятью кораблями керкирян и некоторых других союзников, крейсируя у берегов Пелопоннеса, опустошали прибрежные области».

Однако скоро керкирянам стало совсем не до Пелопоннесской войны, поскольку в 427 г. до н. э. бедствие настигло их не извне, но изнутри – произошло событие, именуемое в советской историографии «керкирской революцией» – и, пожалуй, мы не будем его менять, поскольку, как увидит далее читатель из рассказа Фукидида, определение довольно точное и емкое. Почему оно ставилось исследователями в ранг «первых в истории» – не совсем понятно, видимо, по результату – потому что, например, гораздо ранее подобный катаклизм произошел в малоазийском Милете «за два поколения» до антиперсидского Ионийского восстания (500–494 гг. до н. э.), как об этом рассказывали Геродот, Плутарх и иные древние историки. В том, милетском, кровавом противоречии сошлись партии «богатых», или «владеющих имуществом», и «демотов», или «живущих трудом своих рук», то есть народа. По Плутарху, сначала верх взяли «богатые». Афиней, основываясь на сочинении Гераклида Понтийского, продолжил или конкретизировал изложение событий: «демоты» победили было, собрали детей «богатых» на току и спустили на них быков, затоптавших детей. Взявшие реванш «богатые» сожгли живьем виновных в этом чудовищном деянии вместе уже с их детьми, обмазав смолой. В итоге милетское гражданское кровопролитие, «утишенное» арбитражем пароссцев, привело к власти умеренную олигархию. Поэтому, возможно, милетские события до революции «не дотянули». Посмотрим же, что случилось на Керкире.

«После неудачи своего предприятия на Лесбосе лакедемоняне решили усилить флот и плыть на Керкиру, где в то время вспыхнула междоусобная борьба. Афинская сторожевая эскадра у Навпакта состояла всего из 12 кораблей, и лакедемоняне рассчитывали достичь острова до прибытия туда подкреплений из Афин. К этому походу теперь как раз и готовились Брасид и Алкид.

На Керкире после возвращения пленников, захваченных коринфянами в морских сражениях во время эпидамнской войны, началась партийная борьба. Пленники были освобождены якобы за 800 талантов по поручительству их проксенов в Коринфе, а в действительности за то, что обязались привлечь Керкиру на сторону коринфян (проксения – обычай греческого межполисного гостеприимства, часто передававшегося в семьях из поколения в поколение; мог распространяться не только на отдельных лиц, но и всех граждан в целом. Как пишет историк античности Ф. Зелинский (1859–1944 гг.): «Так как община была расширенной семьей и имела свой очаг, охраняемый Гестией, то союз гостеприимства был возможен и с целой общиной: так возник институт проксении, соответствующий отчасти нашему консульству. Кимон, например, будучи афинянином, был в Афинах проксеном Спарты; это значило следующее. Если Кимон приезжал в Спарту – он был гостем государства; если спартанец приезжал в Афины, он был гостем Кимона и пользовался его покровительством во всех своих делах. Так под сенью Зевса-Гостеприимца (Zeus xenios) зародилось в гостеприимной Элладе междуэллинское право»; интересно, что первое свидетельство о проксении происходит именно с Керкиры, где в 1843 г. был обнаружен округлый кенотаф (памятная пустая могила) погибшего в море Менекрата (ок.600 г. до н. э.), который был «проксеном всего народа», защищая интересы керкирян в своем родном городе Ианфия около Галаксидиона; мемориал находится в черте г. Керкира на ул. Кипру, а украшавший его чудесный лев – в местном археологическом музее. – Е.С.). Освобожденные пленники обходили на острове всех граждан из дома в дом и уговаривали восстать против афинян. Между тем на Керкиру прибыли афинский и коринфский корабли с послами на борту. После выступления послов обеих сторон в народном собрании, керкиряне решили остаться в союзе с афинянами согласно договору, но вместе с тем возобновить свои прежние дружественные отношения с пелопоннесцами. Вождем демократической партии на Керкире был тогда некто Пифий, который вместе с тем был добровольным проксеном афинян. Его вернувшиеся из Коринфа граждане привлекли к суду за то, что он будто бы хотел подчинить Керкиру афинскому господству. Пифию, однако, удалось оправдаться, и он со своей стороны обвинил пятерых самых богатых своих противников в том, что они вырубали подпорки для виноградной лозы в священных рощах Зевса и Алкиноя (за каждую подпорку был установлен штраф в 1 статер). Эти пятеро богачей были осуждены. Однако штраф был столь велик, что осужденные сели у святилищ Зевса и Алкиноя, умоляя разрешить им уплату штрафа, по крайней мере, по частям в определенные сроки. Но Пифий, бывший одновременно и вождем народной партии, и членом совета, настаивал, чтобы с виновными поступили по всей строгости закона. Получив отказ в своей просьбе и, кроме того, узнав, что Пифий намерен (пока он еще член совета) убедить народ иметь общих с Афинами друзей и врагов, обвиняемые богачи и их сторонники составили заговор. Вооружившись кинжалами, они внезапно ворвались в помещение совета и убили Пифия и с ним еще около 60 советников и простых граждан. Лишь немногим сторонникам Пифия удалось бежать, найдя убежище на аттической триере, все еще стоявшей в гавани.

После этого избиения сторонников народа заговорщики созвали народное собрание керкирян и объявили, что все это совершено ими ко благу народа и необходимо для избавления от ига афинян. А впредь следует закрыть гавань для кораблей обеих воюющих сторон в числе более одного корабля, прибывающего с мирной целью; появление же большего числа – считать враждебным актом. Олигархи тотчас же заставили народное собрание одобрить это предложение. Затем они немедленно отправили посольство в Афины, желая представить совершенный переворот в благоприятном свете и предостеречь нашедших там убежище изгнанников от каких-нибудь неподобающих поступков под страхом возмездия афинян.

Однако тотчас же по прибытии в Афины послы были схвачены как бунтовщики (вместе с примкнувшими к ним изгнанниками) и отправлены на Эгину. Между тем захватившие теперь власть на Керкире олигархи после прибытия коринфской триеры с лакедемонским посольством открыто напали на демократов и одержали победу в схватке. С наступлением ночи демократы отступили на акрополь и в более возвышенные части города. Здесь, сосредоточив свои силы, они укрепились и захватили Гиллайскую гавань. Противники же заняли рыночную площадь (где у большинства из них поблизости были дома) и примыкающую к ней гавань напротив материка.

На следующий день начались небольшие столкновения, и обе стороны стали посылать вестников в окрестные поля, чтобы привлечь на свою сторону рабов обещанием свободы. Большинство рабов присоединилось к демократам; к противникам же пришли 800 человек с материка.

Лишь на второй день вновь началось сражение, и на этот раз победу одержал народ, который обладал преимуществом в численности и более сильной позицией. Даже женщины принимали горячее участие в битве: они бросали черепицы с крыш домов и вопреки своей природе стойко выдерживали смятение битвы. Олигархи потерпели поражение и с наступлением ночи, опасаясь, что народ может штурмом овладеть верфью и погубит их, подожгли частные дома около рынка и дома с наемными квартирами. Чтобы преградить путь народу, они не щадили ни своих, ни чужих домов, так что в огне погибло много купеческого товара, и весь город стал бы добычей пламени, если бы ветром огонь был переброшен в ту сторону. Обе враждующие стороны после битвы держались спокойно и всю ночь были на страже. Коринфский корабль после победы народа тайно отплыл, и большая часть вспомогательного отряда с материка незаметно переправилась обратно.

На следующий день на Керкиру прибыл из Навпакта афинский стратег Никострат, сын Диитрефа, с 12 кораблями и 500 мессенских гоплитов. Он пытался уладить раздоры на острове мирным путем, и по его совету обе враждующие стороны согласились предать суду 10 наиболее виновных лиц (которые, впрочем, немедленно бежали). Остальные должны были жить в мире, заключив оборонительный и наступательный союз с афинянами. Достигнув своей цели примирить керкирян, Никострат намеревался уже отплыть назад, когда вожди народной партии попросили его оставить пять своих кораблей, чтобы удержать противников от новых попыток возмущения; взамен они обещали, укомплектовав экипажем, послать с ним столько же своих кораблей. Никострат согласился, и они набрали экипажи для этих кораблей только из числа своих противников. Однако эти отобранные люди в страхе, что их отправят в Афины, бежали в святилище Диоскуров и сели там как молящие. Никострат приказал им встать и старался успокоить их, но безуспешно, так как они не верили ему. Тогда демократы взялись за оружие, убежденные в том, что недоверие и отказ противников плыть в Афины является доказательством их злого умысла. Они вынесли из домов противников оружие и перебили бы несколько попавших навстречу олигархов, если бы Никострат не помешал этому. Остальные олигархи в числе не менее четырехсот человек, видя это, бежали в святилище Геры и сели там как молящие (немногочисленные руины колоссального храма Геры находятся на территории поместья Мон Репо на юге современного г. Керкира. – Е.С.). Демократы же из опасения, как бы те опять не прибегли к насилию, убедили их встать и переправили на остров перед святилищем Геры, куда им и доставляли съестные припасы.

На этой стадии партийной борьбы, на четвертый или пятый день после отправки олигархов на остров, пришла пелопоннесская эскадра в составе 53 кораблей из Киллены, где она стояла на якоре после возвращения из Ионии. Во главе ее по-прежнему стоял Алкид, имея на борту советником Брасида. На ночь пелопоннесские корабли бросили якорь в Сиботах (гавани на материке), а на рассвете поплыли на Керкиру.

Демократические власти на острове пришли в смятение. Народ страшился внутренних врагов не менее, чем пелопоннесских кораблей. Тотчас же было решено снарядить 60 кораблей и, укомплектовав экипажем, по мере их оснащения посылать против врага, хотя афиняне советовали сначала предоставить выступить им одним; самим же керкирянам они предлагали следовать за ними, как только соберут свои силы. Когда эти наспех оснащенные корабли керкирян поодиночке сблизились с неприятелем, тотчас же два из них перешли на сторону неприятеля, а на других начались раздоры среди экипажа, да и вообще на кораблях царил полный беспорядок. Едва только пелопоннесцы заметили раздоры и замешательство в рядах противника, как двадцать их кораблей в боевом строю атаковали керкирян, а остальные обратились против двенадцати афинских кораблей, в числе которых были государственные корабли «Саламиния» и «Парал».

Керкиряне, нападая в беспорядке, каждый раз небольшими отрядами и без помощи афинян, терпели тяжелый урон. Афиняне же, опасаясь численного превосходства противника и охвата им своих кораблей, не решались атаковать главные силы или центр стоявшей против них эскадры. Они атаковали крыло вражеской эскадры и потопили один корабль. Затем, когда неприятельские корабли образовали круг, афиняне стали охватывать их, пытаясь привести в замешательство. Когда пелопоннесцы, стоявшие против керкирян, заметили этот маневр афинян, то, опасаясь повторения неудачи при Навпакте, пошли на помощь своим, и вся пелопоннесская эскадра атаковала афинян. Поэтому афиняне стали отходить, гребя кормой вперед, в надежде, что их медленное отступление даст возможность керкирянам оторваться от противника, тем более что неприятельская атака была теперь направлена на них. Эта морская битва окончилась около захода солнца.

Демократы на Керкире опасались, что враги после победы нападут на город или начнут какие-либо враждебные действия, например, захватят молящих олигархов на острове. Тогда они перевели молящих обратно в святилище Геры и установили в городе строгую охрану. Пелопоннесцы между тем, хотя и выиграли сражение, все же не решались с моря напасть на город и возвратились на свою стоянку с 13 захваченными керкирскими кораблями. И на следующий день они еще не отважились атаковать город, хотя в нем царили смятение и ужас. Как говорят, Брасид советовал Алкиду сделать попытку овладеть городом; однако не он, а Алкид имел решающее слово. Итак, пелопоннесцы высадились только у мыса Левкимны и стали опустошать страну.

Между тем демократы на Керкире, с ужасом ожидая нападения пелопоннесской эскадры, вступили в переговоры с молящими в святилище и с остальными противниками о необходимых мерах для спасения города. Некоторых из них даже убедили вступить в корабельные экипажи. Несмотря на волнения, демократам удалось укомплектовать экипажем еще 30 кораблей. Пелопоннесцы между тем до полудня разоряли страну, а затем отплыли назад. С наступлением ночи сигнальными огнями пелопоннесцам передали известие о приближении от Левкады 60 афинских кораблей. Эти корабли под командой Евримедонта, сына Фукла, были посланы афинянами после получения вести о восстании на Керкире и о предполагаемом походе туда Алкида.

Тем временем пелопоннесцы еще в ту же ночь с величайшей поспешностью отплыли домой, держась вдоль побережья. У Левкады они с помощью лебедок перетащили свои корабли через перешеек (чтобы неприятель не заметил огибающую остров эскадру) и благополучно возвратились домой. Узнав о подходе аттических кораблей и о том, что неприятель скрылся, демократы на Керкире ввели в город мессенские отряды, до сих пор находившиеся за городскими стенами, и приказали кораблям, укомплектованным экипажами, плыть вокруг острова в Гиллайскую гавань. Пока эти корабли шли, демократы принялись убивать в городе тех из своих противников, кого удалось отыскать и схватить. Своих противников, согласившихся служить на кораблях, они заставили сойти на берег и перебили их всех. Затем, тайно вступив в святилище Геры, они убедили около 50 находившихся там молящих выйти, чтобы предстать перед судом, и осудили всех на смерть. Однако большая часть молящих не согласилась выйти. Когда они увидели, что происходит с другими, то стали убивать друг друга на самом священном участке. Некоторые повесились на деревьях, а другие покончили с собой кто как мог. В течение семи дней, пока Евримедонт после своего прибытия с 60 кораблями оставался на острове, демократы продолжали избиение тех сограждан, которых они считали врагами, обвиняя их в покушении на демократию, в действительности же некоторые были убиты из личной вражды, а иные – даже своими должниками из-за денег, данных ими в долг. Смерть здесь царила во всех ее видах. Все ужасы, которыми сопровождаются перевороты, подобные только что описанному, все это происходило тогда на Керкире и, можно сказать, даже превосходило их. Отец убивал сына, молящих о защите силой отрывали от алтарей и убивали тут же. Некоторых даже замуровали в святилище Диониса, где они и погибли…

До такой неистовой жестокости дошла эта междоусобная борьба. Она произвела ужасное впечатление, особенно потому, что подобное ожесточение проявилось впервые… Таковы были политические страсти, которые впервые овладели жителями Керкиры во взаимных отношениях. Между тем Евримедонт с афинской эскадрой отплыл домой. Впоследствии керкирские изгнанники олигархи (их спаслось около 500 человек), захватив укрепление, находившееся на материке, овладели землей керкирян на противоположном берегу. Отсюда они совершали разорительные набеги на остров и причиняли жителям много вреда, так что в городе возник сильный голод. Затем изгнанники отправили посольство в Лакедемон и Коринф с просьбой вернуть их на Керкиру. Не добившись успеха, они приготовили транспортные суда и, навербовав наемников, переправились на остров общим числом около 600 человек. Затем они сожгли свои суда, чтобы уничтожить всякую надежду, помимо захвата земли, и потом, поднявшись на гору Истону, возвели там укрепление. Отсюда, овладев окрестностями, они стали грабить горожан».

После первого акта этой социальной драмы керкиряне участвовали в нападении афинян на Левкаду, предоставив для этого 15 своих кораблей, но когда предприятие затянулось, вернулись восвояси. Афиняне, надо отдать им должное, не забыли о союзниках; второй акт начался в 425 г. Фукидид пишет: «Афиняне снарядили и отправили в Сицилию эскадру в 40 кораблей под начальством двух остававшихся в Афинах командиров – Евримедонта и Софокла (третий военачальник – Пифодор – уже раньше прибыл в Сицилию). Военачальникам было приказано, проходя мимо Керкиры, позаботиться о керкирянах, находившихся в городе, которые страдали от набегов изгнанников, укрепившихся на горе Истоне. Еще раньше пелопоннесцы послали туда 60 кораблей на помощь находившимся на горе изгнанникам в надежде легко овладеть городом, потому что там был сильный голод. Демосфену же (который по возвращении из Акарнании жил как частное лицо, не выполняя никакой государственной должности) афиняне по его просьбе разрешили, если он пожелает, воспользоваться этими сорока кораблями для военных операций в пелопоннесских водах. Когда афиняне, плывя вдоль лакейских берегов, узнали, что пелопоннесская эскадра уже в Керкире, то Евримедонт и Софокл решили поспешить на Керкиру. Демосфен же предложил высадиться сначала у Пилоса и, совершив все, чего потребуют обстоятельства, затем уже плыть к Керкире. Другие военачальники возражали, но тут поднялась буря, и корабли были отнесены к Пилосу. Демосфен тотчас же предложил укрепить это место (ведь именно ради этого он и прибыл вместе с ними)… Укрепив за шесть дней местность со стороны суши (и там, где в этом была наибольшая необходимость), оставили в Пилосе Демосфена с 5 кораблями для охраны и с большей частью эскадры быстро взяли курс на Керкиру и Сицилию… По всему Пелопоннесу был объявлен приказ союзникам как можно скорее идти к Пилосу. Кроме того, призывались на помощь 60 кораблей, стоявших у Керкиры. Корабли были перетащены через перешеек у Левкады и, не замеченные афинской эскадрой, стоявшей у Закинфа, прибыли к Пилосу, куда собралось уже и сухопутное войско».

Противники серьезно и надолго завязли в Пилосе; вдобавок афиняне бились на сицилийском фронте, но это не помешало им вмешаться в дела Керкиры, как они и намеревались до пилосских дел: «Евримедонт и Софокл во главе афинской эскадры на пути в Сицилию из Пилоса прибыли на Керкиру. Здесь они вместе с горожанами выступили в поход на керкирских изгнанников, которые после восстания поселились на горе Истоне, захватили там землю и причиняли много вреда согражданам. Афиняне взяли их укрепление на горе штурмом, изгнанникам же, бежавшим на вершину горы, пришлось, по соглашению, выдать своих наемников, а самим сдать оружие и предоставить решение своей участи афинскому народу. До отправки в Афины военачальники велели отвезти их на остров Птихию и заключить под стражу, с условием, однако, что соглашение потеряет силу для всех, если хотя бы один будет пойман при попытке к бегству. Однако главари народной партии из опасения, что в Афинах не станут казнить изгнанников, если только те прибудут туда, придумали следующую хитрость. Они тайно послали на остров несколько человек, дружественных изгнанникам, якобы с добрым советом как можно скорее покинуть остров на судне, заранее приготовленном для их бегства, так как афинские военачальники намереваются выдать их керкирскому народу.

Главарям народной партии действительно удалось убедить изгнанников бежать, и судно было для них приготовлено, но в самый момент отплытия они были схвачены. После этого афиняне расторгли договор и выдали всех изгнанников керкирянам. Исходил этот замысел более всего от афинских стратегов, которые хотели иметь благовидный повод к выдаче пленников, не желая передать кому бы то ни было другому почетное поручение отвезти этих людей в Афины, тогда как им самим приходится плыть в Сицилию. Керкиряне заперли выданных им пленников в большом здании и потом, выводя на казнь по 20 человек, связанных друг с другом, прогоняли сквозь строй гоплитов. Каждый из гоплитов бил и колол пленных, в которых узнавал своих врагов. Осужденных сопровождали люди, подгонявшие бичами тех, кто шел недостаточно быстро.

Таким образом, керкиряне вывели и казнили 60 человек, оставляя в неведении остальных пленников, находившихся в здании: те думали, что их только переводят в другое место заключения. Когда же пленники узнали правду, то стали призывать афинян с просьбой, чтобы те сами умертвили их, если уж это необходимо. Из здания же они больше не соглашались выходить и объявили, что никого туда не допустят, пока они будут в состоянии сопротивляться. Но керкиряне не собирались силой прорваться в здание через двери. Они поднялись на крышу, открыли ее и стали бросать оттуда черепицы на головы пленников и расстреливать их из луков. Пленники защищались как могли; большинство, однако, само лишало себя жизни: они либо вонзали себе в горло выпущенные в них стрелы, либо вешались на ремнях от постелей или на веревках, которые связывали из обрывков своей одежды. Почти всю следующую ночь продолжалось истребление. Один за другим пленники кончали с собой или погибали, поражаемые врагами с крыши. С наступлением дня керкиряне свалили тела убитых в повозки и вывезли из города. Женщин же, захваченных в укреплении, они продали в рабство. Таким образом, керкиряне с горы были перебиты народом, и долгая междоусобная борьба закончилась, по крайней мере на время этой войны; остатки олигархической партии больше уже не имели значения. Афиняне же отплыли дальше в Сицилию, куда им уже ранее было приказано плыть на помощь своим союзникам».

Так народ дважды одолел ненавистных ему олигархов, отчего события на Керкире и были справедливо охарактеризованы как революция. Своим следствием затянувшееся междоусобие и гибель многих мужчин имело разорение и хозяйственный упадок, однако широко распространенное мнение, что далее в Пелопоннесской войне Керкира себя ничем особым не проявила, кроме разве что предоставления своих гаваней афинским кораблям, не является верным, чему свидетельство – активное участие керкирян в окончившейся катастрофой сицилийской экспедиции 415–413 гг. до н. э. Фукидид повествует: «В середине лета эскадра отплыла в Сицилию. Большинство союзников, транспорты с продовольствием, мелкие торговые корабли и все прочие суда, сопровождавшие эскадру, перед отплытием главных сил из Пирея получили приказ собраться сначала у Керкиры и оттуда всем вместе идти через Ионийское море к мысу Иапигии… (Так) афиняне и все союзники… собрались у Керкиры. Прежде всего военачальники вторично произвели там смотр своих боевых кораблей, распределив их в том порядке, в каком они должны будут стоять на якоре при высадке. Всю эскадру разделили на три отряда, каждый под командой одного из трех военачальников, во избежание трудностей при совместном плавании с доставкой воды и съестных припасов, а также для того, чтобы облегчить поиски гаваней на месте высадки. Афиняне полагали также, что вообще присутствие военачальника в каждом отряде повысит маневренность, укрепит дисциплину и облегчит управление всей эскадрой. Затем военачальники выслали три корабля в Италию и Сицилию с приказом разведать, какие города примут афинян, и затем идти навстречу эскадре, чтобы указать гавани, где можно бросить якорь. После таких приготовлений огромная флотилия отплыла наконец из Керкиры, направляясь в Сицилию. В общем она насчитывала 134 триеры и 2 пятидесятивесельных родосских корабля». Позднее истерзанный остров послал афинянам на Сицилию даже подкрепление людьми, что, конечно же, не спасло ситуацию. Более того, Фукидид отмечает такую любопытную деталь: «Особенно же вредило афинянам (на Сицилии) пение пеана (боевого гимна. – Е.С.). Так как пеан у обеих сторон был приблизительно одинаков, то это создавало замешательство. Всякий раз, когда аргосцы, керкиряне и другие дорийцы в афинском войске запевали пеан, они наводили страх на афинян, словно его пели враги. Наконец, когда смятение вдруг охватило многие части афинского войска, друзья с друзьями и граждане с гражданами не только приходили в ужас при взаимных столкновениях, но даже вступали в рукопашную схватку, так что лишь с трудом расходились». Правда, «…Керкира, которая не только была дорийской, но даже являлась колонией Коринфа, вела войну против коринфян, своих ктистов, и сиракузян, своих единоплеменников. Тем не менее Керкира воевала весьма усердно, якобы в силу необходимости, но на деле из вражды к коринфянам». Однако афиняне и их союзники были разбиты, две трети флота были потеряны; многие воины погибли в боях, попали в плен; стратеги Демосфен и Никий были казнены сиракузянами, прочие попали в рабство; многих постигла смерть на работах в сицилийских каменоломнях. Спартанцы вторглись в Аттику, союзники отпадали от Афин один за другим. Позднее афинянам улыбнулась было удача, но спартанский флотоводец Лисандр (ок. 452–395 гг. до н. э.) нанес им окончательное поражение при Эгоспотамах (405 г. до н. э.) и таким образом завершил Пелопоннесскую войну.

Затишье после Пелопоннесской войны оказалось для Керкиры непродолжительным. О дальнейших событиях мы имеем два параллельных рассказа – Ксенофонта (ок. 430 – ок. 356 гг. до н. э.) и Диодора Сицилийского. Предпочтение отдадим, разумеется, первому, как, опять же, участнику и очевидцу событий, описанных им в его «Греческой истории», памятуя при этом, что Ксенофонт, хотя и афинянин (он был учеником Сократа, и хотя как философ звезд с неба не хватал, оставил ценнейшие записки о своем великом учителе), но, испытав разочарование в афинском государственном строе после поражения в Пелопоннесской войне, испытывал стабильные симпатии к Спарте, где в итоге долго жил под старость лет, будучи афинским изгнанником (за участие в качестве стратега в знаменитом «походе 10 000» греческих наемников персидского царевича Кира, описанном Ксенофонтом в его бессмертном «Анабасисе»); поэтому его спартанофильские тенденции не должны удивлять, так же как и восторженность Афинами Геродота.

Итак, 379 г. до н. э. – в Фивах при поддержке Афин совершается антиолигархический переворот и изгоняется спартанский гарнизон, создается Беотийский союз, направленный против Спарты. Афины, пользуясь благоприятным случаем, в 378 г. до н. э. возрождают морской союз, хотя и в более скромном виде. Начинается Беотийская война (378–362 гг. до н. э.); в ее рамках вновь идет столкновение между Афинами и Спартой (это потом они объединятся уже против Фив). Спарта пытается осуществить блокаду Афин с моря, что вызывает активные действия афинского флота: спартанцев бьют при острове Наксос (376 г. до н. э.). Затем, в 375 г. до н. э., как пишет Ксенофонт, «афиняне, раздраженные против лакедемонян… охотно отправили экспедицию в Пелопоннес, снарядив шестьдесят кораблей и выбрав стратегом флота Тимофея… (который), обогнув Пелопоннес, тотчас же подчинил себе Керкиру. Он никого не порабощал, не удалял в изгнание и не изменял государственного устройства; поэтому ему удалось расположить к себе города, находящиеся в этих местах». Афинский оратор и писатель Исократ (436–338 гг. до н. э.) дополняет Ксенофонта по этому поводу: «Отправив его (т. е. Тимофея. – Е.С.) вокруг Пелопоннеса, государство выделило ему только 13 талантов и дало флот из 50 триер; несмотря на это, он взял Керкиру – город, владеющий 80 триерами». Обратим внимание на слова писателей «подчинил» и «взял», ибо менее ответственные издания пишут о событиях 375 г. до н. э. как о нападении Спарты на Керкиру. Далее Ксенофонт сообщает, что «Тимофей… починив корабли, которые до тех пор входили в его флот, и присоединив к своему флоту новые, керкирские корабли, стал далеко превосходить флотом противника». Еще поплавав и повоевав по окрестностям, Тимофей вернулся в Афины.

Ксенофонт, расписывая причины спартанского нападения на Керкиру, умалчивает о поводе, хотя коренился он в местных олигархах. Как пишет переводчик «Греческой истории» Ксенофонта С.Я. Лурье в своих комментариях, «…Ксенофонт рассказывает о событиях 374 и 373 гг. лишь вкратце и без необходимейших подробностей; «ясно, что ему многое надо затушевать, и потому он нарочно многое замалчивает» (Эд. Мейер)… Группа сторонников лакедемонян из Керкиры восстала против демократии и обратилась к спартанцам с просьбой прислать флот, обещая им, что Керкира будет передана в их руки. Лакедемоняне, зная, что обладание Керкирой имеет решающее значение в борьбе за владычество на море, не захотели упустить случая овладеть этим городом. Они тотчас же послали в Керкиру двадцать две триеры под командой Алкида. Они сделали вид, будто этот флот направляется в Сицилию, дабы керкирцы приняли их, как друзей; таким способом они надеялись, действуя вместе с изгнанниками, захватить город. Но керкирцы, узнав о замысле спартанцев, усилили охрану города, а также отправили послов в Афины с просьбой о помощи. Афиняне постановили послать подмогу керкирцам и… (уже) собирались отправить значительные морские силы».

И вот тогда (обращаемся вновь к Ксенофонту), в 373 г. до н. э., спартанцы «…снарядили флот, собрав до шестидесяти кораблей как из самого Лакедемона, так и из Коринфа, Левкады, Амбракии, Элиды, Закинфа, Ахайи, Эпидавра, Трезены, Гермионы и Галий. Навархом был назначен Мнасипп, которому было приказано, имея надзор за всем происходящим на этом море, двинуться против Керкиры (Диодор сообщает, что Мнасипп имел 65 триер и 1500 воинов. – Е.С.). Одновременно было отправлено посольство к Дионисию (I, тирану Сиракуз (ок. 430–367 гг. до н. э., правил с 405. – Е.С.), которое имело целью внушить ему, что и для него будет выгодно, если Керкира не будет принадлежать афинянам. После того как флот был собран, Мнасипп поплыл против Керкиры. Кроме лакедемонского войска, у него было не менее тысячи пятисот наемников. Высадившись в Керкире, он завладел территорией (Диодор уточняет, подчеркивая роль предателей-олигархов: «Мнасипп поплыл в Керкиру и, соединившись с изгнанниками, проник в гавань. Ему удалось захватить четыре вражеских корабля; остальные три корабля успели приплыть к берегу, где были сожжены самими керкирцами, не желавшими, чтобы они достались врагу. Мнасипп разбил и на суше керкирское войско, занявшее какой-то холм. Всем этим он навел на керкирцев страшную панику». – Е.С.) и принялся опустошать прекрасно обработанную и облагороженную страну, разрушать образцово устроенные жилища и расположенные на полях винные погреба. Говорят, что его воины до того избаловались, что не хотели пить никаких вин, кроме старых отборных сортов с приятным букетом. На полях Мнасиппом было захвачено очень большое число рабов и скота. Затем он с сухопутным войском расположился лагерем на холме, отстоящем от города приблизительно на пять стадий. С холма открывался одновременно вид на город и на поля, так что, если бы кто из керкирцев захотел выйти за город, он был бы отрезан от города. Флот расположился по другую сторону от города; эта позиция представлялась Мнасиппу очень удобной для наблюдения за подплывающими судами и для того, чтобы в случае надобности воспрепятствовать морским действиям врага. К тому же суда часто находились перед гаванью, когда позволяла погода.

Таким способом велась осада города. Керкирцы не могли добывать произведений земли, так как неприятель господствовал на суше, не могли также ничего подвозить, так как он владычествовал и на море. И так они оказались в безвыходном положении; они отправили послов в Афины с просьбой прийти к ним на помощь; при этом послы указали, какое великое благо потеряют афиняне, если они лишатся Керкиры, и насколько они увеличат этим силы врагов: ведь нет ни одного города, кроме самих Афин, который доставлял бы афинянам столько денег и столько кораблей, как Керкира. Далее, Керкира представляет собою наивыгоднейший пункт по отношению к Коринфскому заливу и примыкающим к нему государствам, может служить прекрасной опорой для опустошительных набегов на Лаконскую область; особенно же удобно она расположена по отношению к противолежащему Эпиру и при движении из Сицилии в Пелопоннес. Услышав это, афиняне решили, что им следует принять самые серьезные меры, и послали стратегом Ктесикла с отрядом из почти шестисот пелтастов, попросив Алкета оказать содействие при перевозе этих воинов по морю. Этот отряд, переправившись ночью, высадился в каком-то укромном месте и затем проник в город (Диодор дополняет: «Непосредственное начальствование в предстоящем предприятии афиняне возложили на Ктесикла, выбрав его стратегом и отправив его с 500 воинами на помощь керкирцам. Ему удалось обмануть бдительность врага и приплыть ночью к Керкире. Во время его прибытия среди граждан шла борьба, а военные дела были в крайнем нерадении. Ктесикл заставил керкирцев прекратить внутреннюю рознь, принял все необходимые меры для обороны города и вдохнул мужество в осажденных. Он начал с того, что неожиданно напал на осаждающих и перебил из них около 200 человек». – Е.С.). В дополнение к этому афинское Народное собрание постановило снарядить шестьдесят кораблей, причем стратегом этих кораблей был избран поднятием рук Тимофей. Так как Тимофею не удалось набрать экипажа на родине, то он стал плавать между островами и пытался там добрать недостающую часть моряков, считая нелегким делом двинуться в обход Пелопоннеса с эскадрой, составленной на скорую руку, против флота, закаленного в морском бою. Афиняне решили, что он понапрасну тратит время, пропуская пору, самую удобную для плавания вокруг Пелопоннеса. Они не дали Тимофею никакого снисхождения, но, устранив его от стратегии, выбрали вместо него Ификрата. Последний, получив это назначение, повел дело очень круто, набирая экипаж и принуждая граждан не уклоняться от триерархии (гражданской повинности по снаряжению построенных государством кораблей. – Е.С.). Он присоединил к своему флоту также и те корабли, которые следовали вдоль берегов Аттики для его охраны, в том числе «Парал» и «Саламинию», говоря, что если его дела пойдут хорошо, то он им вернет взамен этих гораздо большее количество кораблей. Таким образом удалось собрать всего около семидесяти кораблей. В это время в Керкире голод достиг таких размеров, что осажденные массами перебегали к врагу; поэтому Мнасипп объявил, что он будет продавать перебежчиков с публичного торга. Но так как осажденные, несмотря на это, продолжали перебегать, он стал наконец бичевать их и затем отправлять назад в город. Осажденные отказывались принимать в крепость ставших рабами, и многие из них погибли за городскими стенами. Заметив это, Мнасипп решил, что город уже почти что в его руках; поэтому он позволил себе часть наемников распустить, а оставшимся задолжал жалованье за целых два месяца, несмотря на то что у него, по слухам, не было недостатка в деньгах: большинство союзников прислало вместо воинов деньги, так как поход этот был заморским. Осажденные, заметив с башен, что гарнизонные воины стали небрежно относиться к своим обязанностям и что вражеское войско рассеялось по стране, совершили вылазку, причем некоторых из воинов взяли в плен, а некоторых изрубили. Узнав об этом, Мнасипп облачился в доспехи и бросился на помощь со всеми своими гоплитами, приказав лохагам и таксиархам вывести в бой находящихся под их командой наемников. Некоторые из лохагов возражали, что трудно заставить повиноваться воинов, не получающих содержания; но он в ответ на это стал ударять их – кого палкой, кого древком копья. Ввиду этого они вышли в бой унылые, затаив ненависть против Мнасиппа. Такое настроение войска, идущего в бой, всегда сопровождается самыми скверными последствиями. Выстроив войско, Мнасипп повел его против отрядов неприятеля, стоявших у городских ворот и, обратив их в бегство, погнался за ними. Но, приблизившись к стене, преследуемые повернули фронт к неприятелю и стали метать копья и дротики с надгробных памятников. В это же время из города вышел еще отряд воинов через другие ворота и напал сплоченным строем на крайний фланг. Лакедемоняне были выстроены в восемь рядов и ввиду этого считали, что они слишком слабы для флангового боя; поэтому они пытались сделать маневр поворота. Когда они стали для этой цели маршировать назад, враги решили, что они бегут, и напали на них; спартанцы оказались не в состоянии выполнить маневр, и часть войска, смежная с нападающими, обратилась в бегство. Мнасипп не мог подать помощи потерпевшим в этом деле, так как он должен был обороняться от нападающих с фронта; число его воинов все уменьшалось. Наконец обоим неприятельским войскам удалось соединиться и напасть на Мнасиппа с его воинами, которых осталось уже очень мало. Увидя происходящее, и граждане вышли им на помощь из городских стен. После того как сам Мнасипп был убит, керкирцы всей своей массой стали преследовать неприятеля. Они, вероятно, взяли бы и обнесенный оградой лагерь, но, заметив вышедшую им навстречу толпу торговцев, слуг и рабов, они приняли ее за боеспособное войско и повернули назад (Диодор приписывает успех керкирян афинянину Ктесиклу: «Он завязал большое сражение с врагом, в котором пал сам Мнасипп и кроме того еще значительное число воинов. Наконец, он совершил дело, достойное высших похвал: превратил осаждающих в осажденных». – Е.С.). Затем керкирцы поставили трофей и выдали трупы на основании заключенного для этого перемирия. После этого случая горожане стали много бодрее, а осаждающие были в глубоком унынии, тем более что доходили слухи, будто со дня на день можно ожидать прибытия Ификрата; керкирцы действительно стали снаряжать суда. Гипермен, занимавший должность эпистолиафора при Мнасиппе, собрал весь флот, бывший в его распоряжении, перевел его на другую сторону острова, к укрепленному лагерю и там наполнил все транспортные суда рабами и вещами, после чего флот отбыл из Керкиры. Сам он с морскими воинами и с остатками сухопутного войска остался для охраны укреплений, но в конце концов и этот отряд в большом смятении сел на триеры и отплыл, покинув много хлеба, вина, рабов и больных воинов. Так пугала их возможность быть застигнутыми на острове. Таким образом, им удалось спастись, уплыв на Левкаду».

Так, Ификрат приплыл на Керкиру, когда островитяне практически сами расправились со спартанцами. «Там он получил известие, что на помощь лакедемонянам идет десять триер от Дионисия. Он отправился сам на разведку и выискал такое место на острове, что оттуда можно было видеть приближающийся флот и в то же время из города был заметен сигнал, подаваемый в этом пункте; здесь он поставил дозорных, условившись с ними, какой сигнал они должны подать в знак того, что враг приближается, и какой в знак того, что враг стал на якорь. Двадцати из числа триерархов он приказал по зову глашатая следовать за ним на врага; если же кто-нибудь уклонится, то он будет наказан так, что не будет иметь основания обвинять Ификрата в излишней снисходительности. Вскоре был подан сигнал, что вражеские суда приближаются; глашатаи немедленно оповестили об этом. Стоило посмотреть, с каким воодушевлением было принято это известие. Из тех, кому предстояло плыть на врага, не было никого, кто бы не мчался бегом на свой корабль. Ификрат поплыл к тому месту, где остановились вражеские триеры, и захватил там весь экипаж, вышедший с кораблей на сушу. Только родосец Меланипп еще до прибытия Ификрата успел посадить экипаж на корабль и уплыл, советуя и другим не оставаться на берегу. Хотя он и натолкнулся на флот Ификрата, однако ему удалось благополучно скрыться. Сиракузские же корабли были взяты все в плен вместе с экипажем. Ификрат снял с триер акротерии (носовые украшения. – Е.С.) и повел их на буксире в Керкирскую бухту. Пленным было разрешено выкупиться на свободу, причем для каждого был установлен особый размер выкупа. Только начальнику их Криниппу не была предоставлена эта льгота: его оставили под стражей, имея в виду либо получить за него очень крупный выкуп, либо продать его в рабство. В отчаянии Кринипп покончил самоубийством. Остальных Ификрат отпустил на волю, причем он позволил керкирцам выступить поручителями в том, что деньги будут уплачены. Заставив своих матросов обрабатывать поля керкирцам, он таким образом доставлял им пропитание. Сам же он с пелтастами и с теми гоплитами, которых он привез на кораблях, переправился в Акарнанию». Потом, «присоединив к себе керкирский флот, насчитывающий почти девяносто кораблей», Ификрат отправился покорять враждебные афинянам города.

Диодор дополняет рассказ Ксенофонта о победе над кораблями Дионисия интересными подробностями: вражескими триерами командовал не один Кринипп, но вместе с ним и Киссид; «от продажи пленных было выручено более шестидесяти талантов, которые пошли на уплату жалованья войску… Сиракузские корабли… везли изваяния из золота и слоновой кости, посланные властителем Сиракуз Дионисием в Олимпию и Дельфы. Не зная, как поступить с захваченной добычей, Ификрат отправил запрос в афинское Народное собрание. Афиняне приказали ему оставить религиозные умствования и подумать о том, как бы накормить воинов. Вняв решению своих соотечественников, Ификрат продал с публичного торга драгоценности, принадлежавшие богам. Тиран же был крайне разгневан на афинян и написал им такое письмо: «Дионисий афинскому совету и народу… здравствовать… Нет! Так писать грешно, после того как вы оказались святотатцами и на суше, и на море, после того как вы захватили и изрубили статуи, посланные нами для посвящения богам; после того как вы кощунственно оскорбили величайших богов – Аполлона Дельфийского и Зевса Олимпийского».

Однако этот же 373 год стал началом разрыва союза Афин с Фивами из-за захваченной фиванцами союзной афинянам Платеи, и, как следствие, Афины пошли на сближение со Спартой, и большая часть греческих государств заключила меж собой в 371 г. до н. э. Каллиев мир; фиванско-спартанские боевые действия продолжились. Фиванец Эпаминонд настолько яростно и славно бил спартанцев, что те были вынуждены обратиться за помощью… к Афинам. Тогда досталось и афинянам. Конфликт разрастался, в него втянулись новые игроки. В конце концов, Эпаминонд погиб (362 г. до н. э.), Фивы «надорвались», но не они одни. Вскоре после окончания войны распался второй афинский морской союз из-за войны Афин со своими «подчиненными» (358–355 гг. до н. э.). Очевидно, что Керкира благодаря этому вышла из-под афинского влияния, однако чаемый период покоя и благопроцветания так и не настал. Вымотанные очередной войной Афины, Спарта и Фивы «затаились» и почили на лаврах, считая себя гегемоном в своей области (Афины в Аттике, Спарта на Пелопоннесе, Фивы – в Центральной Греции) – и «проспали» пробуждение молодого льва – Македонии.

Филипп II, царь Македонии (382–336 гг. до н. э., правил с 359 г.), начал вмешиваться в греческие дела практически сразу после восшествия на престол. Сначала он поддержал антифокейскую коалицию в так называемой Священной войне (355–346 гг. до н. э.), разразившуюся из-за захвата фокейцами храма в Дельфах и разграбления его сокровищ. Разбив фокейцев, Филипп стал доминировать в Фессалии, вместе с тем, разрушив Олинф (348 г. до н. э.), царь прибрал к рукам север Греции; Афины проиграли боевое столкновение с македонянином, и дело меж ними завершилось Филократовым миром (346 г. до н. э.); заодно и Священная война вскоре закончилась поражением фокейцев. Филипп в благодарность от Аполлонова прорицалища стал полноправным членом дельфийской амфиктионии – союза, объединенного вокруг почитаемого святилища обязательством его защиты и совместных жертвоприношений: акт, поначалу кажущийся, скорее, обузой, нежели почестью, однако для македонского царя, полуварвара в глазах всех прочих эллинов, это было великое достижение – оно уравняло его с прочими. А от этого уже было недалеко и до возвышения над этими самыми равными. Пока новоявленный агрессор направил свои действия на фракийское побережье, а керкиряне отправили в подмогу коринфскому полководцу Тимолеонту 2 корабля на сицилийскую войну (343 г. до н. э., о чем ранее уже было упомянуто), афинский оратор и политик Демосфен (384–322 гг. до н. э.), ранее выступавший против Филократова мира (его яростные речи против Филиппа – «филиппики» – вошли в поговорку), сумел поднять на борьбу против македонского царя большую часть разобщенного греческого мира, в том числе керкирян, как пишет Плутарх в его жизнеописании: «Разъезжая послом по Греции и произнося зажигательные речи против Филиппа, он сплотил для борьбы с Македонией почти все государства, так что оказалось возможным набрать войско в пятнадцать тысяч пеших и две тысячи всадников, – помимо отрядов граждан, – и каждый город охотно вносил деньги для уплаты жалованья наемникам. Именно тогда, как пишет Теофраст, в ответ на просьбы союзников назначить каждому точную меру его взноса, народный вожак Кробил заметил, что война меры не знает. Вся Греция была в напряженном ожидании, многие народы и города уже сплотились – эвбейцы, ахейцы, коринфяне, мегаряне, жители Левкады и Керкиры». Демосфен привлек даже фиванцев, хотя Филипп и оказал им большую услугу в разгроме фокейцев, а равно и персов, согласившихся участвовать финансово. Битва союзных сил с Филиппом при Херонее (338 г. до н. э.) обернулась для Греции катастрофой; 1000 человек пало, две трети союзного войска попало в плен, прочие разбежались. Плутарх оставил колоритную зарисовку нрава пьяного царя-полуварвара: «После победы Филипп, вне себя от радости и гордыни, буйно пьянствовал прямо среди трупов и распевал первые слова Демосфенова законопроекта, деля их на стопы и отбивая ногою такт: «Демосфен, сын Демосфена, предложил афинянам…» Однако ж, протрезвев и осмыслив всю великую опасность завершившейся борьбы, он ужаснулся пред искусством и силою оратора, который вынудил его в какую-то краткую долю дня поставить под угрозу не только свое владычество, но и самоё жизнь». Впрочем, участие керкирян в битве при Херонее, несмотря на общепризнанность, может быть поставлено под вопрос тем же Демосфеном, если только это не ораторское преувеличение: И.А. Шишова пишет в своей работе «Рабство на Хиосе», вошедшей в коллективный сборник 1968 г. «Рабство на периферии Античного мира»: «Демосфен объяснял неудачу битвы при Херонее тем, что союзниками Афин к 338 г. до н. э. были жители самых слабых островов, а наиболее сильные государства – Хиос, Родос и Керкира – не оказали афинянам поддержки».

Конгресс в Коринфе (337 г. до н. э.) фактически передал Филиппу всю Элладу, хотя официально это выглядело просто как оборонительно-наступательный союз македонского царства с вновь образованной греческой федерацией. Филипп уже обратил было орлиный взор своего единственного глаза на Персидское царство, но кинжал убийцы, доселе неизвестно, кем направленный – ревнивой ли брошенной супругой Олимпиадой или персидским царем, – прервал его жизнь; однако его заделом воспользовался его сын Александр III, вошедший в историю под прозванием Великий (356–323 гг. до н. э., правил с 336 г.). Подчинение им восставшей было против македонского владычества Греции и беспримерный поход на Восток останутся в стороне от нашего повествования, поскольку нас интересует, собственно, Керкира. Однако ушли безвозвратно те времена, когда веками все было более-менее ясно и стабильно: из века в век тянувшиеся войны с метрополией, положение «между крокодилом и львом», сиречь Спартой и Афинами… Нет, Александр полмира перевернул с ног на голову, и теперь Керкира, как и прочие многие земли, попала в стремительный кровавый водоворот, образовавшийся после крушения его «лоскутной монархии». Источники не оставили нам таких же подробных и исчерпывающих документальных свидетельств истории Керкиры эпохи эллинизма, вроде трудов Фукидида и Ксенофонта по предшествующему ей времени, поэтому, конечно, теперь рассказ пойдет более сжато и прерывисто – ну уж, как говорится, что есть.

Когда после смерти Александра Македонского его полководцы, деля наследие завоевателя, сошлись меж собой в смертельных схватках, досталось и Керкире. В 303 г. до н. э. ее захватили спартанцы под руководством Клеонима, сына Клеомена, однако их власть продолжалась недолго – в 301 г. до н. э. освободившуюся от спартанцев Керкиру безрезультатно осаждал Кассандр (ок. 355–297 гг. до н. э., правил Македонией с 316 г., фактически – с 309 г.) – сын Александрова полководца Антипатра, ставший македонским царем; на его совести – истребление семьи Александра Македонского: Кассандр убил его мать Олимпиаду (316 г. до н. э.), вдову Роксану (309 г.) и родившегося у нее по смерти Александра сына – тоже Александра, номинального царя Македонии Александра IV (323–309 гг. до н. э., номинально правил с 316 г.), также внес свою лепту в устранение Геракла (327–309 гг. до н. э.) – внебрачного сына Александра Македонского и персиянки Барсины, вдовы родосского полководца Мемнона, талантливого противника Александра на начальном этапе его борьбы с Персией.

Овладеть Керкирой Кассандру помешал сицилийский тиран Агафокл (361–289 гг. до н. э., правил с 317 г.) – человек экстраординарной судьбы и талантов. Сын сицилийского гончара и поначалу сам горшечник, затем – воин, выслужившийся в военачальники и удачный муж богатой вдовы, он сверг правившую в Сиракузах олигархию; против него объединились все – прочие города Сицилии, изгнанники и приглашенные ими к интервенции карфагеняне. И тогда запертый в Сиракузах Агафокл решился на безумный по отваге шаг – он с частью своего войска прорвался из Сиракуз, высадился на африканском берегу и нанес неожиданнейший удар прямо, можно сказать, в сердце, осадив Карфаген – как пишет Диодор Сицилийский: «Высaдившись в Ливии с небольшим войском, он сжег корaбли, отнял у своих солдaт нaдежду спaстись бегством, зaстaвил их тем сaмым хрaбро срaжaться и победил кaфaгенян, выступивших против него с многотысячным войском». Карфагенская армия, осаждавшая Сиракузы, спешно отступила на защиту родины и была разбита (хотя не все шло гладко – однажды африканская армия взбунтовалась и чуть не убила своего полководца, а потом, когда Агафокл был уже на Сицилии, взбунтовалась вновь и убила двоих сыновей тирана). Африканская кампания обеспечила Агафоклу победу и над сицилийскими врагами, после чего, в 304 г., он короновал себя царем; 301 годом до н. э. датируется греческим ученым Катериной Канда-Кицу его атака на осадившего Керкиру Кассандра. Диодор Сицилийский пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Когда Керкиру осаждал с суши и моря Кассандр, царь Македонский, и [она] уже была в шаге от капитуляции, ее спас Агафокл, царь Сицилии, который сжег весь македонский флот; высокий дух борьбы царил с обеих сторон, ибо македонянам нужно было спасти свои корабли, в то время как сицилийцы хотели обрести славу не только победителей карфагенян и варваров Италии, но и представить себя на греческой арене более чем достойными состязаться с македонянами, чьи копья подчинили и Азию, и Европу. Если бы Агафокл, высадив свою армию, атаковал врага, который был буквально под рукой, он легко сокрушил бы македонян, но поскольку он не ведал о полученном послании и его люди поддались страху, он удовлетворился тем, что, высадив своих людей, воздвиг трофей, подтвердив тем самым истинность пословицы: «На войне встречается много глупого». Ибо неправильное представление и обман часто достигают тех же результатов, что и применение оружия. Вернувшись с Керкиры, Агафокл воссоединился с оставленной им армией и, узнав, что лигурийцы и этруски возмутились, требуя платы от его сына Агафарха, перебил их всех в количестве двух тысяч». Итак, он почему-то не воспользовался возможностью разбить дезорганизованных македонян на суше, а просто поставил трофей и уплыл. Впрочем, из рассказа Плутарха о свадьбе царя Пирра Эпирского (см. ниже) очевидно, что Агафокл все же овладел островом; в общем, вопрос порядка событий и датировок довольно запутанный, и чтоб не приписывать Агафоклу два нападения на остров (1-й – против Кассандра, 2-й – завоевание), допустим, Диодор не совсем точно выразился или что-то спутал, да и вообще, это фрагмент 21-й книги сочинения Диодора, не дошедшей до нас полностью. Очень интересное предположение по поводу «керкирского похода» Агафокла делает Иоганн Дройзен в своей «Истории эллинизма», и хотя это только версия, она довольно правдоподобная, и кроме того, самое ценное в ней то, что она ОБЪЯСНЯЕТ причину этого похода, который в противном случае может просто выглядеть прихотью ненасытного тирана, которому «вдруг захотелось» повоевать. Оказывается, вовсе и не вдруг. Читаем Дройзена: «Мы укажем на возможность связи Лагида (т. е. Птолемея I. – Е.С.) с походом Агафокла на Коркиру, относительно которой мы не имеем никаких точных сведений… Агафокл был женат на египетской царевне Феоксене, бывшей, как кажется, падчерицей Птолемея от Береники. Очевидно, интересы Лагида требовали того, чтобы не позволять Македонии слишком усиливаться под властью Кассандра; так как последний мирный договор давал ему такую значительную власть над Элладой, то не будет слишком смело предположить, что Птолемей, заключая этот союз с Агафоклом, внес в него тайный пункт, по которому Египет желал бы видеть остров Коркиру занятым Агафоклом».

О Керкире мы поговорим чуть далее, а пока отметим, что при Агафокле Сиракузы достигли такого чрезвычайного расцвета, что порой агафоклово государство сравнивали с империей Александра Македонского – только на Западе. Впрочем, оно оказалось столь же непрочным; что же касается самого Агафокла, то, наверное, самое достойное заключалось в том, что простой сын горшечника совершил то, что оказалось не под силу превеликому множеству «природных» (и не очень) властителей: перед смертью своей, не видя среди своих потомков достойного преемника, он вернул власть народу.

Теперь поговорим о зяте Агафокла, царе Пирре (319–272 гг. до н. э., годы правлений см. ниже), знаменитом своей «победой» над римлянами, вошедшей в поговорку – когда он, оценив понесенные им потери, воскликнул: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска!» Надо сказать, что примеры Александра Македонского (а он был родственником Пирру по своей матери, эпирской царевне Олимпиаде) и Агафокла настолько распалили его воображение, что он сам стремился к основанию великого Западного царства, которое могло бы состоять из Сицилии, Италии, Карфагена и т. д., да и так всю жизнь свою он провел в бесконечных войнах, то теряя царства, то завоевывая их (например, он дважды был царем Эпира (307–302 и 296–272 гг. до н. э.) и дважды – Македонии (288–285 и 273–272 гг. до н. э.). Лишившись царства в первый раз, он воевал на стороне царя Антигона Одноглазого (ок. 382–301 гг. до н. э., правил Македонией с 306 г.) и его сына Деметрия Полиоркета (336–283 до н. э., царь Македонии в 294–288 гг.), отвоевал Эпир, захватил Керкиру, воевал в Македонии и Греции уже против Полиоркета, потом – в Италии против римлян за тарентинцев, отправившись туда с 20 000—25 000 воинами и двумя десятками боевых слонов, и на Сицилии против карфагенян, затем вновь против римлян (итальянские походы – 280–275 гг. до н. э., т. н. «Пиррова война»), потом вернулся воевать в Македонию и Грецию, и в итоге, словно библейский Авимелех (см. книгу Судей – 9: 54–57), во время уличного боя в Аргосе был убит, получив бросок черепицы с крыши от простой греческой бабы. Теперь поговорим о связи Пирра с Керкирой.

Павсаний пишет: «Первыми из эллинов, на которых Пирр, воцарившись (снова, в 296 г. до н. э. при помощи египтян. – Е.С.), напал, были жители острова Коркира, так как он видел, что этот остров лежит как раз против его страны и не желал, чтобы он был для других исходным пунктом при военных действиях против него», позже дополняя свой рассказ свидетельством о помощи Пирру в этом предприятии тарентинцев: «Пирр был первым, кто переправился из Эллады через Ионийское море против римлян. Но и он переправился туда по приглашению тарентинцев. У них еще раньше шла с римлянами война. Не будучи в силах сами сопротивляться им, и так как они раньше оказали Пирру услугу, когда он вел войну с Коркирой, послав ему на помощь флот, тарентинцы при помощи своих послов убедили Пирра принять участие в войне». Ценно указание на то, что царь оценил стратегическое положение острова, и действительно, Пирр основал на Керкире город-крепость Кассиопи, удачно расположенную напротив береговой линии эпирского побережья, сделав его базой для своих операций и своеобразной стратегической «пуповиной», связывающей остров с его царством. Но военным ли путем Пирр овладел Керкирой? Получается, он отбил ее у Агафокла? Нет, и здесь Павсаний, видимо, ошибается. Обратимся по этому поводу к Плутарху, который по-иному излагает события в жизнеописании Пирра: «После смерти Антигоны (ок. 317–295 гг. до н. э., первой жены Пирра, родственницы египетского царя Птолемея I (360‐е – 283 или 282 гг. до н. э.). – Е.С.) он женился еще не раз и всегда из расчета, желая расширить свои владения. Он был женат на дочери Автолеонта, царя пэонийцев, на Биркенне, дочери Бардиллия, царя иллирийцев, и на Ланассе, дочери Агафокла Сиракузского, которая принесла ему в приданое захваченный Агафоклом город Керкиру». Однако недолго Пирр владел Керкирой – порядка 5 лет. Плутарх продолжает: «Враг (Деметрий Полиоркет. – Е.С.)… отнял у него Керкиру вместе с женой. Дело в том, что Ланасса, часто упрекавшая Пирра за то, что он больше привязан к женам-варваркам, чем к ней, удалилась в Керкиру и, желая вступить в брак с другим царем, призвала Деметрия, который, как она знала, был более других царей охоч до женщин. Деметрий приплыл в Керкиру, сошелся с Ланассой и поставил в городе гарнизон».

Так Керкирой овладел еще один ярчайший представитель эпохи раннего эллинизма, столь же рьяный боец и авантюрист, как и описанные ранее Пирр и, в меньшей степени, Агафокл. Он завоевывал царства и терял их; вел скотскую жизнь, водя женщин в афинский Парфенон для растления и получив от тех же афинян сначала льстивое обожествление при жизни, а потом – предательство; создал гигантские осадные машины, требовавшие 3 500 человек воинов и обслуги каждая, и применял их при осаде кипрского Саламина и Родоса, а смерть нашел в плену у собственного зятя, Селевка Никатора (ок. 358–281 гг. до н. э., правил с 312 г.) – можно было б ограничиться привычной формулой, «томясь», но, по свидетельству Плутарха, «… Вначале Деметрий переносил свою участь спокойно, приучался не замечать тягот неволи, много двигался – охотился (в пределах дозволенного), бегал, гулял, но постепенно занятия эти ему опротивели, он обленился, и большую часть времени стал проводить за вином и игрою в кости, то ли ускользая от дум, осаждавших его, когда он бывал трезв, и стараясь замутить хмелем сознание, то ли признав, что это и есть та самая жизнь, которой он издавна жаждал и домогался, да только по неразумию и пустому тщеславию сбился с пути, и причинил немало мук самому себе и другим, разыскивая среди оружия, корабельных снастей и лагерных палаток счастие, ныне обретенное, вопреки ожиданиям, в безделии, праздности и досуге. И верно, есть ли иная цель у войн, которые ведут, не останавливаясь пред опасностями, негодные цари, безнравственные и безрассудные?! Ведь дело не только в том, что вместо красоты и добра они гонятся за одною лишь роскошью и наслаждениями, но и в том, что даже наслаждаться и роскошествовать по-настоящему они не умеют. На третьем году своего заключения Деметрий, от праздности, обжорства и пьянства, заболел и скончался в возрасте пятидесяти четырех лет». Сравнивая Деметрия с Марком Антонием, Плутарх пишет: «И тот и другой умерли недостойно, однако большего порицания заслуживает Деметрий, который согласился стать пленником и рад был выгадать еще три года, чтобы пьянствовать и обжираться в неволе – словно пойманный и прирученный зверь. Антоний покончил счеты с жизнью трусливо, жалко и бесславно, но, по крайней мере, в руки врагов не дался». Но все же, несмотря на такую смерть Полиоркета, его жизнь – истинный приключенческий роман, излагать который здесь не особо к месту, но всех заинтересовавшихся удовлетворит его биография, блистательно написанная Плутархом. После катастрофы, постигшей Деметрия, Керкира неизвестно кому принадлежала, либо в очередной раз наслаждалась самостоятельностью – но недолго; в 281 г. вернулся Пирр и вновь включил остров в состав Эпирского царства. Известно, что в эллинистический период античный город Керкира продолжал разрастаться по полуострову Канони; жилые дома строились отдельными блоками и были оснащены дренажной системой; у храма Артемиды была выстроена стоя.

Постепенно поколение диадохов – полководцев-преемников Великого Александра, сошло в мрачный Аид, большей частью, при помощи друг друга, их эпигоны продолжали яростно воевать друг с другом, а в это время в Средиземноморье все выше поднимала голову новая сила, которой было суждено постепенно поглотить не только большую часть наследия Александра, но и множество иных земель – Рим. Он стал и новым хозяином Керкиры при следующих обстоятельствах.

Греческий историк Полибий (ок. 200 – ок. 120 гг. до н. э.) рассказывает о том, что в 231 г. до н. э. умер объединитель Иллирии царь Аргон, перепившись от радости по поводу своей победы над этолянами. А потом… «Царство унаследовала жена его Тевта, которая управляла государственными делами при помощи верных друзей. Тевта, как и свойственно женщине, мечтала только об одержанной победе, не помышляя о прочем, и потому прежде всего разрешила подданным грабить на море по своему усмотрению всякого встречного; потом она снарядила флот, собрала войско не меньшее прежнего и, отправляя его в поход, дозволила начальникам поступать с каждой страной, как с неприятельской… (далее идет обширное описание разбоев, чинимых иллирийскими пиратами грекам – элейцам, мессинянам, эпирцам; дошла очередь и до римлян. – Е.С.). Иллиряне и раньше постоянно нападали на торговых людей Италии, а во время пребывания в Фенике большая часть иллирян отделилась от флота и не замедлила ограбить множество италийских торговцев, причем одни из ограбленных были убиты, немало других увезено в плен. В прежнее время римляне оставляли без внимания жалобы на иллирян, но теперь, когда стали чаще поступать жалобы в сенат, они выбрали и отправили послов в Иллирию, Гайя и Луция Корункания, с поручением разузнать все описанное выше на месте. Между тем Тевта восхищена была обилием и прелестью добычи, доставленной на возвратившихся из Эпира лодках. Дело в том, что в то время Феника по своему благосостоянию далеко превосходила прочие части Эпира, и желание царицы грабить эллинские города теперь удвоилось. Однако по случаю волнений в своей стране Тевта не предпринимала пока ничего. Восставшие иллиряне были скоро усмирены, и царица занялась осадою Иссы, единственного не покорявшегося ей города. В это самое время прибыли к ней римские послы и, будучи приняты царицей, стали говорить о причиненных римлянам обидах. Все время, пока послы говорили, царица держала себя сурово и чрезвычайно надменно. Потом, когда они кончили, Тевта отвечала, что позаботится о том, дабы римляне не терпели никаких обид от иллирийского народа, что же касается отдельных лиц, то у царей Иллирии не в обычае мешать кому бы то ни было в приобретении себе добычи на море. Слова царицы раздражили младшего из послов, и он позволил себе вольность, заслуженную, правда, но неуместную, именно: «У римлян, Тевта», сказал он, «существует прекраснейший обычай: государство карает за обиды, причиненные частными лицами, и защищает обиженных. Мы с божьей помощью постараемся вскоре заставить тебя исправить обычаи царей для иллирян». По-женски, неразумно приняла Тевта вольную речь посла и рассердилась до такой степени, что, вопреки общенародным правам, послала погоню за отплывшими послами и велела убить дерзкого. По получении известия об этом в Риме римляне, возмущенные наглостью женщины, немедленно стали готовиться к войне, набирали легионы и снаряжали флот.

Со своей стороны и Тевта с началом весны снарядила суда в большем еще числе, нежели прежде, и снова отправила их в Элладу. Одни из них пошли прямо на Керкиру, другие зашли в гавань эпидамнян под тем предлогом, чтобы запастись водою и хлебом, а на самом деле для того, чтобы коварно завладеть городом. Когда эпидамняне по беспечности и легкомыслию пропустили иллирян, те вошли в город как бы за водою в препоясанных одеждах, но с мечами, спрятанными в сосудах, убили привратников и легко завладели входом в Эпидамн. Когда, согласно уговору, быстро явился от судов вспомогательный отряд, иллиряне соединенными силами овладели без труда большею частью стен. Несмотря на всю неподготовленность к неожиданному нападению, жители города отважно защищались и сражались, пока наконец иллиряне после продолжительного сопротивления не были вытеснены из города. Таким образом, эпидамняне по своей беспечности едва было не потеряли родины, но благодаря мужеству без всякого ущерба для себя получили урок на будущее.

Между тем вожди иллирян поспешно отчалили от берега и, соединившись с передовыми кораблями, пристали к Керкире, последовавшею затем высадкою навели ужас на жителей и приступили к осаде города. Очутившись в столь трудном положении, керкиряне в отчаянии отправили посольство к ахеянам и этолянам, вместе с ними и жители Аполлонии и Эпидамна, с просьбою о скорейшей помощи, дабы не дать иллирянам лишить их родины. Те сочувственно выслушали послов и во исполнение просьбы их сообща вооружили командою десять палубных кораблей ахеян, в несколько дней оснастили их и направились к Керкире в надежде освободить осажденных.

В силу союза иллиряне получили в подкрепление от акарнанов семь палубных кораблей, вышли против неприятеля в открытое море и у так называемых Паксов сразились с ахейцами. Корабли акарнанов и выстроившиеся против них ахейские сражались с равным счастьем и в стычках не терпели повреждений, хотя среди воинов и были раненые. Иллиряне связали свои суда по четыре вместе и так шли на неприятеля. Не заботясь о целости собственных судов и подставляя бока их под неприятельские удары, они тем самым помогали нападающим; зато ахейские суда, причинив повреждение иллирийским, в то же время зацеплялись за них, теряли способность к движениям, потому что сопряженные вместе иллирийские лодки повисали на носах их. Тогда иллирийцы перескакивали на палубы неприятельских кораблей и благодаря численному превосходству одолевали ахеян. Так они завладели четырьмя четырехпалубными судами и затопили со всею командой один палубный корабль, тот самый, на коем находился каринец Марг, человек, всю жизнь до самой смерти верно служивший союзу ахеян. Что касается ахеян, сражавшихся с акарнанами, то, заметив победу иллирян и полагаясь на быстроту своих кораблей, они за попутным ветром благополучно возвратились на родину. Одержанная победа придала самоуверенности полчищу иллирян, и теперь они продолжали осаду смело и беспрепятственно. Напротив, керкиряне после этих событий потеряли всякую надежду на спасение; некоторое время они выдерживали еще осаду, но затем заключили мир с иллирянами, допустив в свой город гарнизон, а вместе с гарнизоном и Деметрия из Фара. Немедленно после этого начальники иллирян вышли в море, пристали к Эпидамну и возобновили осаду города.

Около этого самого времени вышли из Рима один из консулов, Гней Фульвий, с двумястами кораблей, а другой – Луций Постумий с сухопутным войском. Гней намеревался прежде всего идти к Керкире, рассчитывая прибыть туда до окончания осады. Хотя он опоздал, тем не менее подошел к острову, желая и точно узнать судьбу города, и убедиться в верности заявлений Деметрия. Дело в том, что Деметрий был оклеветан перед Тевтою и боялся гнева ее, а потому через посланца обратился к римлянам с предложением передать им город и вообще все, что будет в его власти. Керкиряне обрадовались появлению римлян; по соглашению с Деметрием передали им гарнизон иллирян, а затем единодушно приняли предложение римлян и отдали себя под их покровительство, в нем только надеясь найти верную защиту на будущее время против посягательств иллирян. Римляне заключили дружественный союз с керкирянами и направились к Аполлонии, во всем последующем руководствуясь указаниями Деметрия.

В то же время и Постумий переправился из Брентесия в Эпир с сухопутным войском, состоявшим тысяч из двадцати пехоты и тысяч около двух конницы. Лишь только оба войска соединились и предстали перед Аполлонией, жители города, подобно керкирянам, приняли их к себе и отдались под защиту их, а римляне немедленно вышли в море, получив известие об осаде Эпидамна. Иллиряне, когда узнали о приближении римлян, сняли осаду и в беспорядке бежали. Под свою защиту римляне приняли и эпидамнян, затем пошли вперед внутрь Иллирии, причем покорили своей власти ардиэев. К ним явились многие посольства, между прочим, от парфинов и атинтанов; все они одинаково доверились покровительству римлян, которые приняли их в дружественный союз и потом пошли дальше к Иссе, ибо и этот город был осажден иллирянами. По прибытии на место они заставили иллирян снять осаду и также приняли под свое покровительство иссеян. Некоторые иллирийские города римляне по пути взяли приступом, в том числе и Нутрию; в этом последнем деле они потеряли не только многих солдат, но и несколько трибунов и квестора. Римляне захватили еще двадцать судов с добычей, взятою с соседних полей. Из числа тех иллирян, которые осаждали Иссу, одни фарияне в угоду Деметрию не понесли наказания, все прочие бежали врассыпную в Арбон. Тевта с весьма немногими иллирийцами укрылась в Ризоне, хорошо укрепленном городке, лежащем вдали от моря на реке того же имени. Покончив с этим, поставив в зависимость от Деметрия большинство иллирян и облачив его значительною властью, консулы вместе с флотом и сухопутным войском удалились в Эпидамну.

После этого Гней Фульвий отплыл в Рим с большею частью морского и сухопутного войска. На месте остался Постумий с сорока кораблями и, набрав в окрестных городах войско, зимовал там, дабы оказывать защиту как ардиэям, так и прочим народам, поставившим себя под покровительство римлян. К началу весны Тевта отправила к римлянам посольство и заключила с ними мир, по которому обязывалась уплатить наложенную на нее дань, очистить, за исключением нескольких местностей, всю Иллирию и – что касалось больше эллинов – не переходить за Лисс более как с двумя судами, и то безоружными. По заключении этого договора Постумий отправил к этолянам и ахейскому народу послов, которые по прибытии сюда впервые объяснили причины войны и переправы римлян в эти страны, рассказали следовавшие затем события и прочитали условия мира, заключенного римлянами с иллирийцами. Оба народа оказали им радушный прием, и послы возвратились к Керкире, избавив эллинов с помощью вышеназванного договора от сильных опасений; ибо в то время иллиряне были врагами не тех или других эллинов, но всех вообще. Такова была первая переправа римлян с войском в Иллирию и соседние части Европы».

Так, в 229 г. до н. э. керкиряне сочли для себя благом примкнуть к сильному соседу, тем более что римляне предоставили острову довольно широкую автономию. Это не пришлось по вкусу македонянам – последний эпирский царь Александр II (правил в 272–255 гг. до н. э., умер в 244 г.) ведь попал от них в зависимость, и вполне естественно, что они рассматривали все его земли, в том числе бывшие, как свои (а Керкира, судя по всему, после Александра II вновь ненадолго стала независимой). По крайней мере, македонский царь Филипп V (238–179 гг. до н. э., правил с 221 г.), внук Александра II по матери, заключая в 215 г. до н. э. договор с Ганнибалом (247–183 гг. до н. э.), прописал в нем следующее: «Если боги даруют нам победу в войне против римлян и их союзников, если тогда римляне пожелают войти в дружбу с нами, мы согласимся на это с тем, чтобы такая же дружба была у них и с вами, дабы римляне никогда не поднимали войны против вас, и не властвовали бы над керкирянами, аполлониатами, эпидамнийцами, а равно над Фаросом, Дималою, Парфипами и Атинтанией». То есть, несомненно, царь лукавил – отсутствие власти римлян над Керкирой подразумевало его собственную над ней власть. Крохотный отрывок из сочинения Полибия только и свидетельствует: «Филипп был возмущен непочтительностью керкирян». Аппиан просто пишет, предварительно рассказав о договоре македонянина с Ганнибалом: «Когда Ганнибал согласился на это, поклялся в соблюдении договора и в свою очередь послал послов принять клятвы от Филиппа, триера римлян захватила в пути послов обеих сторон и доставила их в Рим. Негодуя на это, Филипп напал на Керкиру, которая была союзницей римлян». Так что Филипп тоже был весьма беспокойным и деятельным царем-воином, могло казаться, что при нем вернулись времена диадохов, но в итоге он понес ряд поражений от родосцев, пергамцев и римлян. В последней битве, при Киноскефалах (июнь 197 г. до н. э.), доселе непобедимая македонская фаланга была разбита более маневренными римскими легионами. После этого Филипп стал как бы послушным подручным Рима, однако своему преемнику Персею (ок. 213–166 гг. до н. э., правил в 179–168 гг.) он завещал войну против римлян, к которой он сам готовился до своего последнего вздоха и которая и погубила македонское царство. После первоначального успеха Персея на театр действий III Македонской войны (171–168 гг. до н. э.) прибыл консул Луций Эмилий (ок. 229–160 гг. до н. э.), причем через Керкиру (Плутарх цитирует его речь, обращенную к римскому народу: «Отплыв из Брундизия… я за один день пересек Ионийское море и высадился на Керкире. На пятый день после этого я принес жертву богу в Дельфах, а еще через пять дней принял под свою команду войско в Македонии») и нанес македонянам сокрушительное поражение в бою при Пидне 22 июня 168 г. до н. э. Половина македонского войска пала (20 000 из 40 000), Персей бежал, но впоследствии был пойман. Плутарх пишет, что у этого братоубийцы не хватило смелости избавить себя от позора в день триумфа его победителя: «(Триумфальное) шествие было разделено на три дня, и первый из них едва вместил назначенное зрелище: с утра дотемна на двухстах пятидесяти колесницах везли захваченные у врага статуи, картины и гигантские изваяния. На следующий день по городу проехало множество повозок с самым красивым и дорогим македонским оружием; оно сверкало только что начищенной медью и железом и, хотя было уложено искусно и весьма разумно, казалось нагроможденным без всякого порядка: шлемы брошены поверх щитов, панцири – поверх поножей, критские пельты, фракийские герры, колчаны – вперемешку с конскими уздечками, и груды эти ощетинились обнаженными мечами и насквозь проткнуты сариссами. Отдельные предметы недостаточно плотно прилегали друг к другу, а потому, сталкиваясь в движении, издавали такой резкий и грозный лязг, что даже на эти побежденные доспехи нельзя было смотреть без страха. За повозками с оружием шли три тысячи человек и несли серебряную монету в семистах пятидесяти сосудах; каждый сосуд вмещал три таланта и требовал четырех носильщиков. За ними шли люди, искусно выставляя напоказ серебряные чаши, кубки, рога и ковши, отличавшиеся большим весом и массивностью чеканки. На третий день, едва рассвело, по улицам двинулись трубачи, играя не священный и не торжественный напев, но боевой, которым римляне подбадривают себя на поле битвы. За ними вели сто двадцать откормленных быков с вызолоченными рогами, ленты и венки украшали головы животных. Их вели на заклание юноши в передниках с пурпурной каймой, а рядом мальчики несли серебряные и золотые сосуды для возлияний. Далее несли золотую монету, рассыпанную, подобно серебряной, по сосудам вместимостью в три таланта каждый. Число их было семьдесят семь. Затем шли люди, высоко над головою поднимавшие священный ковш, отлитый, по приказу Эмилия, из чистого золота, весивший десять талантов, и украшенный драгоценными камнями, а также антигониды, селевкиды, чаши работы Терикла и золотую утварь со стола Персея. Далее следовала колесница Персея с его оружием; поверх оружия лежала диадема. А там, чуть позади колесницы, вели уже и царских детей в окружении целой толпы воспитателей, учителей и наставников, которые плакали, простирали к зрителям руки и учили детей тоже молить о сострадании. Но дети, – двое мальчиков и девочка, – по нежному своему возрасту еще не могли постигнуть всей тяжести и глубины своих бедствий. Тем большую жалость они вызывали простодушным неведением свершившихся перемен, так что на самого Персея почти никто уже и не смотрел – столь велико было сочувствие, приковавшее взоры римлян к малюткам. Многие не в силах были сдержать слезы, и у всех это зрелище вызвало смешанное чувство радости и скорби, которое длилось, пока дети не исчезли из вида. Позади детей и их прислужников шел сам царь в темном гиматии и македонских башмаках; под бременем обрушившегося на него горя он словно лишился рассудка и изумленно озирался, ничего толком не понимая. Его сопровождали друзья и близкие; их лица были искажены печалью, они плакали и не спускали с Персея глаз, всем своим видом свидетельствуя, что скорбят лишь о его судьбе, о своей же не думают и не заботятся. Царь посылал к Эмилию просить, чтобы его избавили от участия в триумфальной процессии. Но тот, по-видимому, насмехаясь над его малодушием и чрезмерной любовью к жизни, ответил: «В чем же дело? Это и прежде зависело от него, да и теперь ни от кого иного не зависит – стоит ему только пожелать!..» Эмилий недвусмысленно намекал, что позору следует предпочесть смерть, но на это несчастный не решился, теша себя какими-то непонятными надеждами, и вот – стал частью у него же взятой добычи». Что характерно, немногие беглецы с поля боя при Пидне спаслись на Керкиру. Катерина Канда-Кицу, приведя сначала версию основания города Кассиопи Пирром, пишет (пер. с греч. – Е.С.): «Согласно иной точке зрения, Кассиопи была основана эпиротами, бежавшими на Керкиру после поражения при Пидне». Интересно также, что цитированный нами Полибий в то время был гиппархом (начальником конницы) греческого подразделения при войске Эмилия и, надо полагать, мог лично принимать участие в этом знаменитом бою. Однако после этого он в числе 1000 знатных ахейцев был отправлен в Рим фактически в качестве заложника (167 г. до н. э.). Там он принимал довольно активное участие в римских военно-политических делах, всеми силами помогая родной Греции. Ему посчастливилось дожить до того времени, когда он в 150 г. до н. э. в числе оставшихся в живых 300 человек из этой тысячи получил разрешение вернуться на родину. Впрочем, там он долго не задержался: римлянам потребовался его опыт для грядущей расправы с Карфагеном, и вот состоялось его «второе пришествие» в мир римской политики, причем – через Керкиру, где он побывал в 149 г. до н. э., что записано им в его же собственной «Всеобщей истории»: «Когда от Манилия пришло в Пелопоннес к ахейцам письмо, в котором сказано было, что они окажут ему услугу, если постараются отправить в Лилибей мегалопольца Полибия, присутствие коего требуется государственными нуждами, ахейцы постановили исполнить письменную просьбу Манилия и послать Полибия. Мы отложили в сторону все дела и в начале лета отплыли в Лилибей, ибо по многим причинам почитали повиновение римлянам обязательным для себя. По прибытии на Керкиру мы нашли там новое письмо от консулов к керкирянам, уведомлявшее, что карфагеняне выдали уже им всех заложников и что сами готовы покориться им; тогда мы сообразили, что война кончилась, что нет в нас более нужды, и потому отплыли обратно в Пелопоннес». Три года спустя Полибий стал не просто свидетелем взятия и уничтожения Карфагена, о котором и поведал миру, но и сам приложил к этому свершению свой военный гений (с покорителем Карфагена, Публием Корнелием Сципионом Эмилианом (ок. 185–129 гг. до н. э.), Полибий был давно дружен, поскольку тот был сыном Луция Эмилия Павла Македонского, победителя Персея при Пидне, и, будучи заложником в Риме, греческий стратег был другом Эмилиева семейства). Павсаний свидетельствует: «Всякий раз, когда Сципион следовал увещеваниям Полибия, он добивался успеха. А в чем он не внял его увещеваниям, терпел, как рассказывают, неудачи».

Керкиру наконец на какое-то время осчастливил «Римский мир». Она стала популярным местом вояжа досужих путешественников, двигавшихся по маршруту Брундизий – Эпидамн, переименованный римлянами в Диррахиум, а порой и обосновывавшихся на «острове феаков»: известно, что Керкиру посещали многие известные римляне. Вспомним, во-первых, Марка Туллия Цицерона (106—43 гг. до н. э.), отметившего, что много состоятельных римлян владеют там виллами и поместьями (руины римских вилл и терм обнаружены в г. Керкира, а также в Кассиопи, Бэницэс и Мораитике; предположительно Цицерон останавливался в Кассиопи на 6 дней в 48 г. до н. э. – и там, видимо, как раз встретился с Катоном, см. ниже). Около 56 г. до н. э. на острове оказался Марк Порций Катон Младший (95–46 гг. до н. э.): Плутарх пишет об утрате им двух книг счетов по вывезенному им с Кипра для римского государства добра покончившего с собой местного царя Птолемея, из которых одна утонула вместе с одним из кораблей и его грузом, «…а другую он сам сохранял вплоть до Керкиры, где велел разбить на городской площади палатки, а ночью моряки, страдая от холода, развели такой громадный костер, что занялись палатки и книга погибла». Побывал Катон на Керкире и в черные для себя и всего дела Республики дни, когда Гней Помпей (106—48 гг. до н. э.) проиграл Юлию Цезарю (ок. 100—44 гг. до н. э.) Фарсальскую битву (48 г. до н. э.). Плутарх пишет: «После разгрома при Фарсале Катон принял такое решение: если Помпей погиб, он доставит воинов и всех своих подопечных в Италию, а сам будет жить изгнанником как можно дальше от тирана и его власти, если же Помпей жив, он сбережет ему войско во что бы то ни стало. С этим он переправился на Керкиру, где стоял флот, и хотел уступить командование Цицерону – бывшему консулу, тогда как сам он занимал в прошлом лишь должность претора, но Цицерон, уже приготовившийся отплыть в Италию, отказался». Узнав о смерти Помпея в Египте, Катон отправился со своими людьми в Африку, где, не пережив окончательного крушения республиканского дела, покончил с собой. Как видим на примере истории этих двух великих политиков, Керкира стала втягиваться в римское междоусобие, от которого и пострадала.

Впрочем, еще Гай Юлий Цезарь оставил в своих «Записках о гражданской войне» ряд упоминаний о том, как Керкира помогала его врагам. Например, перед началом решительной схватки с Помпеем керкиряне послали Гнею корабли: «Помпей имел в своем распоряжении целый год для собирания боевых сил; за это время и сам он не вел войны, и неприятели его не беспокоили. Он собрал много кораблей из Азии, с Кикладских островов, с Коркиры, из Афин, с Понта, из Вифинии, Сирии, Киликии, Финикии и Египта и распорядился построить большой флот также и во всех других местах». Когда Цезарь повел свой флот из Брундисия, враг попросту «проворонил» его, хотя именно на Керкире стояло наиболее сильное подразделение. Как обстояли дела, вновь свидетельствует их непосредственный участник, несравненный Гай Юлий: «(Помпей) решил перезимовать в Диррахии, Аполлонии и во всех приморских городах, чтобы не давать Цезарю переправляться через море, и с этой целью распределил свой флот по всему морскому побережью. Египетскими кораблями командовал Помпей-сын, азиатскими – Д. Лелий и Г. Триарий, сирийскими – Г. Кассий, родосскими – Г. Марцелл с Г. Копонием, либурнским и ахейским флотом – Скрибоний Либон и М. Октавий. А высшее руководство всем морским делом было предоставлено М. Бибулу; он же был и главнокомандующим всего флота. По прибытии в Брундисий Цезарь, созвав солдат на сходку, убеждал их: ввиду приближения конца их трудов и опасностей, они должны со спокойным сердцем оставить в Италии своих рабов и поклажу и сами сесть налегке, чтобы, таким образом, на кораблях очистилось место для большего количества солдат. Все свои надежды они должны возлагать на победу и на его щедрость. Все единодушно закричали, что его дело только приказывать: все, что он ни прикажет, они исполнят с охотой. Тогда он снялся с якоря на второй день до январских Нон, причем, как указано было выше, на корабли было посажено семь легионов. На следующий день он достиг берега и нашел тихую стоянку между Керавнийскими скалами и другими опасными местами. Здесь, без всяких повреждений в кораблях, он высадил своих солдат у того места, которое называется Палесте. Но гаваней он вообще остерегался в предположении, что они заняты противником. В Орике находились Лукреций Веспимон и Минуций Руф с восемнадцатью азиатскими кораблями, которыми они командовали по распоряжению Децима Лелия, а в Коркире стоял М. Бибул со ста десятью кораблями. Но первые не были уверены в своих силах и не решались выйти из гавани, хотя Цезарь взял с собою для прикрытия всего двенадцать военных кораблей, из которых только четыре было палубных. Что же касается Бибула, то он не успел придти во время, так как его корабли не были готовы к выходу в море и гребцы находились в разных местах: действительно, Цезарь показался у материка раньше, чем мог дойти даже слух о его приближении. Высадив солдат, Цезарь в ту же ночь отправил корабли назад в Брундисий для перевоза остальных легионов и конницы. Это дело он возложил на легата Фуфия Калена, поручив ему по возможности ускорить перевозку легионов. Но так как корабли эти слишком поздно отчалили от берега и пропустили ночной ветер, то на обратном пути с ними случилось несчастие. А именно Бибул, получив в Коркире известие о прибытии Цезаря, надеялся встретиться в море хоть с некоторой частью его грузовых судов, но теперь наткнулся на пустые, которых попало ему в руки около тридцати. Весь свой гнев и раздражение на собственный же недосмотр он излил на эти суда: он все их поджег и заодно сжег и матросов и владельцев кораблей в надежде, что это жестокое наказание будет устрашающим примером для других. После этой операции он занял флотом – по всем направлениям – все стоянки и берега от Сасонской до Курнкской гавани и организовал с большой тщательностью сторожевую службу, причем сам лично, несмотря на очень суровую зиму, проводил время на кораблях и не пренебрегал никаким трудом и служебным делом, – все это для того только, чтобы не пропустить к Цезарю ожидаемых им подкреплений…»

Итак, допустив Цезаря на материк, Бибул, базируясь на Орик, теперь старался не допустить его обратно на море: «Бибул… стоял со своим флотом у Орика. Он не давал Цезарю доступа к морю и к гаваням, но зато сам был совершенно отрезан от суши, потому что Цезарь расставил повсюду караульные отряды и, таким образом, держал в своих руках все побережье, не давая противнику возможности добывать дрова и воду и даже приставать к берегу. Положение было очень затруднительно, и Бибул так страдал от недостатка предметов первой необходимости, чго принужден был подвозить из Коркиры не только провиант, но также дрова и воду. Один раз случилось даже, что из-за очень бурной погоды помпеянцы вынуждены были собирать утреннюю росу с кож, которыми были покрыты корабли. Но все эти затруднения они выносили терпеливо и спокойно, не считая возможным обнажать берега и покидать гавани… Бибул, который много дней подряд не имел возможности сойти на сушу, тяжко заболел от холода и от напряженных трудов. Так как на море нельзя было лечиться и при всем том он не хотел покидать своего поста, то он не мог оправиться от болезни. После его смерти верховное командование над флотом не перешло к какому-либо одному лицу, но каждый отдельный командир распоряжался своей эскадрой, как хотел». Накануне Фарсальской битвы помпеянский флотоводец Д. Лелий, будучи отрезан противником от источников пресной воды, был вынужден привозить ее своим морякам «на грузовых кораблях из Коркиры и Диррахия», также и Помпею, запертому Цезарем под Диррахием, «пришлось по необходимости подвозить фураж дальним морским путем из Коркиры и из Акарнании».

В борьбе Марка Антония (ок. 83–30 гг. до н. э.) с Октавианом (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.) остров принял сторону первого, и после его поражения в морской битве при мысе Акциум (2 сентября 31 г. до н. э.) Керкиру постигло возмездие: флотоводец (а вместе с тем друг и зять) Октавиана Марк Випсаний Агриппа (63–12 гг. до н. э.) обрушился на Керкиру и разорил ее так, что она еще долго не могла восстановить свое благосостояние (согласно Алкестису Специэри-Хорэми). Как пишет Катерина Канда-Кицу (пер. с греч. – Е.С.): «В отмщение Октавиан перебил (точнее, даже заколол. – Е.С.) детей и всех юношей и лишил Керкиру независимости, объявив ее римской епархией» (тогда этот термин не имел связи с Церковью, ибо, по определению, епархия «… до IV в. была единицей административного управления греко-римской империи под начальством эпарха и входила в состав диоцеза одной из 4‐х префектур, делясь сама на номы»). Ну, подобная кровожадность любившего казаться благодушным Октавиана Августа не должна удивлять того, кто лучше знаком с этим персонажем – он ведь не колеблясь приказал умертвить Цезариона – сына своего дяди и благодетеля Цезаря и египетской царицы Клеопатры (69–30 гг. до н. э., правила с 51 г.); договор с Антонием и Лепидом (ок. 89 – ок. 12 гг. до н. э.) в Бононии (нынешней Болонье, октябрь 43 г. до н. э.) – «второй триумвират» – был заключен буквально «на крови». Плутарх пишет об этом своеобразном «размене головами»: «Цезарь (т. е. Октавиан. – Е.С.)… через доверенных людей убеждал Цицерона домогаться консульства для них обоих вместе, заверяя, что, получив власть, править Цицерон будет один, руководя каждым шагом мальчика, мечтающего лишь о славе и громком имени. Цезарь и сам признавал впоследствии, что, боясь, как бы войско его не было распущено и он не остался в одиночестве, он вовремя использовал в своих целях властолюбие Цицерона и склонил его искать консульства, обещая свое содействие и поддержку на выборах. Эти посулы соблазнили и разожгли Цицерона, и он, старик, дал провести себя мальчишке – просил за него народ, расположил в его пользу сенаторов. Друзья бранили и осуждали его еще тогда же, а вскоре он и сам почувствовал, что погубил себя и предал свободу римлян, ибо стоило юноше получить должность и возвыситься, как он и слышать больше не хотел о Цицероне, заключил дружбу с Антонием и Лепидом, и эти трое, слив свои силы воедино, поделили верховную власть, точно какое-нибудь поле или имение. Составили они и список осужденных на смерть, включив в него больше двухсот человек. Самый ожесточенный раздор между ними вызвало имя Цицерона: Антоний непреклонно требовал его казни, отвергая в противном случае какие бы то ни было переговоры, Лепид поддерживал Антония, а Цезарь спорил с обоими. Тайное совещание происходило близ города Бононии, вдали от лагерей, на каком-то островке посреди реки, и продолжалось три дня. Рассказывают, что первые два дня Цезарь отстаивал Цицерона, а на третий сдался и выдал его врагам. Взаимные уступки были таковы: Цезарь жертвовал Цицероном, Лепид – своим братом Павлом, Антоний – Луцием Цезарем, дядею со стороны матери. Так, обуянные гневом и лютой злобой, они забыли обо всем человеческом или, говоря вернее, доказали, что нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть». Наконец, еще очень яркий эпизод, вспомнившийся автору при переводе слова «заколол, зарезал» – έσφαξε: Октавиан Август, взяв Перуджий, принес на алтаре Божественному Юлию, то есть своему покойному дяде Цезарю, 300 пленников, как о том пишет Тэтчер Тэйер в своем труде «Some inquiries concerning human sacrifices among the Romans». Так что – многое возможно. Мы ж не полагаем, что он это сделал лично…

Вместе со всем государством Керкира постепенно оправляется от потрясений и кровавых погромов и периодически отмечается в анналах истории. Ее во время своего путешествия по Востоку посетил поэт Альбий Тибулл (ок. 50 – ок. 18 гг. до н. э.), оставаясь там какое-то время из-за настигшей его болезни (ок. 27 г. до н. э.): «Двинетесь вы без меня, Мессала, по волнам эгейским. // О, вспоминай обо мне вместе с когортой своей! // Держит больного меня Феакия в землях безвестных. // Мрачная Смерть, молю, жадные руки сдержи!»

По свидетельству Публия Корнелия Тацита (ок. 57 – ок. 120 гг. н. э.), на Керкире в 19 г. н. э. была Агриппина Старшая (14 г. до н. э. – 33 г. н. э.) – дочь Агриппы и Юлии Старшей (39 г. до н. э. – 14 г. н. э.), дочери Октавиана. Она была женой Германика (15 г. до н. э. – 19 г. н. э.), внучатого племянника Августа, талантливого полководца, отравленного теми, кому он мешал протиснуться ближе к власти (назывались разные имена, включая самого императора Тиберия (42 г. до н. э. – 37 г. н. э., правил с 14 г. н. э.), видевшего в своем племяннике Германике, которого он вдобавок усыновил по приказу Августа, опасного претендента на престол). Так вот, отправившись с прахом мужа из Антиохии Сирийской в Рим, «…ни разу не прервав плаванья по бурному зимнему морю, Агриппина прибывает на остров Коркиру, лежащий против побережья Калабрии. Объятая горем и неспособная с ним совладать, она проводит там несколько дней, чтобы восстановить душевные силы». Все бы было ничего, да не отделаешься от мысли, что сынок-то у Германика с Агриппиной был – Калигула (12–41 гг., правил с 37 г.)! Так через одного венценосного выродка плавно подходим к другому – разумеется, Нерону (37–68 гг., правил с 54 г.). Этот кровавый шут, возомнивший себя артистом, приплывал на Керкиру… петь! Гай Светоний Транквилл (ок. 70 – после 122 гг.) пишет: «(Нерон) отправился в Ахайю. Побудило его к этому, главным образом, вот что. Все греческие города, в которых бывали музыкальные состязания, постановили послать ему венки кифаредов. Он принял венки с великой радостью, а послов, прибывших с ними, допустил к себе прежде всех и даже пригласил на дружеский обед. За обедом некоторые из них упросили его спеть и наградили шумными рукоплесканиями. Тогда он заявил, что только греки умеют его слушать, и только они достойны его стараний. Без промедленья он пустился в путь, и тотчас по переезде выступил в Кассиопе с пением перед алтарем Юпитера Кассия, а потом объехал одно за другим все состязания. Для этого он приказал в один год совместить праздники самых разных сроков, хотя бы их пришлось повторять, и даже в Олимпии вопреки обычаю устроил музыкальные игры… Когда он пел, никому не дозволялось выходить из театра, даже по необходимости. Поэтому, говорят, некоторые женщины рожали в театре, а многие, не в силах более его слушать и хвалить, перебирались через стены, так как ворота (театра) были закрыты, или притворялись мертвыми, чтобы их выносили на носилках… Победителем он объявлял себя сам… а чтобы от прежних победителей нигде не осталось ни следа, ни памяти, все их статуи и изображения он приказывал опрокидывать, тащить крюками и сбрасывать в отхожие места». Что ж, «пропел» он в Греции свою власть. Есть об этом хорошее стихотворение «Срок Нерону» относительно современного греческого поэта Константиноса Кавафиса (перевод Г. Фролова): «И бровью не повел Нерон, услышав // дельфийского оракула слова: // «Тебе опасны 73 года». // В избытке время есть для наслаждений! // Нерону 30 лет всего лишь. Предоставлен // богами щедрый ему срок // предотвратить столь отдаленную опасность. // Вот он, слегка усталый, возвратится в Рим, // приятна ведь усталость от поездки, // которая дни напролет одна услада // в гимнасиях, в театрах и в садах. // О вечера ахейских городов!.. // Но лучше нету сладострастной наготы… // Такие мысли тешили Нерона. // А в это время Гальба // в Испании готовил втайне войско. // И было Гальбе 73 года».

Период 68–69 гг. в Римском государстве известен, как «год четырех императоров», сменивших друг друга в Вечном городе: Гальба (3 г. до н. э. – 69 г. н. э.) сверг Нерона (убил себя 9 июня 68 г.), Отон (32–69 гг.) – Гальбу (убит преторианцами 15 января 69 г.), Вителлий (ок. 15–69 гг.) – Отона (покончил с собой после поражения 14 апреля 69 г.), Веспасиан (9—79 гг., правил с 69 г.) – Вителлия (убит 20 декабря 69 г. при штурме Рима воинами Веспасиана).

Вот Веспасиан – один из редких римских (да и вообще) императоров, о котором и писать приятно. Потому что как до принятия власти, так и после – это был скромный достойный человек, полный самоиронии, не запятнавший себя позором и преступлениями в эпоху прошлых царствований; хороший хозяйственник, прагматик. Скуповат был, правда, как сын бедного всадника и внук крестьянина, порой до смеха, этого не отнять («Деньги не пахнут» – его фраза по поводу учреждения первых в истории платных туалетов, прочно вошедшая в мировую фразеологию) – но для государственных дел и целей денег не жалел; принял государство в руинах – оставил крепким.

«Императорская чехарда», происходившая в Риме, застала его в Иудее, где он подавлял восстание; решив летом 69 г., что пора действовать и ему, он, оставив ведение боевых действий своему сыну Титу (39–81 гг., правил с 79 г.), отправился в Вечный город за приуготованным ему императорским венцом, причем через Керкиру, как о том пишет в «Иудейской войне» Йосеф бен Маттитьяху, натурализовавшийся в Риме как Иосиф Флавий (37 г. – конец I в.): «Когда Тит Цезарь был занят осадой Иерусалима, Веспасиан на грузовом корабле отправился из Александрии на Родос. Оттуда он плыл на триерах и заходил по пути во все города, встречавшие его со всею торжественностью. Затем он переправился из Ионии в Элладу, на Керкиру, а оттуда на мыс Япигий, откуда продолжал путешествие по суше». Вообще, интересные отношения были у Иосифа с Веспасианом. Побывавший по молодости в Риме и проникшийся римским духом и мировоззрением, Иосиф не по своей воле стал командиром части повстанцев и защищал от римлян Галилею, проявив довольно мужества и определенного полководческого таланта, обороняя крепость Иотапату. С ее падением он не последовал примеру немногих оставшихся иудеев, покончивших с собой, и сдался Веспасиану. При этом лукавый иудей предсказал Веспасиану верховную власть, что записал не только он сам в своем сочинении, что вполне естественно, но это отмечал даже римлянин Светоний (возможно, опираясь, опять же, на сочинение Иосифа, однако это свидетельствует о многолетней популярности в римской среде этого сюжета): «В Иудее… один из знатных пленников, Иосиф, когда его заковывали в цепи, с твердой уверенностью объявил, что вскоре его освободит тот же человек, но уже император». У Иосифа это расцвечено следующим восторженно-верноподданническим колёром: «Ты думаешь, Веспасиан, что, взяв меня в плен, ты получил всего-навсего Йосефа? Нет, я явился к тебе как вестник ожидающего тебя величия – иначе, если бы я не был послан к тебе самим Богом, то поверь, я хорошо знаю еврейский Закон и знаю, как подобает умереть полководцу. Ты отправляешь меня к Нерону? Зачем? Разве останутся на его престоле те, кто наследует ему до тебя? Ты, Веспасиан, ты Цезарь и Император, ты и твой находящийся здесь сын. Потому надень на меня самые крепкие твои оковы и сохрани меня для себя самого, ибо ты не только мой господин, Цезарь, ты господин земли и моря и всего человеческого рода, и если я всуе беспокою имя Бога, я действительно заслуживаю наказания строжайшим заключением». Тогда, казалось, Веспасиан не принял его слов всерьез и был склонен думать, что Йосеф придумывает все это ради собственного спасения. Но постепенно, поскольку Бог уже пробудил в нем стремление к императорской власти и возвестил ему о будущем скипетре и через другие предзнаменования, он стал верить». Правда, и это все было написано обласканным Флавиями Иосифом (недаром он присоединил к своему имени родовое имя Веспасиана и его сыновей) постфактум, когда отошли в мир иной и Веспасиан, и Тит (которому он тоже, как видим, «предсказал» верховную власть), так что насколько можно этому верить – вопрос. В целом правдивость эпизода под сомнение не ставится, хотя есть мнение, что фарисей и действительно большой знаток Моисеева Закона Иосиф, стараясь о своем спасении, просто «загрузил» Веспасиана массой пророчеств Писания о приходе Помазанника-Мессии, которым оказался, естественно, его собеседник, Веспасиан.

На этом наше повествование об античной истории Керкиры близится к концу, поскольку к тому же движется и сама Античность. I–II века н. э. свидетельствуют об определенном расцвете острова – последнем перед погружением в пучину эпохи варваров; на территории Старой Керкиры возводятся римские бани, стоя, одеон на агоре; в районе Анэмомилуса – верфи и склады. Скоро все это придет в разорение и упадок, но тогда будет уже другая эпоха – христианская, которая относится ко второй части нашего труда (для чего нам придется вернуться несколько назад, опять в I век н. э.); сейчас же будет сделано некоторое отступление, посвященное обзору античного наследия Керкиры, ныне доступного для созерцания.

Античные руины на острове немногочисленны и далеко не так живописны, как блистательные храмы Аттики; тем не менее пытливый исследователь греко-римской архитектуры будет удовлетворен и этим. На периферии есть руины храма Аполлона в Роде; храм Зевса в Кассиопи, в котором пел Нерон, исчез бесследно (считается, что на его месте стоит главный храм местного монастыря); о римских термах в Кассиопи, Бэницэс и Мораитике мы уже упоминали в тексте. Основным «археологическим парком» является полуостров Канони на юге современного города Керкира, а его «сердцем» – многократно упомянутое ранее поместье Мон Репо. Теперь настало время поговорить о нем подробнее.

В глуби обильного зеленью старого парка, выходящего к морю, высится белый особняк с колоннами в неоклассическом стиле. Он был сооружен по приказанию английского верховного комиссара (считайте, правителя) Ионических островов лорда Фредерика Эдэма (Ионические острова, включая Корфу, принадлежали англичанам с 1814 по 1864 г.). В переводе с французского название поместья означает «Мой отдых», и комиссар «отдыхал» там со своей супругой, знатной корфиоткой Ниной Палатиану в 1828–1831 гг. С удалением англичан с острова поместье перешло к греческой королевской семье, владевшей им в качестве летней резиденции с 1864 по 1967 г.; мемориальная табличка на входных воротах поместья сообщает, что именно здесь в 1921 г. родился принц Филипп, впоследствии герцог Эдинбургский (ум. в 2021 г.) – супруг английской королевы Елизаветы II (р. в 1926 г., «царствует, но не правит» с 1952 г.). В 2001 г. музей виллы «Мон Репо» был открыт для посетителей. Упомянув вскользь некоторое количество картин, мебели, статуэток и прочих экспонатов, касающихся супругов Эдэм и семейства греческих королей, обратимся к античному отделу. Он невелик, однако дает некоторое представление об интересующей нас эпохе на Керкире, особенно если учесть, что местный археологический музей в 2014 г., когда автору довелось побывать на Корфу, был закрыт на аварийный ремонт (что, конечно, не помешает позже дать его «заочное» описание). В «Мон Репо» представлены находки конкретно из Старой Керкиры. Это надгробия, статуэтки из мрамора и терракоты (включая вотивные, приносимые по обету в храм Артемиды), сосуды, монеты, предметы быта (в том числе из раскопанных римских бань и домов – скребки, мраморная львиная голова-водомет, бронзовые зеркала и т. д.; интересно, что предметы выставлены на фоне современных картин, реконструирующих их употребление древними), антефикс (плинфа-щиток, устанавливаемая рядами по боковым фасадам) с изображением веселой архаической Горгоны, показывающей язык (аналогичная хранится в археологическом музее Корфу и атрибутируется, как принадлежавшая храму Геры (620–600 гг. до н. э.); не будем путать с огромным мраморным изображением Горгоны с фронтона храма Артемиды, хранящимся там же – о нем особый разговор).

Покинув особняк, перемещаемся по парку к руинам дорического храма Геры – читатель помнит, сколько важных событий, описанных Фукидидом, связано с ним. Увы, сообщить о нем можно немного, кроме того, что он – древнейший из известных нам храмов Керкиры; предположительно он был даже крупнее расположенного неподалеку храма Артемиды, второго по значимости (о его архитектуре известно чуть более, см. ниже). Исходя из сведений Фукидида, ясно, что храм Геры обладал правом убежища. Осталось от него совсем немногое, практически несколько заросших рядов камней; раскопки неспешно продолжаются. В нескольких минутах ходьбы от храма Геры находится дорический храм постройки 510 г. до н. э., неизвестно, какому божеству посвященный (есть предположение, что Аполлону, но информация не слишком серьезная); обнаружен он был случайно в 1822 г. британскими солдатами, отправленными на поиски воды во внезапно пересохшем источнике Кардаки; потому и храм этот обычно называют «Храм в Кардаки». Реконструированы несколько невысоких колонн, часть строения обвалилась в море.

Выйдя с территории «Мон Репо», отправляемся к византийскому храму (иногда именуемому монастырем) святых Феодоров – Тирона и Стратилата, интересному тем, что он возведен из камней стоявшего рядом античного храма Артемиды. От античного строения практически тоже ничего не осталось, исключая прямоугольный алтарь и стену эллинистической стои (на его руины случайно наткнулись французские солдаты в 1812 г. во время фортификационных работ на Канони). Кое-где видны сиротливые фрагменты фундамента в траве и пеньки колонн; вход на территорию закрыт. Дорический храм Артемиды был возведен в 590–580‐х гг. до н. э. из пористого известняка, имел ряд из 17 колонн в длину и 6 в ширину. О его удивительном фронтоне из собрания археологического музея мы поговорим чуть позже, пока же еще раз отметим расположенные неподалеку фрагменты двух башен северной стены Старой Керкиры и разбросанные по полуострову Канони (как на территории «Мон Репо», так и вне ее) раскопанные фрагменты фундаментов античных строений да кенотаф Менекрата на юге современного города. Мы еще вернемся на территорию Канони, когда поведем рассказ о византийском наследии Корфу, пока же сделаем обещанное беглое описание сокровищ местного археологического музея по доступной автору литературе. Досадно, что не довелось увидеть их воочию.

Настоящей жемчужиной собрания является колоссальный фрагмент скульптурного убранства фронтона храма Артемиды, изображающий архаическую Горгону в движении; она подпоясана двумя переплетенными змеями, по бокам от нее – ее дети, крылатый конь Пегас и Хрисаор, далее – два льва (или, по мнению некоторых, леопарда). Изображение таит в себе много загадок, равно как и само предание о Медузе Горгоне. Основа мифа известна: Медуза Горгона – это полуженщина-полудракон со змеями вместо волос, и ее взгляд окаменял все живое. Герой Персей при помощи Гермеса и Афины, использовав ряд волшебных и не очень предметов (типа шапки-невидимки, крылатых сандалий, начищенного до зеркального блеска щита и специальной сумки), отсек ей голову (при этом из тела Медузы вылетел крылатый конь Пегас и копьеносец Хрисаор), пару раз употребил волшебную силу взгляда Медузы в свою пользу, после чего передал голову Афине, повесившей ее на свою эгиду. «Нестыковки» начинаются при чтении классиков, в первую очередь – Гесиода, который пишет: «Граий прекрасноланитных от Форкия Кето родила… // Также Горгон родила, что за славным живут Океаном // Рядом с жилищем певиц Гесперид, близ конечных пределов // Ночи: Сфенно, Евриалу, знакомую с горем Медузу. // Смертной Медуза была. Но бессмертны, бесстаростны были // Обе другие. Сопрягся с Медузою той Черновласый // На многотравном лугу, средь весенних цветов благовонных. // После того как Медузу могучий Персей обезглавил, // Конь появился Пегас из нее и Хрисаор великий. // Имя Пегас – оттого, что рожден у ключей океанских, // Имя Хрисаор – затем, что с мечом золотым он родился». Под Черновласым (Кианохетом) имеется в виду бог морей Посейдон, брат Зевса. Учитывая это и еще слова «знакомая с горем», советский филолог и переводчик Яков Эммануилович Голосовкер, предпринявший любопытную реконструкцию древнейших пластов греческой мифологии в своей работе «Сказания о титанах», приводит трогательную историю доброй титаниды Медузы, девушки-кентавра, которую изнасиловал Посейдон, приняв облик черного коня: «Гиппий» – «Конный» – еще один из эпитетов Посейдона, конь был его животным, в которое он часто обращался, в том числе для похотливых целей – как, например, пишет Павсаний: «Когда богиня (Деметра) блуждала по земле, отыскивая свою дочь, говорят, Посейдон преследовал ее, желая с ней сочетаться; тогда Деметра превратилась в кобылу и паслась вместе с кобылами Онкия; но Посейдон догадался о ее обмане, сам уподобился жеребцу и в таком виде сочетался с Деметрой. Сначала Деметра гневалась на то, что случилось, но с течением времени прекратила свой гнев… По преданию аркадян, Деметра родила от Посейдона дочь, имя которой они не считают себя вправе делать известным среди непосвященных, и коня Арейона. Поэтому у них, у первых из аркадян, Посейдона стали именовать Гиппием (Конным). В доказательство справедливости своего рассказа они приводят стихи из «Илиады» и «Фиваиды». В «Илиаде» об этом самом Арейоне написано: «Даже хоть следом бы он на ужасном летел Арейоне, // Бурном Адраста коне, порождении крови бессмертной». В «Фиваиде» же говорится, что Адраст, когда бежал из-под Фив «В грязных одеждах и рваных стремительно гнал Арейона, // Масти, как сталь вороненая, был этот конь темнокудрый». На основании этих стихов они отстаивают мнение, что Посейдон <Темнокудрый> был отцом Арейона». Вспомним, что при смерти Горгона также родила крылатого коня – Пегаса. Так что предположение Я. Голосовкера, скажем так, не лишено оснований. Происшествие с Владыкой морей явно испортило характер Медузы, ну и так далее. Интересны собственные наблюдения автора над знаменитым барельефом Медузы в античном храме Аполлона в Дидимах, близ Милета (ныне Турция), описанные им в дорабатываемой сейчас версии книги «Святыни и древности Турции» (М.: Вече, 2020): «Шедевром мирового значения является барельеф с дидимской Медузой-Горгоной работы афродисиасских скульпторов. Остановимся на ней подробнее, потому что этот осколок Античности несет в себе огромную духовную тайну катарсиса – душевного очищения и очищения через страдание. Дидимская Медуза – вовсе не знаменитая улыбающаяся архаическая Горгона с Корфу. Вспомните родосского Лаокоона и его сыновей, обвитых змеями, или гигантомахию Пергамского алтаря – вот эллинистическое искусство, родственное дидимской Медузе. Насилие и страсти, навеки запечатленные в камне, боль физическая и духовная, и вместе с тем – ее преодоление: вот он, тот самый пресловутый катарсис. Та же Медуза – страшное пугало из древних мифов и детских сказок, змееволосая летающая дева, обращающая в камень всех одним своим взглядом – лишь в дидимском барельефе видна вся бездна ее страдания; пухлощекая, с ямочкой на подбородке, затравленным взглядом смотрит она на окружающий мир, ужасаясь учиненному над ней двойному насилию – физическому, что сотворил над ее цветущей беззаботной юностью молодой девушки-кентавра владыка морей Посейдон в облике черного коня, и моральному, когда, с ведома беззаботных олимпийцев, без малейшего своего желания свершившаяся над ней беда обратила ее в зловредного полудракона-женщину, мстящую всем неповинным за свое горе… «Познавшая горе» – такой эпитет дал Горгоне один из древнейших поэтов Греции Гесиод в своей «Теогонии»… Только высочайшее искусство мастера могло заставить безжизненный камень рассказать вдумчивому человеку всю трагедию несчастной титаниды из племени сверженных олимпийцами и обращенных в хтонические чудища богов». И таким образом мы подходим к справедливому замечанию А. Специэри-Хорэми, которым он заключает свое описание керкирской Горгоны (пер. с англ. – Е.С.): «Выдающимся по своему размеру и художественному исполнению является фронтон с барельефом Горгоны (585 г. до н. э.), украшавший западный фасад дорического храма Артемиды. Это самый старый из сохранившихся каменных фронтонов. Солидная работа как по размеру (общей шириной в 17 м и высотой в 3.18 м), так и по исполнению, она показывает, насколько в то время продвинулось коринфское искусство, когда монументальная скульптура только еще зарождалась. Она изображает в центре бегущую направо Горгону, ее колени изогнуты, а ее тело и чудовищное лицо повернуты к зрителю. Глаза выпучены, язык высунут, а толстые локоны волос, заканчивающиеся змеиными головами, обрамляют этот ужасный облик. По обеим сторонам – ее дети, Хрисаор и Пегас (крылатый конь), которые, согласно мифу, родились из крови их матери, когда Персей отсек ей голову, не глядя в ее глаза, чтобы не обратиться в камень. Центральная сцена обрамлена двумя огромными леопардами (существами с головами львов и телами пантер), чьи головы повернуты к зрителю. В истолковании (скульпторами) этого мифа возникают проблемы. Персей, главный герой, отсутствует. Горгона показана живой вместе с ее детьми, которые, согласно мифу, родились в момент смерти своей матери. Наконец, леопарды являют собой новый элемент, явно связанный с Горгоной. Это явно не представляет (сюжет) обезглавливания Горгоны и рождения (при этом) ее детей, это – сверхъестественное явление всемогущего божества, богини природы, в сопровождении укрощенных диких зверей. Поскольку это атрибуты, наблюдаемые также и у самой Артемиды, скульптор, возможно, изобразил богиню в виде Горгоны, как «владычицы зверей», какой эпитет ей дает Гомер». Опять, выходит, в чем-то прав Я. Голосовкер: не была Горгона изначально зловредным пугалом, но неким природным божеством, и возможно, даже благим – отчего-то ведь всегда улыбаются архаичные Горгоны?..

В эту же копилку наблюдений за Горгонами для подтверждения нашего вывода положим и вышивку на ткани из собрания Исторического и этнографического музея Крита в Ираклионе. Там в довольно наивной манере вышита гигантская черноволосая русалка, увенчанная короной и тремя ожерельями; в одной руке она держит рыбу, а другой тянет за якорь целый… броненосец: казематный, двухмачтовый, двутрубный, под греческими флагами. Тип корабля однозначно позволяет датировать вышивку концом XIX в. Так вот, над головой русалки – надпись: «Гοργόνα η θεά της θαλάσσης» – «Горгона, богиня моря». Лишнее доказательство тезиса о Горгоне как благом божестве природы.

В «зале Горгоны» представлены и иные фрагменты скульптурного убранства храма Артемиды – титаномахия (борьба богов-олимпийцев с титанами; различимы Зевс, поражающий молнией Иапета, и Посейдон, готовый ударить копьем Крона или Рею); Приам вне стен Трои, которому угрожает смертью сын Ахилла Неоптолем; фигура воина из предполагаемого поединка Ахилла и Мемнона. Из прочих экспонатов нельзя не отметить льва с кенотафа Менекрата (о нем мы писали ранее) конца VII в. до н. э. Замечательный образец коринфского искусства – этот очаровательный, добрый лев. Достоин внимания фрагмент известнякового фронтона храма из Фигарето (500 г. до н. э.) с изображением дионисийского пиршества. Изображены сам бог вина Дионис с рогом для питья, юноша с чашей (оба на что-то внимательно смотрят – это «что-то» находилось в середине фронтона и, увы, было утрачено); с возлежащими находятся лев (под их пиршественным столом) и большой молосский пес около кратера – сосуда, в котором смешивали воду и вино: пить вино неразбавленным греки почитали за варварский обычай, ибо пили они за трапезой не для опьянения, а для разговора; кроме того, зачастую вино служило просто для обеззараживания воды, как, например, в более позднее время в Константинополе; с молосским же псом, известным своей свирепостью, порой сравнивал себя философ-киник Диоген, согласно его биографу Диогену Лаэртскому: «На вопрос, он собака какой породы, ответил: «Когда голоден – мальтийская (т. е. ласковая. – Е.С.), когда сыт – молосская, то есть из той породы, которую большинство хвалят, но из боязни быть покусанными идти с ними на охоту не отваживаются. Так и со мной вы не можете жить, опасаясь укусов совести». В этом фронтоне А. Специэри-Хорэми видит работу местной, керкирской школы скульпторов, сложившейся, однако, под влиянием коринфской.

Из прочего упомянем железный посеребренный шлем, железный с золотой отделкой доспех, меч и иные предметы рубежа IV–III вв. до н. э. из могилы в Продроми в Феспротии, надгробия, коринфские вазы и их керкирские копии, различные сосуды, монеты, вотивные статуэтки и архитектурные фрагменты из разных храмов, изделия из бронзы (треножник, статуэтка пирующего 570 г. до н. э., фигурка льва VI в. до н. э. с поднятой лапой и повернутой назад головой; «геометрическая» лошадь VIII в. до н. э., гиря, погребальная урна, медицинские инструменты), антефикс с Горгоной из храма Геры и львиная голова-водовод (аналогичные выставленным в «Мон Репо»), вырезанное из слоновой кости лицо сирийской работы VI в. до н. э., маски, фрагменты фриза с изображением боя греков с амазонками, образцы скульптуры периода IV–I вв. до н. э. из Старой Керкиры и Кассиопи, включая голову сатира, бюсты историка Фукидида, поэта Менандра и философа Пиррона из Элиды, фрагменты статуй.

Однако ознакомление с античным наследием на острове будет неполным, если не упомянуть про несколько экспонатов из собрания музея Азиатского искусства, размещенного во дворце святых Михаила и Георгия – бывшей резиденции английского верховного комиссара Ионических островов (статуя одного из них, уже упомянутого ранее Ф. Эдэма, стоит перед входом во дворец). Дворец был выстроен в георгианском стиле и использовался так же, как Ионический сенат и палата орденов св. Архангела Михаила и св. Георгия Победоносца (там доныне хранятся образцы орденов, орденские одеяния, списки кавалеров), позже (до 1913 г.) – как резиденция греческой королевской семьи. Музей интересен собранием экспонатов стран Востока, многие годы собираемыми греческими дипломатами; и вот, среди всего этого великолепия, описание которого, к сожалению, не укладывается в рамки данной книги, мы видим… Да, слово «уникальный» стало очень уж затасканным, к сожалению, но здесь – именно тот случай. Потому что иначе не назвать те несколько произведений индийского искусства, которые изваяны древними мастерами… по древнегреческим образцам и канонам! Встреча культур произошла, естественно, после проникновения войска Александра Македонского в Индию; но после войны пошла в ход дипломатия, союзы, межэтнические браки; и вот уже Селевк Никатор, диадох Македонского (ок. 358–281 гг. до н. э., правил основанным им царством Селевкидов с 312 г.), ведет на врагов 500 слонов, подаренных ему (за территориальные уступки) его тестем – раджой Чандрагуптой (правил ок. 316–293 гг. до н. э.), дедом знаменитого Ашоки (правил в 268–232 гг. до н. э.), и благодаря этим «танкам Античности» одерживает победу над Антигоном Одноглазым в битве при Ипсе (301 г. до н. э.). Буддийские миссионеры благодаря прорыву Македонского с принятием Ашокой буддизма появляются в Сирии, Египте, Кирене и, наконец, Европе – сначала Эпире и Македонии, затем далее; а с другой стороны, с 180 по 10 г. до н. э. в Северной Индии существует индо-греческое царство, повелитель которого Менандр I (правил в 165–130 гг. до н. э., по-индийски – Милинда), известный по одной из классических книг древнего буддизма – «Вопросы Милинды» – вел богословские диспуты с буддистами и в итоге сам принял учение Будды (есть мнение, основанное на «Моралиях» Плутарха и данных археологии и нумизматики, что после смерти он был признан архатом – просветленным, вырвавшимся из круга перерождений, святым). Монеты и скульптуры индо-греческого царства, дошедшие до нас, иллюстрируют интереснейший синтез двух культур – греческих нимф с непомерными задами индийских якшинь, будд, имеющих довольно уловимое сходство с Александром Македонским и Аполлоном Бельведерским, гладиатора в спокойной традиционной позе вооруженного индийского божества, и т. д. И вот это индогреческое искусство мы видим и в музее Корфу! Кому, например, не известен типичный римский саркофаг с масками Горгон, эротами и гирляндами? Но вот индийский вариант той же темы – барельеф с масками, гирляндами и эротами. Но последние настолько жирны, что вспоминаешь вовсе не античных эротов, но целлюлитных дам позднего Рубенса; да и гирлянда толста, так что бедные эроты еле-еле ее держат, причем ее не меняющаяся на всем протяжении барельефа толщина и своеобразная чешуя заставляют подозревать в ней, скорее, фрагмент какого-то удава. Пара барельефов с грузными сидящими крылатыми молодцами, несомненно, отдает Античностью, а еще больше – барельеф с сидящей богиней: она, правда, как и положено красавице-индуске, широка и грудаста, одеяние ее – гибрид между хитоном и сари, прическа – ближе к греческой, с висящими по бокам локонами; на голове просматривается нечто, аналогичное модию (мере для зерна) на античных статуях Аида и греко-египетских Сераписа и Деметры-Исиды эпохи эллинизма; позади головы – плоский круглый нимб, отлично известный в древнеиндийской скульптуре начала нашей эры (греко-римские статуи его не знали, только поздние мозаики; в какую же сторону шло заимствование?); но главное – богиня держит огромный рог изобилия – тот самый рог божественной козы Амалфеи, вскормившей младенца-Зевса, «иконографию» которого ни с чем нельзя перепутать. Такой был в руках античной Деметры (Цереры), богини урожая. Надо полагать, и эта греко-индийская богиня была Деметрой или каким-либо ее местным аналогом. К сожалению, сделанные автором фото – низкого разрешения и качества, и если они все же не войдут в это издание, остается надеяться, что хотя бы сделанное им описание отчасти обрисует эту интереснейшую и действительно уникальную черту Античности, встречу с которой подарил, опять же, остров Корфу.

Следующие две части данного труда могли бы иметь подзаголовок, который широко известен благодаря старому советскому фильму о взятии адмиралом Ушаковым занятого французами острова Корфу – «Корабли штурмуют бастионы». Но автор «распространил» его на всю историю острова в нашу эру; во-первых, потому что, действительно, речь пойдет о многих морских нападениях на Керкиру-Корфу, в том числе весьма широкомасштабных, в первую очередь турецких. А затем – чтобы штурмовать бастионы, их сначала нужно возвести, а это относит нас к византийско-венецианскому периоду истории; именно в византийскую эпоху происходит перемещение разоренного и затерроризированного варварами населения Керкиры на малоприступный полуостров, занятый ныне Старой крепостью; наконец, сама Византия рождается на руинах старой Римской империи вскоре после принятия христианства. Так что ретроспектива довольно логичная, и наш рассказ о том, как Керкира стала Корфу, начинается с просветительской миссии на острове святых Иасона (Ясона) и Сосипатра – апостолов «от семидесяти» (то есть второго, более массового «призыва» учеников Иисусом Христом): «…Избрал Господь и других семьдесят учеников, и послал их по два пред лицем Своим во всякий город и место, куда Сам хотел идти, и сказал им: жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою. Идите! Я посылаю вас, как агнцев среди волков… Слушающий вас Меня слушает, и отвергающийся вас Меня отвергается; а отвергающийся Меня отвергается Пославшего Меня» (Лк. 10: 1–3, 16). Впрочем, поскольку некоторые (или даже многие) из этих 70 оставили Учителя (см.: «Многие из учеников Его, слыша то, говорили: какие странные слова! кто может это слушать?… С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним. Тогда Иисус сказал двенадцати: не хотите ли и вы отойти?» (Ин.: 6: 60, 66–67), позднее вместо отпавших от миссии до заветного числа (70 или 72) принимались иные люди, сподвижники Христа или главных апостолов.

Иасон – по преданию, родом из киликийского города Тарс, как и святой первоверховный апостол Павел, которому он был родственником, как и Сосипатр – о том свидетельствует сам апостол Павел в послании к Римлянам: «Приветствуют вас Тимофей, сотрудник мой, и Луций, Иасон и Сосипатр, сродники мои» (Рим. 16: 21). Этот же Иасон упоминается в «Деяниях апостолов» при следующих обстоятельствах: «Пройдя через Амфиполь и Аполлонию, они (Павел и его спутники. – Е.С.) пришли в Фессалонику, где была Иудейская синагога. Павел, по своему обыкновению, вошел к ним и три субботы говорил с ними из Писаний, открывая и доказывая им, что Христу надлежало пострадать и воскреснуть из мертвых и что Сей Христос есть Иисус, Которого я проповедую вам. И некоторые из них уверовали и присоединились к Павлу и Силе, как из Еллинов, чтущих Бога, великое множество, так и из знатных женщин немало. Но неуверовавшие Иудеи, возревновав и взяв с площади некоторых негодных людей, собрались толпою и возмущали город и, приступив к дому Иасона, домогались вывести их к народу. Не найдя же их, повлекли Иасона и некоторых братьев к городским начальникам, крича, что эти всесветные возмутители пришли и сюда, а Иасон принял их, и все они поступают против повелений кесаря, почитая другого царем, Иисуса. И встревожили народ и городских начальников, слушавших это. Но сии, получив удостоверение от Иасона и прочих, отпустили их» (Деян. 17: 1–9).

Церковное предание говорит о его последующем служении в Коринфе, а затем он стал епископом в родном Тарсе, где и скончался мученической смертью.

Сосипатр, другой родственник апостола Павла, был родом из македонской Верии. В «Деяниях» сказано: «По прекращении мятежа (в Эфесе. – Е.С.) Павел, призвав учеников и дав им наставления и простившись с ними, вышел и пошел в Македонию. Пройдя же те места и преподав верующим обильные наставления, пришел в Елладу. Там пробыл он три месяца. Когда же, по случаю возмущения, сделанного против него Иудеями, он хотел отправиться в Сирию, то пришло ему на мысль возвратиться через Македонию. Его сопровождали до Асии Сосипатр Пирров, Вериянин, и из Фессалоникийцев Аристарх и Секунд, и Гаий Дервянин и Тимофей, и Асийцы Тихик и Трофим» (Деян. 20: 4). Жизнь свою, согласно Преданию, он закончил в Иконии, пострадав при Нероне около 64 г.

К прискорбию, церковное Предание зачастую вовсе не является историческим свидетельством – не то что, к примеру, строки Фукидида, и жития святых, выстроенные по тому или иному слишком уж схематическому плану, никогда не явятся аналогом биографий Плутарха (об этом можно долго и аргументированно писать, однако, пожалуй, не в рамках этой книги и темы). Поэтому относиться к НЕДОКУМЕНТИРОВАННОЙ ИНФОРМАЦИИ, происходящей из церковных источников, разумеется, надо с большой дозой скепсиса, порой просто как к сказке, и принимать что-то подобное ПОЛНОСТЬЮ в расчет не рекомендуется даже ввиду отсутствия каких-либо солидных исторических свидетельств. Отрицать вовсе – путь тоже не совсем продуктивный, поскольку в тех или иных житиях древних святых, бывает, что и попадается весомое историческое зерно (например, акты лионских мучеников, часть жития свт. Николая Мирликийского, отделенная от смешанного с ним жития Николая Пинарского – тоже ликийского епископа, но VI века, и др.). Вот, согласно одной «ветви Предания», Иасон и Сосипатр скончались мученически в Малой Азии. На Корфу уверены, что они покоятся в посвященном их памяти стоящем доныне византийском храме, по обе стороны от престола. «Гибридные версии» говорят о посещении апостолами Керкиры после оставления ими своих святительских постов в Тарсе и Иконии (???), а также о гибели на Керкире одного лишь Сосипатра в правление Калигулы. В общем, кратко говоря, после очищения легенды от чудес неуязвимости, воскрешения мертвых, вовремя спасающего девственность дочери царя (ну откуда на Керкире царь при римлянах???) медведя и крайне удачного своевременного потопления гонителя, «как в древности фараона», получается такой вариант развития событий, вполне могший иметь место в действительности. Апостолы Иасон и Сосипатр прибыли с проповедью на Керкиру в 63 г. и, в числе прочих, обратили в христианство дочь Керкилина – правителя острова, которую зовут Керкира (как и остров). Отец велел повесить дочь на дереве и расстрелять из луков; также были казнены многие иные христиане, в том числе семерых сварили в котле со смолой (Саторния, Иакисхола, Фавстиана, Ианнуария, Марсалия, Евфрасия и Маммия), одного разрубили по кускам (не названного по имени обратившегося темничного стража), одного (анонимного насильника-эфиопа, обратившегося «мурина») не указано, как именно казнили, четверых сожгли (Зинона, Евсевия, Неона и Виталия); подверглись пытке и апостолы – и при Керкилине, и при следующем правителе, однако потом они были обратившимся преемником Керкилина освобождены и продолжили проповедь. Скончались мирно и в глубокой старости. Читатель может задаться вопросом, почему автор спокойно и без эмоций пересказывал мифы древних греков и столь ядовито ополчился на христианские легенды. Ответ очевиден – греков никто НЕ ЗАСТАВЛЯЛ верить, например, в самостоятельные путешествия отсеченного уранова члена по волнам Средиземного моря, любовные похождения Зевса или Афродиты и т. д., каждый верил в меру своего умственного развития и душевного склада (отвратительные процессы над Сократом (ок. 470–399 гг. до н. э.) и Протагором (ок. 485 – ок. 410 гг. д н. э.) – пара мерзких рецидивов, да в первом случае далеко не в религии было дело, а в том, чтоб совместными усилиями устранить зеркало, в котором афинская «демократия», пороки властей и буржуйчиков безжалостно отражались во всем своем бесподобном уродстве). Современный китайский философ Фэн Ю-Лань тонко и емко отметил грань между религией и поэзией: «И религия, и поэзия суть плод воображения человека. Обе они смешивают фантазию с реальностью. Различаются же они тем, что религия принимает свои утверждения за истину, а поэзия – за вымысел. Создаваемое поэзией не есть реальность, и поэзия прекрасно отдает себе в этом отчет. Поэзия, тем самым, обманывает себя, но это сознательный самообман. По духу своему она не нужна, но она и не противоречит науке. В поэзии мы обретаем эмоциональное удовлетворение, не препятствуя при этом прогрессу интеллекта». И столь же верно писал исследователь античных религий Ф. Зелинский: «Сам по себе спор Ария и Афанасия о естестве Христа был так же безобиден, как во времена оны спор Лицея и Стои о естестве богов – как споры, они вполне аналогичны. То, что их отличает – это в христианском споре переход от слов к делу, от диспута к гонению; это – несчастное убеждение, что от принятия той или другой теории зависит спасение души, что одна из них от Бога, а другая – от дьявола». Религия эллинов была религией радости. У нас же доныне любое сомнение в действительности той или иной фантазии древнего христианского писателя (говорю не о богословии, а в первую очередь, о житиях и прочих «благочестивых побасенках») вызывает яростный вопль «верующих». Хорошо писал барон-просветитель Гольбах (1723–1789 гг.): «Чтобы быть хорошим христианином, весьма важно не иметь мозга вовсе или иметь мозг недоразвитый. При помощи исповедника, наставника или монастыря можно у детей задержать развитие этого органа». С этим ничего, к сожалению, не поделаешь – «фанатизм – святое исступление, или священная зараза, охватывающая христиан, у которых сердце кипит, а мозг бездействует. Эта болезнь входит через уши. Против нее равно бессильны здравый смысл и насильственные меры воздействия. Наилучшее лечение – бульонами, ваннами и разумными развлечениями»; печальные последствия фанатизма мы наблюдаем с IV века н. э. и доныне, от «истребителей язычества» и самих язычников, потом еретиков, и до ИГИЛ; но вернемся к убежденной серости и слепой вере в небывальщину. Это не так безвредно и с теоретической точки зрения, как может показаться, ибо легенда хороша для фольклора, но когда ее пытаются освятить авторитетом богословия, возникает парадокс – самая дикая фантазия преподносится как первостатейная неоспоримая истина, в то время как ложь есть не что иное, как нарушение 10-й заповеди и исполнение воли отца лжи – диавола (Ин. 8: 44). Потому что если «верить» только потому, что так положено и предписано… Из масс мы получаем ослов (для них стало бы невиданным откровением, что такие столпы богословия IV–V вв., как Иоанн Златоуст, Василий Великий, Григорий Назианзин, Григорий Нисский – настолько высоко ценили разум и творчество, что именно в них полагали те самые Божии «образ и подобие», по которому Бог сотворил человека – впрочем, именно поэтому современная Церковь не любит древних богословов); из людей умных – либо распинающих собственный разум («Верую, ибо абсурдно» – Тертуллиан (ок. 160 – ок. 230 гг.), либо фарисействующих лицемеров. Вот святитель Филарет (Дроздов) (1782–1867 гг.) писал: «Если бы в Библии было написано, что это не кит проглотил Иону, а Иона – кита, я бы поверил и в это». Вряд ли это твердость веры, это горькая усмешка вынужденного к такой вере интеллигента. Истинная вера, по мнению Льва Толстого (1828–1910 гг.), не может и не должна насиловать разум. Можно с умилением читать о льве св. Герасима при Иордане – потому что даже если именно так и не было, то вполне могло бы быть, зная доброту некоторых людей и зверей, но, читая о разглагольствующем с отрезанным языком Романе или о том, как мученице Акилине воткнули в мозг через ухо раскаленный прут, после чего она еще продолжала жить, говорить и действовать, право, хочется предложить тем, кто это написал и заставляет в это верить, самим попробовать испытать свою праведность пред Богом подобным способом – а вдруг получится?

Итак, ввиду относительной древности «побочных» свидетельств (базилика св. Керкиры постройки 450 г. (вопрос, правда, носила ли она это посвящение с V века? Ниже увидим, что даже в 1848 г. ее под этим наименованием сами корфиоты и не знали!), византийский храм Иасона и Сосипатра XII в. (если он тоже носил это посвящение с самого начала!), наконец, источники, которыми пользовался свт. Димитрий Ростовский (1651–1709 гг.) при составлении жития) действительность миссии христианских проповедников на Керкире отрицать не будем. Даже баснословный эпизод с тем, как Керкилин отдал свою дочь на поругание эфиопу, а ее спас вовремя появившийся медведь – ursus ex machina – если вычесть последнее, добавляет истории правдоподобия, хотя начисто лишает ореола сохранения девственности неисчислимыми мученицами, «христовыми агницами» – дело в том, что, согласно римскому законодательству, нельзя было предавать смерти девственниц, поэтому, в подобных случаях, в обязанности палача перед исполнением приговора входило также обязательное дефлорирование приговоренной. Об этом свидетельствует Тацит в своих «Анналах», рассказывая об участи дочери временщика Сеяна: «Девочка была до того еще несмышленой, что спрашивала, за какой проступок и куда ее тащат, говорила, что она больше не будет так делать, пусть лучше ее постегают розгами. Писатели того времени передают, что так как удавить девственницу было делом неслыханным, то палач сперва надругался над нею, а потом уже накинул на нее петлю». Разворошив эту тему, отметим, что еще доказательством может служить сообщение Евсевия Кесарийского (ок. 260 – ок. 349 гг.), автора «Церковной истории» и подлинного свидетеля гонений на христиан (с 305 г.) при Диоклетиане (244–311 гг., правил в 284–305 гг.) и Галерии (250–311 гг., правил с 293 г.). Вот, он пишет о мученицах Домнине, Веронике и Просдокии (как их именует св. Иероним (342 – ок. 420 гг.): «Была в Антиохии некая святая и дивная по своей душевной добродетели женщина, известная красотой, богатством, родовитостью и доброй о себе славой. Двух своих дочерей воспитала она в правилах истинной веры; были они в расцвете юности и красоты. Злобные завистники всеми силами старались выследить, где они скрываются. Узнав, что они живут в другой стране, их хитростью вызвали в Антиохию, и они попали в ловушку, расставленную воинами. Мать, видя в безвыходном положении себя и детей, изобразила дочерям все те же ужасы, какие готовят им люди; самой страшной и непереносимой была угроза непотребным домом. Она сказала дочерям, что ни они, ни она и краем уха не должны слышать об этом, сказала, что предать свою душу в рабство демонам страшнее всякой смерти и хуже всякой гибели, и предложила единственный выход – бегство к Господу. Дочери утвердились в этой мысли, пристойно окутались своими плащами, на полпути попросили у стражи разрешения отойти немного в сторону и бросились в реку, протекавшую рядом. Таковы были эти женщины». Святители Амвросий Медиоланский (ок. 340–397 гг.) и Иоанн Златоуст (ок. 347–407 гг.) упоминают еще Пелагию Антиохийскую, в 15 лет бросившуюся от гонителей с крыши, облачившись перед тем в лучшие одежды, именно чтобы соблюсти девство (303 г.). Примеры можно было бы умножить вплоть до святой сербки Яглики Аджич (Пивской), бросившейся в огонь от насильников-фашистов в 1943 г. (даже если не брать в расчет решивших ценой жизни сохранить не потерянное в супружестве девство, а просто супружескую чистоту – как жена префекта Рима из другого рассказа Евсевия или святая княгиня Евпраксия Рязанская (убилась с сыном-младенцем в 1237 г., чтоб не стать батыевой наложницей); факт в том, что Церковь, вообще выступающая категорически против самоубийства, подобные акты в качестве суицида не рассматривает, что явно из прославления в лике святых погибших таким образом. Есть даже прецедент с мужчиной – святым Филонидом, епископом кипрского города Курион, который при том же Галерии покончил с собой, будучи приговорен к изнасилованию сатирами – очевидно, во время дионисийских мистерий или представления в театре. Вообще, римляне любили устраивать на потеху толпы кроваво-сексуальные шоу (не этим ли же вырожденческим интересом живет наше телевидение?), но об этой беспредельной глубине, которой может достичь проявившееся в римских театральных постановках человеческое скотство, и писать противно: на сценах амфитеатров часто показывались живые мифы, в т. ч. самые сальные – соитие царицы Пасифаи с быком, насилие Нептуна над Амимоной, соитие с ослами (зафиксированное Апулеем (ок. 125 – ок. 170 гг.) в его «Метаморфозах») и тому подобное (это относительно подробно описывает Э. Ренан (1823–1892 гг.) в своем капитальном труде «История происхождения христианства», мы сильно уклонились бы от темы, цитируя или пересказывая его; вот хотя бы фрагмент рассказа Светония о нероновых временах: «В одной из этих плясок представлялось, как бык покрывал Пасифаю, спрятанную в деревянной телке, – по крайней мере, так казалось зрителям; в другой – Икар при первом же полете упал близ императора и своею кровью забрызгал и его ложе и его самого».

Другое дело, что, высказавшись в пользу достоверности одного из эпизодов жития св. Керкиры, следует отметить, что сама она все же могла быть персонажем, скорее, легендарным, нежели историческим, и все дело в ее имени, созвучном названию острова. Для любого незашоренного исследователя поздней Античности и раннего Средневековья явно, как порой языческие божества мимикрировали под христианских святых. По этому поводу тоже можно было бы написать большой трактат, и если все же не столь однозначно мнение отдельных ученых о том, что библейские пророки Моисей и Илия были некогда, в период иудейского политеизма (когда даже у Ягвэ была жена Ашера – אֲשֵׁרָה), богами воды и огня (что все же отразилось в библейских сказаниях о нахождении младенца Моисея в воде, разделении им вод Красного моря при исходе Израиля из Египта и источением воды в пустыне, а также неоднократном низведении пророком Илией огня с неба (при состязании со жрецами Ваала и посольствами от самарийского царя Охозии) и его же «огненном вознесении»), в галерее христианских святых найдется достаточно бывших языческих божеств (хоть у нас – языческий скотохранитель Велес стал покровителем скота св. Власием, на Кипре на месте бывшего почитаемого святилища Афродиты в Старом Пафосе возник храм Богоматери Афродитиссы, да даже греческое слово Бог – Θεός – есть не что иное, как имя олимпийского царя богов Зевса, и т. д.; да вот известный историк античных религий Ф. Зелинский пишет: «(Кибела и Исида) перешли в Грецию и Рим – тот Рим, который был миром. И когда этот римский мир признал христианство, обе они соединенными усилиями дали новой религии его богиню… Это не догадка, а удостоверенный факт. Когда Григорий Чудотворец в Каппадокии, идя навстречу религиозным потребностям своей паствы, разрешил ей чествовать поклонением Богородицу, – фанатики среди христиан роптали, говоря: «Да ведь это – Изида!», «Да ведь это – Великая Матерь!» Они были бы еще более правы, если бы они сказали: «Да ведь это – Деметра, многострадальная мать, оплот и утешение скорбящих!»

К чему все это: а помнит ли читатель приведенную в 1-й главе 1-й части легенду о Керкире – дочери бога реки Асопа, которую похитил бог морей Посейдон, привез на остров, получивший ее имя, и которая родила Посейдону сына Феака – прародителя феакийцев? Поэтому не то, что вероятно, но практически несомненно, что христианская святая царевна Керкира просто с течением времени заменила керкирейцам их почитаемую нимфу-прародительницу, а так – память мученицы девы Керкиры весьма почитаема керкирцами и доныне, практически в каждом храме есть икона с ее изображением. Также с островом связана его уроженка мученица Филомена, пострадавшая в Риме (ок. 290 – ок. 303 гг. н. э.) и почитаемая католиками (мощи обретены в римских катакомбах в 1802 г., перенесены в Муньяно в 1805 г.; святая канонизирована в 1837 г., изображается со стрелой и якорем, свидетельствующими о том, что она была подвергнута водным пыткам в реке Тибр и расстрелу; впрочем, ее канонизация и даже само существование вызывают много вопросов, разбирать которые подробно здесь, полагаем, не к месту).

После распада единой Римской империи (395 г.) Керкира отошла к ее восточной части, более известной, как Византия, хотя это название относительно искусственное и позднего происхождения, появившееся, скажем так, «посмертно» в кабинетах ученых, когда сама Восточно-римская империя, империя ромеев (а таково истинное название этого государства) прекратила свое существование.

Катаклизмы великого переселения народов не могли не затронуть и Керкиры; имеются известия о разорении острова вандалами (450 г.) и готами (551 г.). Происходя из юго-западных скандинавских земель, вандалы во II–I вв. до н. э. пересекли Балтийское море и обосновались в немецких землях; в I–II вв. н. э. под натиском готов они покинули насиженные места, какое-то время перебирались с места на место по Восточной Европе и в IV веке закрепились было в Паннонии, однако вновь были «подвинуты» готами, в свою очередь, потесненными гуннами. В начале V века вандалы вошли в Галлию, но, получив там крепкий отпор, предпочли направиться в Испанию (409 г.), где приняли христианство арианского толка; оттуда, как оказалось, их путь пролег в Северную Африку – как тогда говорили, «Латинскую», принеся погибель этому интереснейшему уголку античного мира. Варварское племя вандалов заняло ее в 429 г. в результате интриг двух имперских полководцев, Аэция (390‐е – 454 гг.) и Бонифация (погиб в 432 г.), как о том рассказывает Прокопий Кесарийский в «Войне с вандалами». Первый хотя впоследствии и остался в истории славным победителем гунна Аттилы – «бича Божия» (ум. в 453 г.), но подковерная мышиная возня была ему не чужда (в итоге он и сам пал ее жертвой, но позже); так вот, он оклеветал Бонифация перед императрицей Галлой Плацидией (ок. 388–450 гг.), когда его соперник был назначен главнокомандующим войсками Латинской Африки, и тот, в страхе за свою жизнь, заключил соглашение с испанскими вандалами, отдав им две трети Ливии. Интрига Аэция раскрылась, Бонифаций реабилитирован, однако как только последний попросил вандалов уйти, откуда они пришли, естественно, те не только его не послушали, но и сочли себя оскорбленными. Началась война, вандальский вождь Гизерих (Гензерих, Гейзерих; ок. 389–477 гг., правил с 428 г.) разбил Бонифация, загнав его в город Гиппон и осадив его там. Хотя 14‐месячная осада окончилась для вандалов безуспешно, но отметим, что на третьем ее месяце, 28 августа 430 года, скончался местный епископ – Блаженный Августин Аврелий (354–430 гг.). Вторая решающая битва, проигранная Бонифацием, фактически отдала римскую Африку под власть вандалов. Вернувшись в Италию, Бонифаций вступил в бой с войсками Аэция под Аримином (совр. Римини), не исключено, что вызвал Аэция на поединок и был им настолько тяжело ранен, что спустя некоторое время скончался. Западная и восточная части Римской империи попробовали было справиться с вандалами, но дело кончилось провалом – сначала были разбиты их войска, а потом, когда Византия собрала было мощный флот и перевела большой воинский контингент на Сицилию, стремясь использовать ее, как плацдарм, она отозвала назад выдвинутые ею войска ввиду вторжения Аттилы. Вандалы же, не торопясь, прибирали к рукам африканские города (сданный византийцами Гиппон на 8 лет стал их временной столицей – до захвата Карфагена), срывали стены всех крепостей (кроме Карфагена), а потом, с 440‐х гг., начали устраивать свои знаменитые морские походы – в том числе на Сицилию (пала в 442 г.), Италию и Керкиру (450 г.; сам город варвары взять так и не смогли, но разорили прочие поселения и убили много жителей; не исключено, что было несколько нападений), а потом и на Рим (455 г.), откуда вывезли много всякого добра и пленных, благодаря чему печально обессмертили свое племенное имя. Теперь любой знает, что такое «вандализм». В 468 г. византийский флот, отправленный против вандалов, поначалу действовал удачно, но потом, благодаря лжи Гейзериха, потерпел сокрушительнейшее поражение, в результате которого ничего не смогла предпринять и высаженная в Африке сухопутная армия ромеев; и только в 533 г., при Юстиниане I (ок. 482–565 гг., правил с 527 г.), грезившем о восстановлении бывшей Римской империи во всем ее объеме, блистательный византийский полководец Велизарий (ок. 505–565 гг.) высадился в Африке, разбил варваров при Дециуме и Трикамаре и сокрушил Вандальское королевство.

И хотя на деле усмирение Африки затянулось до 548 г., видимость тамошней блистательной военной удачи подвигла Юстиниана разобраться с владевшими Италией остготами, непредусмотрительно придерживавшимися нейтралитета во время Вандальской войны. Противостояние Римской империи с готами длилось еще с середины III века н. э. и закончилось созданием варварского государства со столицей в Равенне – в 493 г. там воцарился король Теодорих – новый властитель Италии (ок. 451–526 гг.). Сделал он это не без поддержки Византии, устранившей его руками другого самозваного властителя Запада – Одоакра (433–493 гг., правил Италией с 476 г.). После смерти Теодориха, а затем наследовавшего ему его внука Аталариха, готами начинает править дочь Теодориха Амаласунта (495–535 гг., правила в 526–534 гг.); ее правление, полное внутренних смут, закончилось свержением и, вскоре после того, жестоким убийством королевы (пленницу живьем сварили во время ее купания в бане, 535 г.). Юстиниан немедленно объявляет себя мстителем за союзную ему Амаласунту (она была настолько прекрасна и умна, что поговаривали, будто Юстиниан хотел развестись с Феодорой (ок. 500–548 гг.) и взять ее в жены и заодно прибрать и готское царство (как свидетельствует Прокопий Кесарийский в «Тайной истории», обвиняя Феодору в причастности к устранению Амаласунты), и начинается изнурительная 20‐летняя готская война, победа в которой остается за византийцами благодаря подвигам Велизария и Нарсеса (478–573 гг.).

Описывая один из ее эпизодов, относя его к 551 г., Прокопий повествует: «Посадив готов на триста военных кораблей, Тотила (король готов в 541–552 гг. – Е.С.) велел им плыть в Элладу и грабить все, что им попадется навстречу. Этот флот вплоть до страны феаков, которая теперь называется Керкирой, не нанес никому никакого вреда… Когда этот флот готов прибыл в Керкиру, готы стремительным набегом разграбили и опустошили как этот, так и все прилегающие к нему острова, которые называются Сиботы. Затем, перейдя на материк, они внезапно опустошили все местности вокруг Додоны… Идя вдоль берега и встретив здесь много римских судов с грузом, они взяли всех их в плен. В числе их было несколько судов из тех, которые везли из Эллады продовольствие для войска Нарзеса. Вот что случилось тогда». Это было время, когда Велизарий был отозван в Византию, чем и воспользовались его враги, создав могущественный флот и перейдя к наступательной тактике.

Но в итоге Византия победила – однако какой ценой для Италии! Прокопий с горечью писал в своей «Войне с готами» о страшных кровопролитиях, голоде – вплоть до людоедства, запустении… Подытоживая все это, историк М.В. Левченко справедливо писал о том, какую Италию получила Византия в VI веке: «Италия, пережившая ужасы 20‐летней войны и связанного с ней голода и мора, перешла под власть Византии в виде разоренной и обезлюдевшей страны. Крупнейшие города, как Неаполь, Милан, Рим, лишились большей части своего населения… Утратив не менее половины своего населения, страна в большей своей части оставалась необработанной и кроме того должна была выносить налоговый гнет и вымогательства византийских агентов фиска». Это написано здесь не «просто так», все это справедливо можно отнести и к Керкире. Набеги варваров и войны привели к тому, что бедные и потерявшие многих своих сограждан керкирцы осознали, что они более не в силах защищать свой родной древний город – и в 610–630 гг. остатки жителей оставляют его, как свидетельствует полное отсутствие на его месте археологических находок более позднего времени. Новым домом керкирян становится небольшой суровый гористый полуостров неподалеку, укрепленный самой природой, с двумя вершинами; оставалось только приложить определенные усилия, чтобы превратить его в крепость. Эти две вершины, называемые по-гречески «Корифэ» (Κορυφαί), и дали городу и острову его новое название – Корфу.

История острова на несколько веков покрывается малопроницаемой мглой, известны разве что имена некоторых церковных иерархов, приведенные корфиотом Андреа Мустаксиди в 1-м томе его работы «Delle cose Corciresi». В I Вселенском соборе (325 г.) принимал участие епископ Керкиры Аполлодор; далее условно помещен Иовиан – строитель базилики св. Керкиры, которую – и это знаменательно! – Мустаксиди называет базиликой всех святых, выходит, она даже в 1848 г. еще не именовалась базиликой св. Керкиры; в 451–456 гг. упоминается епископ Сотерих; в 516 г. – Хрисипп; в 595–604 гг. – епископ Алькисион (Альцизон; к нему вернемся чуть позже); на VII Вселенском соборе (787 г.) присутствовал епископ Филипп; в 858–869 гг. упоминается епископ Михаил, разделивший судьбу изгнанного с Константинопольского патриаршества Игнатия (ок. 797–877 гг., на кафедре в 847–858 и вторично с 867 г.); в VIII веке на Корфу жил архиепископ Арсений, родом из Палестины, автор Канона на елеосвящение, похвального слова апостолу Андрею и описания страданий великомученицы Варвары; в 1107 г. упоминается Николай – уже митрополит керкирский; затем идет Стефан – строитель храма святых Иасона и Сосипатра (об этом подробнее в главе о византийском наследии острова); в 1148 г. упоминается митрополит Георгий; в 1156 г. – Константин; в 1166–1168 гг. – Константин II; в 1177–1181 гг. – Георгий Куфарт (или Евфар; известно его послание 1179 г. настоятелю монастыря в Казули близ итальянского Отранто, с упоминанием знаменитого Михаила Акомината в качестве архиепископа Афин); в 1228–1236 гг. – Георгий Бардан.

Единственным интересным проблеском того времени являются послания папы св. Григория I Двоеслова (Великого) (ок. 540–604 гг., на кафедре с 590 г.), связанные с Керкирой. Вообще, он весьма откровенно вмешивался не только в церковное управление таких отдаленных от Рима областей, как, например, Византийская Африка (он вообще распоряжается там, как у себя «на заднем дворе»), но и в светское (спектр его пастырских тонов неисчислим – от увещаний и похвал до нудных нотаций и откровенных угроз). Эпистолярное наследие папы огромно; только сохранившиеся послания занимают 14 книг. Относительно внушительный ряд пастырских посланий папы Григория переведен на русский язык еще в XIX в. и позже, однако весьма многое еще остается вне поля зрения русских историков ввиду отсутствия перевода. Часть его посланий мы уже перевели с английского издания для нашего труда «История Византийской Африки»; во время этой работы и были обнаружены три папских послания, связанных с Керкирой, которые и предлагаются вниманию читателей как интересный образец решения административных вопросов того времени, а также и потому, что, повторим, до обидного мало материалов византийского периода истории острова – тем ценнее находка!

По поводу этих писем издатели сообщают следующее (пер. с англ. – Е.С.): «Замок Кассиопи на острове Керкира представлял собой убежище, в котором во время войн скрывались жители материкового Эпира. Эврия – одно из епископств Старого Эпира (Epirus Vetus), под юрисдикцией которого находились эти беженцы; похоже, на эпископа Эврии жаловался Альцизон, епископ Керкиры, за распространение на них своей юрисдикции в связи с изменением их местопребывания».

И вот, папа Григорий пишет к Альцизону, епископу Керкиры (XIV книга посланий, № 7; пер. с англ. – Е.С.):

«Григорий Альцизону.

Не напрасно амбиции вознесшегося сердца требуют усмирения, когда, не принимая во внимание власть священных канонов, неумеренность грубой самонадеянности незаконно домогается того, что принадлежит чужим, и в этом очевидны не только вред, влекущий за собой расходы, но и то, что разрушает мир в Церкви. Ознакомившись с твоими братскими посланиями, мы узнали, что ранее и в последнее время сделал епископ Эврии по отношению к крепости Кассиопа, располагающейся в твоем диоцезе, и мы потрясены, что те, которые должны считать себя должниками по отношению к твоей Церкви за проявленное к ним милосердие, бесстыдно стали ее врагами; и, наконец, вразрез со всем церковным устройством, в несоответствии со священнической сдержанностью, в несоответствии с повелениями священных канонов, они пытаются изъять вышеупомянутую крепость из твоей юрисдикции и подчинить ее своей власти, дабы стать хозяевами там, где некогда их приютили, как странников. Исследуя это дело и видя, что наш почтенной памяти покойный брат Андрей, митрополит Никопольский, при поддержке императорского указа, который был вовлечен в это дело, изрек свое постановление, как стало нам известно, что вышеупомянутая крепость Кассиопи остается под юрисдикцией твоей Церкви, как всегда и было; мы одобряем это решение и подтверждаем его справедливость властью Апостольского Престола, и предписываем, чтоб он пребывал неизменным и всеми признанным. Ибо нет причин ни юридических, ни в каноническом праве на то, чтобы один человек отбирал приход у другого. Посему, хотя вина этой свары явно требует сурового метода исцеления, ибо они воздали злом за добро, тем не менее, следует принимать меры и для того, чтобы и доброта не была преизбыточной, но и чтобы наши далекие братья, будучи смиряемы, не почувствовали, что от них совсем отреклись, и чтоб не казалось, что рассудок епископов совсем лишился милосердия, если те, которым дан великий дар сострадания, не употребят его через целительное утешение. Посему будет справедливо не изгонять [пока] священников и духовенство города Эврии из вышеупомянутой Кассиопи, но пусть они положат с должным почтением святое и достопочтенное тело блаженного Доната, которое они принесли с собой, в одну из церквей вышеупомянутого места, которую они сами выберут. Твоей же Любви, в диоцезе которой состоит вышеупомянутая крепость, мы издаем [указ] о защите, так что епископ Эврии пообещает на будущее не распространять там свою власть, не давать какие бы то ни было привилегии, не [распространять] юрисдикцию, не [поставлять] власти, словно он епископ-кардинал; когда же установится мир по воле Бога, они, безусловно, вернутся в свои места, взяв с собой, если пожелают, и достопочтенное тело блаженного Доната. И, памятуя об этом обещании, они не осмелятся впоследствии выдвигать какие-либо претензии на тамошнее управление, но во все времена будут рассматривать себя там лишь гостями, да и твоя Церковь ни в коей мере да не потерпит ущемления своих прав и привилегий».

По этому же поводу папа написал своему диакону в Константинополь; дело было ясное, но папа опасался пойти наперекор императорскому постановлению, почему и дал соответствующие инструкции (XIV книга посланий, № 8; пер. с англ. – Е.С.):

«Григорий Бонифацию, диакону в Константинополе.

Сколь часто нас печалит раздор среди тех, кто должен быть проповедниками мира, мы должны с величайшей заботой исследовать, можно ли удалить причину распри, а поссорившихся – вернуть к согласию. И вот, что было сделано в отношении крепости Кассиопи, расположенной на острове Керкира, и как епископ Эврии пытается изъять ее из юрисдикции епископа Керкиры и незаконно подчинить своей – скучно и писать. Но, чтоб твоя Любовь могла наиболее полно вникнуть в суть дела, мы послали тебе письма нашего брата Альцизона, епископа Керкиры, и призвали его лично прибыть к тебе и устно поведать обо всем более подробно. Кратко упомянем о том, что указ покойного императора Маврикия, разными ухищрениями от него добытый, противоречил всем законам и каноническим постановлениям, не имел силы, и потому спор противных сторон остался не решен; тогда он дал другой указ покойному брату нашему Андрею, митрополиту Никопольскому, что, поскольку обе стороны подчинены его юрисдикции, то он и решил бы дело канонически. Упомянутый митрополит, рассмотрев дело, вынес решение, копию которого мы тебе высылаем, чтобы вышеупомянутая крепость Кассиопи оставалась во власти и под юрисдикцией епископа Керкиры, в чьем диоцезе она всегда состояла; и мы, одобрив это решение, подумали пригодным подкрепить его властью Апостольского Престола. И для того, чтоб то, что мы решили, исполнялось строго и не приметно было даже примеси доброты, мы до поры до времени приказали (как показывают тексты посылаемых нами тебе распоряжений), чтобы епископу и духовенству Эврии не было отказано в приюте, но чтобы и привилегии Церкви Керкиры не нарушались. Но поскольку с самого начала у нашего наисветлейшего императора был различными ухищрениями добыт указ, согласно которому (противно суждению митрополита Никопольского, основанному на церковных правах и канонической основе) вышеуказанная крепость Кассиопи передается епископу Эврии (вещь, о которой мы не можем слушать без горя и о которой не можем говорить без стонов), с причинением несправедливости епископу Керкиры и его духовенству, печально сказать, путем изъятия [Кассиопи] из юрисдикции Церкви Керкиры; отдали епископу Эврии, словно [весь остров] в полной его юрисдикции; исходя из этого, пока мы не сообщили о нашем решении никому, чтоб не оказалось, будто мы делаем что-то супротив указа нашего наимилостивейшего господина императора, или, упаси Боже, из презрения к нему. Поэтому пусть твоя Любовь тщательно представит все дело его Благочестию, твердо настаивая на том, что все это дело незаконно, худо, несправедливо и в величайшей мере противоречит священным канонам. И да не допустит он, чтобы такой грех случился в его времена к ущербу для Церкви. Покажи ему, что по этому поводу сказал вышеуказанный покойный митрополит, коим образом его решение было подтверждено нами, и убеди действовать так, чтоб наше решение вместе с его указом было бы послано [обеим] сторонам, чтобы, наконец, было продемонстрировано, что мы выказали должное уважение его Светлости, разумно исправив то, что было случайно сделано не так. В этом деле следует приложить все силы к тому, дабы повлиять на то, чтобы он издал свой собственный указ, присоединив соблюдать то, что мы постановили. Если так будет сделано, все попытки пересмотреть это дело будут пресечены. Поторопись же испытать свою бодрственность с помощью Бога Вседержителя и аннулировать эту неправду, чтобы не достигли успеха те, чья воля стремится заполучить преимущество, исказив суть вещей, супротив древних постановлений, вошедших в церковное употребление, и чтобы нечестивые действия не дали оснований для последующих случаев.

Более того, чтобы ты мог знать, какие неправды и угнетение испытывает на себе наш брат и со-епископ Альцизон, о котором мы писали выше, от деятелей Церкви Фессалоник, мы пересылаем твоей Любви письмо, которое он написал нам. Пусть же представители этой Церкви прибудут к тебе, разбери это дело в его (Альцизона. – Е.С.) присутствии и напиши нашему брату и со-епископу Евсевию, как тебе покажется нужным, чтобы он запретил своим людям поступать несправедливо, предупреди их не угнетать ближних, но напротив того – чтоб помогать им в их справедливых нуждах. Еще вот, что мы желаем: пусть твоя Любовь напишет тому, кто будет избран митрополитом Никопольским, чтоб он тоже ознакомился с делом и теми несправедливостями, на которые жалуется наш вышеуказанный брат Альцизон по отношению к своей Церкви, и порешит правосудно то дело, что досталось ему от предшественников».

Следующее письмо папы Григория епископу Альцизону гласит (XIV книга посланий, № 13; пер. с англ. – Е.С.):

«Григорий Альцизону.

Нельзя отказывать в доброте одумавшимся и вернувшимся к согласию братьям, если только их вина не перевесит милосердие в епископских умах. Мы приняли в присутствии ответчика твоей Любви, чтеца эврийской Церкви Петра, который прибыл к нам от нашего брата и со-епископа Иоанна, и когда были прочитаны привезенные им письма, мы спросили его, что он имеет возразить на выдвинутые тобой обвинения. И так как он сказал, что не имеет, в чем тебя обвинить и ответить иное, нежели прописано в письмах его епископа, мы без промедления, с Богом постановили то, что согласно канонам. Долгое время спустя, однако, вышеупомянутый Петр предъявил документ, как он утверждал, переданный ему его епископом. Дело, таким образом, замедлилось. Но так как в этом документе вышеупомянутый епископ изъявлял желание поместить святое и достопочтенное тело блаженного Доната в церкви блаженного Иоанна, находящейся внутри крепости Кассиопи, говоря, что готов, поскольку доказано, что эта церковь – в твоем диоцезе, удостоверить твою Любовь, что не причинит тебе никакого ущерба, мы решили справедливым, чтобы эта петиция не оказалась без пользы, ибо сейчас, во время нужды, он желает получить [с твоей стороны] постановление, признавая все твои права на юрисдикцию в твоей Церкви. Подвигнутые, таким образом, этой причиной, мы призываем тебя, брат, этим письмом, чтобы без промедления и предлогов [для отказа] ты позволил бы положить достопочтенное тело вышеназванного святого в прежде названной церкви блаженного Иоанна; но с условием, чтобы он (епископ. – Е.С.) прежде дал тебе письменное обязательство в том, что впредь он ни под каким предлогом не выдвинет претензии на юрисдикцию или привилегию по отношению к вышеуказанной церкви или крепости, словно он – епископ того места, но хранит без насилия право и власть твоей Церкви в месте, принадлежащем твоему диоцезу. В то же время тебе надлежит, как попросил нам о том этот же брат, дать гарантии в том, что, когда милостью Божией будет восстановлен мир, он будет иметь свободу вернуться в свой город и сможет законно взять с собой, без всяких возражений, вышеуказанное достопочтенное тело. Также, поскольку сделанное кажется делом персональным, и может представиться случай к тому, чтобы снова затеять этот спор, твои преемники также обязаны обещать подчиниться ныне установленному порядку вещей, так чтоб через эти дополнительные меры безопасности ни он (епископ Эврии. – Е.С.) в будущем не мог бы ни на что предъявлять претензии к твоему диоцезу в нарушение справедливости и постановлений священных канонов, ни чтобы права твоей Церкви ни в коей мере не претерпевали бы ущерба от подобной уступки».

В IX–X веках Корфу является важным торговым пунктом европейских провинций Византии вместе с Дураццо, Деметрией, Абидосом, Родосом, Адрианополем и Селимврией. Бурное наращивание капитала, с одной стороны, и естественное при этом обнищание трудового народа должно было неминуемо привести к катаклизмам – и привело. В XII веке на богатый остров положили свой хищный глаз норманны, а местные восставшие им при этом помогли.

«Эпоха викингов» (или норманнов – «людей с Севера») началась в Европе, как известно, с 793 г., когда ими был атакован и разграблен англо-саксонский монастырь на острове Линдисфарн. Скудость Скандинавии в плодородной почве в сочетании с фанатичным презрением к смерти, воспитанном в скандинавах их религией (в Вальгаллу – «рай» верховного бога Одина – попадали лишь доблестно павшие в битвах воины; историк мирового пиратства Ф. Архенгольц усмотрел прямую связь между духом скандинавских сказаний о гибели богов и буйной жизнью древних северян: «Эта воинственная религия внушала обитателям Севера презрение к жизни, заставлявшее их слепо бросаться в самую очевидную гибель и искать смерти как конца трудов своих и начала жизни за гробом»), вызвало невиданный всплеск агрессии этих «драконов» моря по отношению сначала к сопредельным странам (Англии, Франции, фландрским землям), а потом и более дальним – мы застаем их и на Руси, и в гвардии и войсках византийских василевсов, и даже в Магрибе. Скандинавы быстро перешли от грабительских походов к завоеваниям и созданию государственных образований – Киевской Руси, Данелага в Англии, герцогств Фрисландского, Нормандского и др. (причем – парадокс! – на их-то родине развитые государства, как таковые, появляются позднее!). Эпоха викингов в Италии несколько отличалась от того, что происходило в иных частях континентальной Европы. Дело в том, что во второй половине X века изрядная часть Италии была под властью арабов, и когда туда прибыли викинги и столкнулись с арабами, то христианское население встретило этих язычников чуть ли не как освободителей. Поэтому первый этап истории норманнов в Италии и был посвящен борьбе с арабами. Покончив с ними, викинги стали наниматься на службу к разным властителям, а то и городам Италии, окрестились и только позже, поразмыслив, решили не лить воду на чужие мельницы, а поработать на себя. «Природным» скандинавам пришли в подмогу их сородичи из основанного Рольфом Ходоком (ок. 860 – ок. 932 гг.) Нормандского графства (лишь позднее ставшего герцогством). Живо организовавшись, северяне завоевали Сицилию и южную часть Италии и образовали из этих двух составных частей свое собственное Сицилийское королевство.

Биографию Роберта Гвискара (чье прозвище переводится как «Хитрец»; 1016–1085 гг., в 1057–1059 гг. граф Апулии, с 1059 г. – герцог Апулии, Калабрии и Сицилии) сложно вместить в небольшой абзац. По словам хрониста Вильгельма Апулийского, он превосходил хитростью Одиссея, а красноречием – Цицерона. Его удачных подвигов хватило бы, наверное, на нескольких полководцев! Он прибыл из Нормандии в Италию в 1046 г., следуя примеру своих девяти (из 12) братьев – сыновей Танкреда д’Отвиля (ок. 980—1041 гг., родоначальника многих дворянских родов Франции и Англии), и начал службу простым наемником. Тут же проявив свои незаурядные стратегические таланты, он становится во главе отряда; потом мы застаем его ни много ни мало пленителем римского папы Льва IX (1002–1054 гг., на кафедре с 1049 г.). Потом Гвискар завоевывает земли в Апулии, воюет в Калабрии. Вот он уже и граф Апулии после своего брата Онфруа и 13 лет своей жизни кладет на то, чтоб окончательно вытеснить византийцев из Италии (1071 г.). Вместе с тем он вместе со своим братом Роджером по папскому благословению завоевывает у арабов Сицилию; отношения с папством у него сложные – пару раз его отлучали от Церкви, но он был слишком нужен папам в их политической борьбе, и конфликты быстро улаживались; правда, в 1084 г. Гвискар захватил и сжег Рим. К 1080 г. у Роберта созрел план захвата самой Византии, тем более что у него был благовидный предлог – его дочь Елена, несостоявшаяся жена сына свергнутого императора Михаила VII (1050 – ок. 1090 гг., правил в 1071–1078 гг.), томилась в Константинополе в заточении. Он запланировал высадиться на Балканах и совершить быстрый марш-бросок на Константинополь, и первым шагом в этом предприятии являлся захват Корфу с целью создания на нем базы для дальнейших военных операций.

Ход дальнейших событий реконструируется с определенным трудом, налицо некоторые противоречия. Попробуем разобраться, насколько возможно.

Анна Комнина (1083–1153 гг.), дочь противника Роберта императора Алексея I Комнина (ок. 1056–1118 гг., правил с 1081 г.), пишет в своей «Алексиаде»: «Роберт стянул к Бриндизи все свои военные силы: корабли и воинов. Кораблей было сто пятьдесят, количество воинов достигало тридцати тысяч. На каждом корабле находилось по двести воинов с оружием и лошадьми в расчете на встречу с вооруженными всадниками противника на другом берегу. С такими силами Роберт должен был направиться к Эпидамну, городу, который мы, по укоренившемуся ныне обычаю, называем Диррахием. В его намерения входило из Гидрунта переправиться к Никополю, захватить Навпакт вместе с прилежащими землями и находившимися вокруг крепостями. Но так как пролив между этими пунктами был шире, чем между Бриндизи и Диррахием, он, выбрав более быстрый путь и легкое плавание, предпочел отплыть из Бриндизи. Ведь стояла зима, солнце двигалось к южным кругам и, приближаясь к созвездию Козерога, сокращало продолжительность дня. Даже если бы он вышел из Гидрунта с началом дня, пришлось бы плыть ночью и, может быть, попасть в шторм. Чтобы избежать этого, Роберт решил на всех парусах отправиться из Бриндизи в Диррахий. Этим он сокращал длину пути, так как Адриатическое море в том месте сужается. Он не оставил сына Рожера наместником Апулии, как намеревался прежде. Не знаю по каким причинам, но он переменил свое решение и взял его с собой. По пути к Диррахию Роберт снарядил отряд, который напал на хорошо укрепленный город Корфу и некоторые другие наши крепости и захватил их. Ожидалось, что Роберт, взяв заложников из Лонгивардии и Апулии и обложив всю страну денежными поборами и данью, прибудет в Диррахий».

Дополним вышеизложенное: флот норманнов в апреле 1081 года повел на захват Корфу Боэмунд, сын Гвискара, позднее известный как Боэмунд Тарентский или Антиохийский (1054–1111 гг., князь Таранто с 1088 г., Антиохии – с 1098 г.) – будущий герой I Крестового похода (1096–1099 гг.). Корфиоты не оказали ему никакого сопротивления и сдались «перед именем Роберта». Ожидали и прибытия самого Роберта, однако он завяз с осадой Диррахия (бывшего Эпидамна). Анонимная барийская хроника, видимо, ошибочно сообщает о захвате Корфу Робертом, приводя, однако же, точную дату – 10 мая 1081 г.

Анна пишет далее: «Тем временем Роберт явился в Гидрунт, передал своему сыну Рожеру всю власть над этим городом и самой Лонгивардией, затем выступил из Гидрунта и прибыл в порт Бриндизи. Там стало ему известно о прибытии Палеолога в Диррахий; он сразу же приказал соорудить на больших кораблях деревянные, обитые кожей башни, доставить на суда все необходимое для осады, а также погрузить на дромоны коней и вооруженных всадников. Торопясь с переправой, Роберт очень быстро собрал отовсюду необходимое для войны снаряжение. Он рассчитывал, подойдя к Диррахию, обложить город с моря и с суши гелеполами, испугать этим его жителей и, окружив их со всех сторон, приступом взять город. И впрямь, когда островитяне и жители близлежащих к Диррахию прибрежных областей узнали об этом, их охватила паника. После того как закончились все предусмотренные Робертом приготовления, флот отчалил, и дромоны, триеры и монеры, построенные в боевой порядок по правилам флотоводческой науки, сохраняя строй, вышли в море. Пользуясь попутным ветром, Роберт достиг противоположного берега у Авлона и, плывя вдоль побережья, дошел до Бутринто. Там он соединился с Боэмундом, который еще раньше переправился и с ходу занял Авлон. Разделив войско на две части, Роберт сам встал во главе одной из них, намереваясь морем плыть к Диррахию, командование же остальными силами он поручил Боэмунду, который должен был двигаться к Диррахию по суше. Роберт уже миновал Корфу и направлялся к Диррахию, когда возле мыса Глосса его неожиданно настигла жестокая буря. Сильный снегопад и дующие с гор ветры привели в большое волнение море. С воем вздымались волны, у гребцов ломались весла, ветер рвал паруса, сломанные реи падали на палубу, и корабли уже начинали тонуть вместе с людьми. Все это происходило в летнюю пору, в период, именуемый «Восходом Пса», когда солнце, миновав созвездие Рака, приближалось к созвездию Льва. Тревога и замешательство охватили всех. Бессильные против такого врага, люди не знали, что им делать. Раздавались громкие крики, воины кляли свою судьбу, стонали и молили бога, чтобы он спас их и дал увидеть землю. Буря, однако, не унималась, словно бог возмутился беспредельной наглостью Роберта и с самого начала предназначил несчастный исход этому предприятию. Одни корабли вместе с экипажем утонули, другие разбились о скалы. Кожи, которыми были обиты башни, разбухли от влаги, гвозди выскочили из своих гнезд; отяжелевшие кожи быстро опрокидывали деревянные башни, и те, рушась, топили корабли. Судно, на котором находился Роберт, было наполовину разбито и едва не погибло. Сверх ожидания спаслись и некоторые грузовые суда с их экипажами. Многих людей выбросило море; оно рассеяло также на прибрежном песке немало сумок и других предметов, которые везли с собой моряки Роберта. Оставшиеся в живых, как полагается, обрядили и похоронили мертвых. Им пришлось при этом выдержать страшное зловоние, ибо не было возможности быстро похоронить такое количество мертвецов. Так как все съестные припасы погибли, спасшиеся от кораблекрушения наверняка умерли бы от голода, если бы нивы, поля и сады не изобиловали плодами. Что означало такое несчастье, мог понять каждый здравомыслящий человек, однако ничто не смутило бесстрашного Роберта, который, как мне кажется, молил бога продлить ему жизнь лишь для того, чтобы сразиться со всеми своими врагами. Вот почему эти события не заставили его свернуть с намеченного пути. Напротив, вместе с уцелевшими воинами (а имелись и такие, которые божьей необоримой силой были избавлены от опасности) Роберт провел семь дней в Главинице, для того чтобы отдохнуть самому и дать отдых спасшимся от бури. Он ждал воинов, оставленных в Бриндизи, и других, которые должны были прибыть на кораблях из иных мест, а также тех вооруженных всадников, пехотинцев и те легкие отряды своего войска, что незадолго до того отправились по суше. Собрав их, прибывших по суше и по морю, Роберт со всеми своими силами занял Иллирийскую равнину».

Итак, по рассказу Анны выходит, что Боэмунд покинул Корфу и присоединился к отцу; в этом случае выпадает информация о защите сыном Гвискара острова от союзных Византии венецианцев. Они заняли его практически весь, кроме цитадели, отчаянно защищаемой Боэмундом. Впрочем, это известие может относиться к периоду, когда Роберт отбыл в Италию, а оставленный в Греции Боэмунд начал терять завоевания отца; возможно, это ошибочное «перенесение» на Корфу того, что случилось в Диррахии в то же – более позднее – время: согласно Вильгельму Апулийскому, венецианцы напали на Диррахий в октябре 1083 г. и захватили весь город – кроме акрополя; 15 дней они безуспешно пытались его взять, потом отплыли на зимовку и в следующем году напали на Корфу.

Далее Анна как раз пишет, что, пока под Диррахием велись переговоры, Алексей привлек венецианцев «…посулами и дарами, часть из которых предлагал выдать сразу, а остальные обещал прислать в будущем, если венецианцы пожелают снарядить весь флот своей страны и быстро прибыть в Диррахий, чтобы оборонять город и вступить в жестокую битву с флотом Роберта. Если венецианцы выполнят эту просьбу, говорил Алексей, то независимо от того, одержат ли они с божьей помощью победу или (что тоже случается) будут побеждены, равным образом получат обещанное, и в том же объеме, как если бы победили, а все желания венецианцев, если они не пойдут во вред Ромейской державе, будут исполнены и утверждены хрисовулами. Услышав это, венецианцы через послов высказывают все свои желания и получают твердые обещания. Тогда они снаряжают флот из различных типов кораблей и в образцовом порядке отплывают к Диррахию. Пройдя большой путь, они достигли храма, в давние времена сооруженного в честь непорочной девы; он находился в месте под названием Пали и отстоял приблизительно на восемнадцать стадий от лагеря Роберта около Диррахия. Оттуда они смогли увидеть, что стоящий у Диррахия флот Роберта снабжен всевозможными военными орудиями, и поэтому побоялись вступить с ним в бой. Как только Роберт узнал об их прибытии, он отправил к ним с флотом своего сына Боэмунда, предлагая венецианцам совершить славословие в честь императора Михаила и его – Роберта. Те, однако, отложили славословие до следующего дня. С наступлением вечера, не имея возможности приблизиться к берегу из-за безветрия, венецианцы соединили большие корабли и, связав их канатами, образовали так называемую морскую гавань. Они соорудили среди мачт деревянные башни и канатами подняли на них следующие за каждым из кораблей маленькие челны, внутри которых посадили вооруженных воинов; кроме того, они распилили на части длиной не более локтя тяжелые бревна, вбили в них острые железные гвозди и, таким образом, стали поджидать прибытия франкского флота. С наступлением дня подошел Боэмунд и потребовал совершить славословие. В ответ на это венецианцы стали глумиться над бородой Боэмунда, а тот, не желая этого терпеть, первым напал на них и приблизился к большим кораблям венецианцев; за ним последовал и остальной флот. Началась жестокая битва. Так как Боэмунд дрался с великим ожесточением, венецианцы сбросили сверху одно из упомянутых мною бревен на корабль, где находился Боэмунд. Вода с шумом хлынула в пробоину, судну угрожало затопление, матросы, покинувшие корабль, утонули, не миновав той участи, которой старались избежать; остальные погибли в бою с венецианцами. Положение Боэмунда стало опасным, и он перешел на другой корабль. Еще более осмелев, венецианцы с новыми силами ринулись в бой. В конце концов они обратили врагов в бегство и преследовали их до самого лагеря Роберта. Пристав к берегу, они высадились на сушу и возобновили бой. Когда Палеолог увидел венецианцев, он сам вышел из крепости Диррахия и стал сражаться вместе с ними. Завязавшаяся жестокая битва распространилась до лагеря Роберта; многие его воины были изгнаны из лагеря, многие стали жертвой вражеских мечей. После этого венецианцы, захватив большую добычу, вернулись на свои корабли, а Палеолог – в крепость». Далее Анна пишет о прекращении военных действий до весны, новых победах венецианцев над флотом Гвискара и о том, как Алексей повел войско на выручку осажденному Диррахию и о бое 18 октября 1081 г., в котором византийцы были разбиты, а сам Алексей чуть не попал к норманнам в плен. Естественно, Диррахий вскоре сдался (21 февраля 1082 г.), равно как и Кастория, обороняемая варяжской гвардией.

Итальянские дела заставили Гвискара оставить вести кампанию в Греции Боэмунда, однако тот с заданием не справился – бить-то он византийцев бил, а вот его люди и союзники оказались бессильны перед византийским золотом; армия развалилась, Корфу (1084 г.) и Диррахий (осень 1083 г.) были отбиты венецианцами, и тогда Роберт вновь отбыл в Иллирию. Анна пишет: «Роберт хорошо снарядился, для того чтобы отомстить за поражение сына. Он собрал большое войско и призвал к себе своих сыновей: Рожера и Гвидо (этого последнего император Алексей хотел побудить изменить отцу и с этой целью тайно через послов предложил устроить его брак, обещал оказать высокую честь и щедро одарить деньгами. Гвидо согласился, но пока держал свое решение в тайне). Этим своим сыновьям Роберт передал всю конницу и отправил с приказом быстро овладеть Авлоном. Они переправились и стремительным набегом захватили город. Для охраны его они оставили небольшой отряд, а сами с остальным войском подошли к Бутринто и с ходу овладели им. Между тем Роберт со всем флотом двинулся вдоль другого берега, напротив Бутринто и прибыл в Бриндизи, намереваясь переправиться в Иллирик. Узнав, однако, что пролив менее широк у Гидрунта, он переправился в Авлон оттуда. Затем со всем своим флотом он прошел вдоль берега от Авлона до Бутринто и соединился с сыновьями. Но так как захваченный ранее Корфу вновь отложился от Роберта, последний оставил сыновей в Бутринто, а сам со своим флотом отплыл на Корфу. Это о Роберте. Самодержец узнал об этом, но не пал духом, а стал готовиться вновь вступить в войну с Робертом и письмами побуждал венецианцев снарядить большой флот, обещав им щедро возместить расходы. Сам же он снарядил диеры, триеры и разного рода пиратские корабли, погрузил на них опытных в морском бою гоплитов и выслал их против Роберта. Когда Роберт узнал, что вражеские флоты прибыли, он, как всегда, предупреждая противника, снялся с якоря и со всеми кораблями вошел в Кассопскую гавань. Венецианцы в это время вошли в Пасарскую гавань и оставались там некоторое время; узнав же о прибытии Роберта, они тоже быстро вошли в Кассопскую гавань. Завязался жестокий бой, и Роберт был побежден в рукопашной схватке. Но не таков был этот воинственный и жаждущий битв человек, чтобы отступить; напротив, и после этого поражения он опять стал готовиться к новому, более серьезному сражению. Командующие обоими флотами узнали об этом и, ободренные предыдущей победой, через три дня напали на Роберта, одержали блестящую победу и вернулись назад в Пасарскую гавань. Затем они, как это обычно происходит в подобной ситуации, или возгордились одержанными победами, или перестали опасаться поверженного врага, во всяком случае стали вести себя беспечно, будто уже все было кончено, и с пренебрежением отнеслись к Роберту. Отобрав быстроходные корабли, они отправили их в Венецию с сообщением о событиях и с известием о полной победе над Робертом. Последний, узнав об этом от некоего перебежавшего к нему в это время венецианца по имени Петр Контарини, погрузился в еще большее уныние и отчаяние. Однако, подбодрив себя мужественными мыслями, он вновь выступил против венецианцев. Венецианцы были ошеломлены его неожиданным появлением. Около гавани Корфу они быстро связали между собой канатами свои самые большие суда и, образовав так называемую «морскую гавань», ввели внутрь ее маленькие суда. В полном вооружении ожидали они приближения Роберта. Но тот, как только подошел, сразу же завязал с ними битву. Возник жаркий бой, сильнее предыдущего, ибо воины сражались с еще большим рвением, чем раньше. В жестоком сражении ни одна из сторон не показывала другой спину, напротив, противники бились лицом к лицу. Так как венецианцы успели израсходовать свои припасы, то корабли, не имея другого груза, кроме гоплитов, плавали на самой поверхности воды, которая не достигала даже второй полосы. И вот, когда все воины сгрудились у бортов, обращенных к противнику, корабли утонули. Погибших было около тринадцати тысяч. Оставшиеся же корабли вместе с экипажами были захвачены в плен. После этой блестящей победы Роберта обуяла жестокость, и он очень сурово обошелся с многими пленными: одним выжег глаза, другим отрезал носы, третьим отрубил руки или ноги, а иногда и руки и ноги. Что же касается остальных, то он через послов сообщил их соплеменникам, чтобы те, кто пожелает выкупить из плена своих близких, явились к нему без страха. Вместе с тем он предлагал им заключить мир. Но они ответили ему на это следующее: «Знай, герцог Роберт, что если бы мы даже видели, как смерть постигает наших жен и детей, то и тогда не отказались бы от договора с самодержцем Алексеем, не перестали бы помогать ему и ревностно за него сражаться». Вскоре венецианцы снарядили дромоны, триеры, а также другие небольшие быстроходные суда и с еще более крупными силами двинулись против Роберта. Они застали его неподалеку от Бутринто, вступили с ним в бой, одержали полную победу, многих воинов убили, а еще большее число утопили. При этом венецианцы едва не захватили в плен родного сына Роберта – Гвидо и супругу Роберта – Гаиту. Одержав блестящую победу, они обо всем сообщили императору, который вознаградил их многочисленными дарами и титулами, венецианского дожа почтил саном севастократора с рóгой, а патриарха удостоил титула «ипертим» с соответствующей рóгой. Кроме того, он приказал ежегодно выдавать из императорской сокровищницы всем венецианским церквам значительную сумму золотых денег». Эпидемия, поразившая войска норманнов, прекратила дальнейший победоносный поход Гвискара, а вскоре оборвала и его жизнь.

Боэмунд несколько лет вел междоусобные войны с родственниками в Италии, а потом – стал крестоносцем. Вообще, вклад итальянских норманнов в I Крестовый поход трудно переоценить: вкратце можно сказать, что именно норманнские вожди Боэмунд Тарентский и его племянник Танкред (1072–1112 гг., князь Галилеи и Тивериады в 1099–1101 и 1109–1112 гг. и регент Антиохии в 1100–1112 гг.) и вытянули на себе весь этот воз, а не различные европейские герцоги и графы, что не просто голословное утверждение – за подтверждением достаточно обратиться к «Истории крестовых подходов» Б. Куглера: «Крестоносцы обнаружили больше военного и политического понимания, чем в них обыкновенно признают; правда, единственное имя, которое при упоминании о таких вещах чаще называется в источниках – Боэмунд». Еще можно добавить, что это именно он захватил Антиохию, без которой дальнейшая судьба всего предприятия оставалась под большим вопросом. Задержавшись в Антиохии, Боэмунд не участвовал во взятии Иерусалима, но потом все равно доблестно воевал с сарацинами, даже попал в плен (находился в заточении с 1100 по 1103 г.) – при этом византийцы вели переговоры с мусульманами, чтобы выкупить своего заклятого врага для расправы над ним, однако Боэмунд и тут «выкрутился», красноречиво разъяснив своим пленителям, что византийцы – их общие враги, чем в два раза уменьшил сумму требуемого выкупа; выкупился, снова воевал с мусульманами, но потом решил все же переориентироваться на прежнего своего врага – Византию, и началась новая война (1104–1108 гг.), в одном из эпизодов которой вновь был задействован Корфу (обратим внимание на нижеприведенный текст, благодаря которому ясно, что Корфу в тот момент был византийским). Анна Комнина пишет о проделке лукавого норманна, благодаря которой он проник ближе к будущему театру военных действий, не опасаясь ареста византийцами: «Боэмунд, опасаясь угроз самодержца и не имея никаких средств для защиты (у него не было ни большого войска на суше, ни флота на море, а опасность уже надвигалась на него со всех сторон), задумал нечто очень низкое и очень подлое. Прежде всего, оставив Антиохию своему племяннику Танкреду, сыну Маркиза, он повсюду распустил слух, что Боэмунд, мол, умер, и сам живой убедил весь мир в своей кончине. Молва, как на крыльях, разнеслась повсюду, извещая о смерти Боэмунда. Когда Боэмунд нашел, что слухи уже достаточно распространились, он велел приготовить деревянный гроб и диеру для его перевозки; и вот живой покойник отплыл из Суди – это порт Антиохии – в Рим. Так и доставляли его по морю как мертвого. Внешне казалось, что везут настоящего покойника; Боэмунд лежал в гробу, и где только они ни появлялись, варвары рвали на себе волосы и громко рыдали. А тот лежал в гробу, вытянувшись, как мертвец, вдыхая и выдыхая воздух через потайные отверстия. Так было на берегу. Но как только корабль выходил в море, Боэмунду давали еду и ухаживали за ним, а потом снова начинались слезы и шарлатанство. Чтобы от «трупа» шел запах и все думали, что он разлагается, они не то задушили, не то зарезали петуха и подкинули его «мертвому». Уже на четвертый или на пятый день от петуха пошел дух, нестерпимый для всех, кто не потерял обоняния. Обманутым людям казалось, что этот тяжелый дух исходит от Боэмунда. Больше всех наслаждался этой гадкой выдумкой сам Боэмунд, и я удивляюсь, как его нос мог вынести такую атаку, ведь Боэмунд живой лежал рядом с мертвечиной. Из этого случая я поняла, что все племя варваров не знает удержу в своих стремлениях и готово добровольно вытерпеть любые страдания. Вот и Боэмунд живой, умерший только для вида, не побоялся жить рядом с мертвечиной. В первый и единственный раз видела наша земля подобную хитрость варвара, целью которой было ниспровержение ромейского владычества. Никогда прежде ни варвар, ни эллин не придумывали против врагов ничего подобного, да и будущие поколения, я полагаю, такого не увидят (Анна ошибалась – ранее викинг Гастинг (810–896 гг.) проделал нечто подобное с одним из осаждаемых им итальянских городов: сам прикинулся умершим, а жителям сообщили, что умирающий вождь окрестился и велел викингам снять осаду, если жители похоронят его с почестями внутри города, те согласились, и когда процессия внесла гроб для отпевания в собор, Гастингс «воскрес», выхватил меч, выскочил из гроба, зарубил епископа, ну и город был взят, естественно. – Е.С.). Достигнув Корфу, найдя там спасительное убежище и оказавшись в безопасности, мнимый мертвец воскрес, покинул гроб, насладился горячим солнцем, вдохнул чистого воздуха и пошел по городу. Жители, глядя на его чужеземную одежду, спрашивали, какого он рода и состояния, кто он, откуда прибыл и куда направляется. А он, презирая их всех, искал дуку города. Дукой был некий Алексей из фемы Армениака. Явившись к нему, Боэмунд принял надменный вид и высокомерным тоном, как это свойственно варварам, потребовал передать самодержцу следующее: «К тебе обращается тот самый сын Роберта, Боэмунд, чье мужество и упорство уже давно познали и ты и твоя империя. Бог свидетель, ни в каких случаях я не терпел зла, причиненного мне. С тех пор как я через земли ромеев дошел до Антиохии и покорил своим копьем всю Сирию, я пережил много горького из-за тебя и твоего войска; меня манили от надежды к надежде и бросали в тысячи сражений и битв с варварами. Но знай: умерев, я снова воскрес и ушел из твоих рук. Скрывшись под видом мертвеца от всех глаз, от всех рук и подозрений, я ныне живу, хожу, дышу воздухом и шлю отсюда, из Корфу, твоей царственности ненавистные тебе вести. Ведь ты не обрадуешься, узнав, что город Антиохию я поручил Танкреду, моему племяннику (а он достойный противник для твоих военачальников), что сам я возвращаюсь на родину. И хотя тебе и твоим людям сообщали, что я мертв, я и мои люди видят меня живого и полного вражды к тебе. Живой, я умер, и мертвый, воскрес, чтобы поколебать подвластную тебе Романию. Если я переправлюсь на другой берег, увижу лонгивардов, латинян и германцев и моих франков, верных сынов Арея, я не перестану заливать потоками крови твои земли и города, пока не водружу свое копье в самой Византии». Вот до какой наглости дошел этот варвар! Итак, я… рассказала… о том, какой хитрый способ возвращения придумал Боэмунд и как он достиг цели, притворившись мертвым и морем прибыв на Корфу. Пусть же мое повествование обратится к последующим делам Боэмунда. Прибыв, как уже говорилось, на Корфу, этот испускающий зловоние «мертвец» через дуку острова разразился угрозами по адресу самодержца (об этом уже сообщалось в моем повествовании), потом отплыл в Лонгивардию и там принялся за осуществление своего замысла: в намерения Боэмунда входило вновь занять Иллирик, и с этой целью он старался собрать больше союзников, чем раньше. Он завязал переговоры с франкским королем о браке, и король отдал одну из своих дочерей в жены самому Боэмунду, а другую отправил морем в Антиохию к племяннику Боэмунда – Танкреду. Затем Боэмунд собрал отовсюду многотысячную армию, вызвал из всех областей и городов графов вместе с их войсками и ускорил переправу в Иллирик». Войну Боэмунд, правда, в итоге проиграл (вспомним только, как в отчаянной попытке овладеть Диррахием он приказал порубить корабли своего флота, чтоб получить древесину для изготовления осадных машин), но Корфу норманны в покое не оставили.

Правда, прежде чем продолжить этот разговор, отметим еще одно свидетельство Анны Комниной, касающееся Корфу и относящееся ко времени I Крестового похода: «Выступившие в поход на Иерусалим франки, стремясь к завоеванию сирийских городов, многое обещали епископу Пизы за поддержку в достижении их цели. Их уговоры подействовали, и он, заручившись поддержкой еще двоих епископов, живших у моря, не стал медлить. Снарядив диеры и триеры, дромоны и другие самые быстроходные суда, числом около девятисот, он направился к франкам. При этом он отделил значительную часть своих кораблей и отправил их грабить Корфу, Левкаду, Кефалинию и Закинф. Император, получив об этом известие, приказал строить корабли во всех областях Ромейской империи» – в итоге пизанский флот был настигнут и разбит у Родоса; при этом в числе попавших в плен и казненных византийцами оказался племянник Боэмунда.

В 1122 г. про Корфу вспомнили венецианцы – хотя, наверняка, они о нем и не забывали, потерпев поражение от Гвискара в Кассиопском проливе, однако теперь прибавился повод – их торговые привилегии были (в очередной раз) ликвидированы императором Иоанном II Комниным (1087–1143 гг., правил с 1118). Так что в августе дож Доменико Микелли лично отправился в поход на флагманском корабле в сопровождении флота из 71 большого корабля и множества мелких, и первым делом они направились на Корфу. 6 месяцев византийский гарнизон доблестно оборонялся, и в итоге дож уплыл воевать в Святую землю, по пути грабя греческие корабли и острова – Лесбос, Хиос, Родос и Кипр.

А теперь мы снова возвращаемся к норманнам.

Теперь поговорим о племяннике Гвискара – короле Сицилии Роджере II (1095–1154 гг., граф Сицилии с 1105, первый король с 1130 г.). Его буйная жизнь походила на жизни его родственников, о которых мы писали выше – бесконечные войны, междоусобия, отлучения… Тем не менее он отлично осознавал важность мира и стремился к нему; поддержав антипапу Анаклета II (1090–1138, на кафедре с 1130 г.), он получил от него королевский титул, что вызвало гнев и противодействие ряда европейских властителей, в первую очередь германского и византийского императоров, претендовавших на владения Роджера, и, разумеется, другого папы, Иннокентия II (ум. в 1143 г., на кафедре с 1130 г.). Пошли кровопролития, мятежи, поражения и победы; когда Роджер разбил папские войска, Иннокентий признал-таки его сицилийским королем (1139 г.). Первый сицилийский король был государем мудрым и веротерпимым, боролся с коррупцией, поддерживал рыцарское сословие и заботился о флоте, провел денежную реформу. Но беспокойный нрав все равно вел к международным осложнениям. Выдвинув претензии на крестоносное Антиохийское княжество, где пресеклась мужская линия родственной Роджеру династии, он поссорился с Византией, и та, в союзе с германским королем, стала искать войны с Сицилией. Правда, и василевс Мануил I Комнин (1118–1180 гг., правил с 1143 г.), и его закадычный друг король Конрад III (1093–1152 гг., правил с 1138 г.) в то время погрязли в иных своих заботах, связанных со II Крестовым походом (Мануил вообще был латинофил, женился на свояченице Конрада Берте Зульцбах (1110–1159 гг.), а потом на кузине иерусалимского латинского короля Марии Антиохийской (1145–1182 гг.), дружил с папой, участвовал в турнирах и не скрывал своего восхищения западными рыцарями, горестно говоря: «Западные воины – как медные котлы, а мои – как глиняные горшки»), и вот тогда Роджер сыграл на опережение и в 1147 г. послал на земли Византии в набег своего флотоводца, Георгия Антиохийского (ум. ок. 1151 г.), сирийского грека, ранее отличившегося в междоусобных войнах короля Роджера и завоевании ряда городов в Северной Африке. Первым делом он атаковал Корфу и без особого труда взял остров, хотя византийцы, обустроившие на нем ряд крепостей, считали его практически неприступным; причем задавленный налоговым гнетом народ (по тогдашней презрительной имперской терминологии – γυμνή, «голые») встретил воинов сицилийского короля буквально с распростертыми объятьями, сдал ему цитадель и практически восторженно принял гарнизон из 1 000 сицилийцев – вот до чего может довести народ правительство! После этого Георгий разорил Фивы и Коринф. Византийский хронист Никита Хониат (1155–1213 гг.) так описывает эти обстоятельства: «Самодержец Мануил стал помышлять, как бы отомстить сицилийцам за их бесчеловечные поступки с римлянами и выгнать их гарнизон с острова Керкиры, который ныне называется Корифо. Действительно, одновременно с движением алеманнов Роджер, тогдашний владетель Сицилии, или по предварительному соглашению с королем алеманнов, как иные говорили, или по собственному своему побуждению стал нападать на мелких судах на прибрежные римские области. Флот его, выехавший из Врентисия, прибыл к Керкире и без сражения, при первом появлении, овладел ею. Причиною этого были жители острова, и в особенности глупейшие из них, по прозванию Гимны (то есть как раз γυμνή, «голые». – Е.С.). Под тем предлогом, что не могут более терпеть тяжелого, как они говорили, и несносного сборщика податей и переносить его обид, они составили коварный замысел; но как сами собой не в состоянии были осуществить его, то теперь, воспользовавшись благоприятным случаем, обратились к предводителю флота и, обольщенные его ласковыми словами и хитрыми обещаниями, приняли к себе на известных условиях сицилийский гарнизон, состоящий из тысячи вооруженных ратников. Таким образом спасаясь от дыма уплаты податей, они, по своей глупости, попали в пламя рабства; а римлян эти безумцы заставили вести продолжительную и крайне тяжкую войну. Начальник флота, обезопасив крепость и сделав ее, сколько можно, недоступнее и неодолимее, отправился оттуда и пристал к Монемвасии, льстясь надеждой взять и этот мыс точно так же без боя, как недавно взял Керкиру. Но встретив здесь людей умных и знающих цену свободы, он был отбит так, как бы напал на несокрушимую скалу, и, не достигнув цели, медленно удалился оттуда. Миновав Малею, где постоянно дуют противные ветры, так что есть даже пословица: «Повернув к Малее, забудь о домашних», он вошел в глубокий залив и, обойдя ту и другую его сторону, не только ограбил селения беззащитные, но и достаточно огражденные и не легко доступные частью принудил сдаться на условиях, частью покорил силой. Потом, опустошив Акарнанию и Этолию, называемую ныне Артинией, и весь приморский берег, приплыл в залив коринфский и, остановившись в криссейской пристани, отважился напасть на жителей внутренних областей, потому что не было никого, кто бы мог ему противиться. С этой целью, будучи только начальником флота, он разделил войско на отряды тяжело– и легковооруженных воинов и, зная доселе одно море, появился и на суше, подобно тем морским чудовищам, которые ищут себе пищи в воде и на суше, и вторгся в Кадмову землю. Здесь, опустошив мимоходом лежавшие на пути большие селения, он напал на семивратные Фивы и, овладев ими, поступил бесчеловечно с тамошними жителями. Так как издревле была молва, что в этом городе живут граждане богатые, то он, побуждаемый страстью к деньгам, не мог довольно насытить своего корыстолюбия и желал наполнить деньгами все или большую часть кораблей так, чтобы они погрузились до третьего пояса. Поэтому и ремесленникам он делал насилия, стараясь отыскать последнюю жалкую копейку, и мужей, сильных и славных по происхождению, почтенных по летам и знаменитых по заслугам, подвергал различным притеснениям; не стыдился и не щадил никого, не склонялся ни на какие просьбы, не боялся, что когда-нибудь подпадет под власть богини мщения, и не гнушался так называемой кадмовой победы. Наконец, предложив священные книги, принуждал каждого с препоясанными чреслами подходить к ним, с клятвой перед ними объявлять свое состояние и, отказавшись от него, уходить. И после того, как обобрал таким образом все золото и все серебро и нагрузил корабли златотканными одеждами, он не оставил в покое и лиц, им ограбленных. И из них он взял с собой людей, занимавших первое место по своим достоинствам, а из женщин выбрал особенно красивых и нарядных, которые часто умывались водой прекрасной Дирки, хорошо убирали свои волосы и отлично знали ткацкое искусство, – и затем уже удалился оттуда. Пользуясь столь благоприятным для него течением дел и не встречая никакого сопротивления ни на суше, ни на море, он отправляется на судах к богатому городу Коринфу. Этот город лежит на перешейке, славится двумя пристанями, из которых одна принимает плывущих из Азии, а другая – приезжающих из Италии, и представляет большое удобство с обеих сторон для ввоза и вывоза и взаимного обмена товаров. Не найдя ничего в торговой части города, которая называется нижним городом, потому что все жители удалились в Акрокоринф и собрали туда все съестные припасы и все имущество, как принадлежащее частным людям, так и посвященное Богу, – он решился напасть и на самый Акрокоринф и, если можно, взять его. Акрокоринф – это акрополь древнего города Коринфа, а ныне сильная крепость, стоящая на высокой горе, которая оканчивается острой вершиной, представляющей гладкую поверхность в виде стола, и ограждена твердой стеной. В самой крепости находится немало колодцев вкусной и чистой воды и источник Пирина, о котором упоминает Гомер в одной из рапсодий. Несмотря на такую твердость и неприступность Акрокоринфа, который и природа, и местоположение, и крепкая ограда обезопасили так, что его трудно или совсем невозможно взять, сицилийцы почти без труда вошли в него, употребив немного времени на покорение крепости. И в этом нет ничего необыкновенного или удивительного. Крепость, хотя сама по себе и неодолимая, конечно, не могла защищать сама себя, не могла отразить нападения врагов, когда в ней не было доблестного гарнизона и достойных защитников. Числом их было, правда, немало, но все они не стоили и одного мужественного защитника города. Тут, именно, находились и царские войска со своим вождем Никифором Халуфом, и коринфские вельможи, и немалое число жителей из окрестных селений, которые собрались в Акрокоринф как в самое безопасное от врагов убежище. Оттого-то предводитель флота, вступив в крепость и увидев, что она по естественному своему положению со всех сторон неприступна, сказал: «Мы сражались с Божией помощью, и Бог попустил нам овладеть таким местом», а о находившихся в крепости отозвался дурно и осыпал их упреками, как низких трусов, и особенно Халуфа, которого назвал даже хуже женщины и не способным ни к чему, кроме веретена и прялки. Затем сложил на корабли и здешнее имущество, обратил в рабство знаменитейших по происхождению коринфян, взял в плен и женщин, которые были особенно красивы и полногруды, не пощадил даже иконы великомученика и чудотворца Феодора Стратилата, но и ее похитил из посвященного имени его храма и, воспользовавшись попутным и благоприятным ветром, удалился оттуда со всем имуществом и на обратном пути еще более укрепил и обезопасил Керкиру. Если бы кто увидел в это время трехгребные сицилийские корабли, то совершенно справедливо мог бы сказать, что это не разбойничьи корабли, а огромные транспортные суда, – так они были переполнены множеством дорогих вещей, погружаясь в воду почти до самого верхнего яруса!»

Призвав на помощь венецианский флот, император Мануил отбил у норманнов остров (операция длилась с осени 1148 г. до августа 1149 г.). Продолжаем чтение подробного рассказа Хониата как образец напыщенного имперского витийства: «Когда все это дошло до слуха императора Мануила, он опечалился и стал походить на Гомерова Юпитера, который постоянно разбирал в уме своем, что ему делать, или на Фемистокла Неоклейского, который всегда казался озабоченным, проводил без сна ночи и, когда его о том спрашивали, отвечал, что ему не дает спать трофей Мильтиадов. По этому поводу он созвал на совет всех опытных в военном деле и знаменитых по красноречию мужей. Из многих предложенных мнений было найдено лучшим и одобрено императором то, чтобы идти войной против сицилийцев в одно время и с суши, и с моря, так как и борьба эта отнюдь не обещала верного успеха, представляла немало препятствий, и прежним римским императорам казалась очень тяжкой и невозможной. И вот собираются легионы восточные и западные; трехгребные корабли частью починиваются, частью вновь строятся и приготовляются к походу; огненосные суда снабжаются жидким огнем, который дотоле оставался без употребления; снаряжаются суда пятидесятивесельные, собираются мелкие, перемазываются смолой транспортные для лошадей, наполняются съестными припасами провиантские, приводятся в порядок скороходные – и все, снабженные парусами, выходят из гавани, в которой доселе стояли. Таким образом составился флот почти из тысячи судов, а пехотного войска собралось бесчисленное множество. Самые гиганты, если бы они при этом были, устрашились бы такой армии, потому что в то время и все римские войска вмещали в себя много мужей доблестных и людей с геройской храбростью, и тяжеловооруженная пехота не потеряла своей славы, но отличалась львиной и несокрушимой отвагой. Этим были обязаны Иоанну, отцу Мануила, императору истинно великому и полководцу в высшей степени опытному. Не пренебрегая ничем другим, что содействовало общественной пользе, он преимущественно заботился о войсках, ободряя их частыми подарками и приучая к воинским делам постоянными упражнениями. Сделав такие отличные, как казалось, приготовления к войне с сицилийцами, царь приказывает гребцам и их начальникам, развязав канаты, выходить с флотом в море, назначив главным над ним вождем своего зятя по сестре Стефана Контостефана. В то же время дает приказание и сухопутному войску отправляться в поход под начальством, кроме других вождей, великого доместика Иоанна Аксуха, о котором мы уже много раз говорили прежде. По прибытии флота к берегу феакийскому вспомогательные корабли венецианские и корабли римские отделились одни от других и стали в разных местах для того, чтобы два различных племени не смешивались между собой во время стоянки и от такого смешения не произошло несогласия. Между тем и сам царь спустя немного времени отправился в поход с войском. На пути, при первой же встрече, он прогнал скифов, которые, перейдя Дунай, опустошали области при горе Эмосе, и, выступив из Филиппополя, пошел прямо на Керкиру. Мыс керкирский составляет огромную сплошную возвышенность, досягающую почти до облаков, с изгибами и высокоподымающимися вершинами, вдавшуюся в большую глубину морскую. Вокруг него разбросаны утесистые и обрывистые скалы, которые высотой превосходят воспетый поэтами Аорн. Самый город со всех сторон обнесен крепкими стенами и огражден высокими башнями, от чего овладеть им становится еще труднее. Царские морские войска, окружив этот мыс, как бы обвили его медным оружием, но царь, прежде чем начать осаду, решился через людей, знавших язык тамошних жителей, испытать, не сдадут ли ему неприятели крепость без сражения. Когда же они, выслушав предложение, нисколько не склонились на него, но решительно его отвергли, затворили ворота и загородили их запорами, поставили на стенах ратников, вооруженных стрелами и луками, и, разместив всякого рода машины, явно открыли сражение, тогда царь приказал и своим войскам также вступить в бой и всевозможно мстить неприятелям. И вот римляне стали бросать копья как бы на небо, а те сверху сыпали стрелы, как снег. Римляне, бросая камни из метательных орудий, кидали или, точнее сказать, поднимали их кверху; а те бросали их вниз, словно град. Одни, пуская стрелы с высокой и выгодной местности, очевидно, бросали их легко и успешно, а другие, сражаясь снизу с неприятелем, находившимся на огромной высоте, вредили ему мало или не вредили нисколько. Это повторялось несколько раз и продолжалось долгое время, но не приносило римлянам никакой пользы, напротив, явно клонилось к их гибели, а для осажденных, которые не терпели никакого вреда, было выгодно. При таком бедственном положении римляне постоянно придумывали что-нибудь новое, старались отличиться в глазах императора, выказывали и чудеса храбрости, и терпение в страданиях, и находчивость в затруднениях, которая свидетельствовала об их глубоком уме и опытности в военном деле. Но все было напрасно: они явно стремились к недостижимому и покушались на невозможное и своими усилиями скорее помогали и содействовали неприятелям, потому что, сражаясь с ними, все равно что спорили с самим небом или состязались с птицами, основавшими свои гнезда на какой-нибудь скале, и пускали стрелы в облака. К довершению всего пал и сам главный вождь флота, быв поражен в бедро осколком камня, брошенного с высоты метательным орудием. Склонив голову на сторону, он лежал чуть живой, а вскоре потом и скончался…

Когда пал… Контостефан, начальство над морскими силами поручено было великому доместику Иоанну, впрочем, так, что он не получил вместе с тем названия великого вождя, а только мог командовать флотом и управлять делами, как человек весьма опытный в звании военачальника, храбрый и одаренный отличными предводительскими способностями. Между тем царь, досадуя, что время проходит напрасно, и не желая губить дни без пользы, как некогда кефалинский царь Улисс не хотел губить быков солнца, взошел на предводительский корабль и, объехав кругом всю Керкиру, тщательно осматривал, с которой бы стороны можно было напасть на нее. А осада действительно тянулась три месяца, потому что не мог же он притащить Оссу, или придвинуть Афон, или нагромоздить горы на горы, чтобы таким образом легче взять крепость – все эти дела баснословные и невероятные. Но в то время, как он совсем не знал, что делать, ему пришло на мысль перекинуть в одном легкодоступном по своему внутреннему положению ущелье деревянную лестницу, построенную в виде круглой башни. С этой целью сплотили корабельные леса, сколотили мачты больших кораблей, сделали наставки к тем, которых высота была недостаточна, и, наконец, устроили лестницу в виде башни. Когда ее подняли и приставили к крепости, вершина ее доходила до края и неровной оконечности скалы, с которой начинается городская стена, так что тут можно было сойти с лестницы и вступить в бой с бывшими на стене неприятелями; а ее основание, твердо сплоченное и крепко прибитое, неподвижно лежало на кораблях. Затем были вызываемы охотники взойти по этой лестнице, люди самые храбрые и отважные на войне, и сам царь провозглашал: «Кто любит царя и не боится опасностей, пусть идет вверх». Однако никто не являлся на вызов, напротив, все отказывались идти, страшась великой опасности, пока четыре родных брата Петралифы, происходившие из племени франков и жившие в Дидимотихе, не послушались императора и первые не взошли на лестницу. А лишь только отважились они, и еще прежде их – Пупаки, оруженосец великого доместика, с одушевлением бросившийся на это дело, за ними из соревнования последовало немало и других. Царь, похвалив всех их за усердие и скорую решимость и, отделив из них до четырехсот человек, которые были известны ему многократными воинскими подвигами и особенной храбростью, приказал им идти вверх, сказав наперед длинную речь для возбуждения их мужества и обещав как им, так и детям их великие награды и свое благоволение. «Если вы, – говорил он, – останетесь в живых, избежав угрожающей опасности и доблестно совершив предстоящий подвиг, – вы найдете во мне вместо государя и царя самого нежного, как и не ожидаете, отца. Если же лишитесь жизни, стараясь заслужить честь отечеству и славу себе, я и тогда не откажусь воздать вам все почести по смерти и сделаю столько добра вашим домашним, детям и женам, что и живые будут им завидовать и ублажать их, и вы сами, перейдя в другую жизнь, будете радоваться, если только есть в умерших какое-нибудь чувство и если не только дела минувшие не изглаживаются из их памяти забвением, но и то, что совершается после в этой жизни, достигает до них и бывает известно умершим». Итак, первый, как я сказал, стал подниматься, сотворив на себе крестное знамение, Пупаки, за ним последовали братья Петралифы, а потом и другие, пока все не взошли на лестницу. Из бывших при этом зрителей не было ни одного, чье бы сердце не стеснилось от скорби при столь необыкновенном зрелище, кто бы не зарыдал и, заливаясь слезами и ударяя себя в грудь, не обратился с молитвой к Богу. И действительно, зрелище было поразительное. Одни шли вверх с поднятыми для безопасности над головой щитами и обнаженными мечами и, приблизившись к находившимся на стенах неприятелям, отважно вступали в бой; а другие сыпали на них всякого рода снаряды и бросали тяжелые камни. Но все усилия врагов были напрасны: римляне, поражаемые всякими орудиями, как наковальни молотками, были неутомимы, непоколебимы, непреклонны и, несмотря на опасности, неустрашимы. И верно эта борьба имела бы прекрасный исход и доставила бы славу римлянам, если бы негодный случай, примешивающийся и к величайшим предприятиям и всегда как-то вредящий им, доставив этому делу отличное начало и польстив надеждой на успех, в конце не изменил ему. В то время как Пупаки сошел уже с лестницы и, став твердой ногой на скалу, вступил в бой с бывшими на стенах неприятелями, вдруг лестница обрушилась. Наступило жалкое и невообразимое зрелище: все бывшие на лестнице стали опрокидываться, падали вниз головой и плечами и жалко погибали, уносимые волнами моря, разбиваясь о скалы и палубы кораблей и поражаемые камнями сверху, так что из многих весьма немногие избегли опасности. А Пупаки, рассеяв бывших на стенах неприятелей и нашедши отпертые небольшие воротца, возвратился через них к своему войску. Это не только поразило римлян и императора, но было чудом и для самих врагов, и они, устыдившись бесчеловечия и жестокости, в которых упрекали их за то, что они бросали сверху камни на упавших с лестницы, перестали бросать их из уважения к храбрости павших.

Еще не успели римляне совершенно оплакать этой неудачи, еще все уничтожающее время не утешило печали царя о ней, как уже присоединяется новое несчастье, худшее прежнего, неожиданно постигает другое плачевное бедствие. Среди площади произошло враждебное столкновение между римлянами и венецианцами; и это столкновение состояло не в одних насмешках, которыми перекидывались оба народа, не в бранных только словах, которые равно сыпались с той и другой стороны, не в том, что противники трунили и колко острили друг над другом, осыпали друг друга бранью и ругательствами, нет, – они взялись за оружие и завязали настоящий бой. По слуху об этом несчастье с той и другой стороны сбежалось много вооруженных людей на помощь своим соплеменникам; явились также многие и безоружные люди, знаменитые по своему родству с царем и по своим достоинствам; пришли и старейшины венецианские с тем, чтобы усмирить мятеж и восстановить мир. Но никто не слушал слов, никто не обращал внимания на собравшихся знаменитых мужей. Марс страшно неистовствовал и, жаждая кровопролития, сильно подстрекал к битве тяжко вооруженных воинов, и в особенности – из отряда венецианцев, так что ничто не обуздывало и не вразумляло их. Чем успешнее великий доместик сдерживал порывы римлян и не допускал их до места боя, тем сильнее разгорались гневом и неистовствовали венецианцы и тем в большем числе высыпали из своих триер. Видя всю безуспешность своих усилий примирить оба народа и необходимость разнять их силой, великий доместик вызывает своих телохранителей, которые служили ему во время сражения как отличные тяжеловооруженные воины, и высылает их против венецианцев. В то же время выводит и часть войска. Венецианцы после недолгого сопротивления, обративши тыл, побежали без оглядки и, поражаемые стрелами и мечами, поневоле должны были беспорядочной толпой уйти на корабли. Но и при этом не оставили своего варварства и после поражения не положили оружия, но, подобно медленно умирающим диким зверям, все еще продолжали производить нападения и сильно досадовали, что не одолели самих римлян. И так как не могли больше сражаться на суше, то, приготовив корабли к выходу в море, выводят их из пристани и, отправившись к одному острову, окруженному со всех сторон морем, – думаю, что это Астерис, который древние полагают между Итакой и Тетраполем кефалинским, – нападают, как неприятели, на стоявшие там римские суда из Евбеи и, поступив неприязненно с матросами, между которыми большей частью были евбейцы, наконец сжигают и самые корабли. К этому преступному делу они присоединяют еще другое, более гнусное. Похитив царский корабль и взяв его с собой, сначала убрали находившиеся в нем царские комнаты вытканными из золота занавесами и пурпуровыми коврами, потом ввели туда одного черного ефиоплянина, человека самого ничтожного и, украсив его блистательным венцом, торжественно сопровождали его и приветствовали как римского императора. Через это они издевались над царским достоинством и осмеивали императора Мануила, так как у него волоса не были золотисты, как зрелые колосья, а напротив, лицо его было черновато, как у невесты в Песни Песней, которая говорит о себе: «Черна я и хороша, потому что опалило меня солнце» (Песн. Песн. 1, 4–5). Царь, конечно, мог тотчас же достойно наказать этих варваров, но, опасаясь, чтобы не произошло еще более зла, если возникнет междоусобная война, и видя, что мщение небезопасно в то время, когда все внимание должно быть обращено на другие предметы, он через некоторых своих родственников объявляет прощение венецианцам как в преступлениях против него самого, так и во враждебных и коварных действиях против римлян. Впрочем, хотя в то время он и удержал гнев свой, но все же таил в душе злобу, как огонь в куче золы, до тех пор, пока обстоятельства не дозволили во всей силе открыть ее, как об этом будет сказано в свое время. Когда же таким образом снова помирились оба войска, он выводит фаланги на осаду города и, обложив его, сколько было возможно, с моря, употребляет всевозможные усилия, как бы стараясь превзойти самого себя, чтобы как-нибудь покорить и завоевать город. С этой целью беспрестанно бросаемы были огромные камни из камнеметных орудий, постоянно стрелки прижимали к груди своей луки и, сильно натягивая тетиву, сыпали стрелы на стоявших на стене неприятелей, словно хлопья зимнего снега. Во многих местах крепости некоторые по ущельям взбирались даже на крутизны, подобно диким козам. Но все это не доставляло никакой пользы и служило разве к тому, чтобы войско не оставалось в бездействии. Ибо и находившиеся в крепости со своей стороны защищались мужественно и, отнюдь не считая нужным спускаться вниз и вступать в рукопашный бой с римлянами, всячески оборонялись со стен и наносили вред неприятелям, бросая в них стрелы и камни. Царь увидел, что он домогается невозможного, но не считал необходимым уходить оттуда и оставить осаду не увенчанной успехом. Он полагал, что для него будет бесславием, если он, после многих трудов и потери нескольких отрядов войска, не успеет взять одну крепость, и притом такую, которая недавно еще платила дань римлянам, и что он даст притон в своих владениях тысячам разбойников, если оставит за сицилийцами Керкиру, которая в таком случае будет безопасным убежищем для их триер и сделается военным арсеналом против римлян. Итак, он решился ждать, потому что не оставалось никакой надежды на что-нибудь другое, более лестное; а между тем долговременность осады, думал он, побудит начальников гарнизона сдать ему крепость и вверить самих себя. И не обманулся он в своем ожидании, не ошибся в расчете. По прошествии нескольких дней неприятели действительно отправляют к нему послов и просят, чтобы им дозволено было выйти из крепости с оружием и со всем прочим, что при них было. Они решились на это, потому что увидели, что царь не дозволит им оставаться тут и что они напрасно питали себя лестными надеждами, ежечасно ожидая помощи от короля, а вместе с тем и потому, что между ними стал мало-помалу появляться голод. К этому в особенности побуждал их кастеллан Феодор, главный начальник гарнизона, человек, не столько любивший кровь, сколько стадо Христово, предпочитавший мир вражде и расположенный к римлянам, как это доказал впоследствии. Царь, с радостью выслушав об этом предложении, тотчас же хотел видеть и его исполнение. Но прежде чем дал благоприятный ответ, представил из себя человека жестокого и страшно грозил неприятелям, если не исполнят того, чтó обещает посольство. Когда же, наконец, они вышли из крепости – а вышли они не все вместе, но небольшими отрядами, когда наперед вышедшие удостоверили собой остававшихся, что царь не горд и ничего особенного против них не замышляет, но принимает их благосклонно, – он обошелся с ними очень ласково и приветливо и предоставил им полную свободу делать, что хотят и что сочтут полезным. Не в моих, говорил он, правилах, да я и не считаю делом царским и благородным прогонять желающих остаться или задерживать тех, которые хотят удалиться. Поэтому многие решились остаться при царе, и прежде всех кастеллан Феодор (что наталкивает историков на мысль о его измене. – Е.С.), а остальные возвратились в отечество – Сицилию.

Войдя в город и подивившись силе крепости, которую не было никакой возможности покорить оружием, царь оставил в ней весьма сильный гарнизон из германцев и затем, снявшись оттуда со всем войском, переправился в Авлон. Пробыв здесь довольно времени, он назначил поход в Сицилию, полагая, что спокоен только тот, кто сражается, что война служит залогом мира и что счастливы только те города, которые защищаются не стенами, а мечами. Люди, говорил он, избегающие войны ради мира, не замечают, что через то наживают себе больше врагов, которые тогда родятся точно на плодоносной земле, что они ослабляют свое царство и никогда не наслаждаются прочным миром. Но «суетны, – говорит Давид, – помышления людей, и неверны расчеты их, а совет Господен тверд и неизменен, и никто не может противиться ему». Так и Мануил, когда направил свой путь в Сицилию и пристал к острову, так называемому Аиронисию, остановлен был в своем предприятии сильными ветрами и страшной бурей, взволновавшей море и сопровождавшейся грозными раскатами грома и необыкновенно сильным и ужасающим сверканием молнии. И когда он в другой раз пустился в путь и спешил переправой, море опять не лежало спокойно под его кораблями, но стало кипеть и сильно волноваться. От поднявшихся противных ветров суда рассеялись при наступившем глубоком мраке и едва лишь некоторые пристали к твердой земле, так что и сам царь с трудом избежал опасности, а все прочие разметаны были в разные стороны и сделались добычей волн. Тогда царь отказался от намерения лично идти в Сицилию, так как этот поход был для него несчастен, и, выступив из Авлона с бывшими при нем силами, прибыл в Пелагонию. Устроив здесь дела, как ему казалось, лучше, он решил обратить свои силы против сербов». Воспользовавшись этим, Георгий Антиохийский с флотом из 40 кораблей напал на сам Константинополь, разорив виллы по его окрестностям и обстреляв императорский дворец.

Мануил и Конрад при папской поддержке вновь готовились напасть на Сицилию, однако смерть короля Конрада отложила предприятие, и война Византии с Сицилией возобновилась уже после смерти Роджера II, при его сыне Вильгельме Злом (1126–1166 гг., правил с 1154 г.). Мануил же долго помнил понесенное от венецианцев «Керкирское оскорбление», как охарактеризовал его Хониат, и не упускал случая отомстить им (вспомнить хотя бы 1171 г., знаменитый арестом всех венецианцев на территории Византии, конфискацией их имущества и погромом в Константинополе, и последовавшую затем Венецианскую войну 1171–1179 гг.). Кстати, и корфиотские «голые» были жестоко наказаны и «потеряли всякий вид свободы», как писал Никита Хониат, а вся площадь острова была разделена Мануилом между сохранившими ему верность керкирскими аристократами.

Есть смутная информация о том, что Мануил, чья личная храбрость в бою засвидетельствована многими источниками, при осаде одной из крепостей Корфу (называется обычно Ангелокастро) был ранен снарядом из катапульты, но остался жив. Не привести ее, пожалуй, нельзя, хотя есть смущающие моменты, однако каждое «против» уравновешивается своим «за». Во-первых, об этом молчит Хониат, вообще весьма красноречивый, как убедился читатель. Но, может, византийский официоз не допускал известие о ранении василевса? Во-вторых, возведение Ангелокастро обычно относят к XIII веку, когда Корфу владел Эпирский деспотат. Однако при этом признается, что прямых известий об этом нет; зато, как правило, фортификационные постройки византийцев редко возникали на пустом месте, но обычно на основах греко-римских укреплений, так что возраст Ангелокастро может быть весьма почтенным. Хониат молчит об осаде Ангелокастро – но что делали византийско-венецианские войска на Корфу почти год? Один вопрос остается нерешенным – очевидно, весьма маловероятно получить снаряд из катапульты и при этом остаться живым и не покалеченным. Может, все же Мануила перепутали со смертельно раненным (выпущенным как раз из осадного орудия камнем) полководцем Контостефаном? Скорее всего.

Южно-итальянские норманны вернулись в Византию (и в том числе на Корфу) летом 1185 г. по указанию короля Вильгельма II Доброго (1153–1189 гг., правил с 1166 г.). Морские силы вели Танкред ди Лечче (ок. 1340–1194 гг., король Сицилии с 1190 г.) и, возможно, Маргарито из Бриндизи (ок. 1149–1197, выдающийся норманно-сицилийский адмирал, получивший за разгром сарацин в Святой земле прозвище от крестоносцев «Новый Нептун»; умер в немецком плену, однако основал династию, правившую Кефалонией, Занте и Итакой до 1338 г.), сухопутные – Ричард д’Ачерра (казнен немцами в 1196 г.) и Балдуин. Можно сказать, что уже, как обычно, были взяты Корфу и Диррахий; новым актом явилось взятие и жестокое разорение Фессалоник. Войско норманнов уже продвигалось к Константинополю. Да и неспроста – это нападение было проплачено врагами императора Андроника I (1118–1185 гг., правил с 1183 г.) – наверное, единственного из византийских императоров, действительно радевшего о благе своего народа. Верные Андронику пафлагонские войска отправились на войну с норманнами, и в их отсутствие василевс был свергнут и жестоко убит. Вся его жизнь была большим приключенческим романом, завершившимся высокой трагедией. Двоюродный брат василевса Мануила, высокий красавец с силой Геракла, удалец, сластолюбец (соблазнил саму иерусалимскую королеву), кутила, храбрый воин – вместе с тем человек ума острейшего, насмешник, коварный интриган, как истинный византиец! Сколько он совершил великого и смешного, сколько раз спасался от убийц – то переодевшись в платье своей любовницы, то, когда его вели под арестом, часто отпрашивался в кусты по нужде – а как пошли проверять слишком уж «засидевшегося» пленника, тот, оказалось, давно уполз, повесив свою бурку на шест! Все же сидел, закованный в башне, и долго – 9 лет (с 1155 по 1164 г.), причем через 3 года он бежал через водовод, а второй раз с помощью слепков с ключей. Мануил часто и карал его, и прощал; выждав немного после смерти брата и оценив катастрофическое положение нового правительства регентши Марии Антиохийской, вдовы Мануила, под которую «копала» другая Мария (1152–1182 гг.), дочь Мануила от Берты Зульцбах, Андроник в апреле 1182 г. устроил государственный переворот, воспользовавшись антилатинскими настроениями константинопольцев: устроил погром под предлогом, что царица-регентша Мария Антиохийская со своим любовником отдала латинянам все государство, и сверг ее (венецианцы очень скоро припомнят Византии эти два погрома, при Мануиле и Андронике, когда «наведут» на нее свору крестоносцев); потом начал последовательно истреблять семью брата: дочь Мануила Мария и ее муж кесарь Ренье Монферратский (1162–1182 гг.) были отравлены придворным евнухом в июле 1182 г.; потом Андроник заставил малолетнего Алексея II (1169–1183 гг., правил с 1180 г.), сына Мануила, подписать смертный приговор собственной матери, Марии Антиохийской, которая была задушена (конец 1182 г.); так Андроник узурпировал власть – сначала став соправителем Алексея, а потом свергнув его. Оставалось только задушить его и жениться на 11‐летней вдове племянника (в 63‐то года; за это он и получил прозвище лысого Приапа). Но воцарившись, он проявил себя иначе, чем можно было ожидать после подобного пути к трону. Это был василевс, много сделавший для народа, лично рассматривавший жалобы, искоренивший взяточничество и вымогательства сборщиков податей; он добился снижения цен на продовольствие и сделал так, чтоб деньги не текли к латинянам, которым его предшественники отдали на откуп все денежные дела, а оставались внутри страны для ее же блага. Хронист Никита Хониат, вообще неодобрительно к нему относившийся, и то написал: «Кто уплатил налоги, с того ничего больше не спрашивали, не отнимали, как бывало раньше, и последней рубашки и насилием не доводили его до смерти. От одного имени Андроника, как от волшебного заклинания, разбегались алчные сборщики податей; оно было страшным пугалом для всех, кто требовал сверх должного… Оттого люди, с давних пор заснувшие и доведенные общественными недугами до смерти, как бы услышав трубу архангела, пробудились от долгого тяжелого сна и воскресли». Даже на своем парадном портрете он повелел изобразить себя в простом синем одеянии с косой в руках. И насколько он был благ к бедным и убогим, настолько суров он был к богачам и аристократам, устроив им форменный террор. И вот, по наущению аристократии, народом он же был и растерзан: толпа мучила его несколько дней – ему вырвали бороду, разбили зубы, выкололи глаз, отрезали руку, возили голым на паршивом верблюде, закидывали камнями и обливали кипятком и нечистотами; потом повесили за ноги на ипподроме, кололи и резали его, а он только и говорил, поднося обрубок руки ко рту: «Господи, помилуй меня! Зачем ломаете вы поломанный тростник?» Наконец, его добили (12 сентября 1195 г.), а на престоле воссел инициатор переворота Исаак II Ангел (ок. 1156–1204 гг., правил в 1185–1195 и 1203–1204 гг.). Ему и довелось разбираться с норманнами. Византийский полководец Алексей Врана в ноябре того же года выбил их из захваченных ими Фессалоник, Диррахия и с Корфу.

Завершить «норманнскую тему» на Корфу можно, пожалуй, небольшим эпизодом из жизни если уж не самого великого, то уж точно самого знаменитого короля Англии – Ричарда I Львиное Сердце (1157–1199 гг., правил с 1189 г.), этого «викинга на английском престоле», потомка нормандского герцога и короля Англии Вильгельма Завоевателя (ок. 1027–1087 гг., правил Нормандией с 1035 г., Англией с 1066 г.) по линии матери отца. Случай, как и многое, связанное с этим блистательным героем, слишком похожий на красивую легенду – однако зафиксированный хронистом, и если панибратское общение короля с Робином Гудом и его «лесными братьями» – фольклорная легенда, известная из средневековых баллад и романа сэра Вальтера Скотта «Айвенго», то вот вам реальный случай – король-крестоносец и корфиотские пираты! Целиком доверяя компетенции французской писательницы, серьезного историка-медиевиста Режин Перну, приведем этот эпизод из эпопеи возвращения короля Ричарда из III Крестового похода (1189–1192 гг.) по ее книге «Ричард Львиное Сердце»: «Вскоре после отбытия с Кипра (9 октября 1192 г. – Е.С.) на флот обрушились жестокие бури. Целых шесть недель корабли выдерживали безжалостную трепку в средиземноморских водах. Потом, когда до Марселя оставалось трое суток пути по морю, до них дошел слух о том, что король Англии будет схвачен, если только посмеет высадиться на побережье Лангедока, и Ричард решил вернуться назад, чтобы проплыть оставшуюся морскую часть пути по Адриатическому морю. Он высадился на острове Корфу, где у него произошла любопытная встреча: случившиеся в этом месте два пиратских судна поначалу выказали враждебные намерения в отношении королевского корабля, но затем, узнав, кому принадлежит корабль, наоборот, поспешили обратиться к Ричарду с предложением вступить в переговоры. Ричард поднялся на борт пиратского судна безо всякой охраны, не считая нескольких приближенных, которых он взял с собой. С ним были Бодуэн де Бетюн, королевский писарь Филипп, королевский капеллан Ансельм, подробный рассказ которого о возвращении короля записал хронист Рауль, или Ричард Коггесхоллский, а также несколько монахов из ордена храмовников и горстка слуг. После путешествия вдоль адриатического берега и пираты, и крестоносцы совместно высадились на побережье Склавонии – ныне эти берега принадлежат Югославии – у города Газара. Король Англии, возвращающийся в свое королевство после Крестового похода вместе с пиратами? Это похоже на завязку приключенческого романа. Впрочем, приключения, достойные пера романиста, продолжались. Ибо это возвращение и есть самый настоящий роман, сюжет которого оказывается занимательнее и увлекательнее художественного вымысла. Как бы то ни было, Ричард, которому до возвращения на английские берега оставалось более восемнадцати месяцев, наверное, не раз пожалел о своей вражде с графом Тулузским, из-за которой ему пришлось поворачивать свой корабль на Корфу».

Незадолго до IV Крестового похода (1202–1204 гг.) на Корфу возникает один исторический персонаж, типичный для того времени – генуэзец Леоне Ветрано, наложивший свою пиратскую длань на остров. Ослабевшая перед своим первым падением в 1204 г. Византия дала повод многим авантюристам, неважно какого происхождения, греческого или латинского, захватывать большие и малые острова и «царить» там вволю, пиратствуя и угнетая местное население. Примеров множество – первым стал Исаак Комнин Дука (ок. 1155 – ок. 1195 гг.), «отложившийся» в 1184 г. от василевса Андроника и объявивший себя царем Кипра (его сверг и пленил Ричард Львиное Сердце в 1191 г.). Катастрофа 1204 г. ускорила центробежные тенденции – в 1206 г. самозваный граф Мальты, генуэзский пират Энрико Пескаторе, захватил Крит, и у венецианцев ушло 2 года на то, чтобы вытеснить его оттуда; на Родосе византиец Лев Гавалас – представитель знатного критского рода – принимает титул кесаря, объявляет себя властителем Родоса и близрасположенных островов и чеканит собственную монету; ему после долгих лет правления наследует его брат Иоанн, которого вытесняют генуэзские флотоводцы-корсары Джованни делло Каво, Андреа Мореско и Виньоло дель Виньоли; имея недостаточно сил, Виньоло в 1306 г. пригласил к разделу островов изгнанных из Святой земли рыцарей-иоаннитов, временно обосновавшихся на Кипре.

Впрочем, оговоримся сразу – имеются разные сведения, касающиеся времени появления Ветрано на Корфу: согласно одним, это произошло за несколько лет до IV Крестового похода, согласно другим – после падения Константинополя, что как бы более естественно, однако пишут (Софи Аткинсон, например, которая не чужда ошибок; впрочем, история – не ее стихия), что, когда крестоносцы прибыли на Корфу, местные жители приняли их с радостью, как избавителей от тирании Ветрано. Опять приходится «рассусоливать». Наши главные латинские информаторы о пребывании крестоносцев на Корфу (7 апреля 1203 г. крестоносно-венецианский флот отплыл из Венеции на Корфу, а 24 мая оттуда двинулся на Константинополь) – рыцарь Робер де Клари (ок. 1170–1216 гг.) и маршал Жоффруа де Виллардуэн (ок. 1150 – м. 1212 и 1218 гг.) – о Ветрано молчат, их интересуют только Алексей – греческий претендент на престол, которого они везут с собой (ок. 1183–1204 гг., правил как Алексей IV в 1203–1204 гг.; сын свергнутого и ослепленного Исаака II Ангела), и склоки меж крестоносцами. Де Клари: «Еще до того, как молодой человек и послы прибыли в Задар, флот крестоносцев отбыл к острову Корфу, потому что Пасха уже прошла. Однако когда флот двинулся туда, две галеры все же были оставлены в Задаре, чтобы подождать послов и молодого человека. И пилигримы пребывали на острове Корфу, пока из Германии не приехали послы и молодой человек. Когда юноша и послы прибыли в Задар, они нашли там эти две галеры, которые для них оставили, и они вышли в море и плыли до тех пор, пока не прибыли на Корфу, туда, где был флот. Когда пилигримы увидели, что молодой человек прибыл, все они вышли ему навстречу, приветствовали его и устроили ему пышное торжество. Когда молодой человек увидел, что знатные люди оказывают ему такие почести, как и все, кто находились на кораблях, которые там были, он обрадовался, как никто другой до этого никогда не радовался. И тогда маркиз вышел вперед, взял молодого человека и увел его в свою палатку. В то время как юноша находился там, все знатые бароны и дож Венеции также собрались в палатке маркиза; и они судили и рядили о том о сем и в конце концов спросили у юноши, что он сделает для них, если они поставят его императором и возложат на него в Константинополе корону; и он ответил им, что сделает все, чего бы они ни пожелали. Так они судили и рядили, пока он не сказал им, что выдаст войску 200 тыс. марок и будет на свой счет содержать флот в течение одного года, и сам отправится с ними за море со всеми своими силами, и до конца своих дней он будет содержать в Заморской земле за собственный счет 10 тыс. вооруженных ратников и что всем крестоносцам, кто уедут из Константинополя и отправятся за море, он доставит пропитание сроком на один год. И тогда созвали всех баронов войска и всех венецианцев, и когда все они собрались, то дож Венеции встал и обратился к ним с речью. «Сеньоры, – сказал он, – теперь нам представляется резонный предлог двинуться на Константинополь, ежели вы это одобрите, ведь с нами – законный наследник трона». Так вот, нашлись тогда и такие, которые не согласились идти в Константинополь, и они говорили: «Ба! Что нам делать в Константинополе? Нам нужно совершить наше паломничество и выполнить наш замысел идти на Вавилон или Александрию, да и флот наш должен следовать вместе с нами лишь один год, а уж полгода прошло». Другие возражали им: «Что нам делать в Вавилоне или в Александрии, когда у нас нет ни продовольствия, ни денег, с которыми мы могли бы отправиться туда? Для нас куда лучше, прежде чем мы двинемся прямо туда, добыть съестные припасы и деньги, воспользовавшись подходящим случаем, нежели идти туда погибать от голода. Тогда мы сможем добиться какого-то успеха, а ведь Алексей предлагает нам идти вместе с нами и содержать наш флот и всю нашу рать за свой счет еще в течение года!» И маркиз Монферратский более, чем кто-либо другой из тех, которые там были, приложил усилий, чтобы двинуться на Константинополь, потому что он хотел отомстить за обиду, которую нанес ему император, правивший тогда империей… Когда дож Венеции сказал баронам, что теперь им представляется подходящий предлог для того, чтобы направиться в Константинопольскую землю, и что он за это, все бароны до единого согласились с ним. Затем спросили епископов, не будет ли грехом идти туда. И епископы ответили и сказали, что это не только не явится грехом, но будет скорее благочестивым деянием, ибо, поскольку с ними законный наследник, которого лишили его наследственного достояния, они могут оказать ему помощь в отвоевании его права и в отмщении его врагам. Затем они заставили юношу поклясться на святых мощах, что он выполнит условия соглашения, которое заключил с ними раньше. Итак, пилигримы и венецианцы согласились отправиться в Константинополь. И вот они подготовили флот и снаряжение и вышли в море». Де Виллардуэн: «Нефы и юиссье начали выходить в море. И было решено, что они причалят в гавани Корфу – некоего острова в Романии (по другому переводу – «острова, принадлежащего Константинополю», что дает немного иной оттенок, если рассуждать о властительстве Ветрано. – Е.С.) – и что первые обождут остальных, пока не соберутся все вместе. Так они и сделали. Прежде чем дож и маркиз с галерами отплыли из гавани Задара, сюда прибыл Алексей, сын императора Сюрсака Константинопольского; а его послал сюда король Филипп Германский; и он был принят с великой радостью и великими почестями. И дож предоставил ему столько галер и кораблей, сколько ему было нужно. И таким образом они отплыли из гавани Задара, и был попутный ветер; так плыли они до тех пор, пока не достигли гавани Дюраз. И жители города весьма охотно сдали город своему сеньору, когда узрели его, и поклялись ему в верности. И они выехали отсюда, и прибыли на Корфу, и застали там войско, которое разместилось перед городом, раскинув палатки и шатры, а кони были выведены из юиссье, чтобы попастись. И когда пилигримы узнали, что в гавань прибыл сын императора Константинопольского, вы могли бы увидеть, как множество добрых рыцарей и множество добрых оруженосцев поспешали им навстречу и вели множество добрых коней. Так приняли они его с великой радостью и великими почестями. И он приказал поставить свою палатку посреди войска, и возле раскинул свою маркиз Монферратский, покровительству которого его вверил король Филипп, чьей женой была его сестра. Они оставались три недели на этом острове, который был весьма богат и плодороден. И во время этого пребывания с ними случилась беда, огорчительная и тяжкая: большая часть тех, кто хотел, чтобы войско распалось, и которые уже до того злоумышляли против него, посоветовались между собой и сказали, что дело это кажется им чересчур долгим и весьма опасным, и что они не останутся на острове и покинут рать, чтобы уехать прочь, и что с помощью жителей Корфу, когда рать отбудет, они пошлют к графу Готье де Бриенну, который в то время держал Брандиз, чтобы он прислал суда, на которых они отправятся в Брандиз. Я не могу назвать вам всех тех, кто споспешествовал этому делу. Но я назову вам часть главных предводителей. Это были Эд Шампанец де Шанлитт, Жак д’Авень, Пьер Амьенский, Гюи, шателен де Куси, Ожье де Сен-Шерон, Гюи де Шапп и Кларембо, его племянник, Гийом д’Онуа, Пьер Куазо, Гюи де Пем и Эм, его брат Гюи де Конфлан, Ришар де Дампьер, Эд, его брат, и многие другие, которые втайне обещали им принять их сторону и которые из чувства стыда не решались объявить об этом открыто; и книга свидетельствует, что более половины рати было с ними согласно. И когда об этом узнали маркиз Монферратский, равно как и Бодуэн Фландрский, и граф Луи, и граф де Сен-Поль, и бароны, которые держали их сторону, они были в сильном смятении и сказали: «Сеньоры, дело наше худо: если эти люди уедут от нас вслед за теми, которые многажды оставляли нас, то наше войско погибло и мы не сможем произвести никакого завоевания. Так пойдем же к ним и будем умолять их, Бога ради, чтобы они прониклись жалостью к самим себе и к нам, и чтобы не обесчестили себя, и чтобы не помешали подмоге Заморской земле». Такое решение было ими принято, и вот все они разом двинулись в некую долину, где те собрались на свою сходку, и они привели с собой сына императора Константинопольского и всех епископов, и всех аббатов войска. И когда они туда явились, то сошли с коней и двинулись им навстречу. И бароны припали к их стопам, обливаясь слезами, и сказали, что они не уйдут, покуда те не обещают им не покидать их. И когда те увидели такое, они прониклись великой жалостью и восплакали, узрев, что их сеньоры и их родичи, и их друзья припали к их стопам; и они сказали, что посоветуются об этом, и отошли в сторону, и стали говорить меж собой. И итог их совета был таков, что они еще останутся с ними до праздника св. Михаила при условии, что им поклянутся, как положено, на святых мощах, что начиная с этого дня в любое время, как только они того потребуют, в течение пятнадцати дней им предоставят честно и без всяких хитростей флот, на котором они сумеют отправиться в Сирию. Так было договорено и скреплено клятвою. И тогда было великое ликование во всем войске; и они погрузились на нефы, а кони были введены в юиссье. Так они отбыли из гавани Корфу накануне Троицы, которая была в год от воплощения Господа нашего Иисуса Христа 1203; и там были собраны вместе все нефы, и все юиссье, и все галеры войска, а также довольно много купеческих кораблей, которые здесь к ним присоединились. И день был прекрасен и ясен, и дул тихий и легкий ветер. И они поставили паруса по ветру. И Жоффруа, маршал Шампанский, который продиктовал это произведение и который ни разу ни единым словом не солгал с умыслом о том, что ему ведомо, – а он бывал на всех советах – верно свидетельствует вам, что никогда не видано было столь прекрасного зрелища: и флот этот казался именно тем, который непременно должен завоевать землю, ибо, настолько охватывал взгляд, только и виднелись паруса нефов и кораблей, так что сердца людей были преисполнены радости».

Итак, по описаниям крестоносцев, на острове со стороны византийцев или кого бы то ни было еще «извне» вообще все было мирно. Им противоречит своим известием Никита Хониат: «В этo время (1203 г. – Е.С.) латинский флот, отплывши из Эпидамна, пристал к Корцире и, потратив здесь около двадцати дней, потому что корцирская крепость не вдруг сдалась, на всех парусах полетел прямо к Константинополю, так как западные давно уже знали, что римская держава занималась единственно только пьянством или похмельем и что Византия в совершенстве представляла собою знаменитый негою город Сибарис».

Так или иначе, в 1206 г. на Корфу (который по согласованию о разделе погубленной Византии между латинянами и Венецией достался последней; дож стал именоваться «Вождь четверти и получетверти Римской империи») был отправлен венецианский флот; Венеция овладела островом, Ветрано был пленен и торжественно повешен. Поскольку дел в связи с приобретением «четверти и получетверти» Византии вкупе с тремя восьмыми Константинополя у Венеции было, хоть отбавляй, «Светлейшая республика» практически сдала Корфу в аренду десяти своим знатным гражданам за 500 золотых в год (информация Софи Аткинсон; Дж. Норвич пишет обратное, что Корфу, как важная стратегическая база наравне с Критом, Диррахием, Короной и Модоной, остался под прямым управлением Венеции, а не был доверен «…вассалам, обычно сыновьям ведущих венецианских семей… (так что) молодые люди были счастливы почувствовать себя в роли князьков во Фракии, Малой Азии и на Эгейском архипелаге»). Однако в данном случае венецианское владычество над Корфу оказалось непрочным; потрясенные падением Константинополя греки на периферии начали самоорганизовываться. Развалившаяся империя представляла собой абсолютно разнородные и разноразмерные части; вычитая латинские микрогосударства (Латинская империя) и греческие самостийные острова вроде Родоса, остались три византийских квазигосударства, претендовавшие на наследие Константинополя: Никейская империя (официально, как и павшая Византия – Ромейское царство), Трапезундская империя и Эпирский деспотат (официально – деспотат ромеев). Вместо совместного слаженного действия против латинян они больше воевали друг с другом и вместе с тем с латинянами, турками, болгарами и т. д., заодно подбирая какие-то крохи (как Никея – Родос, а Эпир – Корфу, о чем чуть позже). Находившаяся на отшибе Трапезундская империя в итоге ненадолго пережила даже воскресшую Византию, пав в 1461 г.; Никейская империя в XIII веке оказалась сильнейшей изо всех, и в итоге в 1261 г. «воскресила» Византию, отвоевав у латинян Константинополь (кто-то прозорливый весьма характерно выразился об этом событии: «Вот теперь все точно пропало!» – компактная Никейская империя, может, и выжила бы, отстаивая остатки малоазийских владений от турок, но, приняв наследство Византии и перенеся «центр тяжести» из Анатолии, тем самым лишь погубила себя). Эпирский деспотат, пережив множество метаморфоз, падений и возрождений, распад на три части, правление латинско-итальянских и албанских династий, пал окончательно в 1479 г. Его «звездный час» настал в 1224 г., когда у латинян были отвоеваны Фессалоники, и эпирский деспот Феодор (1180–1253 гг., правил в 1215–1230 гг.) на радостях провозгласил себя византийским императором – уже третьим, учитывая никейского и трапезундского «конкурентов». Но в 1230 г. он был разбит болгарами, взят в плен и ослеплен, Фессалоники отдалились от Эпира, и недолго существовавшая «Фессалоникская империя» в 1246 г. была поглощена Никеей. Но это мы забежали чуть вперед, чтобы, как говорится, немного яснее представить расстановку противоборствующих сил. Так вот, в 1214 г. первый эпирский деспот Михаил I Комнин Дука (зарезан в 1215 г.) напал на Корфу и захватил его. Это было одним из пунктов четко исполняемой им программы «собирания земель» с прицелом на восстановление Византии и занятием ее престола. Михаил был жесток со своими врагами и довольно удачен, как политик, то идя на союз с латинянами, то отрывая куски их Фессалоникского королевства, то прося покровительства у папы римского, обещая ему унию в обмен на защиту от венецианцев, у которых он отнял не только Корфу, но и Диррахий. Сложно сказать, что было бы далее, если б деспота не зарезал собственный слуга.

Корфиоты вроде бы довольно радостно вернулись в орбиту «византийского мира», большие привилегии «просыпались на церковь», остров покрылся крепостями – к постройкам эпирского периода обычно причисляют доныне стоящие, хотя и сильно руинированные крепости Ангелокастро, Гардики и Кассиопи. Но в 1258 г. Эпир был атакован королем Манфредом Сицилийским (1232–1266, правил с 1258 г.), в то время как деспот Михаил II (1295 – ок. 1267 гг., правил с 1231 г.) воевал с Никейской империей. Сложно сказать, захватил ли Манфред Корфу силой или же остров стал приданым (так пишет Ф. Грегоровиус, прибавляя к Корфу еще Дураццо и Валону) – факт, что Михаил поладил с Манфредом, выдав в 1259 г. за него свою дочь Елену (ок. 1242–1271 гг.), и годом позже зять оказал тестю сильную военную помощь против никейцев (хотя союзников и крепко побили); Корфу же остался за сицилийцами, навсегда выйдя из орбиты «византийского мира» – хотя тогда вряд ли кто об этом задумывался. «Примирить» корфиотов с их новыми латинскими хозяевами должен был губернатор Филиппо Кинардо, назначенный Манфредом. Когда последний пал при Беневенте в битве с Карлом I Анжуйским (1227–1285 гг., французский граф, «посмертный» сын французского короля Людовика VIII Льва (1187–1226 гг., правил с 1223 г.), ставший основателем Анжу-Сицилийского королевского дома; не перечисляя более «мелкие» титулы, отметим, что он был королем Сицилии в 1266–1282 гг., пока возмущенные сицилийцы не перерезали 4 000 насильников-французов во время знаменитой «Сицилийской вечерни», а также, до смерти, королем Неаполя с 1282 г., Албании с 1272 г. и, номинально, Иерусалима с 1278 г.), Кинардо оказался уже достаточно силен, чтоб удержать Корфу для себя. Деспот Михаил тут же предложил ему руку своей родственницы и вместе с ней – опять же, Корфу, как официальное приданое; про Елену, ее 5 детей и их права как-то все забыли – а ведь они так до конца своих дней и не вышли из итальянских застенков, кроме старшей дочери Беатрисы (ок. 1258 – ранее 1307 гг., в заточении с 1266 г., как и вся семья, и до 1284 г.) – и сыновья Манфреда и Елены находились в заточении до первых двух десятилетий следующего века; Энрике (ок. 1260–1318 гг.) просидел 54 года, Федериго (ок. 1259 – после 1311 гг.) не менее 48, Энцио (ок. 1261 – ок. 1301) не менее 37, дочь Флорделия (ок. 1266 – после 1296 гг.) не менее 33… Видимо, Михаил рассчитывал по отношению к Кинардо на что-то большее или иное, но в итоге он стал интриговать против нового владельца Корфу (иначе деспот не был бы истинным византийцем), и дело обернулось тем, что пролатинская партия на острове призвала против Кинардо того самого Карла Анжуйского, победителя Манфреда, ставшего сицилийским королем. Бывший латинский император Балдуин (ок. 1217–1273 гг., правил с 1228 по 1261 г.), кстати, бывший союзник эпирского деспота в борьбе с никейцами, подтвердил права Карла на Корфу (а заодно и на многие иные земли, а также сюзеренитет на латинское Ахейское княжество) в надежде на помощь от него в своих плачевных делах; договор был скреплен обручением сына Балдуина Филиппа и дочери Карла Беатриче с условием, в случае бездетности союза, передачи прав на Константинопольский престол Карлу (мало ему было стольких королевских титулов как будто!). Факт в том, что эпирский деспот «проинтриговал» Корфу, и уже окончательно, заполучив этакого соседа. Так с 1267 г. Корфу стал анжуйским владением – более чем на сто лет. Где-то к этому времени умер и Михаил II; его сын и наследник Никифор I (1240–1297 гг., правил с 1267 г.) был верным союзником, а потом и вассалом Карла. Корфиотам при нем пришлось плохо: деспотичный государь оказался довольно фанатичным в деле борьбы с византийским православием и вообще эллинизмом; и если реформы реорганизации управления и налогообложения прошли относительно спокойно – как неизбежное зло со стороны очередной власти к населению, то, ущемив Церковь и активно латинизируя остров, Карл вызвал особенно большое недовольство.

Тем временем Корфу продолжают передавать в качестве приданого: в 1289 г. остров переходит фламандцу Флорену д’Авену (1255–1257 гг.), женившемуся на Изабелле Морейской (де Виллардуэн, нач. 1260‐х – 1312 гг.), бывшей невестке Карла, вдове его сына Филиппа (ум. в 1277 г.). В следующем поколении сын Карла I король Неаполя Карл II Хромой (1248–1309 гг., правил с 1285 г.) отдает Корфу вместе со всем Ахейским княжеством в качестве свадебного подарка своему сыну Филиппу Тарентскому (ок. 1277–1331 гг., номинальный Латинский император с 1313 г.), женившемуся в 1294 г. на Тамаре – эпирской наследнице, дочери Никифора I, которой он обещал передать престол в обход своего сына Фомы (1285–1318 гг., правил с 1297 г.). При мудром правлении Филиппа Корфу почти 40 лет наслаждается относительным покоем.

Относительным – потому что в Средиземноморье появляется разбойная армия наемников, известная как Каталонская компания, созданная немцем Рутгером фон Блюмом (более известен под офранцуженным именем Роже де Флор) (1267–1305 гг.). Византийский император Андроник II (1259–1332 гг., правил в 1282–1328 гг.) нанял их в 1303 г. для борьбы против турок. Получив деньги, племянницу василевса и титул мегадуки, пират начал воевать в Малой Азии, причем настолько успешно, что постепенно пришел к мысли самому создать там государство. Его срочно отозвали, и вскоре он и многие его люди были обманом перерезаны в Адрианополе. Оставшиеся сторонники начали завоевывать византийские земли и без различия опустошали владения греков, латинян и турок; тогда досталось и Корфу. В итоге наемники повергли афинское латинское герцогство и основали там свое собственное государство, просуществовавшее почти до конца XIV века. Образно выражаясь, клин был вышиблен другим клином – Наваррской компанией наемников, возникшей в середине 1360‐х гг. и также в основном действовавшей в описываемом нами греко-албанско-итальянском регионе. Эти наемники выбили каталонцев из Афин, а в 1380 г. один из их вождей, Майо де Кокерель, захватил Корфу у анжуйцев «в пользу» Жака де Бо (ок. 1354–1383 гг.), последнего номинального Латинского императора (с 1373 г.), племянника и наследника Филиппа II Тарентского (1329–1374 гг.). Для Жака Корфу не был «чужим» еще с 1374 г., когда он бежал туда, потерпев поражение от королевы Иоанны Сицилийской (1326–1382 гг., правила с 1343 г.), не признавшей его прав на наследство Филиппа II. В 1381 году корфиоты подняли успешное восстание против наваррцев, однако с обретенной независимостью в то время и в том положении выжить было нельзя, и остров начал искать себе нового хозяина. Им стал свергнувший и убивший Иоанну (свою троюродную сестру) новый король Неаполя Карл III Дураццо (1345–1386 гг., правил с 1382 г.), однако корфиотов постигло жестокое разочарование – король примирился с де Бо, выдал за него свою кузину Агнессу – и, как уже стало привычно читателю, отдал Корфу за ней в приданое с условием верной службы Жака своему королю. Служба, однако, верной не оказалась, и он вновь какое-то время скрывается на Корфу – до очередного прощения. Умирая в 1383 г., наследство свое, состоящее по большей части из пустых титулов, он завещал крупному феодалу Людовику Анжуйскому (1339–1384 гг.), сыну французского короля Иоанна II Доброго (1319–1364 гг., правил с 1350 г.). Остров, надо полагать, вновь перешел под покровительство Карла III.

Судьбоносным для острова стал 1386 г. С одной стороны, корфиотов самих не устраивало положение «вечного приданого». С другой – король Карл, как старший представитель Анжуйского королевского дома, годом ранее принял еще и венгерский трон, которым до того владел Людовик (Лайош) I (1326–1382 гг., король Венгрии и Хорватии с 1342 г., Польши и Галиции с 1370 г.), происходивший из Анжуйской династии. Вдова Людовика Елизавета Боснийская (1340–1387 гг.), чью дочь Марию фактически свергли сторонники Карла, устроила против него успешный заговор (февраль 1386 г.). Ей это, правда, мало помогло, ибо ее саму свергли и в следующем году задушили. Неаполем стал править малолетний сын Карла Владислав (1377–1414 гг., правил с 1386 г.), Неаполитанское королевство погрузилось в смуту, таким образом, от него защиты ждать не приходилось. Кто угрожал Корфу? В первую очередь расцветавшая буйным цветом Венецианская республика, активно возводившая свою торговую империю в Восточном Средиземноморье, прибирая обломки умирающей Византии. Потом, конечно же, все более набиравшие силу турки: они уже переправились через Дарданеллы и вплотную подошли к Фессалоникам (город падет в следующем году, а еще через 2 года будет растоптана Сербия на Косовом поле). Турецкий флот тогда еще был довольно далек от своего расцвета, однако и без того представлял собой силу, с которой нельзя было не считаться – османы готовились к решающей схватке с Византией. Кроме венецианцев и турок в расчет принимались еще более мелкие, но агрессивные соседи, пираты и прочее. Тогда корфиоты логично решили, что надо отдаться под покровительство Венеции, как раз вовремя предложившей острову свои услуги по его защите. Неаполь получил какую-то совсем формальную компенсацию, и над Корфу взвился красно-золотой флаг со львом святого Марка – на четыре века. С «византийской мечтой» было покончено.

Теперь настала пора вновь несколько отвлечься от хронологического построения нашего повествования, чтобы, как в 10-й главе 1-й части, подвести своеобразные итоги византийского правления на острове, рассмотреть наследие Византии, сохранившееся в архитектуре, искусстве, реликвиях.

Архитектурное византийское наследие на острове, к сожалению, столь же невелико, как и античное (благодаря венецианцам, о чем будет поведано в следующей главе). Главный объект эпохи раннего христианства – базилика в Старой Керкире, на полуострове Канони, расположенная прямо через дорогу от главного входа в поместье «Мон Репо». Как упоминалось в 1-й главе 2-й части, она посвящена святой мученице деве Керкире, однако насколько древнее это посвящение – сказать вряд ли возможно. При ее строительстве, как и при возведении иных раннехристианских культовых построек, были использованы материалы древних святилищ. Базилика сильно пострадала от бомбардировок во Вторую мировую войну, проход к ее руинам закрыт (по крайней мере, так было в 2014 г.). Стоят две боковых стены, колокольня явно позднего времени (типичная для архитектуры острова, плоская, с одним проемом для колокола на самом верху и с двумя проемами ярусом ниже), виден фундамент полукруглой алтарной апсиды. Из анализа скудной литературы выясняется, что некогда базилика была трехнефной, нефы разделялись аркадами, опиравшимися на круглые столпы; позднее, очевидно, она подверглась серьезным перестройкам, изгладившим эти особенности (то же касается ведь и двух других базилик, святых Феодоров и Богоматери Кассопитры в Кассиопи). Англичанин Эдвард Фримэн в своей работе «Sketches from the subject and neighbour lands of Venice», изданной в Лондоне в 1881 г., оставил нам следующие бесценные заметки о погибшем впоследствии шедевре (пер. с англ. – Е.С.): «Храм Богоматери Старого города непривлекателен с любой стороны, с которой на него захотелось бы взглянуть. Его форма лишь из любезности названа базиликой; однако, если это даже и так, то тогда она напоминает базилику в Трире, без колонн и арок. Внутри это довольно непримечательное строение, исключая, однако, боковой алтарь, представлющий интересный образец латинского вмешательства в православную постройку. Но западный конец здания – одна из самых замечательных достопримечательностей, которые можно обнаружить на Корфу или где-либо еще. Две колонны – не обычного для острова раннего дорического стиля, но с украшенными растительным орнаментом капителями (хоть и не вполне коринфскими), встроены в стену с фрагментом их антаблемента (горизонтального перекрытия, поддерживаемого колоннами. – Е.С.). На нем выгравирована христианская надпись, неверно приведенная Мустоксиди в книге «О керкирских делах» (стр. 405), где он исправил правописание. Орфография действительно представляет сочетание манеры Лиутпранда с речью современного корфиотского башмачника. Наверху слова Псалмопевца: «Это врата Господа, праведный войдет в них», далее идут 4 гекзаметра (английский автор поленился перевести их на свой родной язык и привел по-гречески, в результате чего перевод стихов с греческого осуществлен тоже Е.С.): «Πιστιν εχων βασιλιαν εμων μενεων συνεριθον, // Σοι μακαρ υψιμεδον τονδ’ ιερον εκτισα ναον, // Ελληνων τεμενη και βωμους εξαλαπαξας, // Χειρος απ’ οιτιδανης Ιοβιανος εδοκεν ανακτι – Царской верой гневно объявленной, // Родом высокоблаженных, священный построил храм, // Эллинов капища и жертвенники разобрав, // Руками своими ничтожный Иовиан здесь заново сложил». Кто был этот Иовиан? Явно христианин такой же ревностный, как и его тезка-император (ок. 330–364 гг., правил с 363 г.; известен восстановлением христианства как государственной религии Римской империи после гонений Юлиана Отступника (331–363 гг., правил с 351 г.). – Е.С.); но он не может быть идентифицирован с этим самым императором, как некоторые думают. Он думал, это слава, а не стыд – унитожать постройки язычников-эллинов и обращать их на пользу «царской веры». Но рассматривать ли царскую веру в том же смысле, что и «царский закон» Нового Завета? Или царская вера означает, что православие утвердил некий православный император, ибо православие для императоров было тогда еще внове? По-любому, разоритель языческих храмов и алтарей сам не смог удержаться от чего-то языческого, если судить по звучанию и языку его стихов. Если б он использовал награбленный им стройматериал, чтоб воздвигнуть такую базилику, как, например, Константин и Теодорих, мы имели бы меньше права судить его, с точки зрения обычного любителя классических древностей. Прочие колонны, исключая эти две, только подчеркивают наготу интерьера». Обнаруженные при раскопках мозаичные фрагменты пола представлены в экспозиции византийского искусства в Старой крепости: это геометрические орнаменты, много изображений птиц, даже спаривающихся, плодов и то ли лисы, то ли рыжей собаки; заодно сообщим, что также там представлены иконы, барельефы, резные орнаменты и капители византийских колонн, фрески, отделенные от стен некоторых церквей острова (в их числе Деисусный чин (Христос с Богоматерью и Иоанном Предтечей) XIV века, Благовещение, молодой царь (возможно, Соломон), святой с содранным изображением глаз (типичная «работа» турок, известная по многим византийским росписям, например, в Каппадокии), рукописное Евангелие на пергамене первой половины XIII века и фотографии уцелевших византийских построек Корфу.

Если немного пройти от базилики на север, обнаруживаем поздневизантийский храм (обычно его размыто датируют XI–XIV вв., однако Э. Фримэн и А. Мустоксиди упоминают о надписях XII в., согласно которым храм был построен митрополитом Стефаном, первый ошибочно называет Стефана священником, второй приводит и сами надписи; впрочем, позднейшие архитектурые изменения и вмешательства несомненны). Он посвящен святым апостолам Иасону и Сосипатру, чьи захоронения якобы располагаются в алтаре по обе стороны от престола (о чем мы уже упоминали ранее). Храм в превосходном внешнем состоянии, чего, к сожалению, нельзя сказать о его внутреннем убранстве, поскольку некогда бывшие там византийские росписи варварски уничтожены, видимо, при одних из отделочных работ более позднего времени: лишь небольшой уцелевший фрагмент (с двумя святыми, мужчиной и женщиной, над которыми – Деисусный чин) весь испещрен дырами выбоин. Интересны пара полированных колонн из темного камня с красивыми «разводами» – очевидно, позаимствованные из какого-то античного сооружения. Имеются три апсиды (из них боковые – полукруглые, а средняя – граненая широкоугольная), граненый купол и описанная ранее при базилике св. Керкиры типичная для острова поздняя колокольня. Кладка – типично византийская, с прослойками глиняной плинфы меж камнями, что повышало устойчивость сооружений к землетрясениям, а стен и башен – к осадным работам неприятеля.

Если от базилики св. Керкиры двинуться на юго-запад, вскоре можно прийти к выросшему на месте храма Артемиды (и из его материалов) храму Святых Феодоров, Тирона и Стратилата: посвящение, для русского уха не совсем привычное, но в Греции и на Кипре этих двух древних святых воинов почитают совместно и также вместе изображают на иконах. Осмотреть его изнутри, к сожалению, не удалось, однако и внешний вид довольно порадовал – как всегда, его только несколько «портит» поздняя колокольня (того же типа, что описана при базилике Св. Керкиры). Храм Святых Феодоров датируется V веком и изначально представлял собой трехнефную базилику с нартексом (притвором с запада) и небольшим трансептом (поперечным нефом) перед алтарем. Боковые нефы были отделены от центрального арочными сводами, которые опирались на четырехугольные столпы. После перехода острова под власть латинян трехнефная базилика была перестроена в однонефный храм с соответствующими архитектурными утратами. Полукруглая апсида с типичным трехсводчатым византийским окном, опирающимся на небольшие полуколонны (аналогичное, единственное на Владимиро-Суздальской земле – в башне дворца князя Андрея Боголюбского (ок. 1111–1174 гг., великий князь Владимирский с 1167 г.), в которой его и убили) – несколько более позднего времени, датируется VI–VII вв., считается самой сохранившейся на Корфу. При храме есть монастырь постройки XVII в.

Храм Вседержителя (Пантократора) на Мышином острове (Пондикониси), крошечном и зеленом, напротив Канони – поздневизантийского времени, XI–XII вв. Храм небольшой, купольный, изначальное внутреннее убранство не сохранено, пристроена поздняя плоская колокольня; интересно византийское двойное окно с полуколонной в граненой апсиде. Несколько мемориальных плит сообщают о посещении храма высокопоставленными лицами, например императрицей Сисси, королем Греции Георгом I (1845–1913 гг., правил с 1863 г.) в 1864 г. и его женой, королевой эллинов Ольгой Константиновной (1851–1926 гг.) – внучкой Николая I (1796–1855 гг., правил с 1825 г.) и бабушкой герцога Филиппа Эдинбургского. Также, согласно надписи, храм был восстановлен в 1535 г.

Третья древняя известная ныне базилика – Панагия Кассопитры – была выстроена в Кассиопи также из вторичных материалов, вероятнее всего – храма Зевса, где когда-то пел Нерон, возможно, даже на его месте. Можно предположить, что она являлась аналогом базилики св. Керкиры, поскольку тоже, вероятнее всего, изначально была трехнефной с разделяющей нефы аркадой, опиравшейся на округлые столпы. Произведенные с течением веков внешние и внутренние изменения начисто лишили древнее здание каких-либо выдающихся архитектурных особенностей (базилику в Кассиопи не следует путать с расположенным близ города Корфу в селении Фигарето монастырем Кассопитры, учрежденным около 1706 г. в память произошедшего как раз в Кассиопи некоего случая 1530 г. с прозревшим перед тамошней иконой Богоматери юношей Стефаном, отчего оба места пользуются большим вниманием хотящих прозреть или улучшить свое зрение).

Храм еще одного монастыря Корфу можно, пожалуй, причислить к византийским памятникам, хотя выстроен он был в темные годы анжуйского владычества – в XIV веке, что подтверждается грамотой 1347 г. из фондов Исторического архива Корфу. Это храм Вседержителя – Пантократора – находящийся на горе высотой 914 м, являющейся самой высокой точкой острова. Храм созидали, согласно вышеупомянутой грамоте, жители деревень Омали, Эпискепси, Згурадэс, Стринила, Лафкиос, Спартила, Михалакадэс, Фэонидэс, Сокракиос, Зигос, Рода, Климатиа, Валениа, Ператикадэс, Киприанадэс, Агии Дули, Промахидиос, Нимфэс, Вариа, Ксарихадэс и Лефкорахи. Храм однопредельный, с полукруглой кровлей, небольшим нартексом, над которым пристроены хоры для женщин – гинеконит. Сохранившиеся росписи датируются XIV–XVIII вв. и разделяются на три пояса – в первом – христологические и богородичные сюжеты, во втором – 28 погрудных изображений святых, в третьем – изображения святых в полный рост; в конхе алтарной апсиды – Богоматерь Влахернитисса (типа «Знамение»).

Вообще, фрагментарно сохранившиеся росписи некоторых храмов позволяют отнести их к византийскому наследию, даже если не имеется точных документов. Так, о древности существующего храма монастыря Богоматери в Магуладэс свидетельствует византийская фреска Богоматери Всецарицы, в то время как сохранившееся в обители ктиторское Четвероевангелие вообще датирует собой возникновение обители первой четвертью X века (но документы об основании и существовании монастырей, разумеется, не свидетельствуют, что перед нами – здания той же эпохи, а вот сохранившаяся роспись – совсем иное дело!). Фреска XIV века с Христом, Богоматерью и Иоанном Крестителем (деисусный чин) в храме Свято-Троицкого монастыря в Климатии свидетельствует об его византийской древности, равно как и изображение св. Евфимии в посвященном ей монастыре г. Корфу датирует здание последнего, хотя бы частично, тем же XIV веком (а так обитель отсчитывает свою документальную историю с дарительной грамоты Антония Мосулиса на земельные угодья XV в.).

Примечательны византийские укрепления острова. Главной достопримечательностью могла бы стать Старая крепость города Корфу, однако она была настолько основательно и старательно перестроена венецианцами, что, пожалуй, лишь очень хороший специалист найдет там следы византийских построек или кладки. Значит, первое место – у Ангелокастро, большой крепости почти квадратной формы (только одна сторона причудливо искривлена сообразно рельефу местности), расположенной на высокой горе (160 м над уровнем моря) на северо-западном побережье острова; снизу к ней ведет лишь довольно узкий проход, что весьма облегчало оборону, плюс имелись цистерны для сбора и хранения дождевой воды, и Ангелокастро не раз доказал свои высокие фортификационные качества, например, против турок в 1537 и 1571 гг. (об этом подробнее в следующей главе). Это сыграло свою роль в том, что некоторое время именно эта крепость являлась резиденцией венецианского губернатора Корфу. Ниже, уже на юго-западном побережье, стоит византийская крепость в Гардики, иногда называемая «близнецом Ангелокастро». Восьмиугольная крепость с башнями на каждом углу и двумя воротами имеет множество вкраплений материалов античных зданий. Еще одна крепость находится на холме мыса в Кассиопи, практически в самом центре поселения, и над одной из его башен гордо реет греческий флаг. К сожалению, все три крепости находятся в сильно руинированном состоянии, но это производит лучшее впечатление, чем некоторые чересчур старательно «отреставрированные» памятники, превращающие их фактически в «новоделы» (печальных примеров достаточно в Турции (например, крепость Мармариса), Греции (акрополь в Линдосе, дворец великих магистров на Родосе) и Италии (Градара).

Следующий «пласт» византийского наследия – музеи, и отчасти к ним можно присоединить некоторые монастыри и церкви, которые, хотя и возведены, по большей части, позже, тем не менее, хранят уникальные образцы византийского и пост-византийского искусства. Хранящиеся в них иконы – уникальны, потому что, особенно в экспозициях, они дают не менее уникальную возможность проследить византийское искусство в его, скажем так, «посмертном» для Византии развитии – от суровых, типично византийских зобатых Пантократоров-Вседержителей до довольно реалистичных изображений, хотя и не без явного западного влияния. Только Корфу позволяет уяснить, как именно МОГЛО БЫ развиваться искусство Византии, не пади она под ударом турок. Могут заметить, что это все красивые слова, просто искусство Италии «переварило» византийские традиции. Это неверно и поверхностно. Начать хотя бы с того, что само по себе итальянское Возрождение началось фактически с грабительского экспорта византийского искусства в 1204 г.; да и то, для Италии это не было совсем уж открытием (вспомним существование с VI по VIII век Равеннского византийского экзархата и сильнейшее греческое влияние на юге Италии и на Сицилии); но трофеи грабежа IV Крестового похода сделали главное – дали толчок к развитию «зародыша» Возрождения, еще более усиливающегося от десятилетия к десятилетию в связи с массовой эмиграцией византийских интеллектуалов и мастеров в Италию – прочь, долой из мертвящей Византии шли те, кто был достаточно открыт для того, чтобы подняться над узкой конфессиональностью. Греческие ученые преподают в итальянских университетах, знакомят итальянцев с сохраненными Византией рукописями античных авторов, обучают греческому языку Петрарку и Бокаччо – о чем говорить!? То же с искусством, иконописью. Последняя волна эмиграции в Италию византийской элиты в лучшем смысле этого слова – конечно, 1453 год. Так что прежде, чем говорить об «оплодотворении» итальянским искусством Возрождения византийского, не следует ли рассматривать проблему «с точностью до наоборот». И опять же, слишком упрощаем. Возможно и «перекрестное опыление» – Византия породила Ренессанс, ее искусство развивалось параллельно Возрождению и потом попало под его влияние, рождая удивительную смесь, которую можно было наблюдать на многих осколках Византии, попавших под власть латинян – в первую очередь Родоса, Кипра и Крита, но, однако же, там дальнейшее развитие этого вида искусства было насильственно прервано турками (в 1522, 1571 и 1669 гг. соответственно). И только Корфу в этом отношении посчастливилось; недаром еще не раз придется напомнить о том, что, несмотря на подчинение венецианцам, остров так и остался последним бастионом Византии, не поддавшимся турецкому натиску; метафорически можно говорить о Корфу и как об устоявшем «культурном бастионе» Византии.

Итак, теперь, собственно, о византийском музее Корфу. Он располагается в городском храме Богоматери Андивуниотиссы и хранит произведения иконописцев в основном XV–XVII вв., включая работы великого критского иконописца Михаила Дамаскина (1530‐е – ок. 1592 гг.) – например, икону с изображением святых Сергия, Вакха и Юстины, убивающих трехглавого дракона. Дамаскин написал ее в честь победы союзного флота над турками при Лепанто (7 октября 1571 г.), ибо именно на 7 октября старого стиля приходится празднование святых римских воинов Сергия и Вакха (о связи этой битвы с Корфу будет рассказано в следующей главе), а на 2 октября старого стиля – святой Иустины. Много его работ хранится также на Крите, в бывшей католической церкви св. Екатерины, обращенной в музей византийских икон. И если имя Михаила Дамаскина известно не очень широко, то слава его ученика поистине всемирна: это ведь критянин Доменикос Феотокопулос – Эль Греко (1541–1614 гг.).

Другие «источники» ознакомления с византийским искусством и его дальнейшим развитием – многочисленные храмы и монастыри (читатель помнит из предисловия, что именно «благодаря» сжиманию Византии под натиском врагов, в первую очередь турок, византийские святыни и сконцентрировались на Корфу). В самом городе Корфу интересны храмы святителя Спиридона Тримифунтского, Старой Митрополии, святых Иоанна Предтечи, Антония и Андрея, Пантократора (Вседержителя), Иакова и Христофора, Арсения, святых Отцов; также в пределах города имеются несколько монастырей (всего на острове их порядка 20, и некоторые претендуют на возникновение еще в довенецианский период) – упомянутый ранее монастырь при византийской базилике святых Феодоров, св. Евфимии (о нем также см. чуть выше), Богоматери Тэнэду, францисканцев, монастыри на двух островках у Канони – Влахернской иконы Богоматери и вокруг описанного ранее византийского храма Пантократора на Пондикониси; Платитэра – еще один городской монастырь, выстроенный в 1743–1746 гг. и известный тем, что является усыпальницей представителей знатной греческой корфиотской семьи Каподистрия (в местном произношении – Кавудыстриа); именно здесь погребен граф Иоанн Каподистрия (1776–1831 гг.), государственный деятель периода недолгого существования независимого государства Ионических островов, возникшего после победы Ф.Ф. Ушакова (1745–1817 гг.) над французами, русский дипломат (с 1809 по 1822 гг., дослужившийся до должности управляющего министерством иностранных дел), первый правитель независимой Греции (с 1827 г.), убитый 9 октября 1831 г. в Навплионе.

Наконец, завершая рассказ о византийских сокровищах храмов и монастырей Корфу, надо вспомнить о небольшом приходском музее монастыря Палеокастрицы, расположенного неподалеку от крепости Ангелокастро (судя по названию, в котором явно видно το παλιό κάστρο («старый замок») плюс уменьшительный суффикс женского рода – ίτσα (потому что относится не к замку среднего рода, а к Богоматери женского, например: «Ελένη – Ελενίτσα – Леночка»), некое древнее укрепление могло существовать и на месте монастыря). Монастырь был основан в 1228 г., время строительства храма датировать сложно: по крайней мере, существует документ за 1449 год, подписанный священником Стамосом Гулисом, о произведении восстановительно-реставрационных работ. Объем их остается под вопросом; впрочем, есть информация о том, что монастырь был разрушен турками в XVI веке (в 1537 или 1571 гг., а может, и в обе эти даты) и потом восстановлен. Не внушающие особого доверия «популярные» датировки ныне существующего храма растянуты с XVII по XIX в., поэтому сам монастырь не вошел в наш перечень византийских памятников острова, однако в его музее, помимо более поздней богослужебной утвари, облачений, печатных и рукописных книг, имеются византийские и пост-византийские иконы. Самое не то чтобы интересное, но точно уж неожиданное – кости кита в центре экспозиции. Сразу вспоминается «классический» диалог отставного коллежского регистратора Жигалова с греком Дымбой из пьесы А.П. Чехова «Свадьба»: «А кашалоты в Греции есть? – Все есть».

Наконец, нельзя не отметить тот факт, что уже при венецианской власти, в 1456 г., священник Григорий Полиевкт привез на Корфу спасенные им из захваченного турками в 1453 г. Константинополя мощи святителя Спиридона Тримифунтского (ок. 275 – ок. 348 гг.) и святой царицы Феодоры (815–867 гг.). Ныне мощи свт. Спиридона пребывают в храме его имени, а мощи св. Феодоры – в так называемой Старой Митрополии, храме на берегу моря. И хотя при жизни они не были связаны с Корфу (св. Спиридон наверняка), посмертное перемещение их останков на остров еще крепче связало его с византийской историей и духовностью. По крайней мере, теперь в представлении греков и некоторой части русских св. Спиридон и Корфу просто неотделимы. Придется вновь нарушить хронологию и хотя бы кратко поведать об этих двух святых.

Святитель Спиридон – родом киприот; родился около 270–280 гг. н. э. в деревне Аския и был пастухом; женился в зрелом возрасте, но довольно рано овдовел, хотя известно, что у него была дочь Ирина, умершая девицей в 325 году (как раз во время I Вселенского собора), а возможно, и иные дети. Овдовев, он стал сначала священником, а затем и епископом в Тримифунте. Житие святого повествует о его необычайной доброте. Он помогал всем, особенно угнетенным и обездоленным, и всегда показывал свою безграничную любовь и к падшим, но раскаявшимся грешникам; его дом всегда был открыт для всех, и каждый нуждавшийся мог взять там даже в отсутствие святого еду или деньги; в то же время те, кто упорствовал в своих грехах, несли заслуженную кару – как блудливая жена моряка, неисправимо жадный богач или велеречивый диакон. Со своим верным учеником Трифиллием (впоследствии епископом Никосии, называвшейся в то время Каллиникией, и также святым), которого святой Спиридон неустанно духовно воспитывал, он обошел весь Кипр, движимый пастырскими заботами. Легенды приписывают ему многочисленные чудотворения, но легендами мы здесь заниматься, разумеется, не будем по высказанным ранее касательно жития св. Керкиры соображениям. Однако, может быть, главное, почему св. Спиридон имеет такую великую честь в Православной церкви – это его дерзновенное стояние за истину вместе с его другом, святым Николаем (ок. 270 – ок. 345 гг.) – архиепископом Мир-Ликийских, и диаконом, а впоследствии святителем Афанасием Александрийским (ок. 295–373 гг.), на I Вселенском соборе 325 года, собранном для решения вопроса об учении александрийца Ария (256–336 гг.). Последний утверждал, что было время, когда Второй Ипостаси Святой Троицы, Бога-Слова, не существовало, что он сотворен Богом-Отцом и, т. о., является хоть и высшей, но тварью – что противоречило православному учению о Триедином Боге, в Котором Его Ипостаси – Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой – пребывают неслиянно и нераздельно. Проблема была в том, что учение Ария, основанное еще на эклектическом учении Филона Александрийского (20 г. до н. э. – 40 г. н. э.), знаменитого эллинизированного иудейского философа, объединившего в своей системе греческую философию с иудейским монотеизмом, завоевало много приверженцев среди епископов, и православным на соборе приходилось нелегко, особенно когда их противники подключили к борьбе «языческих» философов. В «Деяниях Вселенских соборов» есть примечательный своей потрясающей наивностью рассказ о том, как «некий старец» от православных, которого церковное предание однозначно идентифицирует со св. Спиридоном Тримифунтским, простым и твердым исповеданием своей веры не только одолел своего противника-философа, но даже убедил его самого стать христианином. Предание сообщает также, что св. Спиридон на Вселенском соборе просто и наглядно показал образ триединства Бога: взяв плинфу, то есть обыкновенный кирпич, он пояснил, что плинфа-то одна, едина, а составляют ее – глина, огонь и вода: «Сие есть три стихии, а кирпич один, так и в Пресвятой Троице три Лица, а Божество едино». При этом, как живописует легенда, святитель стиснул плинфу, и из нее вверх вылетел огонь, вниз стекла вода, а глина осталась в ладони св. Спиридона… Характерно, что отображение именно этого момента широко распространено в греко-кипрской иконографии святого, равно как и его непременный атрибут – пастушеская шапочка, сплетенная из ивовых прутьев.

Большая икона святителя есть, как правило, в каждом кипрском храме, обычно она помещена в левой (от молящихся) части иконостаса. Скончался св. Спиридон около 350 года, но не ранее 344 г., так как св. Афанасий Александрийский упоминает свв. Спиридона и Трифиллия в числе заседавших на соборе в Сердике в этом году. Упокоился святитель в тримифунтском соборе св. Апостолов, но в VII веке, из-за арабского нашествия на Кипр, мощи святого были принесены в Константинополь, откуда как уже было отмечено, после падения византийской столицы, их вывезли на Корфу. С греческой точки зрения тело св. Спиридона не только нетленно, но сохраняет вес, температуру и свойства плоти живого человека; версия о бальзамировании с негодованием греками отрицается. «Летопись чудотворений» святого ведется на острове и поныне; в народе он известен как «ходящий святой», который и по смерти своей иногда оставляет свою раку (которую в такие моменты не удается открыть), чтобы поспешить на помощь страждущим. Ему раз в год меняют бархатные башмачки, которые, как считается, за истекший период стаптываются; также ветшает и одежда. Прошлогодние башмачки разрезают на мелкие частицы для паломников. Правая рука святого была отделена от его тела еще в Средневековье и до 1984 г. хранилась в Ватикане, после чего была возвращена на Корфу.

Крестный ход с мощами святителя Спиридона совершается на Керкире четырежды в год: в Вербное воскресенье – в память избавления ходатайством святого Керкиры от бубонной чумы в 1629–1630‐х гг.; в Страстную Субботу – в память избавления жителей города от голода в начале XVI века, когда святой в видении велел зерноторговцам на трех судах привезти зерно на Керкиру; 11 августа – в память о спасении от турецкого нашествия 1716 г., когда османский флот разметала буря, а траншеи осаждавших залил ливень; вдохновенная легенда повествует о том, что мусульмане узрели над крепостными стенами воина со свечой и мечом в одной руке и с крестом в другой. Вместе с ангелами он погнал турок; допросив пленных, корфиоты по описанию узнали в небесном воине святого Спиридона (как на самом деле было дело, узнаем в следующей главе). В церковном музее при храме Святых Отцов есть изображение святого Спиридона с Писанием в руке, обратившего взоры к небу и указывающему рукой на две крепости Корфу – Старую и Новую, обложенные с моря турецкими кораблями. Наконец, большой крестный ход устраивается в 1‐е воскресенье ноября в память вторичного избавления острова от чумы около 1673 г. Не менее торжественно отмечается и память кончины святителя, празднуемая на Корфу с 11 по 13 декабря по новому стилю (в России день памяти святого, 12 декабря по старому стилю, приходится на 25-е число по новому стилю).

Храм Святителя Спиридона возведен к 1590 г. вместо более раннего, 1527–1531 гг. постройки, снесенного при постройке городских стен, и замечателен колокольней, выстроенной по образцу церкви Св. Георгия в Венеции, своим мраморным иконостасом и расписным потолком, на котором изображены 17 сюжетов из жизни св. Спиридона (работа художника Николы Аспиотиса 1850–1852 гг., исполнившего копии погибших ранних росписей Панайотиса Доксараса (1662–1727 гг.). Среди многих реликвий (некоторые связаны с осадой 1716 г.) и пожертвований – овальный герб России, подаренный Павлом I (1754–1801 гг., правил с 1796 г.) в год его убийства. Тело святого почивает в серебряном саркофаге XIX в. справа у алтаря. Фото– и видеосъемка, к сожалению, в этом храме запрещены, в отличие от многих иных. Автор даже догадывается, по какой причине – видимо, стараются сохранить хоть какой порядок и благочиние при посещении храма русскими паломниками, потому что если еще и снимать ринутся… Про всех одинаково не скажу, однако один раз пришлось быть свидетелем такого зрелища, от которого перед греками стало просто стыдно. Агрессивное стадо типичных советских баб, закаленных борьбой за колбасу в многочасовых очередях в конце 1980‐х – 1990‐х гг., а теперь переквалифицировавшихся в ПСЕВДО-православных паломниц, с точно такими же воплями «Вас тут не стояло!» устроило между собой давку перед мощами и чуть не мордобой; при этом их достойный пастырь (каково стадо – таков и пастырь, надо полагать) не предпринял ничего, чтоб утихомирить эту срамоту. Видимо, подобные стада «божьих коров» для греков уже не редкость, потому что, спустя какое-то время переместившись в расположенный неподалеку храм свт. Николая, наблюдал интересную сценку: вышеописанная орда гуннов тоже дошла до этого храма, пошумела-погудела и ушла. Греческий батюшка, аккуратно выглянув из алтаря, убедился в том, что нашествие миновало и остались спокойные вменяемые люди, вынес из алтаря мощевик с реликвией свт. Николая и ласково сказал по-русски: «Прикладывайтесь, православные!» Что ж, молодец, отличает православных от «православнутых», я его отлично понял.

Императрица Феодора (815–867 гг., правила в качестве регента в 842–856 гг.), вероятнее всего, армянка по происхождению, была, как увидим, женщиной умной, решительной и властной – при всем том нежно и преданно любила мужа, императора Феофила (ок. 803–842 гг., правил с 829 г.), и за власть не цеплялась, когда ее сверг собственный сын Михаил III Пьяница (840–867 гг., правил с 842 г.) при поддержке ее же брата, кесаря Варды (Вардана) (816–866 гг.), позднее по приказу Михаила же убитого. Феофил правил на исходе знаменательной для истории Византии эпохи иконоборчества (726–843 гг.) – активной борьбы с иконопочитанием, проводимой «сверху» (то есть императорской властью при одобрении и поддержке угодных ей церковных иерархов), при этом, с идеологической точки зрения сначала само иконопочитание, а затем и почитание мощей были приравнены к идолопоклонству. С одной стороны, основоположник этого движения, император Лев III (675–741 гг., правил с 717 г.), имел целью «окультурить» свой суеверный народ, который обоготворял уже сами иконы, почитая чудотворными и саму их древесину, и краски, частицы которых, при случае, употреблялись внутрь «во здравие душевное и телесное» (к прискорбию, это явление мы видим до сих пор в поедании «православными» земли с могил «старцев» и проч.). В первое время Лев пытался убеждать народ проповедями, но, поняв бесполезность этого метода, перешел к репрессиям. Опирались иконоборцы на слова Писания, в которых Бог запретил евреям при их исходе из Египта: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им…» (Исх. 20: 4–5), так что иконы были приравнены иконоборцами к идолам, а поклонение иконам – к идолопоклонству. По тем же ветхозаветным нормам за идолопоклонство полагалась смерть. Главным, конечно же, оставалась причина классово-социальная, как бы ни критиковалась эта довольно марксистская позиция со стороны Церкви. Верно писал М.В. Левченко: «По традиционным популярным историческим описаниям время правления Исаврийской династии характеризовалось ожесточенной борьбой… из-за вопроса о том, следует ли почитать иконы или нет, причем борьба эта продолжалась более ста лет… В действительности же иконы не были объектом борьбы, а только боевым знаменем для определенных групп византийского общества, боровшихся за свои экономические и политические классовые интересы… [Лев еще в 726 г.] принимает ряд мер, чтобы уменьшить число монастырей и монахов. В этом его поддерживала военная и придворная знать и все военнослужилое сословие в целом, жадно стремившееся к захвату монастырских земель и богатств, и даже часть епископата, желавшая подчинить себе монашество». В том же ключе рассуждает С.В. Полякова, переводчик и издатель сборника «Византийские легенды»: «Иконоборцы отрицали святость икон и требовали их уничтожения; однако под оболочкой религиозных разногласий по поводу почитания икон за преобладание боролись церковь и государство. Интересы первой защищали преимущественно монахи, интересы государства – императорская власть. В стремлении подчинить себе духовенство иконоборцы настаивали на объявлении императора главой церкви и на конфискации принадлежащих ей ценностей». Подробнее на этом мы останавливаться не будем, равно как и описывать весь ход борьбы иконоборцев с иконопочитателями – репрессии Льва, восстание против него Кикладских островов (727 г.) и Италии (729 г.), деятельность его сына Константина V (718–775 гг., правил с 741 г.), собравшего против иконопочитателей Вселенский собор 754 г., позднее лишенный этого статуса, победу иконопочитателей на VII Вселенском соборе (787 г.) и вторую волну гонений на иконопочитание, начатую Львом V (775–820 гг., правил с 813 г.). К моменту смерти Феофила иконоборческое движение фактически «сошло на нет», иконопочитатели приготовились к реваншу. Феодора, ставшая регентшей при своем малолетнем сыне, оказалась в сложном положении. Ее советники были дядя Сергий, брат Варда и логофет дрома (фактически министр внутренних дел по современной терминологии) евнух Феоктист. Первые двое – сторонники иконопочитания, как и вся ее семья; Феоктист – иконоборец, но притом трезвый политик, ясно видевший грядущее поражение иконоборчества под напором возбужденного фанатичными монахами народа: значит, оставалось либо пасть – либо возглавить иконопочитательный ренессанс со всеми вытекающими отсюда политико-экономическими выгодами (к этому мы еще вернемся). Патриарх Иоанн VII Грамматик (на кафедре в 837–843 гг.) был ярым иконоборцем, и позиции его казались незыблемыми. Шарль Диль пишет, что какое-то время Феодора была в нерешительности, какую из противоборствующих сторон поддержать. Вынести окончательное решение позволило стечение ряда причин и обстоятельств. Сначала поговорим о сентиментальной составляющей осуществленного Феодорой переворота от иконоборчества к восстановлению иконопочитания – сильно любя своего покойного мужа, она переживала насчет того, что православные иконопочитатели предавали его душу и память анафеме. «Торги» начались именно с этого, и в их ходе Феодора проявила себя никак уж не кроткой агницей, но, скорее, разъяренной львицей. Монахиня Кассия (Сенина) верно пишет в предисловии к сборнику фрагментов византийских хроник «Лев Преступник»: «Между смертью императора Феофила в января 842 г. и восстановлением иконопочитания в марте 843 г. прошло больше года; все это время между правительством и православными шел ожесточенный торг, и предмет его известен как из рассказов хронистов, так и из житий святых: православные, приглашенные на прием к императрице, стали просить ее восстановить иконопочитание, а Феодора взамен потребовала, чтобы они простили Феофила за гонение на иконопочитание и чтобы его имя возносилось в Церкви, как имя православного государя, чему большинство исповедников поначалу жестко воспротивилось, но в конце концов им пришлось уступить воле императрицы, которая пригрозила в случае их отказа царствовать так, «как приняла и научилась от свекра и мужа». Очевидно, что следует, скорее, говорить о том, что это императрица диктовала условия православным, нежели наоборот. И патриархом, как мне думается, Мефодий стал не столько «благодаря собственному авторитету», сколько благодаря тому, что именно он согласился устроить публичные моления за покойного Феофила, от чего остальные исповедники, по-видимому, категорически отказывались». Вот конкретные цитаты из переговоров иконопочитателей с императрицей, когда она попыталась купить прощение мужу якобы оставленными им деньгами для обиженных им иконопочитателей: ей было сказано: «Серебро его с ним да будет в погибель! Нет ему части или жребия с благочестивыми и православными, святотатцу и богоборцу. Ибо он был врагом Божиим, и ясно, что таким он и умер!» В ответ на это Феодора, «исполнившись гневом», сказала: «Если вам так думается, идите прочь от меня! Ибо я, как приняла и научилась от свекра и мужа, так и буду царствовать и управлять. Вы же увидите!» – и изгнала оных отцов «не только из дворца, но и из Города».

В итоге пресловутый «консенсус» был найден, провели церковный собор, патриарха оперативно поменяли на иконопочитателя Мефодия I (кон. VIII в. – 847 г., на кафедре с 843 г.), и, основываясь на заверении Феодоры о том, что муж ее перед смертью покаялся и поцеловал икону, церковники борзо сочинили напичканную видениями и чудесами повесть сладчайшую о том, как царь Феофил по смерти Богом помилован был (что вдвойне нелогично – во-первых, уверения Феодоры формально хватило бы для того, чтоб утверждать, что Феофил умер в мире с Богом и Церковью, т. о., ему не было нужды в посмертном прощении, во-вторых, никакого посмертного прощения с точки зрения христианского богословия не существует вообще, ибо покаяние (и как его следствие – прощение Богом) возможно только при жизни). Но Церкви в ее постоянном желании выслужиться перед властью и собственное богословие не указ, и этот образчик медово-елейного церковно-византийского витийства сохранился даже в древнерусском «всемирно-историческом» своде, известном как «Летописец Еллинский и Римский» (показательно отношение византийской власти к Церкви, зафиксированное в рассказе о том, как последний василевс Константин XI (1405–1453 гг., правил с 1449 г.), дважды вдовец, надумал жениться в третий раз на… вдове турецкого султана Мурада II (1404–1451 гг., правил в 1421–1444 гг. и с 1446 г.), желая таким образом сочетать устроение семейного счастья с отведением угрозы от Константинополя; его друг Франдзи так успокоил монарха по поводу того, как Церковь отнесется к браку василевса со вдовой турка: «Для того, чтобы получить необходимые разрешения, требовалось только пожертвовать деньги на бедных, на сирых да на храмы»). Но вернемся к Феодоре и отметим, что дело вовсе не заключалось лишь в «посмертной реабилитации» горячо любимого мужа. Вспомним позицию евнуха Феоктиста. 843 год показал, что, хотя официально на идеологическом, религиозном и философском уровнях иконоборчество потерпело поражение, однако, когда эпоха иконоборчества завершилась победой иконопочитателей, секуляризованные монастырские земли монахам возвращены не были; богатство Церкви серьезно истощилось, будучи перекачанным в императорскую казну, и сама она оказалась под бдительным контролем государства. То есть фактически экономико-социальная программа, поставленная первым иконоборцем, Львом III, была целиком исполнена – при этом власть полностью «сохранила лицо», в память о чем был «сочинен» новый церковный праздник – «Торжество Православия», отмечаемый в Церкви доныне, а Феодора во благовремении попала во святые.

Еще несколько штрихов к портрету этой правительницы. В 853 г. болгары нарушили границу и напали на Византию, надеясь, что женщина на престоле не окажет им серьезного сопротивления; однако Феодора послала царю Борису I (правил с 852 по 889 гг., умер в 907 г.) следующее преисполненное достоинства и язвительности письмо: «Я буду воевать и надеюсь тебя одолеть, а если – нет, и победишь ты, то все равно возьму верх и одержу явную победу я, ведь ты нанесешь поражение не мужчине, а женщине». Действительно, происшедшее позже столкновение закончилось не в пользу агрессора. Византийский флот в 853 г. отбил у арабов Крит и сжег их флот в дельте Нила. Золото просто текло в казну. Ш. Диль пишет: «В особенности она поставила себе задачей хорошее управление финансами империи. Говорят, она понимала финансовые вопросы, и в одной легенде рассказан по этому поводу следующий любопытный анекдот: император Феофил стоял раз во дворце у окна и увидал, как в гавань Золотого Рога входит большое великолепное коммерческое судно. Справившись, чье это прекрасное судно, он узнал, что оно принадлежало императрице. Император промолчал; но на следующий день, отправляясь во Влахерны, он спустился в порт и приказал выгрузить корабль, а затем поджечь его. После этого он обратился к своим приближенным со следующими словами: «Вы, конечно, и представить себе не могли, чтобы императрица, жена моя, сделала из меня купца! Никогда до сих пор не было видано, чтобы римский император занимался торговлей». Не входя в подробности этого происшествия, надо заметить, что Феодора умела управлять государственной казной не хуже, чем своей. Когда она сложила с себя власть, казна была достаточно полна» (об этом – чуть позже. – Е.С.).

Еще в заслугу Феодоре ставят начало широкой миссии по распространению христианства среди окрестных империи народов (венцом которой считается миссия святых равноапостольных Кирилла и Мефодия по просвещению славян при сыне Феодоры Михаиле) – однако здесь тоже не все так просто, как подает нам церковный официоз. Может, императрица тем самым и заботилась о спасении душ – своей и новообращенных, этого совсем исключать нельзя – однако налицо вопиющий политический фактор сего деяния. Имперская политика Византии придавала огромное значение обращению в христианство окрестных врагов – в том числе славян, болгар, руссов; крещение «варваров» воспринималось как залог подчинения имперской воле. Также и «варвары», ища дружбы с империей, вводили в подвластных им землях христианство византийского образца. Отношение византийцев к просвещению язычников светом веры Христовой было двояким. С одной стороны – исполнение, причем вполне искреннее, заповеди Христовой – «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их исполнять всё, что Я заповедал вам» (Мф. 28: 19–20); и также: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16: 15–16); при этом святой апостол Павел добавляет о самой сути миссионерства: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» (Рим. 10: 14–15). С другой – вот один из анонимных хронистов, известных, как «Продолжатель Феофана», к примеру, пишет: «Неразумно отдавать свое добро другим и делать доступным для язычников то знание о Сущем, благодаря которому род ромеев стал предметом восхищения». С. Иванов так толкует эту мысль византийского автора: «(У Продолжателя Феофана) намек на нагорную проповедь… переосмыслен в политических понятиях: варвары – это свиньи, а византийское христианство – святыня и жемчуг. Варвары могут лишь осквернить все это, да вдобавок и нанести Империи ущерб. Видимо, такое же отношение было выражено в одном не сохранившемся экзегетическом сочинении епископа Мефодия, известном лишь благодаря полемике с ним Фотия. Мефодий утверждал, что евангельский запрет «метать бисер перед свиньями» означает, будто «перед погрязшими в нечестии… Христос не велел излагать Божественное учение, ибо они не способны его усвоить». Фотий критикует подобную интерпретацию: «(Учение) было передано и возвещено Христовыми учениками всем эллинам и прочим неверным, что привело их от нечестия к вере во Христа… Следовательно, нельзя считать, что бисер – это тайное учение, а свиньи – неверные, это было бы кощунством!» Так или иначе, дело духовное было далеко не без пользы светской власти.

Отдельно стоит сказать о Феодоре и еретиках-павликианах. Движение павликиан было не столько ересью, сколько социальным движением угнетенных низов (как это позднее было и в Европе). Зародившееся в VII веке в Армении, два века спустя оно широко разлилось по Византии. Отстаивая якобы учение святого апостола Павла, как они его понимали, назвавшие себя в его честь павликиане провозгласили себя истинными христианами, называя «официальных» православных христиан «ромеями», как бы подчеркивая этим уклонение государственной Церкви в римское язычество. Та, разумеется, это вынести не могла и обратилась к верховной власти; как любая власть всегда и везде, и она о народе думала мало и не брезговала истреблять своих подданных в весьма значительных масштабах. При Феодоре павликиан погибло порядка 100 000, причем их топили, вешали, рубили, жгли, сажали на колья – в общем, ассортимент государственных средств убеждения был весьма велик, а имущество бедолаг отходило, разумеется, в императорскую казну. Позже восстание павликиан переродится в форменную войну, в результате которой империя чуть не потеряет всю Малую Азию, однако к 872 г. все будет кончено, число убитых достигнет порядка 400 000. Тот, кто знает византийскую историю не по елейным церковным опусам, не удивится, что истребительница павликиан Феодора составила компанию таких «иже во святых» правителей, как Константин I (272–337 гг., правил с 306 г.), убивавший своих противников не только в открытых конфликтах, но даже тогда, когда они не были ему опасны (сдавшегося Лициния, сыновей Максенция, императора «в оставке» Диоклетиана, принявшего яд во избежание позорного судилища и казни от рук того, кого он некогда спас), казнивший старшего сына, Криспа, по оговору своей второй жены Фаусты (то ли воспылавшей к пасынку страстью, как древняя Федра, то ли расчищавшей престол для собственных детей), а потом заживо сваривший эту Фаусту в бане; Феодосий I (347–395 гг., правил с 379 г.), казнивший без милости «язычников» (например, жрецов храма Афины Линдии на Родосе) и которого за избиение от 7 000 до 15 000 жителей Фессалоник св. Амвросий Медиоланский даже в храм не пустил; грозный Лев I Макелла (401–474 гг., правил с 457 г.), чье прозвище говорит само за себя (Μάκελλα – «Мясник»); Юстиниан I (ок. 483–565 гг., правил с 527 г.) и его супруга, бывшая циркачка-проститутка Феодора (ок. 500–548 гг.), надорвавшие Византию своими имперскими амбициями и перебившие 30 000 восставших против них в 532 г. константинопольцев; Ирина (ок. 752–803 гг., правила с 797 г.), свергнувшая и ослепившая своего родного сына – Константина VI (771 – ок. 802 гг., правил в 780–797 гг.); не будем выходить за пределы Византии, ибо список станет безразмерным, даже по Руси, начиная с братоубийцы и сластолюбца Владимира Красное Солнышко (кто верит, что по крещении он стал кроток и смирен – прочтите летопись, где он приказывает всем окреститься в приказном порядке – «Аще кто не обрящется на реце, богат, убог, или нищ, или работник, противен мне будет») и кончая Николаем Кровавым, чью личность и кроваво-бестолковое правление подверг беспощадному и блестящему анализу М. Касвинов в своем капитальном труде «23 ступени вниз». Вспоминается древнегреческий философ Антисфен, справедливо считавший, что если даже совет мудрейших сочтет осла конем, он же ведь им от этого не станет. Об этом много писал Гольбах, но мы ограничимся одной фразой мудрого барона: «Возводить гнусных гонителей, изменников, узурпаторов, врагов рода человеческого в ранг святых – не равносильно ли призыву к беззаконию и жестокости?»

Но вновь возвращаемся к Феодоре, чье относительно блестящее правление постигла катастрофа – подросший сын сам захотел царствовати и всем владети, и с помощью кесаря Варды Феоктист был убит (20 ноября 855 г.), правление Феодоры свергнуто (марта 856 г.), а сама она вместе с дочерьми отправлена в монастырь. Она не стала цепляться за власть, однако, предчувствуя грядущие беды государства, отчиталась, что оставляет в казне 1090 кентинариев золота и 3000 кентинариев серебра – в пересчете на довоенные советские золотые рубли – 35 миллионов, давая тем самым понять, что не в ответе за грядущие растраты своего непутевого сына. Последнее упоминание об опальной императрице датировано 23 сентября 867 года – когда она с дочерьми прибыла из монастыря, чтобы обнять труп своего сына; Михаил лежал на полу с отсеченными руками и вывалившимися из распоротого живота внутренностями. Так началось царствование убившего его фаворита Василия I Македонянина (м. 811 и 836–886 гг., правил с 867 г.).

На этом «византийская часть» произведения заканчивается, и мы вновь возвращаемся к хронологическому изложению истории острова Корфу.

Новые хозяева Корфу довольно скоро столкнулись с претензиями турок на овладение островом: в 1430 или 1431 году Али-бей произвел набег на Корфу, своеобразную «разведку боем», однако получил настолько достойный отпор, что «по-серьезному» османы не показывались там вплоть до 1537 г. – впрочем, у них, должно быть, просто в глазах рябило от многообразия целей, которые они успешно достигали одну за другой. Начиная, конечно же, со взятия Константинополя. Падения Царьграда ожидали многие, хотя в то же самое время до конца так и не верили в возможность этого. Венецианцы отправили-таки на помощь гибнущему городу свой флот из 15 галер и двух транспортных судов, но он уж воистину «поспешал медленно», так, чтоб вовремя не попасть – авось, византийцы и сами отобьются, а нет – на руках командующего Джакомо Лоредано уже были инструкции, как дипломатично-обходительно вести себя с турками в случае падения Константинополя. Как пишет историк Венецианской республики сэр Джулиус Норвич: «Где же, в самом деле, пропадал в это время посланный Венецией флот? Ответ на этот вопрос следует искать в бумагах сената, из которых следует, что генерал-капитан Джакомо Лоредано получил приказ отправляться в плавание только 7 мая, следовательно, раньше 9 мая он никак не мог отбыть. Ему было велено остановиться у Корфу, подобрать там еще одну галеру, затем загрузиться провиантом в Негропонте (т. е. на Эвбее. – Е.С.), потом следовать к Тенедосу, ко входу в Дарданеллы. Здесь ему надлежало встретить еще одну венецианскую галеру под командованием некоего Альвизе Лонго, вышедшего из Венеции за три недели до этого и производившего разведку у турецких позиций. Только после этого все они должны были идти на Константинополь. Неудивительно, что Лоредано, имея такой пакет инструкций, не успел вовремя». В то же время город доблестно защищали находившиеся в нем венецианские воины, моряки и купцы, которых погибло порядка 550.

Сложно сказать, как оценили венецианцы потрясающее эффективное действие османской артиллерии, метавшей более чем полутонные каменные ядра в старые византийские стены (башня у ворот св. Романа, например, была снесена до основания с одного выстрела) – по крайней мере, родосские рыцари-иоанниты быстро извлекли урок и начали возводить вокруг своих старых прямоугольных башен многоугольные бастионы; новые башни строились исключительно округлые, чтобы удачнее отражать ядра.

А тем временем турецкая военная экспансия широчайше распростерла свои крылья над Средиземноморьем. Янычар Константин из Островицы приводит следующий интересный эпизод в своих мемуарах, характеризующий завоевательную политику султана Мехмеда II (1432–1481 гг., правил в 1444–1446 и с 1451 г.): «Султан велел принести большой ковер и расстелить его, посередине положил яблоко и загадал им такую загадку: «Может ли кто-нибудь из вас взять это яблоко, не вступая на ковер?». И они рассуждали между собой, думая, как взять это яблоко, не вступая на ковер, и как это может быть. И никто из них не постиг этой шутки. И султан, сам подойдя к ковру, взял обеими руками край ковра и скатывал его перед собой и шел за ним, пока не достиг яблока, а затем раскатал ковер, как он и был, и сказал вельможам: «Лучше гяуров теснить понемногу, нежели углубляться в их землю». Еще одна зарисовка того же автора явно показывает, что турки прекрасно осознавали разобщенность христиан, позволявшую выбивать противников поочередно: «В это время прошел слух, что папа со всеми христианами выступил против турок. Султан, опасаясь, чтобы все христианские земли, которые он захватил, не поднялись против него, послал за главными вельможами в своей земле, чтобы они приехали к нему, и, держа с ними совет, говорил: «Мы слышали, что гяуры хотят на нас выступить с большой силой; что вы на это скажете?»… И сказал один вельможа по имени Эзебек Авранезович: «Счастливый повелитель, давно говорят об этом римском попе, что он намеревается со всеми христианами напасть на нас. Если бы он даже ехал на свинье, он давно был бы у нас. И поэтому, что вы начали делать, то и продолжайте, не обращая внимания на вести от гяуров». И все его речь… похвалили».

Венеция, как и прочие соседи новой империи, быстро почувствовала плоды этой политики. В 1470 г. ею была потеряна Эвбея (Негропонт); в 1479 г. – Морея и остров Лесбос; впрочем, потом поначалу показалось, что все может обойтись – сменивший умершего Мехмеда Завоевателя султан Баязид II (1447–1512 гг., правил с 1481 г.) сделал по направлению к Венеции ряд дружественных шагов – отменил ежегодную дань, возложенную его отцом, снизил пошлины и сдал в аренду остров Закинф – это было весьма важно, потому что он прикрывал подступ к Корфу. Однако было ясно, что даже при относительно миролюбивом султане рыба с птицей гнезда не совьют, и действительно, к началу следующего века ситуация начала ухудшаться – венецианские города в Далмации, взбунтовавшись против «хозяев», призвали турок, турецкие корсары опустошали побережье, и в результате многодневного открытого морского столкновения у Сапиенцы в августе 1499 г. (в котором добровольцем принимал участие венецианский капитан с Корфу Андреа Лоридано) венецианцы понесли поражение, поведшее к потере Лепанто; турецкий визирь заявил венецианскому послу 28 февраля 1500 г., намекая на известную ежегодную церемонию символического обручения дожа с морем (Sposalizio del Mare) в знак владычества Венеции на морях: «Передай синьории, что их обручение с морем закончилось. Теперь наш черед». Так в 1500–1503 гг. были утрачены Кефалония, Модона, Корона, Наварин; в 1501 г. – Дураццо; уже позднее, в 1537–1540 гг. – Навплион, Монемвасия и ряд островов; в 1571 г. – Кипр, в 1669 г. – Крит. Так рушилась цепь венецианских морских форпостов, в которой Корфу начинал играть все более важную роль. Остров уже начали именовать «сердцем и душой» Венецианской республики, ее «краеугольным камнем».

Автор полагает, что решающую роль в первоклассном укреплении венецианцами Корфу сыграла трехмесячная осада Родоса турками в 1480 г. Родосская крепость в целом выдержала уничтожающий обстрел османских «базилик», однако по бесславном для турок окончании осады являла собой печальнейшее зрелище, особенно итальянский и английский участки обороны – башни были снесены артиллерийским огнем практически «под корень», стена обращена в крошево, ров засыпан каменными обломками укреплений. Однако в бедствиях и разрушениях осады великий магистр иоаннитов Пьер д’Обюссон (1423–1503 гг., правил с 1476 г.), первоклассный военный инженер, увидел совершенно новый тип крепости, прототипом которого отчасти являлись итальянские бастионные крепости, однако некоторые конструктивные решения были применены им на Родосе впервые и опередили свое время. Магистр распорядился выстроить в 12 метрах от старой стены новую, и все пространство между ними засыпать землей и битым камнем – такой стене не были страшны никакие чудовищные выстрелы турецких «базилик». Высота башен была понижена – высокие башни являлись пережитком и всего лишь отличной мишенью для вражеских пушек, зато теперь они «оделись» мощными полигональными бастионами. Также крепость лишилась большей части зубцов-мерлонов, которые не спасали стрелков, но могли быть легко сбиты артиллерией, причиняя ущерб и гибель защитникам. Также д’Обюссон вполовину сократил количество ворот, и усилия этого военного гения и его ближайших преемников позволили крепости держаться целых 6 месяцев в следующую осаду – 1522 г. К чему здесь это родосское отступление? К тому, что именно здравомысленный испуг от событий 1480 г. заставил венецианцев деятельно восстановить франко-византийские укрепления кипрской Фамагусты (хотя остров юридически им еще не принадлежал до 1489 г., однако они полностью контролировали его через вдову последнего кипрского короля Иакова II (ок. 1438–1473 гг., правил с 1464 г.) венецианку Катарину Корнаро (1454–1510 гг., правила в 1474–1489 гг.), превратив эту морскую крепость в опорный пункт сопротивления турецким завоевателям; известно, что в проектировании и возведении фамагустских бастионов принял непосредственное участие великий Леонардо да Винчи (1452–1519 гг.), бывший не только деятелем искусства, но и первоклассным изобретателем и военным инженером (в то время – на службе герцога миланского).

Что же делают венецианцы с крепостью Корфу? К началу XVI века ими выкопан ров, отделивший полуостров с двумя пиками от основного массива острова; здания перед рвом со стороны острова были снесены, образовав открытую площадь – Спьянаду; с другой стороны рва на западе отделенного полуострова слева и справа (перед рвом) возведены два массивных остроугольных бастиона – Саворньян и Мартиненго. Между ними обустроены хорошо защищенные центральные ворота (всего ворот 4). За ними шел второй ров – так называемый земляной (в отличие от первого – морского). Два горных пика, ранее укрепленные византийцами, теперь были полностью «одеты камнем» и получили название Морской Башни (более дальняя) и Земляной (или Сухопутной) Башни, подступ к последней охранял форт Кампана; там же, в толще башни – тюрьма. С северной части был обустроен укрепленный порт – Мандраки под прикрытием одноименного бастиона, там же расположены еще двое ворот – Северные внутри гавани и ворота Мандраки при бастионе. Последние ворота – с южной стороны у венецианского порохового склада. Конечно, на все это потребовались годы, одно можно утверждать наверняка – что к нападению турок в 1537 г. крепость уже выглядела примерно так, как описано. Жаль, что дворец венецианского правителя, равно как и многие иные здания того времени внутри крепости, были снесены англичанами в XIX веке.

Известно, что большие работы по укреплению этой цитадели Корфу, впоследствии известной, как Старая крепость, провел выдающийся архитектор и военный инженер Микеле ди Санмикели (1484–1559 гг.), ученик Антонио да Сангалло Старшего (1455–1534 гг.). Санмикели занял пост главного архитектора крепостей Венецианской республики в 1528 г. и возводил укрепления не только чуть ли не по всей Италии, но также на Крите и Кипре – в частности, в Фамагусте один из бастионов носит его имя. Основываясь на этом, можно предположить, что бастион Мартиненго крепости Корфу строил один из представителей этого известного своими архитекторами и военными венецианского рода: в Фамагусте тоже один из бастионов носит имя Мартиненго в честь графа Геркулеса Мартиненго, а при взятии турками Фамагусты в 1571 г. был обезглавлен командующий артиллерией Луиджи Мартиненго, Нестор Мартиненго попал в плен. В начале XVI в., между 1502 и 1522 гг., одним из заведовавших укреплением родосской крепости был Габриэле Тадино да Мартиненго, а в 1522 году, когда Родос вновь осаждали турки, он, будучи тогда в Италии, изъявил желание отправиться на Родос, однако власти запретили ему выезд из страны, так что храбрый и честный венецианец был вынужден, переодевшись, тайком бежать на Родос, где был радостно встречен и настолько проникся жертвенной доблестью иоаннитов, готовившихся к безнадежной обороне, что подал прошение о вступлении в орден, которое также с радостью было удовлетворено, как только появилась вакансия в итальянском подразделении («языке»). Известно, что он участвовал в допросе пленных турок, получая от них показания о расположении их войск, давал рыцарям ценные советы по организации вылазок, руководил заделкой брешей; Мартиненго научил родосцев выявлять подкопы по вибрации барабанов и натянутых кож, разместив их в перпендикулярно вырытых (по отношению к подкопам, ведомым вражескими минерами) рвах; он также удачно организовал контрподкопы; считается, что он обезвредил 55 вражеских мин! 22 сентября враг взорвал мину под бастионом Оверни, пользуясь советами перебежчика-грека, но умница Мартиненго сумел каким-то образом «спиральными каналами», проделанными во вражеском подкопе, отвести образовавшуюся взрывную волну наружу, чем предотвратил полное разрушение стен. Наконец, при неутихающей мушкетной перестрелке турецкая пуля ударила инженера в глаз. Он упал; турки думали, что убили его; прибывший на место происшествия великий магистр Филипп де л’Иль Адан распорядился отнести его в свой дворец, где его тут же окружили такой заботой, что он сумел выжить и вскоре вернулся в строй. Он же вместе с сен-жильским приором Прижаном де Биду на одном из последних советов прямо ответил магистру, что крепость удержать нельзя… Итак, тот самый Мартиненго или нет укреплял Корфу, сказать пока сложно; но не в этом суть. Факт в том, что к серьезнейшему нападению турок в 1537 г. крепость Корфу оказалась полностью готова – равно как и иные укрепления острова. События осады будут изложены в основном по работам Уильяма Миллера «The Latins in the Levant» и Джулиуса Норвича «История венецианской республики».

Султан Сулейман Великолепный (1494–1566 гг., правил с 1520 г.), победитель рыцарей Родоса (1522 г.) и завоеватель еще очень многих земель (поговаривали, что он хочет и, пожалуй, может превратить Средиземное море в «султанов пруд»), создал коалицию с королем Франции Франциском I (1494–1547 гг., правил с 1515 г.), направленную против Священной Римской империи, и «пригласил» в нее Венецию. Республика, только пережившая ряд военных катаклизмов в Италии, ответила весьма уклончиво, а дело еще больше испортилось, когда в отрантском заливе произошли враждебные столкновения венецианских кораблей с турецкими, перевозившими войска и потребные для ведения войны против Священной Римской империи припасы, разгневанный султан, находившийся тогда в Валоне, на эпирском побережье, объявил войну, занял Бутринто и отдал приказ напасть на Корфу. Так, в августе 1537 г., остров был атакован флотом Хайреддина Барбароссы («Рыжебородого», 1475–1546 гг.), алжирского пирата, не столь давно (16 мая 1534 г.) получившего из рук султана флаг великого адмирала и миллион золотом на борьбу с Карлом V (1500–1558 гг., король Кастилии и Арагона с 1516 г., император Священной Римской империи с 1519 г.). Нападение на остров обычно выпадает из жизнеописания этой «грозы морей», поскольку оказалось совершенно для Барбароссы бесславным. Но не для него одного: знаменитый генуэзский флотоводец Андреа Дориа (1466–1560 гг.), выступавший на стороне Священной Римской империи (ради мира с которой Венеция и вызвала гнев Сулеймана), из-за вековых раздоров генуэзцев с венецианцами, в столь нужное время отвел свой находившийся неподалеку от Корфу флот в Геную. Нельзя сказать, чтоб присутствие султана в Эпире доселе не настораживало венецианцев насчет судьбы Корфу: ими был отряжен большой флот под командой адмирала Джироламо Пезаро, к которому присоединились 5 галей, курсировавших в ионических водах, однако тот поплыл не прямо к Корфу, а начал плутать по Адриатике. Пришлось в критический момент полагаться только на собственные бастионы. Во главе обороны стояли байло (губернатор) Симеоне Леоне и проведитор (гражданский контролер над наемниками) Луиджи де Рива. Крепость города обороняли 2 000 венецианских солдат гарнизона под командой испытанного ветерана итальянских войн Нальдо, такое же количество греков и еще экипажи находившихся в то время в порту Корфу венецианских кораблей; 4 галеи заняли позиции перед крепостью. 3 000 деревьев в окрестности были срублены, чтоб не дать прикрытия врагу. Припасы якобы имелись в изобилии, но вскоре защитники с ужасом для себя обнаружили, что это был не просто налет: 25 августа враги высадили 25‐тысячный десант при 30 орудиях в Говино, уничтожили деревню Потамо (в 3 милях от города) и направились к столице. 29 августа были высажены еще 25 000 воинов. Остров был мгновенно разорен, осаде подверглись и старые византийские крепости по всему острову; незащищенный «посад» перед городской крепостью был тут же уничтожен, а перед несчастными его жителями крепость закрыла ворота, и они массами гибли во рву перед бастионами. Оборонявшиеся отгоняли умирающих от голода и непогоды людей камнями; кто мог подкупить солдат гарнизона, тому они спускали веревки и принимали к себе внутрь – таково свидетельство очевидца осады, Нукиоса. Сама городская крепость беспрерывно бомбардировалась с суши и с моря по приказу османского адмирала, расположившегося во дворце Аврами (надо полагать, на месте будущего бастиона Аврами Новой крепости, выстроенной позже напротив Старой) – так впервые корабли штурмовали бастионы Корфу. Также была установлена артиллерийская батарея на островке Видо напротив крепости (тогда Видо назывался Мальпьеро; как не вспомнить, что еще более четверти тысячелетия спустя адмирал Ушаков говорил, что Видо – ключ от Корфу). Впрочем, огонь турок был не очень результативен, а когда Барбаросса открыл огонь по крепости с борта своего корабля, он получил от венецианцев добрый «гостинец», так что был вынужден отправиться на ремонт в Кардаки, у нынешнего «Мон Репо». Читатель помнит, что там был источник, который в 1822 г. иссяк и при раскопке которого англичанами был обнаружен дорический храм; так вот, османские корабли набирали там воду, и адмирал повелел и там воздвигнуть еще одну батарею. Поскольку припасы таяли, а конца осаде не предвиделось, венецианский губернатор пошел на крайние меры – выгнал из крепости всех находившихся там стариков, женщин и детей, которые вынуждены были пойти к турецким осадным позициям просить хлеба. Барбаросса, «надеясь сыграть на человеческих чувствах осажденных», отказал, и те вместе с жителями «посада» в отчаянии перемещались от одних войск к другим, при этом старики показывали засевшим в крепости свои старые раны, которые они получили на венецианской службе… Ничего не помогло, и люди бросались умирать во рвы.

Тем временем Ангелокастро тоже отбивал турецкие приступы: скучившиеся внутри 3 000 беженцев с окрестностей оказали большую подмогу оборонявшимся венецианцам – отсюда их никто не выгонял, в отличие от главной крепости. Всего были отбиты 4 сильнейших приступа.

Спасла осажденных плохая погода: бури и дожди превратили дороги в месиво, артиллерия врага завязала в грязи, начались эпидемии. На Корфу как раз прибыл великий визирь Айяс Мехмед-паша (ок. 1480–1539 гг.), имевший расчет после проведенных Барбароссой мероприятий самому взять остров, словно спелое яблоко. Для этого он одной дождливой ночью лично осмотрел ров и бастионы, после чего пришел к здравомысленному выводу о том, что только долгая осада может одолеть такую крепость, и предложил султану прервать ее. Конечно, была предпринята последняя попытка запугать осажденных, но венецианцы в переговоры не вступили, ответив яростным пушечным огнем. Турки попытались «сохранить лицо» и отправили венецианскому послу в Константинополе предложение о том, что они снимут осаду, если им будут возмещены все расходы, однако дипломатия не особо спешила, и 11 сентября Хайреддин снял осаду, не дождавшись ответа из Венеции. Перед этим турки разрушили все, что вообще могли разрушить, вывезли 20 000 пленных, скот, который смогли, а который нет – перебили. Пощадили только деревья и виноградники, на истребление которых не хватило времени. Герцог острова Наксос писал Папе, что из камней, оставленных турками при разрушении домов и церквей на Корфу, можно выстроить два города.

Итак, Корфу отбился от османов, несмотря на некомпетентность венецианского адмирала, жестокость властей, отдавших в жертву туркам множество беззащитного люда, и предательское по отношению к общему делу защиты христианства поведение великого генуэзца Дориа – поэтому вряд ли стоит сомневаться в том, что уцелевшие корфиоты не могли не позлорадствовать, когда этот их враг потерпел 28 сентября 1538 года сокрушительное поражение на море при Превезе от другого их врага – Барбароссы (хотя при этом было потеряно и 7 венецианских кораблей). А в целом война для Венеции складывалась неудачно: она потеряла Навплион, Монемвасию (Мальвазию), острова Скирос, Патмос, Эгину, Парос и ряд других. Мир 1540 года был тяжек и позорен – захваченные турками территории отошли к Османской империи, были взысканы 300 000 дукатов, морская торговля серьезно ущемлена – однако благодаря ему республика получила четверть века мира. Другое дело, что она могла бы воспользоваться им лучше. Развал был налицо, что отмечали как свои – например, Кристофоро да Канале в 1539 г. – «Раньше республика без посторонней помощи могла собрать многих и сформировать мощный флот, а сейчас она на это не способна; хотя наши сограждане едины и законопослушны, их теперешняя склонность к комфорту и процветанию такова, что ничто меньшее, чем жизненная необходимость, не заставит их подняться на галеру», так и чужие – например, Жоашен дю Белле, осмеявший все то же обручение дожа с морем: «Эти истрепанные петухи взяли в жены море, которому они – мужья, а турок – любовник».

Несмотря на столь критические – и не лишенные правды – отзывы Венеция делала многое для Корфу, разумеется, «с прицелом» на повторные попытки османов к овладению островом. Известно, что между 1549 и 1570 гг. было выделено правительством не менее 250 000 дукатов на дальнейшее укрепление Корфу. Как на Кипре и Крите, из местных греков формировали подразделения аркебузиров; на острове также было подразделение из 100 стратиотов – греческих всадников. Гребцами на венецианский флот брали не только греков-корфиотов, но и местных евреев, диаспора которых на острове в Средние века была довольно многочисленной.

Что касается гражданского правления, то высшую власть на острове представляли назначенцы Венеции; кроме того, Корфу было резиденцией «проведитора Леванта» – венецианского «колониального» губернатора, однако и греко-итальянское дворянство Корфу было широко допущено к управлению. Все население было разделено на три класса – дворян (nobili), горожан (civili) и, собственно, крестьянствующий и пролетарствующий народ (popolari). «Популярные» новогреческие сведения о том, что при венецианцах образованию на Корфу не уделялось должного внимания, вряд ли достойны доверия: простое греческое население получало грамоту в монастырях, а корфиотские нобили, однако, имели право получать ученые степени в итальянских университетах без обучения в них. Это ли свидетельствует об отсутствии местного образования? И возникновение первой в Греции Нового времени академии произошло тоже на Корфу, и еще при венецианцах (1732 г.). Изрядное попечение выказала Венеция касательно разведения на острове оливковых плантаций: 10 золотых давалось тому, кто высадит 100 олив, таким образом, к концу венецианского правления на острове число оливковых деревьев достигло двух миллионов. Экспорт масла в метрополию был невиданным; да что говорить, если и теперь он – основной для Корфу; многие монастыри занимаются производством оливкового масла, иногда с добавлением особых трав.

Но от мирной жизни мы быстро возвращаемся к военным действиям, на сей раз – к неудачной для Венеции Кипрской войне (1570–1573 гг.), развязанной султаном Селимом II Пьяницей (1524–1574 гг., правил с 1566 г.); его войсками командовали Лала Мустафа-паша (ок. 1500–1580 гг.) – ярый фанатик, начавший свою командную службу еще при осаде Родоса в 1522 г., и адмирал Пиали-паша (1515–1578 гг., зять султана). Ее мы рассмотрим настолько, насколько некоторые ее эпизоды связаны с Корфу. Честное слово, когда знакомишься с ней детально и изучаешь первоисточники, что как раз делал недавно автор, перерабатывая для переиздания свою работу «Святыни и древности Кипра», бездарно в свое время (2013 г.) освежеванную, расчлененную и обильно унавоженную редактурными «ляпами» издательством Московского Сретенского монастыря, нельзя не отделаться от некоего впечатления, известного, как «дежа вю», то есть «уже видел» в переводе с французского. Все до боли напоминало Русско-японскую войну. Достаточно сил, но грамотно использованы они не были; кругом героизм простых воинов и их командиров – при полном маразме и идиотизме правительства и высших командующих. Можно было если не скинуть сразу в море высаживавшихся на Кипр турок (примерно 1 июля 1570 г.), то уже, во всяком случае, серьезно осложнить им их затею; можно было дать бой при столице – Никосии (24 июля), пока враг был на марше и не окопался; даже прорвавших ее оборону спустя 45 дней (9 сентября) османов можно было отбить, охватив с флангов, и вытеснить за укрепления – как рассуждал участник обороны, военный инженер Джованни Содозомено, попавший в турецкий плен; еле собранный еще до высадки турок флот без толку поплавал по окрестностям и мало чем помог осажденной Фамагусте – а ведь она держалась 11 месяцев (с 17 сентября 1570 г. по 5 августа 1571 г.)! Кстати, 12 июля 1570 г. он заплывал на Корфу, чтобы взять там Себастьяно Веньера, прежнего проведитора-генерала Корфу, назначенного на ту же должность на Кипре вместо бездарного лейтенанта Никколо Дандоло, позднее убитого при падении Никосии. Флот бесславно вернулся восвояси, еще раз посетив Корфу 17 ноября 1570 г.

Тем временем летом следующего года 200 турецких кораблей из-под осажденной Фамагусты под командой Али-паши Муэдзин-заде (1522–1571 гг.), сменившего в январе 1571 г. Пиали-пашу, неожиданно нанес удар по Корфу. На острове враги высадились на юге, прошли половину Корфу до крепостей города и Ангелокастро, взять их не смогли, и 4 июля флот покинул остров, чтобы еще целый месяц терроризировать побережье Далмации. Это был только эпизод, ибо основное внимание было приковано к схватке за Кипр.

Созданный в 1571 г. усилиями Венеции союз – Священная Лига, включавший силы Папского государства, Венеции, Испании, рыцарей-иоаннитов, обосновавшихся после изгнания с Родоса на Мальте, и нескольких итальянских государств (пригласили было даже русского царя Ивана IV Грозного (1530–1584 гг., великий князь с 1533 г., царь с 1547 г.), ну да ему с походом Девлет-Гирея – того самого песенного «собаки крымского царя» – на Москву весной 1571 г. и затянувшейся Ливонской войной (1558–1583 гг.) не до того было) – отправил новый объединенный флот на выручку Кипра – да поздно: Фамагуста была взята измором, и ее сдача увенчалась страшной и вероломной резней (с Марка-Антонио Брагадино, возглавлявшего оборону, после многодневных пыток с живого содрали кожу, набили ей чучело и возили на корове по Фамагусте). После этого турки сконсолидировали свои морские силы в Лепанто для отпора флоту Священной Лиги.

Тот, выйдя из Мессины 16 сентября, еще даже не ведал о падении Фамагусты – только прибыв на разоренный турками Корфу 26 сентября, было получено известие о том, что выручать было более некого… Днем позже флот христиан отплыл навстречу своей бессмертной славе и 7 октября вступил в бой с турецким флотом.

С обеих сторон было приблизительно одинаковое количество боевых гребных кораблей – примерно по 300, хотя приводятся и иные цифры, например, 212 у христиан против 270–290 у турок; (при Лепанто был ранен в грудь и руку знаменитый автор «Дон-Кихота» Мигель де Сервантес Сааведра: позднее он напишет о себе в третьем лице: «В морской битве при Лепанто выстрелом из аркебуза у него была искалечена рука, и хотя увечье это кажется иным безобразием, в его глазах оно прекрасно, ибо он получил его в одной из самых знаменитых битв, которые были известны в минувшие века и которые могут случиться в будущем…»); разгром турок, несмотря на некоторые тактические ошибки христиан, был полный. Погибли турецкие флотоводцы Али-паша – разоритель Корфу, египтянин Мехмед Сулик-паша и Мурат Тургут-Рейс, сын знаменитого пирата, погибшего при осаде Мальты в 1565 г. Османы потеряли 224 корабля (из них 117 плененными), христиане – всего 13. Турок погибло порядка 30 000, 8 000 попали в плен; христиане потеряли порядка 15 000, было освобождено 15 000 христианских невольников – гребцов на турецких кораблях (однако при этом не меньшее их число пошло на дно, разумеется). Павшая при Лепанто корфиотская знать была погребена в католической церкви Благовещения (Анунциата) города Корфу; к сожалению, этот памятник был разрушен почти целиком во Вторую мировую войну, при бомбардировке 14 сентября 1943 г.; уцелела лишь колокольня, а потревоженные останки героев были перезахоронены на католическом кладбище в районе Капукини (т. е. капуцинов). Мудрый турецкий визирь Сокуллу Мехмед-паша (1505–1579 гг.) заметил после битвы при Лепанто: «Христиане опалили мне бороду (имея в виду флот. – Е.С.), но я отрезал им руку (Кипр. – Е.С.). Моя борода вырастет снова, а рука – нет». И оказался прав: турецкий флот спешно был отстроен заново (хоть и из зеленого леса, с худо отлитыми пушками и необученными экипажами, пребывающими в трепете от лепантского боя, но, на худой конец, в виде срочной и временной меры, и это было хорошо), и уже через 8 месяцев бросил новый вызов Лиге. Флот вновь собрался у Корфу и загнал поспешно отступивших турок в гавань Модоны; далее испанцы бросили своих союзников, а разбить врага в одиночку итальянцы не могли, пришлось отступить. Так оказалось, что Лепанто, эта величайшая морская битва Ренессанса – это «победа, ведущая в никуда». Плодов ее христиане не пожали, Священная Лига развалилась, Венеции в марте 1573 г. пришлось помириться с Турцией ценой отказа от Кипра и трехгодовой выплаты по 300 000 золотых. Надо полагать, что еще одно нападение турок на Корфу, датируемое этим годом, следует отнести к периоду до марта.

Уязвимость острова вкупе с довольно унизительным (это после Лепанто!) миром подвигли Венецию к решительному укреплению Корфу и созданию огромной Новой крепости, иначе – крепости святого Марка – напротив прежней, с двумя пиками, получившей наименование Старой. Архитектором был Франческо Вителли. Первый уровень Новой крепости защищал город, второй являлся цитаделью. Строительство твердыни было завершено довольно быстро, за десятилетие – но какой ценой? Поистине, страшной для любого любителя истории и археологии. Именно на выполнение венецианцами строительных крепостных работ пошли материалы многих доселе сохранявшихся античных и византийских памятников Старой Керкиры; полуостров Канони стал фактически каменоломней. Пострадал и сам город Корфу – было разобрано порядка 2000 строений – многие мешали перепланировке (как, например, старый храм св. Спиридона), да и материалы тут же шли в дело. (Подобное истеричное варварство венецианцы уже продемонстрировали незадолго перед падением кипрской Никосии: стремясь обезопаситься от османов, они разрушили большую часть византийских и лузиньянских построек города, пустив на камни королевский дворец, аббатство св. Доминика – усыпальницу королей Кипра из рода Лузиньянов, храмы и т. д.; они возвели поистине каменное кольцо из 11 стреловидных бастионов – что отнюдь не спасло город и его обитателей, когда началась Кипрская война.)

Англичанин Файнс Моррисон в 1596 г. написал «Путеводитель», в котором дал следующее описание Корфу (пер. с англ. – Е.С.): «Этот остров Корфу, населенный греками, очень плодородный, на нем большой урожай фруктов, зерна, вина, смородины, а его гавань защищена двумя фортами, вырубленными в скалах и называемыми старый и новый форт (который более мили в окружности), оба весьма крепких и неприступных, так что остров заслуженно был назван одним из правителей Ключами Христианского мира». Шотландец Литгоу пишет о Корфу, каким он был в 1609 г., в своих «Редкостных приключениях», изданных в 1632 г., (пер. с англ. – Е.С.): «Корфу – остров не менее прекрасный, нежели непобедимый: расположен в Ионийском море, обитатели его – греки, а правители – венецианцы… Подобен полумесяцу… Город Корфу, от которого остров получил свое наименование, расположен внизу горы, на которой сооружены две сильные крепости, обнесенные каменными стенами: одна называется Фортецца Нова (Новая крепость, название приведено автором по-итальянски. – Е.С.), другая – Фортецца Веккиа (Старая крепость, название также приведено автором по-итальянски. – Е.С.). Они хорошо управляются и содержатся осмотрительно, так, чтобы по подстрекательству одного капитана (то есть коменданта крепости. – Е.С.) другой не смог совершить какого-либо предательского действия. По той же самой причине правители обоих замков во время их назначения приносят клятву перед сенаторами Венеции – ни частным образом, ни открыто не иметь взаимного общения, ни писать друг другу на протяжении двух лет, каковым является срок их управления. Эти замки неприступны и их нельзя завоевать, если те, кто содержат их, лояльны и имеют запасы еды и вооружения. Обычно греки зовут их форты Христианского мира; но более справедливо было бы назвать их – Мощь Венеции, ибо если бы они были взяты турками или испанцами, которые с радостью владели б ими, торговля венецианских купцов была бы сведена в ничто; это очень верный способ попросту опрокинуть Венецию». (Кстати, описанный им «метод» разделения комендантов отдельных важных укреплений был далеко не нов: родосские крепостные гавани, например, охраняли три башни: в центре, на молу – гигантская дозорная башня Найяка, увенчанная пятью более мелкими башенками, от нее была протянута цепь длиной в 300 ярдов к башне Ветряных Мельниц (иначе – Ангелов), а с другой стороны стоял (да и теперь еще стоит) форт св. Николая с круглой башней: во избежание сговора этими тремя башнями командовали рыцари разных «языков» (орденских землячеств), притом каждые три года происходила ротация). Далее Литгоу описывает, как, отбыв с Корфу и проплыв Санта-Мавру, Кефалонию и Итаку, корабль, на котором он плыл, был атакован турецкой галеей из Бизерты, вознамерившейся взять христиан в плен. От турок отстреливались из двух пушчонок и мушкетов, в то время как они стреляли яростно, но, видимо, безрезультатно (иначе Литгоу не написал бы, думаю, своих «Редкостных приключений»), и так мусульмане гонялись за христианами до ночи; сначала их разделила тьма, а наутро – шторм. Оставив в стороне хвастливые речи шотландца, которыми он якобы воодушевил моряков на сражение, отметим главное – официальный мир, разумеется, вовсе не препятствовал отдельным насильственным действиям.

Новым столкновением Венеции с Турцией стала Критская война (1645–1669 гг.), в результате которой Крит был потерян. Хотя основные боевые действия велись там, венецианское правительство, опасаясь за Корфу и Далмацию, послало туда дополнительные гарнизоны. Потеря Крита очень чувствительно отозвалась в Венеции – республика лет 10 восстанавливалась от войны, но воодушевление отомстить туркам осталось надолго. Венецианцы заботливо укрепляли оставшиеся форпосты в Далмации и на Корфу – к концу XVII века подступы к Новой крепости со стороны суши уже преграждали новые форты – Авраама, святого Рока, Сальвадора (Спасителя), к сожалению, в XIX веке снесенные англичанами. Наконец, воспользовавшись поражением, понесенным турками под Веной (1683 г.), венецианский лев очнулся от спячки и забушевал: в 1684 г. по благословению папы вновь организовалась Священная Лига, в которую вступили Венеция, Священная Римская империя, Мальта, Речь Посполита и даже… Русское царство (с 1686 г.), и началась война. Главным ее героем со стороны Венеции стал Франческо Морозини (1619–1694 гг.) – последний герой Критской войны, вынужденный тогда сдать османам Кандию (ныне Ираклион). 6 августа 1684 г. он отбил расположенный недалеко от Корфу остров Санта-Мавра, потом боевые действия перенеслись в Морею; до 1687 г. Морозини отбил Корону, Лепанто, Патрас и Коринф, потом осадил и взял Афины (именно тогда ядром был взорван турецкий пороховой склад в Парфеноне, вызвавший его частичное разрушение); на волне такого успеха он был выбран дожем (1688 г.). Адмиралом он был счастливее, нежели дожем, поскольку успехи венецианского оружия стали буксовать; из-за того, что немецкие союзники изменнически бросили войска Морозини, сорвалось освобождение Эвбеи, но дож до самой смерти, последовавшей в греческой крепости Навплион, не переставал воевать с турками. В 1694 г. Венеция отбила даже Хиос (15 сентября), но потеряла его уже 21 февраля 1695 г. после неудачной морской битвы. Карловацкий мир 1699 г. лишил Османскую империю ряда земель; Венеции досталась разоренная Морея, которой она некогда и владела.

Как и следовало ожидать, Турция с этим не смирилась и подготовила ответный удар, нанесенный в 1715 году. Сухопутные войска турок двинулись через Фессалию, флот поплыл в Эгейское море; всего за 2 месяца все достижения Морозини были сведены к нулю, крепости Мореи потеряны, османы стали хозяйничать в Адриатике. Ближе к зиме военные действия прекратились, но было очевидно, что настает очередь Корфу. Немецкий военачальник на венецианской службе, Маттиас Иоганн фон Шуленбург (1661–1747 гг.), ветеран многих войн, включая Северную (1700–1721 гг.), посвятил всю зиму тому, чтобы приготовить остров к обороне, обстоятельства которой будут описаны по работе Дж. Норвича «История Венецианской республики» и материалами Софи Аткинсон из ее книги «An Artist in Corfu» с небольшим добавлением из работы Э. Фримэна «Sketches from the subject and neighbour lands of Venice».

Турки прибыли 5 июля 1716 г. на 60 больших кораблях и множестве малых, высадка произошла, как и в 1537 г., в Говино – великий визирь Силахдар Дамат Али-паша (1667–1716 гг.) высадил 30 000 пехоты и 3 000 кавалерии. Прибывший 8 июля к Корфу венецианский флот не смог застать противника врасплох, ибо христианам вздумалось отсалютовать Богоматери Кассопитре, и турецкие корабли были наготове. Корабли стояли ввиду друг друга – левое крыло турецкого флота опиралось на Бутринто на материке, флот Венеции растянулся от островка Видо до албанского побережья – однако битва так и не началась. Визирь, расположившись в Потамо, послал сначала войска разорять округу, а потом «обложил» город Корфу, в котором были Шуленбург, венецианский генерал-проведитор Антонио Лоредано, 5 000 солдат гарнизона и местные жители. Османы довольно быстро овладели пригородами, после чего столкнулись с серьезным сопротивлением – на стены встали даже женщины и священники. Далее осада затянулась, а потом до турок дошли невеселые для них известия – Священная Римская империя вступила с ними в войну, имперский полководец принц Евгений Савойский (1663–1736 гг.), нанесший туркам несколько решительных поражений в прошлую войну (1683–1699 гг.), вновь дважды разбил их. Столь внезапно открытый «второй фронт» заставил визиря поспешить со взятием Корфу. В ночь на 18 или 19 августа (разные источники приводят разные даты, а празднование спасения святым Спиридоном Корфу в 1716 г. вообще отнесено к 11 числу) османы пошли в знаменитую своей какафонической музыкой и дикими криками атаку (которую можно было бы наподобие более поздней нашей назвать «психической»); штурм Новой крепости продолжался 6 часов, вновь на защиту стен встали все, от мала до велика; пал один из фортов. Тогда Шуленбург отобрал 800 бойцов и через потайной ход лично вывел их в тыл турок, после чего нанес молниеносный удар. Орда побежала, бросая оружие; те из их сотоварищей, что уже бились на стенах, увидев это повальное бегство, последовали за всеми. Днем позже сильнейшая буря погубила многие турецкие корабли, в то время как ливень превратил неприятельский лагерь в настоящее болото. Покинув все запасы, амуницию и артиллерию, турки ретировались. Потери османов от боевых действий, непогоды и болезней оцениваются в половину их армии, следовательно, в 15 000; из 5 000 гарнизона Корфу выбыло 2 000. Шуленбургу был вручен меч, украшенный драгоценными камнями, назначена пожизненная пенсия в 5 000 дукатов и прижизненно воздвигнута мраморная статуя (работы Антонио Горрадини) в Старой крепости (она сохранилась доныне, только англичане переместили ее на Спьянаду, перед входом в Старую крепость). Именно этой славной победе венецианский композитор Антонио Вивальди (1678–1741 гг.) посвятил сочиненную им героическую оперу «Торжествующая Юдифь» по известному ветхозаветному сюжету, согласно которому иудейская вдова спасла Иерусалим, пробравшись во вражий стан и отрубив голову ассирийскому полководцу Олоферну, который по наивности своей ожидал от нее нечто совершенно иное.

Поражение при Корфу явилось началом удачной контратаки венецианцев по нескольким направлениям: герой-фельдмаршал в следующем году очистил от турок городок Бутринто, лежащий на материке прямо против Корфу, и занял Санта-Мавру; а молодой адмирал Людовико Фланджини нанес сокрушительное поражение турецкому флоту в июне 1717 г., хотя сам и был при этом смертельно ранен стрелой. Месяц спустя турецкий флот был разбит еще раз, венецианцы взяли несколько крепостей в Морее и Далмации, принц Евгений занял Белград. Турки пошли на мир (подписан 21 июля 1718 г.), однако, благодаря искусству османской дипломатии и тому, что Священная Римская империя вступила в войну с Испанией и ей уже было не до турок, Венеция, кроме лавр и почета, мало что приобрела, и ее претензии на возвращение еще нескольких нужных ей городов и островов удовлетворены не были. (Более того, через 2 месяца после заключения мира молния ударила в пороховой склад в Старой крепости Корфу, и от первого взрыва сдетонировали еще три склада; взрыв был такой силы, что рухнул дворец венецианского правителя, похоронив его вместе с подчиненными под своими обломками, и фактически вся крепость рухнула, так что признавали, что 6 недель турецкой осады не причинили Корфу таких разрушений, как этот случай.) Было очевидно, что обе империи – Османская и, по сути, Венецианская республика, веками противоборствовавшие на море и на суше, вконец «надорвались», и им была предоставлена обычная участь всех стареющих организмов – медленно, но верно угасать. Османская империя продержалась дольше, до Первой мировой войны, да еще не раз при этом повоевав. Венецианская – обрела долгожданный мир почти в век длиной и тихо угасла, потешаясь развратом и карнавалами, пока в 1797 г. ее – совершенно неожиданно для нее самой – не прикончил воевавший с австрийцами в Италии французский революционный генерал, «маленький корсиканец» Наполеоне ди Буонапарте (1769–1821 гг., император Франции в 1804–1815 гг.). Он писал в своем дневнике (пер. с англ., поскольку цитаты Наполеона приведены в книге Софи Аткинсон. – Е.С.): «Венеция должна попасть к тем, кому мы отдадим итальянский полуостров, но пока что мы возьмем ее корабли, обчистим ее арсенал, уничтожим ее банк и приберем Корфу и Анкону… С Мальтой и Корфу мы вскоре станем хозяевами Средиземноморья… Венеция оплатит расходы по ведению войны». Старушка-республика пыталась было собрать на Корфу свой флот – да оказались в наличии лишь 4 галеры и 7 галеотов. Оставалось лишь капитулировать. Революционные французы беспрепятственно заняли Венецию и ознаменовали свой варварский триумф массовым уничтожением изображений венецианских львов, сожжением тиары дожа, его роскошной церемониальной галеры «Буцентавр», на которой он каждый год плавал венчаться с морем, «Золотой книги» знатных родов Венеции, а на площади Сан-Марко было воздвигнуто языческое «дерево Свободы» – шест с водруженным на нем фригийским колпаком. «Взамен» были вывезены многие художественные сокровища. Так пала республика святого Марка.

Итак, капитулировавшая Венеция была отдана Наполеоном Австрии, а вот Ионические острова корсиканец взял себе. Как писал историк русского флота капитан 1 ранга Р.Н. Мордвинов: «Войны Франции из справедливых, оборонительных, какими они были в начале революции, постепенно перерастали в захватнические. Итальянская кампания Наполеона являла пример такой захватнической войны. Заняв Северную Италию, Ионические острова и ряд крепостей в Албании, Наполеон готовил плацдарм для будущих завоевательных походов на восток. Особенно большое значение Наполеон придавал захвату Ионических островов. В своем донесении Директории от 27 августа 1797 года он писал: «Острова Корфу, Занте и Кефалония важнее для нас, чем вся Италия вместе». Бонапарт имел в виду прежде всего выгодное стратегическое положение Ионических островов, овладение которыми облегчало захват Египта, Малой Азии, Балкан и черноморских владений России. Кроме того, завладев Ионическими островами, Франция становилась соседом Турции и получала возможность оказывать на нее сильное политическое давление». Наполеон писал министру иностранных дел Талейрану (1754–1838 гг.) (пер. с англ. – Е.С.): «Я думаю, что отныне главной задачей Французской Республики станет никогда не отдавать Корфу, Занте и проч… Они станут неисчерпаемыми ресурсами для коммерции, и они представляют для меня огромный интерес в грядущем продвижении по Европе».

Такой новоявленный сосед пришелся не по душе Турции (тем более что атакованный Бонапартом Египет все же принадлежал Османской империи), а равно и России, видевшей во французской агрессии против турецкого государства угрозу захвата Босфора и Дарданелл, следовательно, возможности проникновения французского флота в Черное море и нападения на ее черноморские земли (вот, к примеру, указ царя Павла вице-адмиралу Ушакову от 13 мая 1798 г.: «Коль скоро получите известие, что французская эскадра покусится войти в Черное море, то немедленно, сыскав оную, дать решительное сражение, и мы надеемся на ваше мужество, храбрость и искусство, что честь нашего флага соблюдена будет, разве бы оная была гораздо превосходнее нашей, в таком случае делать вам все то, что требует долг и обязанность, дабы всеми случаями вы могли воспользоваться к нанесению вреда неприятелям нашим»). Так родилась на первый взгляд парадоксальная идея – защитить столь долго битого собою же соседа. Вопрос о том, намеревались ли при этом русские заодно превратить Корфу в военно-морскую базу русского флота, слишком тонкий и острый, но автор постарается его разрешить. Эта мысль была не нова и исходила еще из предшествующего царствования: в 1782 г. канцлер А. Безбородко (1747–1799 гг.) писал: «Насчет турецких владений Россия не имеет надобности желать других приобретений кроме: 1) Очакова с пространством земли между Бугом и Днестром; 2) Крымского полуострова… и, наконец, 3) одного, двух или трех островов в Архипелаге для польз и нужд русской торговли». Павел I весной 1798 г. дважды предлагал туркам военную помощь против французов, но турки, догадываясь о «бесплатном сыре», отлично понимая то, что, раз придя, русские могут и не уйти, и тогда получится так, как позже сказал вице-адмирал (тогда еще контр-адмирал) Горацио Нельсон (1758–1805 гг.): «Порта будет иметь в боку порядочную занозу», или просто, памятуя прежние обиды, отказывались; высадка Бонапарта в Египте заставила османов изменить свое мнение, начались переговоры. Безбородко довольно писал: «Надобно же вырость таким уродам, как французы, чтобы произвести вещь, какой я не только на своем министерстве, но и на веку своем видеть не чаял, то есть союз наш с Портою и переход флота нашего через канал». Но мы возвращаемся к рассуждениям о создании военно-морской базы. С одной стороны, мы показали, что идея уже давно витала в воздухе. Также исследователь Е.П. Кудрявцева в принадлежащей ее перу главе «Военно-политические союзы России и Турции в конце XVIII – первой трети XIX столетия» из коллективного труда «Россия и Черноморские проливы (XVIII–XX столетия)» довольно убедительно показывает преемственность от этой идеи от Безбородко до, действительно, масштабного использования Корфу как базы вплоть до 1807 г., давая много фактологического материала о количестве и перемещениях кораблей, войск и т. д. Но вот самое интересное – была ль эта идея в расчетах Павла и Ушакова? Автор, по исследовании корпуса документов по деятельности адмирала, твердо полагает – нет. По крайней мере, в таком виде, в каком мы это понимаем ныне (вроде американских баз по всему свету, советских в Сирии, на Кубе и по социалистической Европе, нынешней российской в сирийском Хмеймиме и проч.), и как показывает та же Е.П. Кудрявцева. Это важно: решение вопроса в этом ключе свидетельствует о БЕСКОРЫСТИИ миссии Ушакова по освобождению Ионических островов. Он изгонял оттуда французов, а не прибирал их для Российской империи. Чтоб доказать это, придется немного забежать вперед событий – не ограничимся же мы простым голословным утверждением; тогда могут сказать, что автор бездоказателен и утверждает это исключительно из-за симпатии к своему герою; симпатия, безусловно, налицо, как же иначе, но вот что выходит: во-первых, исследование документов приводит к выводу, что Ушаков рассматривал Корфу как военную базу для флота и переброски войск исключительно на время военных действий в Италии, заботится о создании собственных вооруженных сил Ионической республики – тому будет много подтверждений в тексте, пока же выберем лишь наиглавнейшее. Вот что мы читаем в письме русского посланника в Константинополе адмиралу от 23 апреля 1799 г.: «Гарнизоны российский и турецкий, яко определяемые единственно для охранения тех крепостей и жителей от внезапного нападения французов и на время войны только». Все предельно ясно – «НА ВРЕМЯ ВОЙНЫ ТОЛЬКО». Тем более что временное послабление режима проливов, приоткрытых Турцией для русского флота, всегда могло быть ликвидировано при изменении политической ситуации – да так оно потом и случилось; к чему тогда трудами великими и расходами было обустраивать столь ненадежное гнездо? Затем – когда император Павел 23 октября 1799 г., временно охладев к антифранцузской коалиции, повелел Ушакову собрать все вверенные корабли и возвращаться на Черное море, то указал: «В Корфу и прочих островах могут введены быть турецкие гарнизоны по выходе вашем: сия к ним доверенность наша будет принята Портою знаком нашего к ней дружественного расположения». То есть опять – никаких баз, подразделений и т. д. Правда, еще не получив этого указа, Ушаков уже запрашивал царя 15 декабря 1799 г., по предполагаемом взятии Мальты и Генуи, «…остров Корфу и прочие Ионические острова на каком основании должны остаться; войски, в Корфу назначенные, артиллерийские, под командою подполковника Гастфера ныне туда пришедшие, и баталион, с генерал-лейтенантом Гоголевым прибыть имеющий, останутся ли в Корфу и на других островах, или всех их забрать с собою и доставить обратно». Это можно толковать двояко – и что Ушаков уже задумывался о долговременной флотской базе, и что он просто, как исполнительный солдат, ждал соответствующего распоряжения к действию. Второе более вероятно, ибо вот цитата из письма адмирала от 2 мая 1800 г.: «всегда войски наши в островах быть не могут». Так что и во время «зачистки» Ионических островов, и позже – и тени мысли об их «оккупации» не возникало. Откуда ветер задул – написано в примечании к одному из публикуемых документов в третьем томе сборника «Адмирал Ушаков»: «Англичане стремились всеми способами ослабить впечатление, произведенное успехами русского оружия во время Ионической кампании. Ревнуя к славе русского флотоводца и сознавая трудность развенчать его авторитет, английская дипломатия приняла все меры для воздействия на население островов, стремясь внушить, что главной целью России, к достижению которой направлена деятельность Ушакова, является завладение Ионическими островами и что единственной помехой тому является Англия». Заодно отметим, что Бонапарт сам дал повод обратить русским внимание на Ионические острова, так как еще в 1797 г. на острове Занте по его приказу был арестован русский консул, а греческому населению было запрещено вступать в какие-либо отношения с Россией под страхом смертной казни! Теперь идем далее.

Россия, Англия, Турция и Неаполитанское королевство временно и довольно формально объединились, чтоб изгнать французов с Ионических островов. История этого союза полна нехороших, а порой просто подлых примеров мелкого и крупного «подгаживания» своим союзникам – турки морили голодом русских моряков и готовы были за бакшиш выпускать «на волю» блокированные французские военные части и корабли, Нельсон часто «играл» против Ушакова – и намереваясь оттянуть часть ушаковских сил от Корфу, и стараясь не допустить русские корабли к овладению лакомой для англичан Мальтой; да и сам Павел, как писал Ушакову 13 ноября 1798 г. русский посланник в Константинополе В.С. Томара (1740–1813 гг.), дал довольно гаденькую инструкцию – «Дозвольте мне, ваше превосходительство, в откровенности, которая должна существовать между нами, и при изъявлении душевного моего почтения к полезным и славным трудам вашим, открыть вам в тайне высшей степени, что намерение высочайшего двора есть стараться чем можно более раздражить взаимно Порту и Францию; следственно, соблюдая с вашей стороны в рассуждении французов правила войны, вообще принятые, не должно понуждать к наблюдению их турков. Пущай они что хотят делают с французами, и турецкий начальник, хотя в самом деле вам подчинен, но в наружности товарищ, может поступать с ними, как хочет: нарушение им капитуляции вам приписано быть не может, потому что отдающиеся гарнизоны в его расположении остаются относительно отправления их восвояси или Турцию, а вам обременяться пленными не следует и невозможно. Оставляя французов на произвол турков, должно сохранить прибежность к высочайшему двору греков во всей силе, называя положение ваше с ними должным и явным покровительством по единоверию, а их положение с вами должною и явною преданностию по тому же, и в сем притворяться ни мало не следует… Возвращаясь к сказанному в начале сего письма, касательно заведения чем можно большей вражды меж Директорией и Порты, не заблагорассудите ли, ваше превосходительство, убедить Кадыр-бея и Али-пашу к сделанию десанта близ Анконы в границах Цизальпинской республики. Как турки одни могут воспользоваться добычею невольников, так одни и десант тот должны исполнить и разве только под прикрытием нашим. Дело сие… превеликий ропот и волнение произведет по всей Цизальпине и нацию турецкую заохотит к войне». И надо отдать должное Федору Федоровичу Ушакову, который не только этих советуемых ему подлостей не исполнял, но, напротив, всеми силами берег пленных французов от ярости турок, а равно и местных греков – от насилия тех и других.

Прежде, однако ж, чем излагать события похода русской эскадры, остановимся на одном малоприятном моменте, который уже был оттенен в предисловии – о том, что есть тенденция переставить все с ног на голову, представляя французов освободителями греков, а русских – душителями их свободы. Поэтому здесь, в полемике, нам придется немножко забежать вперед, ибо вперемешку пойдет информация и о французах, и об их изгнании. Мэр города Керкиры Стефанос Пулименос верно отметил в своем выступлении у памятника адмиралу Ушакову: «Деяния адмирала на острове более чем двести лет назад вписали одну из наиболее ярких страниц в историю Керкиры. Выбив французов с острова, Ушаков восстановил на нем православный епископат после почти пятивекового отсутствия на Керкире Православной Церкви. Адмирал также в максимальной степени способствовал созданию на Ионических островах первого греческого государства после падения Византийской империи (как известно, Федор Федорович Ушаков практически сам написал освобожденным грекам конституцию, установив демократические начала правления вместо всеми ожидаемых монархических, чего ему так и не простили при русском императорском дворе. – Е.С.)… Как жители Керкиры, так и всей Греции не забудут этого». Однако ж с печально прославленной византийской двуличностью греки Г. Десиприс и Т. Петрис теперь печатают следующее в книге «Керкира. Остров феакийцев»: овладев Корфу, «французские республиканцы сожгли на большой площади города так называемую «Золотую книгу» – официальный список дворян острова и посадили на этом месте дерево, символизирующее Свободу. Жители Корфу с энтузиазмом приветствовали французов, веря в лозунги Французской революции и надеясь, что Наполеон поможет всей Греции добиться полного освобождения. В 1798 году французы открыли первую греческую типографию. Но другие великие державы того периода (Англия, Россия и Турция) не могли смириться с захватом французами Ионических островов. В 1799 году русско-турецкий флот занял остров, вытеснив французов». В общем, загубили свободу, душители, а ушаковская конституция, авторство которой приписали венецианцу Орио, «не очень отличалась от венецианской». Другое дело, когда французы после Тильзитского мира 1807 г. вернулись еще на 7 лет – «Семь лет прожили корфиоты в полном согласии с французами. Французы улучшили состояние экономической и социальной жизни, а также повысили уровень образования. Основали первую Ионическую Академию (??? Это ж сделали еще венецианцы в 1732 г. – Е.С.), а также всемирно известный Институт Наук и Искусств. Греческий язык, который до этого подавлялся, возродился в полную силу, а типография, запрещенная венецианцами, способствовала просвещению населения». В общем, никак не отделаться от впечатления, что ныне кое-кому (будем надеяться, не всем грекам, а отдельным европоцентричным «либерастам») ушаковская победа над французами, как кость в горле. Так что на Западе сейчас перевирают не только Вторую мировую войну. Допустим, эти два борзописца не читали подлинных документов того периода, о котором пишут – а ведь Ушаков отдельным ордером (11 января 1799 г.) предписывал своему сподвижнику Дмитрию Николаевичу Сенявину (1763–1831 гг.) препятствовать французам грабить и разорять население, живущее по побережью Корфу – «ни под каким видом их туда не пускать, дабы они еще вновь деревень не разоряли и не запаслись бы оттоль провиантом… и всевозможно французов ни до какой дерзости не допускать». И так ли греки обожали своих «свободоносцев»-французов, если Ушаков сначала провидчески писал Павлу 29 августа 1798 г., что «…все острова при помощи самих обывателей, кроме Корфу, без больших трудностей отобрать можно», а потом уже, находясь на театре боевых действий, восторженно свидетельствует: «Из острова Св. Мавры также получил я известие, что жители оного острова в городе подняли российский флаг и с нетерпеливостью ожидают прибытия нашей эскадры, дабы вместе со оною истребить французов». Академик Е.В. Тарле в своей работе «Адмирал Ушаков на Средиземном море (1798–1800)» пишет: «Есть французское, но лишь общее, показание, по которому все население Ионических островов составляло в 1799 г. 242 543 человека. Казалось бы, что если «аристократы» могли не любить французов, приносивших лозунги первых лет революции о равенстве и свободе, то уже крестьяне-то во всяком случае должны были быть на их стороне. Но французский офицер, капитан Беллэр, наблюдатель и участник событий на Ионических островах, передает, что именно крестьяне сразу же стали на сторону русских, как только Ушаков подошел к Ионическим островам. Вот, например, что случилось (еще до высадки русских) на о. Занте: «Более восьми тысяч вооруженных крестьян, сбежавшихся со всех концов острова ночью, собрались вблизи города под русским знаменем. Эти бунтовщики решили помешать французам препятствовать высадке неприятеля (русских. – Е.С.)». Наконец, казалось бы, что среди городского населения можно было бы ждать проявления сочувствия французам, «сыновьям великой революции», по тогдашнему ходячему выражению. Но и здесь не было сколько-нибудь прочной симпатии к французским завоевателям. Одной только агитацией дворян нельзя, конечно, объяснить ни массовых антифранцузских выступлений крестьян, ни такого сильного брожения среди буржуазии («les bourgeois de Corfou»), что французскому командованию пришлось и разоружать горожан, и усмирять артиллерией мятежников, и приказать сжечь целое предместье, и все это еще до прибытия русской эскадры. Явно недоумевая сам по поводу такого «всесословного» отрицательного отношения к французам, капитан Беллэр предлагает читателю явно неудовлетворительное идеалистическое объяснение: греки и русские одной и той же православной церкви. Мы дальше еще увидим, что есть и другое, гораздо более реальное объяснение: французы очень мало церемонились с собственностью и крестьян и горожан. У нас есть одно очень ценное показание беспристрастного свидетеля, посетившего Ионические острова в 1806 г. Описывая царившие там условия, он утверждает, что французы, захватив в 1797 г. острова, не только не стали на сторону крестьян-арендаторов, но, напротив, своей политикой помогали помещикам угнетать крестьян, стараясь тем самым утвердить свое господство: «Дворянство отдает земли свои на откуп и беспрестанно ропщет на леность и нерадение мужиков, будучи не в силах принудить их к трудолюбию, ибо мужики до срока условий остаются полными хозяевами и не платят своих повинностей; посему помещики издавна почитаются у них врагами. Французы, обнадежив дворянство привесть в послушание народ, были приняты (дворянами) в Корфу с радостью, но ничего не сделали, кроме того, что некоторым, кои более им помогали, дали лучшие земли, отнимая оные по праву завоевателя у тех, которые им не казались (не нравились)». Мудрено ли, что крестьянство ненавидело французских захватчиков? Таким образом, обстоятельства складывались для Ушакова благоприятно. Мог ли рассчитывать на какую-нибудь поддержку со стороны греческого населения французский главнокомандующий генерал Шабо, о котором рассказывает Беллэр, всецело ему сочувствующий, его подчиненный и очевидец усмирения взбунтовавшихся горожан Корфу (очевидно, речь идет о восстании корфиотов, когда они получили известие о падении Санта-Мавры. – Е.С.), которые укрепились в Мандухио – предместье города Корфу? «Генерал, видя упорное сопротивление греков и желая щадить свои войска, велел бомбардировать Мандухио артиллерией с Нового форта, с двух полугалер и бомбардирского судна «Фример». Огонь этой артиллерии принудил бунтовщиков покинуть дома, которые они занимали. Чтобы отнять у них надежду на возвращение туда, и чтобы особенно наказать жителей, генерал приказал сжечь предместье. Вследствие этого гренадеры 79‐й полубригады вошли туда. Одни из них сражались с греками, тогда как другие, снабженные факелами и горючими веществами, рассеялись по домам и поджигали их… После семи часов сражения бунтовщики были вытеснены из их позиций и большинство домов в Мандухио было сожжено». После этих предварительных замечаний о том, что творили французские захватчики на островах еще до прибытия Ушакова, для нас многое станет понятным в его успехах». Кроме того, корфиоты ненавидели французов за то, что те «водились» с албанским Али-пашой, известным своими зверствами по отношению к христианам, – но о нем позже.

Какова же логика у этих двух акулят пера, Десиприса и Петриса, коль скоро пребывание корфиотов под завоевателями-французами они именуют свободой, а об истинной заре свободы, взошедшей над угнетенной Элладой в виде независимой от Османской империи Республики Семи Соединенных островов, покровительствуемой единоверной Россией (лукавить, правда, не будем – не без всякой для себя выгоды ВПОСЛЕДСТВИИ, так как в 1804 г. на Ионических островах русские обустроили мощную военно-морскую базу, существовавшую до 1807 г.; мы об этом уже достаточно рассуждали выше), они отзываются, как о чем-то мимолетно-липком и притом дурно пахнущем, подчеркивая лишний раз, что в этом деле и турецкий адмирал принял участие?.. Вот такие шавки шавок, как они и их хозяева, уже в наше время предали и продали родную свою Грецию в экономико-политическое рабство Евросоюзу, громогласно объявив сие позорное деяние «свободой». Хороша же свобода прикованного Прометея перед коршуном!..

Автор, конечно, с прискорбием осознает, что эта полемика с двумя новогреческими борзописцами будет, скорее всего, заочной, и вряд ли этот труд до них дойдет, однако все это будет не без пользы хотя бы ради читателей, если им доведется прочесть эту их ширпотребно-туристическую ахинею. Мы же, оттенив этот мрачный аспект современной действительности, перейдем теперь, собственно, к операции по освобождению Корфу от французов. Документальное наследие по этому вопросу огромно, достигая порядка 500 страниц во втором томе и многих страниц третьего тома сборника материалов по истории русского флота, посвященных адмиралу Ушакову и изданных в 1950‐х гг., поэтому, конечно, учитывая объем и рамки собственного произведения, автору придется пожертвовать очень и очень многим и только изложить канву событий, изредка приправляя ее особо замечательными историческими документами и практически опуская подробности «зачистки» прочих Ионических островов. Блокада же и штурм Корфу будут описаны почти что поденно, хотя при этом приходится с прискорбием многие исторически ценные документы лишь кратко пересказывать или упоминать о них мимоходом. При этом автор постарается быть как можно более объективным, не скрывая и не лакируя действительности – были и взаимодействия греков с французами, и бегство корфиотов с позиций, когда они оставляли союзников перед лицом превосходящих их французов; при этом будет отмечена и разносторонняя дипломатия адмирала, который не избегал и прямых (притом заслуженных) угроз, и подкупа вероломного албанского властителя табакеркой с бриллиантами, и намерение использовать против него же ситуацию, когда его сын находился бы фактически в заложниках у союзников; возможно, кому-то покажется чем-то новым активное участие турок и албанцев в освобождении Корфу от французов, не особенно афишируемое у нас – ибо давно привычным стал неверный взгляд, что все сделали одни русские, а турки только мух ловили да гречанок насиловали; нет, они наравне с русскими честно проливали свою кровь за освобождение греков (хотя сам Федор Федорович писал: «Столь великая епитимия (т. е. наказание. – Е.С.) быть с ними (т. е. турками. – Е.С.) и угождать дружбе непрерывно… я их берегу, как красненькое яичко, и в опасность, где бы потеряли, не впускаю, да и сами они к тому не охотники», но списки потерь беспристрастны).

Последнее небольшое предуведомление: с начала экспедиции до взятия Корфу Ф.Ф. Ушаков имел чин вице-адмирала – это средний адмиральский чин между низшим контр-адмиралом и высшим просто адмиралом, иногда называем «полным». Но поскольку вице-адмиральский чин – тоже адмиральский, не будет особой ошибки, если в дальнейшем повествовании мы будем называть чин Федора Федоровича так, как все привыкли, без приставки «вице». Документов эта поправка не касается.

25 июля 1798 г. император Павел отправил Ушакову указ о выходе эскадры к Дарданеллам, где было сказано: «Буде Порта потребует помощи, где бы то ни было, всею вашею эскадрою содействовать с ними, и буде от министра нашего получите уведомление о требовании от Блистательной Порты вашей помощи, то имеете тотчас следовать и содействовать с турецким флотом противу французов, хотя бы то и далее Константинополя случилось». 5 августа Ушаков отдает распоряжение спешно готовить корабли к походу. 7 августа царь послал указ о следовании эскадры Ушакова к Константинопольскому проливу на соединение с турецким флотом для совместных действий против французов: «Господин вице-адмирал Ушаков! По отношению к нам пребывающаго в Константинополе министра нашего тайного советника Томары о желании Блистательной Порты вступить с нами в теснейший союз и требовать от нас помощи противу зловредных намерений Франции, яко буйного народа, истребившего не токмо в пределах своих веру и Богом установленное правительство и законы, водимого единым хищением и граблением чуждого, разрушившего все правила честности и все связи общежития, но и у соседственных народов, которые, по несчастию, были им побеждены или обмануты вероломническими их внушениями, чему показали очевидный пример, сделав ныне впадение во владении Блистательной Порты, в Египте, на порт Александрию. Вследствие чего и повелели мы приступить к таковому союзу министру нашему, но доколе все нужные статьи утверждены будут, повелеваем вам со вверенною в команду вашу частию флота, согласно повелению, данному от нас от 25 июля, следовать немедленно к Константинопольскому проливу и, остановясь у входа оного, тотчас послать легкое судно или берегом нарочного с уведомлением о приходе вашем нашего министра, и буде Порта требовать будет, то вы тотчас следовать должны будете туда, где ваша помощь нужна будет, о чем и получите извещение от нашего министра. Вошед в Константинопольский канал, должны вы иметь всевозможную осторожность от заразительных болезней, по случаю чего наш министр не оставит вас известить о нужных мерах сей предосторожности и где должны вы чего опасаться. Буде нужда потребует, можете действовать соединенно с турецким флотом как у Дарданелльских крепостей в Мраморном море, так и в самом Архипелаге; равномерно, имея мы союз и с Великобританией и одну цель с нею, благосостояние соседних держав, дозволяем вам, когда обстоятельства потребуют, действовать соединенно с английскою эскадрою, находящеюся в Средиземном море и делающею поиски над хищным французским флотом. Пределы, до которых плавание ваше быть должно в Средиземном море, имеют распространиться не далее Египта, Кандии (т. е. Крита. – Е.С.), Мореи и Венецианского залива, смотря по нужде и обстоятельствам; проходить же каналы не прежде, пока получите на безпрепятственное возвращение назад в Черное море от стороны Порты через министра нашего удостоверение. Донесения ваши к нам о плавании и действиях эскадры, коль скоро войдете в канал или уже и пройдете оный, имеете доставлять через министра нашего с купеческими судами, пакетботами или нарочною авизою, смотря по важности дела. Впрочем, надеемся мы на вашу благоусмотрительность, осторожность, храбрость и усердие к службе нашей. Пребываем к вам благосклонны».

Русские корабли, впрочем, находились не в лучшем состоянии по свидетельству самого Ушакова: «Корабли и фреrаты в прошлую войну строились с великой поспешностию… и от поспешноrо построения не таковы крепки… а частию и мноrие гнилости уже в членах показываются. Артиллерия на всей эскадре весьма тяжелая, посему всегда, когда хожу я на море, стараюсь для сохранения судов избегать крепких ветров». И это еще если учесть, что незадолго до похода, в марте 1798 г., Ушаков произвел «самовольный ремонт» флота и снабдил корабли достаточными запасами и вооружением. Увы, печальный, но редко освещаемый факт: если английские дубовые корабли того же времени спокойно служили по полвека и больше, русские после 10 лет начинали приходить в полную негодность… Вот так, например, строился, как пишет Г. Гребенщикова, в 1765 г. знаменитый линкор «Виктори», флагман адмирала Нельсона в Трафальгарской битве 1805 г.: «Использовали самые лучшие породы дерева, обладавшие высокими прочностными характеристиками… На изготовление шпангоутов, бимсов, палубного настила нижней орудийной палубы, ахтерштевня, частей форштевня и гальюна пошел отечественный (т. е. английский. – Е.С.) дуб, а на внутреннюю обшивку использовали привозной балтийский дуб из Мемеля, Данцига, Риги и Восточной Пруссии. Всего же на «Victory» пошло около 300 000 кубических футов качественного сухого дуба… Киль трехдечного корабля англичане всегда изготовляли из ильма. Из всех пород дерева ильм считался наиболее вязким и прочным, способным выдержать большое количество сквозных болтов, скреплявших кильсон, флортимберсы и дейдвуды. Кроме того, ильм хорошо удерживал влагу и почти не подвергался так называемой dry rot – сухой гнили, которая на протяжении всей эпохи парусного флота наряду с обычной течью оставалась настоящим бедствием для деревянных судов… Для защиты фальшкиля от червоедения в него вбивали большое количество мелких гвоздей… Наиболее подходящими для изготовления мачт считались деревья смолистых хвойных пород… Лес для изготовления мачт поставлялся из Северо-Американских колоний, России и Швеции из района Гетеборга. Наиболее ценной считалась рижская сосна». Потому-то «Виктори», пережив ряд боев и ремонтов (иной ремонт почище боя, может уничтожить более половины корабля, как случилось с нашей бедной «Авророй»), до сих пор стоит в Портсмуте, а славный ушаковский флот пошел «на дрова» еще при жизни опального адмирала… Согласно расписанию от 12 августа, в экспедицию в Архипелаг отправились: линейные корабли «Святой Павел» – флагман Ушакова (капитан – Стамати (он же Евстафий Павлович) Сарандинаки (1751–1821 гг.), 84 орудия, 875 человек экипажа); «Святая Троица» (флагман контр-адмирала Ивана Тихоновича Овцына (?—1798 г.), капитан – Иван Степанович Поскочин (?—1803 г.), 72 ор., 732 чел.); «Захарий и Елисавет» (кап. Иван Андреевич Селивачев (ок. 1750 – после 1799 гг.), 74 ор., 717 чел.); «Богоявление Господне» (кап. Антон Павлович Алексиано (1752–1810 гг.), 72 ор., 705 чел.), «Святой Петр» (кап. Дмитрий Николаевич Сенявин, 74 ор., 712 чел.); «Мария Магдалина» (кап. Григорий Иванович Тимченко (?—? гг.), 68 ор., 589 чел.); фрегаты «Григорий Великия Армении» (капитан-лейтенант Иван Андреевич Шостак (?—1804 г.), 50 ор., 428 чел.); «Михаил» (кап. Александр Андреевич Сорокин (1763–1827 гг.), 48 ор., 416 чел.); «Навархия» (в другом документе – «Вознесенье Господне») (кап. граф Николай Дмитриевич Войнович (? – после 1801 г.), 40 ор., 420 чел.); «Сошествие Святаго Духа» (кап. – лейт. Кирьяк Константинович Константинов (? – после 1803 г.), 44 ор., 404 чел.); «Казанская Богоматерь» (кап. – лейт. Томас (он же Фома Фомич) Мессер (1765–1829 гг.), 44 ор., 437 чел.); «Святой Николай» (кап. – лейт. Павел Петрович Марин (1763 – ок. 1830 гг.), 46 ор., 424 чел.); «Счастливый» (кап. – лейт. Генрих Генрихович (он же Григорий Григорьевич) Белле (ок. 1756–1826 гг.), 32 ор., 276 чел.); авизо (посыльные суда) «Святая Ирина» (лейт. Афанасий Егорович Влито (?—? гг.), 18 ор., 107 чел.); «Панагия Апотуменгана» (кап. Егор Скандраков (?—? гг.), 14 ор., 76 чел.) и «Красноселье» (лейт. Александр Михайлович Рябинин (?—? гг.), 14 ор., 92 чел.); итого – 16 кораблей при 792 орудиях и с 7406 матросами и воинами (2 батальона морской пехоты). Стоит отметить, что тогда в русском флоте служило довольно много греков, показателен хотя бы этот список, где несколько из ушаковских капитанов – эллины (Сарандинаки, Алексиано, Влито; не исключено, что и Скандраков). Греки массово пошли на русский флот, начиная со знаменитой «экспедиции в Архипелаг» Балтийского флота (1769–1775 гг.) с ее знаменитыми боями в Хиосском проливе, при Чесме и в Патрасском заливе, вызвавшей массовый подъем греков на борьбу с турецкими угнетателями (уже в январе 1771 г. старейшины 20 островов подали адмиралу Г.А. Спиридову (1713–1790 гг.) прошение принять их в подданство России: «Мы от искреннего сердца… препоручаем себя во власть… России, под защиту и покровительство ее торжествующего оружия»). Волонтером в 1771 г. стал С. Сарандинаки, а Антон Павлович Алексиано был уже вторым представителем своего рода, служившего русскому флоту – его отец Панайот стал волонтером в 1763 г. и умер в чине русского контр-адмирала в 1788 г. Естественно, что с учреждением Черноморского флота в 1783 г. и в его экипажах, и в командном составе оказалось много приазовских (фактически депортированных Екатериной II (1729–1796 гг., правила с 1762 г.) крымских) и причерноморских греков. Для них войны с Турцией на стороне России были своего рода кровным делом, действенной возможностью отомстить за века насилия, рабства и унижения своего великого и многострадального народа… чем, естественно, пользовалась имперская власть и проводимая ею политика.

22 августа корабли Ушакова подошли к Босфору, два дня ждали согласования прохода. Особенно потрепанные штормом «Святая Троица» (был сломан руль) и «Святая Ирина» (имелась большая течь) были отправлены в Севастополь на ремонт (так-то пострадали в большей или меньшей степени все корабли), причем адмирал подчеркивал важность возвращения «Святой Троицы» к действующей эскадре: «Напоминаю, корабль «Св. Троицу» ни малейше при порте не удержать и в самой скорости отправить в соединение к эскадре, о чем от меня и командующему кораблем предписано». С 24 по 30 августа велись переговоры с турками о совместных действиях, 25-го турки издали весьма благожелательную для русского флота декларацию, в конце которой было сказано: «Морские и сухопутные начальники Блистательной Порты споспешествовать будут мерам, кои примет командир Российскаго Флота для предосторожности от язвы и прочих заразительных болезней. Во все пристани, принадлежащие Блистательной Порте, посланы будут нужные повеления, дабы Российской эскадре везде оказываемо было благопринятие, пособие и вспомоществование. (Подписано:) Призывающий в помощь милосердного Творца Ахмет Атиф рейс-уль куттаб-эфенди». Тем временем на эскадре не выплачивали жалованье, и медикаментов не хватало – все эти вопросы легли на плечи Ушакова. Он добился представления от османов флота в составе 6 линейных кораблей (линкоров), 10 фрегатов и порядка 30 малых судов, о чем и доносил царю в рапорте от 29 августа. Также он сообщил Павлу примерный план действий, изложение которого содержится также в письме Ушакова Нельсону от 31 августа, посвященному координации будущих действий: «Российская вспомогательная эскадра под начальством моим, состоящая из шести кораблей, шести линейных фрегатов, одного репетичного фрегата и трех авизов из малых судов, прибыла в Константинопольский пролив и находится ныне при Буюк-Дере. От государя моего императора повелено мне со оною действовать вместе с турецким флотом противу неприятелей французов, а в случае и с эскадрою, под начальством вашего превосходительства состоящей. По прибытии в Константинополь узнал я славную и знаменитую победу вашу, одержанную при реке Ниле, и нынешнюю бытность вашу в Сицилии. С признательнейшим удовольствием от истинного моего к особе вашей почтения, с таковою совершеннейшею победою поздравить вас честь имею и в той надежде, что скоро буду иметь удовольствие находиться в близости с вами, а, может быть, и вместе в действиях против неприятеля. Заочно рекомендую себя в ваше благоприятство и дружбу, которую я приобресть от вас постараюсь. Блистательная Порта Оттоманская, полагая, что ваше превосходительство Александрию содержите в блокаде, так же и Тулонскую эскадру отделяете от здешнего края вашим обозрением, весь тот край совершенно обеспеченным и почитает и действие российской эскадры под начальством моим и соединяющихся со мною под командою вице-адмирала турецкого шести кораблей, десяти фрегатов и до тридцати малых судов, располагает: 1‐ое: употребить в Морее и в Венецианском заливе для охранения берегов своих от десантов, из Анконы быть могущих, изгнания, естьли возможно, при содействии с сухопутной стороны из островов прежде Венецианских и матерого берега французов. 2‐ое: крейсированием от Мореи до острова Родоса прикрывать Архипелаг и обеспечивать тревожность жителей, не теряя с виду и острова Кандии, а за сим от оных соединенных эскадр при выходе из Дарданеллей отделить два российских и два турецких фрегата для препровождения десяти канонерских лодок до острова Родоса, а оттоль, ежели окажется в них надобность, и отряда судов эскадры вашей, блокирующих Александрию. Важность сего плана для Порты ясно доказывается положением тех островов и вернейшими известиями о намерении французов, сильно в них укрепясь, напасть на империю Оттоманскую со стороны Албании и Мореи, но и за сим, ежели бы потребно наше подкрепление в случае важнее сей надобности, то к спомоществованию мы готовы. В соответствии сего прошу ваше превосходительство сообщить мне известия, какие вы имеете о действиях и намерениях неприятеля, также и о расположениях ваших против оного, и в состоянии ли вы после славной победы вашей, продолжая блокаду Александрии, закрывать сторону Средиземного моря меж Сицилией и Африки, дабы сходно с предложением и необходимостию Блистательной Порты могли мы успешно и немедленно выполнить вышеозначенный план в точном его расположении». Как видим, все предельно вежливо и открыто; однако Нельсон предпочел перевести недружелюбие меж государствами и в личные отношения. Порой он считал ниже своего достоинства отвечать Ушакову; о его планах помешать русскому адмиралу упоминалось выше; вообще, он так отзывался о Федоре Федоровиче: «Медведь виден под вежливою наружностию русского адмирала. Он подозрителен к нашему влиянию, и какие бы ни были намерения наши, всегда предполагает, что мы только делаем собственно для самих себя». Ну так небеспочвенно же! И Ушаков позднее писал посланнику Томаре: «Требования английских начальников… не иное что, как они малую дружбу к нам показывают, желают нас от всех настоящих дел отщепить и, просто сказать, заставить ловить мух, и чтобы они вместо того вступили на те места, от которых нас отделить стараются. Корфу всегда им была приятна; себя они к ней прочили, а нас под разными и напрасными видами без нужд хотели отдалить или разделением нас привесть в несостояние». Еще в Константинополе английский посол пытался «перенаправить» русско-турецкую эскадру на Египет, но безуспешно. 31 августа вернулась из Севастополя «Святая Троица»; контр-адмирал Овцын остался в Крыму собирать вспомогательную эскадру. Ушаков затребовал несколько легких судов для посыльной службы, по-прежнему не поступало жалованье матросам и офицерам – пришлось по этому поводу напрямую писать царю; не хватало даже материалов для починки потрепанных штормом судов; вместе с тем офицеры его эскадры осуществляли промеры проливов и уточняли имеющиеся карты.

1 сентября адмирал имел возможность осмотреть турецкий флот, адмиралтейство и строящиеся новые османские корабли, дав всему весьма положительную оценку; В.Л. Снегирев пишет и об ответном визите султана в стиле похождений халифа Гаруна ар-Рашида из «1000 и одной ночи»: «Ночью султан Селим, переодетый, чтобы не быть узнанным, в боснийское платье, обошел на каике (легкое судно) русскую эскадру; он хотел вблизи посмотреть русские корабли, сокрушительного натиска которых недавно не выдержал его флот, построенный и оборудованный по последнему слову военно-морской техники западно-европейскими инженерами». 14-го числа Ушаков отослал к Родосу по два русских («Святой Михаил» как флагманский и «Богородица Казанская») и турецких фрегата и 10 турецких канонерских лодок под командой капитана 2-го ранга А.А. Сорокина, о чем уведомил Нельсона и командора Сиднея Смита (1764–1840 гг.), командующего отрядом английских судов при Александрии. 14 сентября к ушаковской эскадре присоединилась эскадра турецкая в составе четырех линкоров (86‐пуш. под флагом капитан-бея Кадыра-Абдула-бея, поставленного султаном в полное подчинение Ушакову, которого тот должен был «почитать, как учителя»; 80‐пуш. под флагом патрон-бея (вице-адмирала); 76‐пуш. под флагом реал-бея (контр-адмирала) Ахмета-бея; 74‐пуш. капитана Ибрагима), 6 фрегатов (под командованием капитанов Гусейна, Аббаса, Зейнера, Сулеймана, Херима и Ахмета), 4 корветов (под командованием капитанов Мустафы, Гусейна, Али-бея и Мегмета) и 14 канонерских лодок.

15 сентября царь послал деньги и велел адмиралу Н.С. Мордвинову (1754–1845 гг.), давнему недругу и завистнику Ушакова, отправить контр-адмирала Павла Васильевича Пустошкина (1749–1828 гг.) с двумя новыми 74‐пушечными кораблями («Святой Михаил» (не будем путать линкор с фрегатом Сорокина) и «Симеон и Анна») с Черного моря на соединение с эскадрой Ушакова. В тот же день объединенный русско-турецкий флот вышел из Дарданелл и отправился к Цериго (Китире) через Хиос.

24 сентября началась осада острова Цериго; русско-турецкий десант под командой капитан-лейтенанта Шостака захватил крепость Капсали, куда восставшие еще до прибытия русского флота греки загнали оккупантов, и 1 октября Цериго капитулировал; русские взяли 31 пушку, а первые трофейные флаги были отправлены царю и султану Селиму III (1761–1808 гг., правил в 1789–1807 гг.). Ввиду уничтожения французских кораблей при Александрии Ушаков велел отправленному ранее на Родос капитану Сорокину плыть к нему к еще осаждаемому тогда острову Цериго, если у англичан не будет надобности во вверенных ему судах. Об отеческом отношении Ушакова к освобожденным грекам и обустройстве у них самоуправления (!) свидетельствует следующее обращение адмирала к жителям острова от 3 октября: «Командующего российскою эскадрою вице-адмирала Ушакова жителям о. Цериго. Помощию Божиею победоносными оружиями двух знаменитых держав избавлен ваш остров от рук зловредных французов. Вам предоставлено нами, равно и тем, кои издавна переселились из других мест на ваш остров, избрать из ваших единоземцев по вашему благорассмотрению трех или более старшин правителями и блюстителями правосудия над вами. Позволяется вам давать пашпорты вашим единоземцам купечествовать по Архипелагу за вашей печатью, какую вы изберете. Вы можете ваших старшин временем и переменять по вашей воле. Такого роду правление будет меж вами, пока и прочие острова не освободятся от французов, и какое решение воспоследует от держав наших, обнародовано будет вам манифестами; также и флаг какой иметь вам тогда ж назначится высочайшей конфирмациею. Посему ж обязаны вы иметь обще с нами войну против французов, их судов не допускать в ваш остров, а брать их пленными. Дано за подписанием моим и печатью на корабле «Святом Павле» по старому штилю октября 3 дня 1798 года. Такого ж содержания письмо командующего турецкой эскадрою Кадыр-бея на турецком и греческом языках на всех трех диалектах, сии письма помещены на одном листе в трех графах с нашей подпискою и печатьми. (Подписано:) Вице-адмирал Ушаков».

9 октября адмирал Мордвинов доложил царю, что отряд контр-адмирала Пустошкина из двух линкоров отправлен на соединение с Ушаковым, а резервная эскадра контр-адмирала Овцына в составе трех фрегатов – «Царь Константин» (46 орудий), «Феодор Стратилат» (46 ор.) и «Иоанн Златоуст» (32 ор.) и 16‐пушечного аката крейсирует у крымских берегов. Увы, разразившийся 11 октября шторм погубил два первых фрегата, отнеся их к устьям Дуная; 13 числа был разбит «Феодор Стратилат» (погибли командир Л. Фабрицын, 9 офицеров и 259 матросов), а днем позже контр-адмирал Иван Тихонович Овцын погиб на «Царе Константине» вместе с почти всем экипажем (командиром И.Н. Тригони, 20 офицерами и 377 матросами)…

12 октября Ушаков послал капитан-лейтенанта Шостака с фрегатами «Григорий Великия Армении» и «Счастливый» к острову Занте – «цветка Леванта» – для очистки его от французов, «причинявших жителям наглости», что было осуществлено 14-го числа, когда туда прибыл и сам Ушаков; при этом местные депутаты обратились к нему с просьбой учредить у них временное правление под руководством русского офицера; их просьба была уважена 19-го числа следующим образом – обратите внимание на назначение собственных судей и фактического участия в управлении всех (!) сословий: «С поспешествующею Божиею милостию, победоносными оружиями двух знаменитых союзных держав избавлен ваш остров от зловредных французов, возвратя вам тем истинную вольность вам предоставлено нами равно и тем, кои издавна переселились на ваш остров, избрать из ваших дворян, равно и из мещан по ровному числу судей, сколько заблагорассудится для рассматривания дел политических и гражданских, сходно обыкновенным правилам и заповедям Божиим. Буде ваши судьи в рассматривании дел преступят путь правосудия и добродетель, имеете право на их место избрать других. Вы можете также общим советом давать паспорты вашим единоземцам за печатью вашего острова. Таковое правление требуют между вами пока и прочие острова, принадлежащие прежде сего Венецианской республике, [пока] не освободятся от французов и какое решение воспоследует от держав наших в рассуждение правления вашего, равно и флаг вашему острову обнародованы будут манифестом, посему же обязаны вы иметь обще с нами войну против французов, их судов не допускать в ваш остров, а брать их пленными» – и такие же обращения получили жители Кефалонии и Санта-Мавры. Трофеями были взяты 62 пушки и полугалера. Жители радостно встречали освободителей цветами, женщины крестились и плакали…

14 же октября адмирал послал капитан-лейтенанта Поскочина с линкором «Святая Троица», фрегатами «Сошествие Святаго Духа» и «Счастливый» и авизо «Красноселье» занять Кефалонию – «Крепость и батареи старайтесь непременно взять на договор или боем, ежели французы усиленно будут драться, в таком случае истреблять их огнем и мечом. Жителям острова от меня писано и они все готовы; прикажите им, кой час придете к острову, не пропустя времени, тотчас с вами действовать и все то исполнять, что вами предписано». 17-го числа задание было исполнено, трофеями стали 52 пушки; и вот на следующий день уж капитан Д.Н. Сенявин с двумя линкорами («Святым Петром» и турецким) и двумя фрегатами («Навархией» и турецким) отправляется на остров Санта-Мавра.

Это был орешек покрепче иных, что отчасти предвидел Ушаков, оговаривая в ордере Сенявину: «Буде же паче чаяния, чего я не ожидаю, ежели войск десантных с вами будет недостаточно и ежели можете предвидеть сильное с противной стороны сопротивление, на такой случай тотчас извольте прислать ко мне уведомление на судне из мелких турецких судов, с вами быть имеющих, тотчас я пришлю к вам вспоможение или сам подойду с эскадрою». По взятии острова Сенявину должно было отправиться к Корфу. Но осада действительно затянулась; крепость нельзя было обстреливать напрямую с кораблей, Сенявин был вынужден сооружать на суше артиллерийские батареи – пять на самом острове, и позже одну на албанском побережье. И вот тут на страницах нашего рассказа появляется новый персонаж – Али-паша из Янины (1750–1822 гг.), может, известный читателям по роману А. Дюма «Граф Монте-Кристо» как отец прекрасной Гайдэ, преданный своим французским советником де Морсером; однако это вполне реальный персонаж, да еще довольно «темной масти». Буйный турецкий вассал, властитель Албании и части Греции, пришедший к власти после смерти отца ценой убийства собственных братьев; алчный, жестокий, вероломный, беспринципный, друживший со всеми против всех, в итоге казненный турками. По отзыву адмирала Ушакова: «Человек хитрый и безмерно обманчивый… заметно из его поступков – он держит и держать будет ту сторону, которая сильнее». Е.В. Тарле емко характеризует его так: «Али-паша принадлежал к тому типу свирепых восточных атаманов, игрою случая попавших в положение почти самостоятельных государей». В интересующее нас время он был «назначен» султаном союзником Ушакова, однако его в этой эпопее интересовали прежде всего нажива и возможность расширить свои владения за счет Ионических островов, включая даже и Корфу. И вот он предлагает французам на Санта-Мавре сдать ему остров за 30 000 золотых и безопасную эвакуацию гарнизона. Доверять ему было опасно (25 октября он уничтожил французский отряд у Никополиса, после чего устроил страшную резню местных жителей в Превезе на албанском побережье, так что соседние города Парги и Паксо в страхе обратились за покровительством к Ушакову, вывесив русские флаги, которое он им тут же оказал), и французы пытались было сторговаться как-то с русскими, но Сенявин ни на какие уступки не шел, и бомбардировка чередовалась с переговорами до 31-го числа, когда к острову не подошел сам Ушаков; ранее, 20 октября, он отправился было к Корфу, послав впереди себя капитана Селивачева (прибыл 24-го числа) с линкорами «Захарий и Елисавет», «Богоявление Господне», фрегатом «Григорий Великия Армении» и турецкими кораблями, подчеркивая: «С жителями острова Корфу поступайте со всякой благоприятностию и привлечь их действовать с нами вместе против общих неприятелей французов, если они безо всех наших соединенных эскадр не возмогут от французов отнять крепостей и дать вам, то по крайней мере были бы готовы обще соединенными силами с нами действовать… Старайтесь, если также возможно, французов ласковостью уговорить к сдаче крепостей, которым, если они отдадут их бескровопролитно, дадим добрые условия для спасения и их содержания, даже и экипаж их весь останется при них и все утверждено будет на добрых правилах». Однако после Кефалонии адмирал вынужден был пойти к Санта-Мавре, а к Корфу был послан на усиление Селивачева капитан Поскочин с линкором «Святая Троица» и двумя турецкими фрегатами; ему было наказано: «Старайтесь вместе с ним (Селивачевым) остров Корфу содержать в тесной блокаде, десантов французских на оный остров отнюдь не допускать, суда их брать в плен, а при случае множества, чего забрать невозможно, бить и топить; наистрожайше подтверждаю объявить командующему там отделенною от меня эскадрою флота капитану Селивачеву иметь бдительное попечение, ни под каким видом французов на остров Корфу к усилению там гарнизона не допускать, можно поставить против крепости в удобном месте против французских кораблей два корабля наши и два турецкие фрегата, корабли наши могут надзирать за кораблями французскими и два фрегата крейсировать будут вдоль острова между оным и берегом, а все прочие военные суда наши и турецкие могут крейсировать в нордвестовой стороне пред островом Корфу при венецианском береге и между мыса Атренто к Албании; имея в виду остров Корфу, нужно также осматривать и западную сторону острова Корфу, дабы какими-либо обманами ко оному не пристали; за всем сим, как лучше, что при оном должно учредить и содержать остров в блокаде, все оное полагаю я на благоразумие командующего эскадрою и спомоществующих ему господ командующих, старайтесь как наивозможно лучшими средствами повеленное мною исполнить и ожидающий в Корфу десант переловить и взять в плен». Санта-Мавра сдалась Ушакову и Кадыру-бею 5 ноября, трофеев было 57 пушек, знамена, как обычно, отправлены царю и султану; потери русских составили 2 человека убитыми и 6 ранеными, турок – 4 убитыми и несколько ранеными. Как пишет исследователь Н. Кровяков: «Когда пришли известия об освобождении острова Санта-Мавра, жители Корфу подняли восстание, которое было жестоко подавлено французами» (практически то же у В.Л. Снегирева; описание этого подавления было дано нами ранее о работе Е.В. Тарле). Рутинными делами шли утеснение блокады Корфу, переправа пленных французов и дипломатическая переписка Ушакова с Али-пашой по инициативе последнего – вежливая, но твердая. (Егор Метакса, грек на русской службе, к запискам которого мы еще будем обращаться, ездил к Али-паше переговорщиком от Ушакова и отметил, что Али-паша опасается Ушакова: властитель Янины спросил Метаксу, не тот ли это Ушак-паша, который разбил (при Калиакрии в 1791 г.) «славного морехода Саид-Али»). (При этом – не знаю уж, насколько можно доверять сообщению грека, он отметил необычные украшения лестницы в особняке Али-паши – пирамидки из отрубленных человеческих голов). О чем было с ним переписываться, если адмирал так писал царю об этом «деятеле»: «Али-паша, командующий на берегу турецкими войсками, разбил в Превезе французов и покусившихся быть вместе с французами нескольких жителей, по побеждении их в Превезе перерезаны все, кто только не попали в руки – старые, малые и многие женщины, а достальные, которые взяты женщины и ребяты, продаются торгом подобно скотине и отдаются в подарки, прочие ж разбежались в разные острова и наполнили оные стоном и плачем; которые же после осмелились возвратиться в Превезу и с теми поступлено жестоко, и многие лишились жизни, достальные не смеют возвратиться…» Далее адмирал, сообщая об отчаянии жителей албанских городов, пишет: «Я послал их, чтобы просили о том сотоварища моего Кадыр-бея, он весьма довольно их с своей стороны уговаривал, чтобы отдались Али-паше, но в отчаянности их напоследок лично Кадыр-бею, командующему эскадрою, при моем офицере и при драгомане, от Порты ко мне определенном, решительно отказались, что буде мы не примем их в наше покровительство и защиту, которого они от нас просят в крайней своей отчаянности, последнее употребят средство, порежут всех своих жен и детей и против Али-паши и войск его, когда они будут их атаковать в городе их и крепости, станут драться до того, пока умрут все до одного человека. Российского и турецкого флагов, которые они имеют, сами собою добровольно никак не оставят… Жители Парги не отходят и не освобождают меня никакими отговорками, неотступно настоят и просят слезно, чтобы непременно приняли мы их в наше покровительство, а чтобы я дал им хотя одного только офицера с тремя или четырью солдатами, и позволил бы иметь флаг наш на крепости, инако они решаются лучше умереть, нежели отдаться Али-паше».

Впрочем, порой турки Кадыра-бея вели себя не лучше диких албанцев Али-паши, о чем свидетельствует следующий документ – письмо Ушакова турецкому адмиралу от 5 ноября: «Препровождаю при сем к вашему превосходительству пять турок команды корабля капитана Ибраима, приведенных ко мне сейчас чиновником островской депутации: они пойманы и обезоружены в прошедшую ночь поселянами в садах и поместьях дворянина Ставро и причинили там грабежи и буйства, столь ужасные, что жители тех мест принужденными нашлись прибегнуть к оружию для защиты собственности и семейств своих от наглости их. Шайка их, по сведениям, до меня дошедшим, простиралась до 30 человек, из коих большая часть укрылась в горе Энглуви, где, вероятно, намеревается основать вертеп своего разбоя. Таковые поступки подчиненных вашему превосходительству команд вынуждают меня отсторонить впредь турок от всякого содействия, опасаясь, чтобы они поведением своим не расстроили вовсе начертанного плана похода и не отдалили нас от великодушной цели государей наших, столь ясно и торжественно в воззваниях их ознаменованной. Можем ли мы угнетенным жителям края сего обещать независимость, уважение к религии, сохранение собственности и, наконец, освобождение от ига французов, общих наших неприятелей, когда поступками нашими будем отвергать даваемые нами обещания. По личному моему почтению к особе вашего превосходительства и во уважение просьбы отличаемого мною капитана Сенявина, я беру на себя о сем неприятном происшествии умолчать в донесениях к высочайшему двору. Зная при том строгость законов его султанского величества в подобных случаях, я на сей раз довольствуюсь тем, чтобы виновники для примера были строжайше наказаны и чтобы приняты были меры к поиску остальных товарищей их, укрывающихся на острове. Я приглашаю ваше превосходительство подтвердить подчиненным вам флагманам и капитанам, чтобы наблюдаема была наистрожайшая дисциплина и чтобы команды оказывали совершенное повиновение начальникам своим. Сверх сего не оставите вы предписать по вашей эскадре следующее: 1‐е, во всех отрядах, назначаемых в десант, выбирать людей доброго поведения, приставляя к ним лучших и исправнейших офицеров, за поведение коих должны ручаться и отвечать начальники. 2‐е, строжайше запретить туркам отлучаться самовольно в города и селения по своим надобностям, а увольнять определенное токмо число единовременно и без оружия, под присмотром исправных урядников; возвращаться им на суда не позже захождения солнца. Неявляющихся в срок наказывать строго и не отпускать впредь на землю. 3‐е, подтверждать нижним чинам, сколько можно чаще, чтобы обходились с обывателями ласково, не причиняя никому обид; гулять по островам смирно и не требовать от жителей ничего своим снискать их дружбу и доверенность. 4‐е, десантным войскам отпускать исправно в сроки положенное количество провианта и всякого рода продовольствия, дабы они не находили себя принужденными требовать снабжения своего силою от островских жителей. В заключение всего необходимо нужно вашему превосходительству отличать и награждать исправных и послушных для поощрения прочих».

Но вернемся, собственно, к действиям флота. Оставив пока «Навархию» и «Святого Петра» при Санта-Мавре с наказом позже отправляться к Корфу, русский и турецкий адмиралы с основными силами отбыли к древней Керкире на ее освобождение от французов. Своеобразным эпилогом этой части военной операции может служить письмо Ушакова адмиралу Григорию Григорьевичу Кушелеву (1754–1833 гг.) от 10 ноября, где, в числе прочего, сказано: «Благодарение Всевышнему Богу мы с соединенными эскадрами, кроме Корфу, все прочие бывшие Венецианские острова от рук зловредных французов освободили. Жители островов и матерова берега бывшие венецианские владения греки столь великую приверженность имеют к государю императору нашему, никак не можно описать оной. Едва я только успокаиваю их, не хотят ничего общего иметь с турками, генерально в присутствии турок кричат: «Никакого правления мы не хотим, кроме русских, государь наш император Павел Петрович. Не хотим никого над собою правителем, кроме русских». Политические обстоятельства понудили меня уговаривать их всячески, что государи наши императоры послали нас единственно освободить вас от зловредных французов и сделать вольными на прежних правах до воспоследующей высочайшей конфирмации; ежели сим успокаиваю я их, так только имеют они ту надежду, что на будущее время непременно останутся под Россиею, а что воспоследует, знаю, что политические обстоятельства сего не дозволят, но как эти бедные люди после останутся, не знаю, на каких правах мы узакониваем их теперь и доставляем спокойствие; обо всем его императорскому величеству от меня донесено и всеподданнейше представлено, а затем следует высочайшая монаршая воля и благоволение…»

Укрепления Корфу представляли собой передовой образец военно-инженерной мысли того времени и сравнивались лишь с укреплениями Мальты и Гибралтара. Биограф адмирала Ушакова Р. Скаловский дал следующее описание этих твердынь: они «…могли вместить в себе от 10 до 15 тысяч гарнизона и с такими оборонительными способами не иначе могли быть взяты как только голодом и жаждою. Укрепления Корфу… состояли собственно из 5 крепостей… Старая крепость, расположенная на высоком берегу, преимущественно обстреливала морской берег; она отделялась площадью и весьма глубоким и широким водяным рвом, который делал ее островом; вход в нее был через подъемный мост. Каменный и утесистый мыс этот, подымающийся над поверхностью моря на 30 сажен, имеет 2 возвышенности; на одной из них находилась цитадель Сан-Анжело, составлявшая последнее убежище ретирующемуся гарнизону. Западная сторона крепости направляла также выстрелы свои на город, осаждающие должны были встречать преграду на каждом шагу; глубокие рвы и валы отделяли одно укрепление от другого; пороховые погреба и магазины иссечены в горе; казармы и другие крепостные здания сообщались между собой тесными путями, также высеченными внутри горы… С береговой стороны город был обнесен двумя валами и сухим рвом и примыкал к новой крепости, составлявшей главную его защиту… Новая крепость… построенная по другую сторону горы на весьма крутой скале, установлена была пушками большого калибра и состояла из трех отдельных укреплений… Она обнесена была толстыми и чрезвычайно высокими каменными стенами, и из города входили в нее через подземелье; такие же подземные хода были из нее в поле и в загородные укрепления. Тут еще в большем размере повсюду встречались глубокие рвы и подземелья, огромные своды, переходы, таинственные лестницы, высеченные внутри горы, казематы и бастионы, устроенные одни над другим». Добавим к этому, что с началом блокадных действий французы многие подземные галереи Новой крепости еще и заминировали. Описание В.Л. Снегирева дополняет вышеприведенное касательно трех наружных фортов (Авраама, св. Рока и Сальвадора (Спасителя), которые имели такую особенность: «Все перечисленные укрепления были расположены так, что противник, овладев одним из них, неминуемо попадал под обстрел других».

Пока адмирал Ушаков был на Кефалонии и Санта-Мавре, капитан И.А. Селивачев уже вовсю действовал на Корфу. Выписка из исторического журнала Ф.Ф. Ушакова гласит: «Отправляясь на Занте со вверенным ему отрядом, (Селивачев) продолжал свое плаванье в означенную экспедицию при переменных маловетриях и 24 числа того же месяца прибыл в Корфу. Он немедленно отрядил корабль «Богоявление» с двумя турецкими фрегатами к занятию Северного пролива, а сам с остальными судами занимал Южный. Из эскадры французской, состоящей под сильной защитою крепости острова Видо, двух кораблей, одного фрегата и из протчих разных судов, из коих корабль 74‐пушечный «Женерос», обшитый медью, с сильной артиллериею, по легкости своей в ходу неоднократно снимаясь с якоря, при способных для его ветрах и, не отделяясь далеко от крепости, лавировал. Оный корабль 27 числа подошел к отделению капитана Селивачева, и из дальней дистанции имел сражение с кораблем «Захарии и Елисаветы» и 29 числа двоекратно с кораблем «Богоявлением» навсегда был прогнан с некоторым повреждением; на корабле «Богоявлении» пробита была ядром бизань-мачта, а более повреждениев и убитых не было; на французском корабле сделано несколько пробоин и корма разбита. 31 октября прибыли к подкреплению его отряда корабль «Троица» и турецкий фрегат, коих он назначил к Северному проходу; находясь до прибытия соединенных эскадр со всем его отрядом под парусами около означенных проходов, сходно с данным ему предписанием от главнокомандующего, пойманы до прибытия соединенных эскадр судами его отряда разбойническое судно о 18 пушках со сто человеками разных наций и другие суда купеческие с подозрительными товарами» – позднее это судно войдет в строй русского флота под наименованием «Макарий».

Интересные подробности мы видим в рапорте самого Селиванова Ушакову от 1 ноября: «С вверенными мне судами 24 числа прибыл я к Корфу и увидел под городом французский семидесятый (так в документе; то есть 70‐пушечный «Женеро». – Е.С.) корабль, совсем вооруженный, а другой шестидесятый корабль невооруженный (60‐пушечный «Леандр», захваченный французским «Женеро» у англичан 18 августа 1798 г.; оба корабля ранее участвовали в битве при Абукире 1–3 августа; «Женеро» был одним из немногих уцелевших, и потом перехватил шедший в Кадис с депешами Нельсона «Леандр», сдавшийся после 6,5‐часового боя; после взятия Корфу Ушаковым возвращен англичанам. – Е.С.) кои его ныне стараются вооружить; только и не имеет он фор-стеньги; также видно, что его и починивают. Сверх сих сил 32‐пушечный фрегат («Брюн». – Е.С.), два бомбардирских и до десяти галер и шебек, кои все готовы. По прибытии моем я высадил на берег священника, бывшего со мною для отвоза, и с ним здешнего жителя лоцмана; на другой же день посетили меня дворянство, священные чины и старшины, которые оказали порадование и усердие к нам, а всего паче просят, чтоб турок в десант не высаживали, обещаясь с своей стороны от 10 до 15 тысяч человек поставить в ружье и быть в нашем повиновении, и после онаго всякий день присылают жителей и ожидают вашего превосходительства, а между тем уведомляют о происшествиях. Также ими взяты и доставлены ко мне: французский солдат, стоявший в карауле у соляных озер, и славянин, употребленный французами для шпионства. По словам их французы заперлись в крепости: сами оттуда не выходят, к себе позволяют ходить, но назад не выпускают. Я решился послать по приходе сюда капитан-лейтенанта Шостака в крепость спросить, нет ли у них намерения сдаться; которого с завязанными глазами ввели в крепость, в огромный зал, наполненный генералами и старшинами французскими, кои приняли его с великим учтивством и на требование отвечали, что еще не видят, кому бы сдаться, и удивляются, что сего от них требуют; но при всем том угощали его обеденным столом, пили за его здоровье и после пригласили в театр и на ужин. Ветр был крепкий, так что выехать нельзя было, и потому капитан-лейтенант Шостак согласился принять их учтивость; равно и на шлюбке нашей матрозы были накормлены. Капитан французского корабля великий рискун: как скоро есть ветер, то снимается и ходит под парусами, стараясь напасть на какое-нибудь судно; издали ходит очень хорошо, пушки большого калибра и весьма далеко берут; в близость не подходит, а на своем выстреле старается палить, а если чуть к нему приблизился, то и бежать под крепость. Жители уведомляют, что он ожидает шестидесятного английскаго корабля, чтобы вместе со всеми своими судами бежать. Хотя от вашего превосходительства и было приказание отрядить половину эскадры в крейсерство, и я приказал Алексиано, но, посоветовавшись с капитаном Поскочиным и рассмотря обстоятельство и большое количество французских судов, положил лучше стеречь их, чтобы не ушли, ибо таковое количество судов есть изрядный приз, а когда Алексиано очистит узкий пролив, то нам по пространству моря и по легкости в ходу их никак не догнать, а корабль турецкого паши нам никакой помощи не обещает: по большей части прячется за нас или держится в отделенности, дабы в случае нужды быть безопасну, и потому оставил с собою корабль «Троицу», а их суда нам ненадежная помощь. Нужно, ваше превосходительство, поскорее ваше присутствие, дабы ободрить жителей и взять сильную блокаду, а я надеюсь, хотя крейсеров и не послали, жители по усердию к нам не допустят сделать высадку, а сюда мы уже не пропустим. Итак, надеемся быть от стороны Анконы в безопасности. Если же, ваше превосходительство, сами скоро быть не можете, то не соизволите ли прислать сюда корабль и фрегат для усиления обоих проходов. Впрочем во ожидании вашего повеления с истинным высокопочтением и проч.».

Ушаков писал Томаре 10 ноября: «Мы с соединенный эскадрами на сих днях пришли в Корфу и теперь подходим ближе к крепости, намерены атаковать напервые остров Видо и будем стараться взять его десантом, а затем действия наши располагать будем по случаям обстоятельств, как удобнее окажется; островские жители у меня были и с радостию нас принимают и помогать нам будут. В крепости и на острове Видо считают французов с присовокуплением разных людей три тысячи человек, на французском корабле 74‐пушечном – восемьсот, на другом, пленном от англичан 60‐пушечном – неполный комплект, на фрегате, на двух бомбардирских, на нескольких шебеках и разных судах, под крепостию находящихся, комплект неполный, а на других и совсем нет. Хотя один полк русских солдат был бы со мною, то при помочи жителей надеялся бы я Корфу взять непременно; будем стараться и теперь, но каковы будут успехи в рассуждении чрезвычайно сильной крепости и немалого гарнизона, в победе и взятие оной увериться еще нельзя, ибо снарядов и провианта [французы] имеют много. Жители островские убедительно просят меня, чтобы других войск, кроме наших, никаких не употреблять, особо боятся они войск Али-паши, как сущего их разорения, говорят, ежели они будут, то все жители будут защищать крепость и французов в защищение себя от разорения. А с нами все поголовно обещаются быть с охотою».

По прибытии русского флота французы подвергли город основательному разорению перед тем, как «затвориться» в крепостях, так что очевидец отозвался о городе в таком состоянии – «пустыня с развалинами»; также враги оставили островок Лазаретто с незавершенными работами по возведению артиллерийской батареи и 7 брошенными пушками; Ушаков велел работы завершить. Было занято «адмиралтейство» – согласно историческому журналу, «…именуемый порт Гуино, в коем найдено было два корабля и один фрегат ветхие, затопшие по верхнюю палубу, и один корабль венецианский же, состоящий подле киленбанка, но и оной по ветхости своей оказался к службе неспособным». Крепости Корфу и островка Видо были окружены флотом, ставшим на якоря «полукружием». Южный проход охраняли линкоры «Захарий и Елисавет», «Святая Троица», фрегат «Григорий Великия Армении» и турецкий линкор; северный – линкор «Богоявление», фрегат «Счастливый» и два турецких линкора, причем корабли, назначенные к охране южного прохода, порой ходили в крейсерство в северный. Для наблюдения за всем происходящим установили маяк. 12 ноября «Женеро» напал на русские корабли: «12 числа при умеренном ветре от юга французский корабль «Женерос» снялся с якоря и, подошел по южную сторону крепостей к нашему отделению, к кораблю «Троице», имел с ним сражение, в сие время корабль «Захарий и Елисавет» случился под ветром, и старался также к нему приближиться, но французский корабль, поставя все паруса, пошел на ветр и возвратился к крепостям, а оттоль весьма в дальней дистанции подошел к кораблю «Павлу», приготовившемуся шпрингом, имели между собою небольшое сражение, дистанция столь была далека, что большие пушки не могли инако доставать, как навесными выстрелами. С корабля «Павла» артиллерия действовала исправно и весьма превосходным числом, французской корабль, почувствовав сие превосходство, тотчас оборотился чрез оверштаг и ушел под крепость; на нем сделаны повреждения, разбита кормовая галлерея, сбит гик, с которым флаг опустился на низ, также известно, сделано было несколько пробоин в борте и убито 8 человек, а на корабле «Павле» повреждения никакого не было, кроме перебитых фор-марса-драйреп и несколько пробегающих снастей. На корабле «Троице» пробита была только ядром бизань-мачта. Во все сие время сигналом велено было от главнокомандующего кораблю «Магдалине», фрегату «Николаю», судну «Панагии Апотуменгане», турецкому фрегату и корвету лавировать около флота, а по отходе французского корабля под крепости стали на якорь».

13 ноября Ушаков посылает на Корфу первый десант под командованием капитана Кикина: «Посылаю я на матерой берег десант под вашим начальством: 100 человек гренадер и мушкетер еще с одним офицером и пристойным числом урядников, вожатым при вас будет один из старшин деревни Мандукио Димитрий Агитофарза; там сберутся к вам под вашу команду множество жителей и время от времени прибавляться и соединяться с вами будут, извольте идти берегом, где они вам показывать будут к стороне крепостного строения. Столько, сколько возможно будет, действовать без опасности секретно. Вам напоминаю, покажите такой вид, чтобы неприятель щитал вас в великом числе, и так наводите ему страх, чтобы он из отдаленных укреплениев бежал бы внутрь крепости. А вы, воспользуясь благополучной минутою, может быть, что возможете отбить, случится что-либо и важное можете сделать; все жители острова к нам весьма преданы и будут они сами стараться все сделать и ухватить, что только возможно; но за всем тем будьте осторожны и осмотрительны, не вдавайтесь в великую опасность, а все то делайте, что усмотрите возможным. Впрочем полагаю все на ваше благоразумие, исполните как есть долг закона, все полезное к службе и пользе государевой». К 15-му числу батарея из двух «единорогов», гаубицы, двух мортир и 4 полевых пушек, несмотря на противодействие французов, была установлена и начала обстрел крепостей, в первую очередь – форта Авраам, прикрывавшего подступ к Новой крепости.

15 ноября Ушаков пишет Али-паше, чтоб тот, согласно договоренности с Кадыром-беем, прислал бы для осаждающих Корфу продовольствие, с каковой целью послал к албанцу гардемарина (из греков) Мавра Михайли. Узнав, что жители деревни Горицы выступили совместно с французами, адмирал усовестил их, но при этом постращал и Али-пашой, и своими крутыми мерами: «Имеем мы на матером берегу Али-пашу с сорока тысячами албанцев; ежели жители здешние не соединились бы со мною, все эти войска с Али-пашою будут сюда. Деревню Горицу тотчас обращу я в пепел и жителей оной, ежели не последуют моему приказанию, накажу бесподобно». Также адмирал наказывает поторопиться Сенявину и Влито прибыть на Корфу со своими кораблями; сам он 15-го числа стоял «…с кораблем по северную сторону крепости за островком Видо, подле Лазаретного островка, недалеко от адмиралтейства». 17-го числа Ушаков пишет Кадыру-бею об инциденте: «Вчерашнюю ночь на батарее при десанте один турка выстрелом из пистолета по злобе своей умышленно убил одного российского канонира и сам с батареи бежал. Кто же такой оный турка, прочие находящиеся на батарее его знают. Прошу ваше превосходительство повелеть его отыскать и наказать по закону, как следует за смертное убивство, дабы таковым примером отвратить на будущее время всякое злодеяние».

Деревня Горица образумилась, и 17 ноября Ушаков дает ордер лейтенанту М.И. Ратманову и инженеру Маркети с Санта-Мавры устроить там при храме св. Пантелеимона артиллерийскую батарею из гаубицы и двух полевых пушек, взяв людей и орудия со «Святого Павла» и «Святой Троицы». Батарея начала действовать 20-го числа. Французы в числе 600 человек сделали вылазку, при которой 1 500 корфиотов доблестно… бежали, оставив русских одних; после доблестного сопротивления оставшиеся в живых 17 человек попали в плен (позднее 14 обменяны: еще двоих французы пока лечили, а одного, перешедшего к русским на Санта-Мавре инженера Маркати, прежде служившего у французов, расстреляли за измену). Ободренные успехами, французы в тот же день тысячью человек атаковали вторую батарею – Кикина. Корфиоты вновь бежали, атаку отражали 310 русских, 100 турок и 30 албанцев. Мужественно сражаясь до вечера, они пошли в штыковую атаку и опрокинули французов – а там и подкрепление подошло; французы оставили сотню своих трупов, включая «шефа батальона». Пали 31 русский воин, многие, включая Кикина, ранены. Однако более французы на батарею не нападали.

Из писем адмирала от 20 ноября узнаем подробности о ходе осады и, главное, об отношениях к русским и совместных с ними действиях жителей Корфу: «Гавань и порт острова Корфу в наших руках, но крепости с сильным гарнизоном и при нескольких кораблях французских, также и ожидаемый десант из Анконы препятствуют, и нельзя теперь в скорости приступить к исправлению кораблей в здешнем месте». «Все прежде бывшие венецианские острова от рук зловредных французов нами освобождены, крепости взяты и состоят в наших руках, обыватели островов и освобожденного также от французов румельского берега все наисовершенно к нам преданы, один только остров Корфу остается не освобожденным еще от французов, который содержится эскадрами нашими в тесной блокаде; по сие время успел я обратить к себе обывателей всего острова Корфу, которые наиусерднейшим желанием соединились с нами и действуют на сухом пути против крепости. Французы не только город Корфу, обложенный крепостями, но и ближние деревни, подле крепостей состоящие, ограбили и отняли все от оных обывателей, забрали в крепость и на корабли; оставалась только не ограбленная в близости крепостей деревня Горицы, жители оной от робости своей соединились с французами, но я и их ласковостями привлек к себе, и теперь соединились они с нами, пренебрегая все свое имение, сколько успели из домов вынести, а остальное собственное свое все истребили, чтобы не досталось в руки французам. В защищение всех их от ежедневной делающейся вылазки из крепостей французских, устроил я на берегу против крепостей на выгодных местах батареи и начинаю действия со оных при помощи высаженного на берег с эскадр наших десанта, из экипажа корабельного состоящего, и вместе также действуют в общую защиту и нападения с нами обыватели островские». Адмирал отмечает сложность задачи: «Крепости Корфу при весьма выгодном и неудобном к приступу местоположении чрезвычайно укреплены и снабжены большою и весьма превосходною артиллериею – пушками, мортирами и гаубицами, гарнизону в крепостях, кроме корабельного экипажа, считают до трех тысяч пятисот человек. Мы не имеем с собою десантного войска, все крепости островские осаждены были и взяты нами одними корабельными служителями, то ж и крепости Корфу блокируем кораблями и десант со оных высажен на берег и с корабельного же экипажа, равно и орудия противу крепостей употребляем только корабельные, которые не имеют той способности, какой бы ожидать должно от осадной артиллерии. При таковых затруднениях сильные крепости и с достаточным числом гарнизона почти нельзя инако взять, как только тесной блокадою и недопущением в крепости провианта; со всем тем устраиваем мы на берегу сильные батареи, которые могут действовать хорошо в крепости, а по взятье острова Видо сильные батареи, также устроенные на оном, будут действительны». При этом Ушакова все более начинают беспокоить (не без английских интриг), чтоб он вмешался вооруженной силой в итальянские дела (зачистка от французов владений свергнутого и плененного ими папы римского Пия VI (1717–1799 гг., на кафедре с 1775 г.), умершего в плену во Франции, и начавшаяся их война с Неаполитанским королевством), однако он сосредоточен на Корфу. Вообще, политическая «каша» в то время заварилась исключительная; как тонко подметил К. Валишевский: «Гений Питта (английского премьер-министра Уильяма Питта-младшего (1759–1806 гг.). – Е.С.) осуществлял здесь одну из самых странных комбинаций, когда-либо встречавшихся в истории: войска православного царя, соединенные с солдатами преемника Магомета, должны были трудиться над возвращением главе католичества областей, отнятых у него старшей дочерью его Церкви!»

22 ноября к Корфу подошли турецкий линкор и сенявинские линкор «Святой Петр» и фрегаты «Навархия» и «Сошествие Святаго Духа».

26 ноября адмирал торопил Али-пашу насчет поставки провианта; вместе с тем продолжаются заботы по налаживанию благоустройства и правления на освобожденных от французов островах, что будет видно и далее; в тот день он давал указания о необходимости беспристрастного расследования на острове Занте действий лиц, заподозренных в коллаборационизме с французами. 30-го числа Ушаков поставил лейтенанта Влито крейсировать на южной стороне крепостей Корфу, чтоб пресечь доставку провианта. Выясняется, что французские провокаторы (напр., некий Фанинсей) сеют среди корфиотов рознь и враждебность к союзникам. Вражеский корабль «Женеро» действует весьма активно, что отражено в историческом журнале: «Находящийся между крепостью и островом Видо корабль «Женерос» при всяком для него попутном ветре вступал под паруса, стараясь перехватить малые суда, шедшие к соединенным эскадрам, избирая тож удачной случай уйти, но судами нашими, лавирующими около крепостей и острова Видо, то ж и в обоих проходах отражаем был всегда под крепость». 30 ноября «Святая Ирина» послана «…по южную сторону крепостей Корфу для воспрепятствования выходящим неприятелям из крепости для молотия муки в около лежащие мельницы».

1 декабря Ушаков вынужден отдать приказ капитан-лейтенанту Белле о доставке на остров албанских головорезов (более 2 000 человек, выделенных Али-пашой, которыми командовал Мустафа-паша): «Я посылаю к вам из здешних обывателей Ивана Бицилии, извольте с фрегатом «Счастливым», взяв один из турецких фрегатов, следовать в Химару или поблизости с того места, где находятся собранные войска Мустафы-паши, которые посылаются к нам для атаки Корфу, заберите их на два фрегата, сколько возможно, словом сказать, нагрузите ими оба фрегата, требуйте, чтобы с ними была провизия, и доставьте их сюда ко мне, но дела мои столь нужны, что и часа одного пропускать не надобно. День и ночь трудитесь беспрерывно исполнять скорее и ни одной минуты напрасно не замедлить. Крайне мне люди нужны, как можно скорее…» Был наготове и другой контингент албанцев, под командованием Ибрагима-паши, который адмирал тоже просил Али-пашу как можно скорее отправить на Корфу. 2 декабря пришлось потребовать и от Кадыра-бея обещанных султаном войск или хотя бы «подстегнуть» Али-пашу: «…Вы имеете от Блистательной Порты Оттоманской повеление, от кого именно требовать вам войска для таковых надобностей, потому и повторяю письменно просьбу мою вашему превосходительству, чтобы вы, ни малейше не умедля, истребовали от пашей войска, как вам предписано фирманом; за неприсылкою от них долгое время пропущено понапрасну и в великий вред, в сие время французы беспрестанно раззоряют деревни, грабят и обирают из их крепости провизию и всякие богатства и крепости укрепляют бесподобно; ежели еще несколько времени будет пропущено, то очевидная опасность настоит, что крепости Корфу взять будет невозможно». Тому же адресату того же числа: «Провизия же на эскадре минувшего ноября месяца в последних числах, сколько ее по приходу состояло, вся без остатка вышла в расход, служители терпят крайнюю нужду и настоит опасность терпеть голод и бедствие от оного; последнею экономиею теперь только питаются. Повторяю многократную просьбу мою о посылке судов за провизиею во все места, где ее достать можно, а особо в Морею». Выходом явилось приобретение Ушаковым свежего говяжьего мяса у корфиотов, расходы же он переложил на Кадыра-бея в счет обещанных, но так и не получаемых султанских поставок. 3-го числа была стычка корфиотов с уже имеющимися на острове албанцами, чего все так и опасались. 7 декабря Ушаков вновь вынужден писать Али-паше насчет присылки войск под командованием его сыновей – Мухтара-паши и Вали-паши, а 8‐го – морейскому губернатору о присылке провизии, прося напомнить постащикам, что за неисполнение «…Блистательная Порта и его султанское величество непременно сделают строгое взыскание жестоким штрафом», а также Али-паше и Шукри-эфенди (снабженцу от султана); 9 декабря к эскадре присоединились фрегаты А. Сорокина «Святой Михаил» и «Богоматерь Казанская», некогда отправленные к Родосу. Периодически, как, например, 12-го числа, Ушаков посылает письма Нельсону с уведомлением о ходе блокады Корфу. Привезенная из Севастополя на «Святой Ирине» солонина оказалась тухлой и с червями – ну да Федор Федорович – не капитан Голиков с «Потемкина», червями матросов потчевать не стал; снова идут призывы адмирала о посылке продовольствия и войск, которые словно никто и слышать не желает в отчаянии он пишет и царю (18 декабря), прибавляя вопрос о невыплаченном жалованье. В письме адмиралу Г.Г. Кушелеву того же числа Ушаков с прискорбием отмечает: «Кажется, по видимости большею частию жители моим к ним благоприятством и уверительностями довольны, но за всем тем во множестве отделяются уже от нас и в действия против неприятеля с нами не входят под видом, что находясь в своих домах, сберегают свое имение, дабы албанцы их не разграбили, а особо никак не могут они видеть, сносить и терпеть албанцев Али-паши, чрез которых ежеминутно ожидаю я великого разврата и беспокойствия, но за неприсылкою еще войск от других пашей крайняя необходимость заставляет и их принимать, хотя то с великою осторожностию и опасностями, а при том, чтобы избежать сетования сего беспокойного паши и при колеблемом его состоянии, чтобы удержать его несколько в границах благопристойности, я полагаю, естьли бы он нас и сил наших не опасался, давно что-нибудь предпринял бы он неприятное, но при бытности нашей здесь по тонкости его хитростей видимостию только одною старался быть со мною в дружбе, хотя то чистосердечно я обхожусь с ним с таковым же желанием оказывать ему угодности, сколько возможно, и предосторожностями удерживать его от предприимчивоетей, мною замечаемых. Он, узнав, что замыслы его разгласились и сделались сведомы, старается себя переменить и оказать себя усердным, ревностным и послушным во всем том, чего мы пожелаем, на письмах и на словах он весьма учтив и приятель на все, что говорит и пишет, почти вовсе ничего не исполняет, всякое дело нужное длит в продолжение беспрерывное, только обсылкою и переговорами…» Адмирал решает нанять «других» албанцев – «почел я взять ко мне на эскадру из острова Св. Мавры из Парги и из мест, поблизости там находящихся, албанцев отборных из лучших храбрых людей до 250 человек наймом, плата каждому по 10 пиастров на месяц и при эскадре довольствовать морским провиантом с нашими служителями, которых я и употребляю вместе с присланными от Мустафы-паши албанцами на нашей батарее на берегу в помощь нашим войскам, их же с прочими, которые благонадежнее, употреблю к высадке на острове Видо для штурмования и взятия оного и на прочие предприятия при взятье крепостей. А как я на зарплату оным албанцам денег не имею и почитаю, что они должны быть довольствованы кочтом Блистательной Порты…» Али-паша продолжает «мутить воду», требовать за помощь ни много ни мало половину французских пушек, которые будут захвачены, и все мелкие французские суда (переговорщик Метакса пишет: «Много стоило мне труда дать ему уразуметь, что такового обещания не в силах дать ни сам султан Селим, потому что союзники почитают все Ионические острова не покоренною добычею, но землями исторгнутыми токмо от владений французов, и в коих все до последней пушки должно оставаться неприкосновенным»); и Ушаков вынужден, как он писал Павлу, послать «…при письме моем к нему в подарок в знак благоволения вашего императорского величества табакерку с бриллиантами в тысячу двести рублей, дабы его тем более убедить и привлечь к справедливому с нами расположению. Все оное принято от него с великой учтивостию и уверением о благоприятстве, но и после того ни мало на самом деле не заметно, дела наши и успехи противу неприятеля по недостатку войск приостановились, и, как кажется, по обстоятельствам он сему причиною с месяц уже времени… письма Али-паши при взятии крепости Св. Мавры, отобранные мною с прочими бумагами от французов, объясняют дружескую его переписку с французами: в некоторых письмах объясняет, что он всегда французам был друг и никогда противо их не был, нас называет великими их неприятелями и советами своими поощряет их, чтобы крепость Св. Мавры защищали они, как возможно; в тех же письмах видна переписка его и с французским генералом Шабо, в Корфу находящимся, и ныне многие говорят, что он в Корфу с французами имеет свою переписку; таковые обстоятельства без достаточных доказательств, хотя не можно почесть совсем за верно, но понуждают иметь сомнение и осторожность». Более того, несмотря на острейшую необходимость в пеших войсках, Ушаков, справедливо полагая, что Али-паша и сам вполне мог бы захватить Корфу для себя, доносит царю о следующей мере противодействия – не допускать на остров все войско непокорного турецкого вассала, а ограничиться третью: «Посоветовавшись мы с Кадыр-беем, в предосторожность полагаем войск от Али-паши взять одну треть, а две части от других пашей, что и было бы сходственно с предписаниями от Блистательной Порты, но как войски Ибраим-пашей авлонского и скутарского состоят далее, нежели войска Али-паши, и в скорости достаточное число от них в присылку получить неуповательно, потому полагаю и просили, чтобы Али-паша к находящимся здесь войскам его прислал с своим сыном на теперешний случай сколько следует в дополнение до трех тысяч, да от Ибраим-паши авлонского надеемся также прислано будет три тысячи. Со оными до присылки прочих производить наши действия атакою крепостей Корфу со стороны берега, также стараться овладеть весьма укрепленным островом Видо и во всех местах сделать сильные батареи и со оных принуждать крепость к сдаче, по крайней мере на капитуляцию». То есть, переводя придумку адмирала на более современные понятия, он фактически предлагает взять сына Али-паши в качестве заложника.

В отличие от своего двуличного начальника, постепенно прибывающие на остров албанцы зарекомендовали себя хорошо, что адмирал отметил в рапорте царю: «Албанцев здесь находится с капитаном Киркою вольных 30, Мустафы-паши 250 и в разные времена присланных от Али-паши собралось по сие число до полутора тысяч человек, из оных первые содержат караул на нашей батарее, а прочие расположились в близости около крепости Корфу, и когда французы выходят из крепости, чтобы еще делать грабеж из состоящих под пушечными выстрелами деревень, оные албанцы часто имеют с ними небольшие сражения, а третьего числа декабря с вылазкою французов турки и албанцы имели жестокий бой и французы прогнаны в крепость с уроном не менее как до пятидесяти человек убитых, также и несколько унесено ими в крепость раненых, и после сего французы, хотя выходят для поисков потребностей в деревнях, но албанцами часто бывают прогнаты, о чем вашему императорскому величеству сим всеподданнейше доношу». 22 декабря следуют новые просьбы к туркам о присылке продовольствия и войск.

25-го числа к крепости прорвалась французская бригантина – по рапорту лейтенанта Влито со «Святой Ириной», она, не неся флага, в начале 5‐го часа пополудни вступила в перестрелку с линкором «Захарий и Елисавет», фрегат «Григорий Великия Армении» вместе с линкором пустился за врагом вдогонку; от крепости вышли французские линкор и галера, и после перестрелки с участием «Святой Ирины», трофейной шебеки «Макарий» и крепостных орудий, бригантина прошла к осажденным, за что Влито получил от адмирала выговор. Получил выговор и командир «Григория» Шостак – за то, что подвел свой фрегат под картечный огонь крепости, и отправил его на конвоирование столь нужной воинам албанской пшеницы. Во избежание подобных случаев Ушаков послал в северный пролив дополнительно фрегат «Сошествие Святаго Духа», а в южный – фрегаты Сорокина; контроль за северным проливом из-за того же случая был передан от Селивачева Сенявину. Чего греха таить, между двумя великими флотоводцами отношения всегда были более чем прохладные, но, к чести обоих, личная неприязнь никогда не переносилась на дела службы, и Федор Федорович своего ретивого подчиненного не «затирал», как вообще это свойственно недальновидному (а вернее, тупому) начальству. Е.В. Тарле пишет в своей работе «Экспедиция адмирала Сенявина в Средиземное море (1805–1807)» в главе «Сенявин и Ушаков»: «У обоих характер был вспыльчивый. Но благородство, доброта, бескорыстный патриотизм, львиная храбрость были свойственны им обоим, и ссора между ними не могла быть (и не была) сколько-нибудь серьезной». «Он отличный офицер, – характеризовал Сенявина Ушаков, – и во всех обстоятельствах может с честию быть моим преемником в предводительствовании флотом». Н.Д. Бантыш-Каменский пишет: «Доказательством благородной, чуждой зависти души Ушакова служит следующий анекдот (по дореволюционной терминологии – реальный случай, далеко не всегда носивший смешной или забавный характер. – Е.С.). Адмирал Сенявин в бытность свою на Черном море штаб-офицером навлек на себя неудовольствие Ушакова и потом совершенно лишился его расположения, так что иногда доходило до формальных жалоб со стороны последнего. В 1805 г., когда Ушаков находился в Петербурге, кто-то сказал ему, что в Кронштадте снаряжается эскадра для отправления в Средиземное море, но что еще не известно, кто будет ею начальствовать. «Я не люблю, не терплю Сенявина, – отвечал Ушаков, – но если б зависело от меня, то избрал бы к тому одного его». Рассказывают, будто бы этот же самый ответ дал он и одной особе, посланной от императора Александра спросить его мнения о выборе ему преемника, и что именно вследствие такого ответа последовало назначение Сенявина» (о действиях Сенявина в Средиземном море – см. в заключении книги). (Символично, что в конце XIX в. имена Ушакова и Сенявина получат два броненосца береговой обороны; оба отправятся к Цусиме, и первый вновь обессмертит имя великого флотоводца доблестной гибелью в неравном бою, в то время как второй еще долго – до 1936 г. – будет искупать службой во флоте японского микадо ошибки бездарного Николая Кровавого, решившего из мести за полученный удар саблей от японского полицейского «воевнуть» с японцами, и не менее бездарного русского флотского руководства, вручившего адмиралу Рожественскому, и без того звезд с неба не особо хватавшему (разве что только орденские), «картонный меч»).

Тем временем 30 декабря к Корфу прибыл контр-адмирал Павел Васильевич Пустошкин с 74‐пушечными линкорами «Святой Михаил» (капитан Иван Осипович Салтанов, 1764–1809 гг.) и «Симеон и Анна» (капитан Константин Степанович Леонтович,? – 1811 г.). Под самый Новый год, 31 декабря, посланник Томара «обрадовал» Ушакова следующей «конфиденцией»: «На сих днях отзывался мне коммодор Сидней Смит, что адмирал Нельсон пишет к вашему превосходительству, дабы на подкрепление сухопутных сил, под предводительством наследного принца его величества короля обеих Сицилии и генерала Колли к Анконе отправленных, оставя ваше превосходительство блокаду острова Корфу, туда же с эскадрою, вам вверенною, на вящее стеснение Анконы отправились и обложили оную с морской стороны. На случай, естли б ваше превосходительство от адмирала Нельсона таковой отзыв уже получили, то я покорно прошу ни под каким видом с турецкой эскадрой не расставаться и блокады крепости в Корфу одним туркам не оставлять, и как в Анконе находятся только три военных корабля, из прежде бывших венецких, и что нигде на Средиземном море не существует эскадры французской, то в удовлетворение требования лорда Нельсона, отправя к Анконе по расчислению вашему довольно сильный отряд, самому вам главного пункта предприятий ваших – покорения крепости в острове Корфу из виду терять не следует, и предприятие войск неапольских на Анкону паче вам способствовать будет отнятием последней надежды противного вам гарнизона получить откуда-либо помощь». 2 января адмирал занимается указаниями по учреждению судопроизводства на острове Цериго. 3 января 1799 г. адмирал Ушаков отправил Пустошкина в крейсерство за северный пролив Корфу, к острову Фано (ожидался прорыв вражеских подкреплений из Анконы – сильной военно-морской базы на Адриатическом побережье Италии, захваченной Наполеоном), придав 4 фрегата – два турецких и из наших – «Казанскую Богородицу» и «Счастливого». 6 января Ушакова информируют о бегстве неаполитанского короля Фердинанда IV (1751–1825 гг., правил с 1759 г.) из Неаполя на Сицилию, что ничего, кроме новых для адмирала неуместных распоряжений «свыше», вызвать, разумеется, не может. Интересно, что албанцы и турки, голодая на Корфу, оказались вовсе не такими смиренными, как наши бедные ребята, и пригрозили оставить позиции за бескормицею, так что Ушаков, сообщая об этом Кадыру-бею 7 января, предлагал поделиться с ним мукой, ранее турками же русским доставленной. Али-паша в тот день получил от Ушакова серьезный выговор за неисполнение союзнических обязательств – подмогу подвозит по 10–30 человек, и даже пуль и пороху своим воинам не выделяет. Хитрец, возможно, разгадал истинный смысл прибытия на Корфу своего сына, Мухтара-паши, и посему даже отослал его куда подальше.

В связи с ухудшением «итальянских дел» 11 января адмирал был вынужден отослать отряд контр-адмирала Пустошкина к Италии с двойной задачей – крейсируя, перехватывать французские суда, а заодно и для отвоза двух французских принцесс – теток казненной королевы Марии-Антуанетты (1755–1793 гг.) – из Бриндизи, куда они бежали из Франции, в австрийские земли. Обстоятельства осады на этот день таковы в описании Ушакова: «Крепости Корфу эскадрой со всех мест мною блокированы и привоз провианта во оные тем прекращен, в крепостях весьма во многом чувствуют уже крайний недостаток и чрезвычайную дороговизну, но сдачею упорствуют. Десантных войск со мною нет, а одних морских служителей к штурмованию крепости недостаточно, да и остров Видо, весьма укрепленный и снабженный достаточным числом французских войск, нами еще не штурмован, я в подкрепление ожидал прибытия с контр-адмиралом Пустошкиным двух кораблей и в соединение прочих, а по приходе оных к эскадре потребовалась надобность, и господин контр-адмирал Пустошкин с означенной отделенной от меня эскадрою послан в устье Венецианского залива для крейсерства и ожидания встречи идущих из Анконы трех французских кораблей, с десантными войсками в Корфу посланными, другое отделение от эскадры находится в устье южной части пролива острова Корфу и Мапкорского берега, дабы каким-либо случаем оные три корабля с десантными войсками не прошли к крепостям чрез оную часть пролива, также и эскадра французская, здесь под крепостями состоящая, не могла бы отсель прорваться и уйти в соединение или в Анкону; с достальною частию соединенных эскадр нахожусь я и командующий турецкой эскадры Кадыр-бей по северной стороне крепостей Корфу против прежде бывшего Венецианского адмиралтейства; охраняем пролив северной стороны и свезенным на берег десантом с помощью нескольких албанцев и островских жителей ограждаем выход французов из крепости и стараемся изыскивать выгодные случаи ко взятию острова Видо, кораблей при крепостях находящихся и крепостей острова Корфу… При таковой раскомандировке эскадры, мне вверенной, не имея войск десантных, с малым количеством корабельных служителей и весьма при малой помощи от обывателей здешнего края, можно ли произвести что-либо поспешное…»

Из ордера Ушакова Сенявину от 11 января узнаем, во-первых, о той заботе, которую адмирал выказывал о защите местных жителей от французов, а во-вторых, об обманном использовании французским линкором турецкого флага: «Я слышал, что французы намереваются послать в Перамо вновь пришедшее к ним судно, бригантину и полу галеру; старайтесь ни под каким видом их туда не пускать, дабы они еще вновь деревень не разоряли и не запаслись бы оттоль провиантом и кто будет иметь сей отряд, тот должен сноситься с тутошными обывателями и с албанскими начальниками Али-паши и всевозможно французов ни до какой дерзости не допускать. Учредитесь вы о сем непременно и защищайте всю ту сторону… Уведомляю вас, что французский корабль «Женероз» в последний раз выходил из-под крепости ночью под турецким флагом; известите всех, в вашем отделении находящихся, чтобы таковым видом не обманулись и в рассуждение оного имейте всякую осмотрительность и предосторожность: какие для сего понадобятся сигналы, учредите еще вдобавок и раздайте к исполнению, кому что надлежит… Я располагаю сделать атаку на острове Видо и когда приготовлю к тому распоряжение, то вас уведомлю. Нужно вам будет тогда со всею эскадрою подойти ближе к нам, против острова Видо, дабы вы могли тогда же действовать с нами против острова и против корабля французского. Что к сему нужно будет, я о всем вас уведомлю».

15 января адмирал решает вопросы о соблюдении законности и справедливости при конфискации имущества жителей островов, оказывавших содействие французам. Обдумывая взятие крепостей через взламывание обороны острова Видо, Ушаков пеняет Кадыру-бею, что Али-паша так и не прислал требуемого количества пехоты; при этом выясняется, что то ли адмирал в свое время перехвалил албанцев перед царем, то ли они начали относиться к своей службе спустя рукава, однако ж читаем: «Я приказывал им расположиться поблизости крепости в удобных местах, чтобы из оной запретить выход французам и всякую коммуникацию с жителями, грабеж и привоз провианта, но все оные албанцы и особливо Али-паши на сие не выполняют то полезное им приказание, отделились от крепости и расположились в деревнях столь далеко, что в три часа оттудова поспевать не могут, следовательно вместо помощи наносят нам только вред и отягощают понапрасну жителей, которые вместо того, что прежде нам помогали, теперь караулят и берегут свои дома от албанцев. Причем французы, имея свободу, выходят из крепости и беспрепятственно берут всякую зелень, даже ловят скотину и угоняют в крепость и грабят дома. Прошу ваше превосходительство приказать всем албанцам, а особо Али-пашинским, расположиться ближе к крепости, к деревне Горицы Страция и в прочие места таким образом, чтобы с той стороны крепости окружали оную со всех мест, выход из оной и всякий грабеж воспрепятствовали бы и без того мы от них никакой помощи иметь не будем. Как же скоро эскадра, от меня посланная в Венецианской залив, оттоль возвратится, тогда нечем производить наши действия, ибо теперь вся эскадра, под моим начальством состоящая, разделена и находится в отделениях в разных местах, а с кораблей со мной теперь находящиеся войска солдатской команды находятся на батарее, потому для новых устроениев поблизости меня здесь войск достаточно не имею, но ежели ваше превосходительство сделает мне вспоможение избрать отборных войск из албанцев до 1000 человек самых лучших и храбрых людей и присовокупит несколько с вашей эскадры, тогда можно будет начать известные вам наши предприятия». Вместе с тем продолжаются указания по гражданскому обустройству освобожденных островов – например, касательно Санта-Мавры и Итаки – родины Одиссея, по образцу Занте, с выбором 12 местных судей – «6 из города и по 3 из двух деревень»; при этом препровождался следующий присяжный лист для проведения выборов: «ПРИСЯГА. Мы, назначенные к настоящему избранию и баллотированию судей, клянемся всемогущим Богом и пред святым Его Евангелием в том, что мы выбор сей и баллотирования производить будем по сущей справедливости, никому не маня и не посягая ни для дружбы или сильности, ни подарков или дачей, ниже страха ради, ни для зависти и корысти, но единственно для пользы и спокойствия общественного избирать будем судей достойных, честных и справедливых людей, в чем перед Богом и судом Его страшным мы ответ дать должны, и в заключение сей нашей клятвы целуем Слова и Крест Спасителя нашего. Аминь».

Али-паша – в своем репертуаре, не шлет своим воинам на Корфу ни еды, ни пуль; Ушаков и Кадыр-бей предлагают ему хоть продать пуль для русских и турок! Томара опять уведомлял Ушакова, что Нельсон и Смит «…считают, что ваше превосходительство можете отделить к последнему в Египет два корабля и два фрегата российских и столько же от турецкой эскадры, всего восемь линейных судов». Он же сообщил, что «Порта уведомлена, что военные корабли французские «Généreux» и «Leandre» два раза покушались бежать из пристани в острове Корфу, но что корабли российские тому воспрепятствовали и потом будто предлагали вам французы выпустить их корабли, но что ваше превосходительство в том отказали. Порта так расположена к нехранению слова французам, что министры турецкие предложили мне писать к вашему превосходительству согласиться на выпуск из пристани «Généreux» и «Leandre», настроив прежде эскадру турецкую, чтоб она их взять или потопить могла. Как весьма трудно и, может быть, невозможно удержать от сего турок, то лучше, чтоб они сами заключали договоры или капитуляции с французами, нам же устраняться, когда они обманывать хотят, и являться, когда договоры исполняемы быть должны. Все перехваченные письма французов из Александрии представляют единогласно тесность их состояния и желание выйти оттуда. В Александрии вооружают три фрегата и два брига для отправления, но куда, неизвестно. Мне кажется, что оные должны где-нибудь встретить вышедшие из Анконы три корабля и что к ним же в соединение хотят попасть блокированные вами «Généreux» и «Leandre». Из прежде перехваченных писем генерала Бонапарте видно было крайнее желание его составить из сих отделенных частей эскадру. Заключение таковое подтверждает и вооружения в Тулоне, для которых адмирал Нельсон по известиям коммодора Смита намерен составить отряд для блокирования тамошнего порта». И вечером 26 января «Женеро», бросив «Леандра», вместе с бригом и галерой вырвался! Турки проворонили. Дело это доселе остается весьма темным. Во-первых, турок обвиняли в том, что они пропустили французов по предварительному сговору, за бакшиш. Вряд ли это так, переписка Ушакова с разными политическими деятелями многократно свидетельствует, что турки весьма злы на французов – ведь доселе несколько столетий королевская Франция была постоянной союзницей Османской империи, по крайней мере, начиная еще с Франциска I (Томара Ушакову: «Турецкое министерство, взирая на французов не яко на порядочных неприятелей, но яко на разбойников, твердо держится правила не соблюдать никаких заключаемых с ними договоров или капитуляций. Поступок французов с турками после трехвековой дружбы, решивший Порту на объявление им войны, естьли оправдает в сем пункте намерения министерства турецкого, то налагает на нас долг брать предосторожность, дабы не заслужить вместе с ними нареканий в вероломстве»). Вторая версия – что французы выкрасили паруса в черное, поэтому турки и поздно заметили прорывавшихся в темное время врагов; почему-то она у некоторых исследователей вызывает нарекания, хотя подтверждается самим Ушаковым в его рапорте царю от 28 февраля 1799 г.: «Под крепостями Корфу между оных и острова Видо из находящейся французской эскадры 74‐пушечный корабль «Женеро» во время блокады крепостей всегда изыскивал случаи и многократно делал опыты о побеге, но всегда бдительным за ним присмотром был оставлен и воспрепятствован. Напоследок 25 на 26‐е число генваря, в чрезвычайно темную ночь, с вычерненными парусами, при крепком зюйдовом ветре прорвался между кораблями блокирующими. Две полугалерки, нарочно для надзирания крейсерующие перед нашими кораблями, увидели его под парусами благовременно, одна из них при темноте ночи попалась под самый корабль и едва, спустясь на фордевинд, отойтить успела, делали сигналы им определенные о побеге судов. В то ж время, когда «Женеро» еще не дошел до наших кораблей, деланы были от меня сигналы гнаться за бегущими кораблями, бить, топить и брать в плен, но по чрезвычайно легкому ходу сей корабль прорвался при пальбе в него с наших кораблей и с турецких фрегатов и ушел в Анкону. Два корабля наших «Богоявление Господне» и «Захарий и Елисавет» и фрегат «Григорий Великия Армении», тож два турецкие фрегаты гнались за ним до Анконы, но в темноте ночи и видеть его не могли… Прочие французские корабли «Леандр», фрегат «Бруна» и мелкие суда по взятии ныне Корфу нами взяты в плен». Лейтенант Егор Метакса, грек-переводчик с линкора «Мария Магдалина», оставил свидетельство в своих «Записках» о том, как он прибыл на корабль турецкого контр-адмирала Фетиха-бея с приказом от Ушакова преследовать «Женеро», турок же проигнорировал приказ, заявив: «Француз бежит, чем гнаться за ним, дуйте ему лучше в паруса…» (этот момент подтверждается и «Журналом путеплаваний корабля «Св. Павел»: «В погоне за ними означенные только корабли «Захарий и Елисавет» и «Богоявление»; также послан турецкий контр-адмиральский корабль, к которому для понуждения послан был лейтенант Метакса, но оный корабль с якоря не снялся и не пошел. Потому послан за нашими кораблями за неприятелем в погоню еще один турецкий фрегат»). Сам Ушаков тогда лишь пишет в письме Томаре 27 января, что «…ночью вчерашнего дня при чрезвычайной темноте и крепком ветре корабль «Женерос», из-под крепости прорвавшись, ушел к стороне Анконы, хотя по нем стреляли и пошли за ним в погоню, но бесподобно легкий ход сего корабля, думаю, спас его от наших рук, надежда только на передовую нашу эскадру с контр-адмиралом Пустошкиным, ежели не пройдет ее ночью, может быть поймают».

Тем временем адмирал прикидывает, сколько ему потребно сухопутных войск для осуществления его замыслов: «По сие время от них (т. е. албанских пашей. – Е.С.) в присылке к нам и до четырех тысяч нет, всегда обещают и обнадеживают, требуют судов, а когда их посылали, стоят долгое время понапрасну или приходят с малым количеством, а без достаточного числа войск, таковые пространные и бесподобно укрепленные крепости взять весьма затруднительно. С сухого пути по меньшей мере потребно содержать три или четыре сильные батареи, на которых на каждой надобится по неимению регулярных войск по две тысячи албанцев; весьма укрепленный остров Видо, когда взят будет, на нем потребно иметь албанцев до полуторы тысячи человек… Крайняя нужда наша – что не имеем осадной артиллерии и снарядов, а особо пуль ружейных для войска, которое без них есть ничто: что есть ружье, ежели нет в нем пули. Корабельных наших снарядов с нами обыкновенное количество, я употребляю на батареях картаульные единороги и снаряды от них почти все расстреляны, а особо картаульных бомб, которые весьма надобятся, очень мало у меня уже в наличии остается, а подвозу ни отколь нет». Великий визирь Юсуф Зия-паша послал адмиралу медоточивое письмо совершенно в восточном вкусе с приложением 1 000 червонцев от султана, воспользовавшись чем, адмирал 27 января уведомил визиря о все тех же своих постоянных затруднениях, которые настолько хорошо знакомы читателю, что нет нужды их опять перечислять. Интересно оттенить роль Кадыра-бея в деле с голодными албанцами: «Войск албанских с Румельской стороны по сие время прислано к нам для осады крепости: от Али-паши здесь находятся около двух тысяч пятисот человек. От Ибраим-паши Авлонского около полуторы тысячи. От Мустафы-паши до двухсот пятидесяти человек. Оные войска требуют от нас провианта, жалованья и пуль с патронами, объявляя мне многократно, что ежели не дадим им провианта, пуль с порохом и денег, то они принуждены будут, оставя здешнее место, итти обратно. Кадыр-бей, командующий эскадрою, старается последнее к ним от себя отделить, сколько есть у него налицо, посылает к ним деньги и несколько снабжал их провиантом. Сколько могли мы обще с ним найти здесь свинцу, посылали им и давали пули и патроны с пулями, но за всем тем снарядов до того недостаточно, что ни к какому делу безопасно приступить не можно». Позже Ушаков вспоминал: «Кадыр-бей последние крохи принужден был им отдавать и во всем угождать, как малым ребятам». Итак, налицо уже албанский контингент в 4 250 человек – а потребно 12 000! Тем более что началось возведение новых артиллерийских батарей – в частности, на мысу св. Пантелеимона, там же, где прежде была небольшая батарея Ратманова и Маркети. После случая с «Женеро» на русские батареи по приказу Ушакова на ночь отряжались дополнительные отряды при малейших подозрениях на планируемую врагом вылазку – как писал контр-адмирал Пустошкин: «Неприятельский корабль «Женерос» и с ним малый бриг по чрезвычайному легкому ходу при свежем попутном ветре из пролива ушли в Венецианский залив, в Анкону; кораблям же нашим по чрезвычайной темноте ночной и мрачности под парусами по узкости пролива крейсировать было опасно, потому и случились быть на якорях, а притом необходимая надобность была иметь всегда готовые войска для сикурса, ибо в сие время за верное известно было от многих, выходящих из крепостей людей, что французы избирают удобное время и намеряются непременно из крепости Корфу сделать генеральную большую вылазку во множестве войск на наши батареи, дабы ночным временем напасть на оные нечаянно и войски наши истребить и тем освободить себя от утеснения. Во отвращение сего главнокомандующий величайшую осторожность и попечение имел предупреждать таковые предприятия посылкою сикурса на батарею, а особливо в ночное время навсегда, как скоро замечались и какие-либо сумнения, всякий раз повелениями ночных сигналов посылан сикурс на батареи, а иногда делалось сие предупредительно с вечера, дабы неприятели видели всегдашнюю нашу осторожную готовность; таковые обстоятельства по всей необходимости понуждали несколько кораблей в предосторожности иметь не в дальнем расстоянии от себя и от оных мест, ибо без них войск для сикурса было бы весьма недостаточно».

Кадыр-бей получил от царя подарки – осыпанные бриллиантами часы и соболиные меха. Англичане требуют посылки русских и турецких кораблей от Корфу уже для прикрытия Крита; Ушаков в конце января столь же настойчиво «трясет» морейского губернатора и Али-пашу; в одном из писем к последнему он вопрошает: «Я последнего прошу от вас благоприятства, скажите нам единовременно: будете ли нам помогать или нет? Ежели вы по дружбе вашей намерены, то засим же тотчас пришлите сына вашего Мухтар-пашу и войска до 4 тысяч». 30-го числа была, наконец, выстроена артбатарея на мысе св. Пантелеимона – под руководством полковника Юхарина и силами команд «Святой Троицы», «Григория Великия Армении» и «Сошествия Святаго Духа». Она, с одной стороны, прикрывала Кардаки, где союзные корабли запасались водой, и в то же время обстреливала из 13 самых больших морских орудий саму крепость, из трех пушек в пристройке – форт Сальвадор, также на ней действовали еще 7 мортир и 7 полевых пушек. Французы сделали вылазку против новой батареи, но были отбиты албанцами с большим для себя уроном.

4 февраля к Корфу вернулся линкор «Святой Михаил» из отряда контр-адмирала Пустошкина; прочие его суда из-за шторма укрылись в портах Албании. В связи с сильной непогодой даже часть ушаковских кораблей была отправлена адмиралом в Авлону переждать бурю («Захарий и Елисавет» и «Богоявление»). 5-го числа Ушаков просит губернатора Авлоны Ибрагима-пашу прислать ему 3 000 воинов и продовольствия; в тот же день адмиралу пишут о том, что французы овладели последней крепостью Неаполитанского королевства – Капуей, в связи с чем от адмирала настойчиво требуют распыления его сил от Корфу на пространство от Италии до Египта. 9-го числа давление стало уже непосредственным – как отмечает В.В. Пустошкин вместе с успехами новой батареи: «9‐го числа около вечера пришел из Южного пролива к соединенным эскадрам английский бриг о 18 пушках, на коем приехал министр, посланный от его величества короля обеих Сицилий, с делами к главнокомандующему кавалер Мишеру. Между тем батареи наши, устроенные при «Святом Пантелеймоне», причинили великий вред крепости и нанесли великую робость гарнизону, заставя его ретироваться в казематы». 12-го числа вернулись корабли, пережидавшие бурю в албанских портах. 15 февраля сам Нельсон соблаговолил отписать «русскому медведю» из Палермо, с борта линкора «Вангард»: «Милостивый государь! Его сицилийское величество послал письма и доверенное лицо для переговоров с вашим превосходительством о настоящем положении дел в этой стране с просьбой направить часть вашего флота к Мессине для оказания помощи этому королевству, чтобы предотвратить переход его в руки французов, и когда ваше превосходительство получит письмо вашего министра по этому в высшей степени важному делу, то я буду просить вас только об одной очень большой услуге, которую вы можете оказать общему делу, в частности, его сицилийскому величеству, а именно послать в Мессину столько кораблей и войск, сколько будет возможно. Я имею теперь в Египте следующие корабли: «Culloden» 74 (т. е. 74‐хпушечный), «Jealous», «Lion» 64, «Tiger» 80, «Theseus» 74, «Swiftsure» 74, «Sea Horse» 38, «Etna» and «Vesuveus» Bombes (бомбардирские корабли). При блокаде Мальты – четыре парусных линейных корабля, четыре фрегата и корвета. Я надеюсь в скором времени увидеть флаг его сицилийского величества развевающимся над городом Ла Валлета. Я имею также два португальских линейных корабля при Мессине и два линейных английских корабля в Палермо. Имею честь быть с истинным чувством уважения вашего превосходительства покорнейшим слугою. (Подписано:) Нельсон».

Прекрасно осознавая, что времени и возможности у него уже практически более не остается, Ф.Ф. Ушаков решает – штурмовать Корфу.

Документов, посвященных этому историческому событию, сохранилось довольно много; при этом они частично повторяют, частично дополняют друг друга, потребовалась их серьезная переработка, чтобы не просто перепечатывать их один за другим. Остается надеяться, что предпринятая по ним реконструкция автора с наиболее широким цитированием первоисточников удачна.

Итак, 17 февраля адмирал Ушаков издает приказ соединенным эскадрам с планом атаки на остров Видо, прикрывающий крепости Корфу. «При первом удобном ветре от севера или северо-запада, не упуская ни одного часа, по согласному положению намерен я всем флотом атаковать остров Видо; расположение кораблей и фрегатов, кому где при оной атаке находиться должно, означено на планах, данных господам командующим. По учинении сигналов приуготовиться иттить атаковать остров Видо и сняться с якоря надлежит, чтобы все на гребных судах было уже готово, корабли и фрегаты во всем были бы готовы к бою, по сигналу иттить атаковать остров: напервее следовать фрегату «Казанской» к первой батарее, и, проходя, стараться ее сбить, а потом стать на назначенном месте на якорь шпрингом, а не худо иметь и верп с кормы буде вознадобятся; за ним, не отставая нимало, следовать турецкому фрегату «Херим Капитану» и также стать на свое место; за ним в близком же расстоянии фрегат «Николай», которому также проходить первую батарею и сбивать, ежели она осталась от первых еще не сбита, а притом, проходя оную батарею, стрелять по двум стоящим в бухте между первой и второй батареей французским судам и стараться выстрелами их потопить или людей с них согнать на берег, чтобы их оставили, между оными же судами стрелять на берег во все места, где есть закрытые французы за маленькими канавками и за маленькими же брустверами, для ружей сделанных; ежели где есть между ними поставленные пушки, то и оные идучи сбить непременно, и потом каждому стать на свои назначенные места, лечь шпрингом, оборотя борты к батареям так, чтобы оного борт был против 1‐й батареи, а другого против судов, стоящих в бухте, а третьего фрегата «Николая» против 2‐й батареи и все потребное встречающееся на виду сбивать пушками; за первыми же двумя фрегатами иттить шхуне № 1 и будучи носовыми пушками стрелять по батарее и по судам, стоящим в бухте, а потом остановиться в средину бухты и пушками около себя очистить все берега, и когда со всех мест от пушек и из траншей французы выгнаны будут вон, тогда оной шхуне стараться очистить берега, приготовляя их для сходу десанта; ему помогать фрегатам «Николаю» и «Херим Капитану», также и от эскадры послана будет к нему помощь на вооруженных барказах; за фрегатом «Николаем» в близкой же дистанции следовать фрегату «Григорию Великия Армении». Ему, проходя 1‐ю и 2‐ю батарею, и проходя стрелять во все места, где надобность потребует, потом проходить 3‐ю батарею и, обходя мыс с маленьким каменным рифом, как можно сбивать 3‐ю батарею, и между 3‐й и 4‐й становиться на якорь шпрингом, как назначено, сбивать батарею и очищать берег сильною канонадою; за ним близко ж следовать турецкому фрегату «Мехмет-бея», ему проходить тою же дорогою за фрегатом «Армении», стрелять по батареям и на берег в потребные места и потом стать на якорь шпрингом во своем месте, «Панагия Апотоменгана» иттить за ними чинить то ж исполнение и стать в определенном месте на якоре шпрингом; всем оным фрегатам и «Панагии Апотомегана» стараться очистить потребные места на берегах для десанта, оттаскивая набросанные деревья прочь, вспоможение им сделано будет барказами от разных судов; за ними же фрегатами весь флот пойдет к острову, каждый в назначенные свои места и остановится шпрингом на якорях. Подходя к острову во время своего прохода до настоящих мест, каждому стрелять по батареям и при берегах по всем закрытым местам; тож в половине горы и на гору, где заметны будут укрывающиеся французы, и, став на якоря шпрингом, докончить очистку места пальбою; как же скоро замечено мною будет, что французы все со здешней стороны острова ушли и на виду их нет, тогда прикажу я вести десант во все удобные места острова, где ссаживать оный способно; гребным судам, везомым десант, промеж собою не тесниться, для того и посылать их не все вдруг, а один за другими; передовые из оных должны очистить дорогу на берегах, закиданную рытвинами, тотчас забросать землею или чем только возможно, а где неудобно сходить на берега и переходить места закрытые, там набрасывать лестницы с каждого корабля и фрегата с собою взятые, и сверх лестниц бросать доски по оным и пушки перевозить на берег; где передовыми таковые мосты набросаны будут, оставить их на месте для последующих за ними для переправы, а прочие лестницы и доски нести с собою для всяких могущих встретиться препятствий, от которых они способствовать будут. Говорят, будто местами есть несколькие перекопы канавками, лестницы и доски служить будут через оные мостами; также сказывают, хотя и невероятно, будто есть ко острову в которых-то местах набросанные колючки, засыпаны землею и позакиданы натрускою травой, так что без осторожности можно на оных попортить ноги; господам командирам десантным штаб, обер и унтер-офицерам, кто будет напереди, иметь осмотрительность, ежели это справедливо, то в таких местах потому ж для переходу бросать лестницы и сверх оных доски, они и могут служить мостом безопасным и потом господам батальонным командирам, командующим десантными войсками искать неприятеля, разбить или побрать в плен, и остров от оного стараться освободить; вместо знамен иметь с собою флаги; флагов с собою иметь надлежит до десяти. Все батареи, которые овладены будут, поднимать на них флаги, оные означать будут нашу победу, флаги поднимать во всех местах, где только война наша случается, а куда потребен будет сикурс, для показания оного даны будут особые сигналы, требующим сикурсу друг другу помогать. Когда войски наши взойдут на верх горы, иметь осмотрительность, и где потребно будет, там укрепляться пушками и закрывать себя поспешно легоньким окопом или турами, но это в самой только важной надобности делать надлежит, а инако, не теряя времени, стараться овладеть всем островом и отнюдь не замедливать; а я буду иметь смотрение и беспрестанно сикурсом подкреплять буду. Господам командующим пушки, снаряды, лестницы, доски, топоры, лопатки, веревки и все потребности иметь в готовности, положенные на гребные суда, также и десантные служители чтоб все были в исправной готовности. Как скоро благополучный ветр настанет, тотчас я снимусь с якорей и со всем флотом буду спешить исполнять, как означено. Десантными командирами определяю в авангардии под начальством господина контр-адмирала и кавалера Пустошкина состоящий баталионный командир господин подполковник Скипор, а средней и задней части, под моим ведомством находящейся, господину майору Боаселю, в средине ж между оными, ежели вознадобится отделение послать от передовой части, майора Гамана и всем оным чинить исполнение со всякой осторожной осмотрительностью, и с добрым порядком по оказавшимся случаям и обстоятельствам поступать с храбростию благоразумно, сообразно с законами; прошу благословения Всевышнего, и надеюсь на ревность и усердие господ командующих». Разумеется, чтобы десант был осуществлен быстро и умело, ранее адмирал предписал провести ряд учений, при которых было уделено большое внимание изготовлению и употреблению лестниц и фашин, потребных к штурму и преодолению естественных и искусственных преград. Десант по большей части состоял из русских моряков, морской пехоты и гренадеров; согласно рапорту адмирала царю от 13 марта, «в десанте на острове Видо находились десантные командиры подполковник Скипор, майоры Боасель и Гаман; штаб, обер-офицеров и разных чинов служителей солдатской команды 742 матроса и канонир 677. С турецкой эскадры разного звания войск 750 человек».

Турецкому адмиралу Ушаков предписал следующее: «К атаке острова Видо, к штурмованию и взятию оного с моей стороны по эскадре все приготовлено с подробным описанием и с отданного от меня по флоту приказа, как что производимо будет, кому где быть и что кому делать надлежит и о действии всем вообще подробно изъяснено, с которого копию к сведению вашему превосходительству препроводить честь имею и, как все оное распоряжение сделано мною обще с вами и по общему нашему согласию, потому и прошу приказать всякому, кому что надлежит, исполнять аккуратно и рачительно. По эскадре, мне вверенной, для штурмования острова Видо полевые пушки со снарядами, лестницы, доски, веревки, топоры, мотыги, лопатки и все, что потребно положено, уже находится на гребных судах; все готово, корабли и фрегаты все состоят на панере. Прошу и с вашей стороны, что должно быть с вашим десантом все те вещи и чтобы сей же час были положены на гребные суда и люди, для десанта назначенные, были бы во всякой готовности. Прошу, ваше превосходительство, пошлите сей же час от себя нарочных к албанским войскам Ибрагим-паши Авлонского и Али-паши Янинского к определенным от них начальникам, чтобы они сей же час соединились с нашими войсками, в десанте на батареях состоящими; войска Ибрагим-паши, на здешней стороне находящиеся, шли бы к северной батарее при деревне Мандукьо и соединились бы с нашими войсками под командою капитана Дмитриева, с ними же соединятся островские жители под командою графа Булгари и все они пойдут атаковать крепость и наружные пристройки Корфу от стороны деревни Мандукьо и от пригорка Мамылось. Албанцы алипашинские должны соединиться с войсками нашими в десант на батарее при Пантелеймоне, находящимися под командою артиллерии капитана Юхарина и солдатского капитана Кикина, соединясь также с жителями острова, должны иттить атаковать крепость и наружные пристройки со стороны деревни Горицы и от пригорка Мамылось по случаям, каковы обстоятельства окажутся. Ежели французы во множестве бросятся на гребных судах на остров Видо (что будет в их виду), тогда крепости и пристройки останутся пусты. При таковом благоприятном случае могут их штурмовать и овладеть силою, естьли не предуспеют оного, то по крайней мере сделают нам диверсию и отвлекут неприятеля своими предприятиями. Прошу, пошлите, ваше превосходительство, сей же час приказание ваше к войскам албанским, кому что надлежит чинить исполнение. Вместо сигнала, съем с якорей означит начало действия, об оном и сообщить к сведению, кому надлежит».

Таким образом, речь шла о комбинированной атаке – флот с десантом «взламывает» Видо, этот «ключ от Корфу», в то время как с суши идет атака на Новую крепость. Диспозиция «сухопутных» объектов была такая: остров Видо с его батареями прикрывает Старую крепость на мысу, отделенном рвом от острова, на котором возведена Новая крепость, как все это помнит читатель. Эта Новая крепость сама занимает северо-восточную оконечность полуострова, причем с севера, при море, ее «зажала» одна ушаковская батарея, а с востока, тоже при море – другая. Новая крепость в свою очередь меж этими двумя батареями «ощетинилась» против атак с суши тремя фортами, в документах часто именуемых крепостями – Авраама (или Монте-Абрамо), Святого Рока (или Сан-Рокко) и Спасителя (Сальвадора); за фортами проходили две, а с юга – три линии стен.

В вахтенном журнале ушаковского флагмана линкора «Святой Павел» отмечено, что 18 февраля утром «во всю оную вахту с наших обеих батарей по неприятельским крепостям, также и с неприятельских крепостей временно происходила пушечная пальба», с половины 9-го часа до четверти 11‐го часа «…с новой батареи происходила изредка по неприятельской крепости бомбардирация». В начале 7-го часа на разные корабли стали поступать сигналы к атаке острова Видо. «В исходе 7‐го часа… сигналом велено береговым нашим батареям при двух пушечных выстрелах производить сильную пальбу по крепостям и стараться как можно оные обеспокоить»; то же – в начале 8-го часа. Далее началась атака Видо согласно приведенному ранее плану Ушакова; очевидец с борта линкора «Захарий и Елисавет» писал: «По сигналу ж фрегаты «Богородицы Казанской» и турецкий, командовавшим Керим капитаном, пошли атаковать первую батарею острова Видо, стараясь сбить с нее пушки и людей, потом шхуне № 1 следовать со оными фрегатами, что исполнено в 8 часов; сигналом велено фрегату «Николаю» итти, атаковать 2‐ю батарею оного же острова. Вышеозначенные фрегаты, подходя на картечный выстрел, став на шпринге, открыли жестокий огонь по неприятельским батареям; равномерно канонада происходила сильная, в то ж время сигналом велено и всей эскадре сняться с якоря, итти для атаки острова в назначенные места. Кораблю «Марии Магдалине» и фрегату «Григорий Великия Армении» сигналом же велено итти к атаке второй батареи, а всей эскадре – продолжать курс, несмотря на корабль главнокомандующего, потом велено ж кораблю «Богоявлению Господню» и фрегату «Григорию Великия Армении» иттить атаковать 3‐ю батарею, а кораблю «Семиону и Анне» итти к атаке 2‐й батареи; корабль же «Св. Павел», подходя противу первой батареи, открыл пальбою жестокий огонь, а, приходя к своему месту весьма близко, по неприятельским батареям стрелял также беспрерывно с картечью и ядрами. Напоследок, в 10 часу все уже наши корабли стали в свои места по данной от главнокомандующего диспозиции для атаки острова Видо и, став на шпринги, оборотясь бортами против батарей, траншей и окопов, закрывающих осажденных кругом всего берега и по всему острову, производилась сильная канонада с ядрами и картечами. Сколь ни выгодны были батареи по возвышенному местоположению, все они были сбиты, а неприятели, укрывающиеся в окопах, принуждены со оных мест бежать внутрь острова, но из них многие побиты были картечными выстрелами. В 11 часов с неприятельских батарей производилась пальба весьма уже редко, так что со 2‐й и 3‐й батарей люди были сбиты; тогда сигналом велено обеим эскадрам вести десант между 2‐й и 3‐й батареями, а потом другим же сигналом между 3‐й и 4‐й или где удобно приставать гребным судам, которыи, соединясь с турецким десантом, с отличной храбростью бросились в назначенные места и неприятеля везде разбили и победили; только до полутораста человек неприятелей едва могли спастись бегством на гребных судах к крепости, ибо ядра с кораблей наших, перелетавшие чрез остров все расстояние между острова и крепости, покрывали во множестве, а корабль «Богоявление Господне» с восточной стороны из-за острова Видо, будучи открыт против крепостей, корабля «Леандра» и фрегата «Бруна» стрелял по оным и препятствовал перевозить и умножать десант на остров». Метакса писал: «Беспрерывная, страшная стрельба и гром больших орудий приводили в трепет все окрестности… Видо, можно сказать, был весь взорван картечами и не только окопы… не осталось дерева, которое бы не было повреждено сим ужасным железным градом… В одиннадцать часов пушки с батарей французских были сбиты: все люди, их защищавшие, погибли, прочие же, приведенные в страх, кидались из куста в куст, не зная, куда укрыться…» Вахтенный журнал «Святого Павла» дополняет подробности десанта: «В 10 часов заметно стало, что неприятельские батареи стали весьма редко производить огонь, так что с третьей и второй батарей люди сняты, для чего и велено от нас сигналом со всей эскадры вести десант между второй и третьей батареями, а другим сигналом велено всей же эскадре вести десант между третьей и четвертой батареями, где удобнее, по которым на гребных судах и повезены от нас на остров Видо. Назначенный командир десанта майор Боасел, с ним унтер-офицеров 12, рядовых 110, барабанщиков 2, флейтщиков 2 и при них дано флагов 1‐го адмирала 2, то ж шведской 1, гюйс ординарный 1 и на каждого человека дано боевых патронов по 70. Вскоре прежде всех пристали к берегу у третьей батареи с десантом два турецких барказа и за ними и наши российские десанты, кои из лежащих по береговым шанцам всех французов выгнали и обратили в бег. В начале 11‐го часа сигналом от нас велено турецкой эскадре прекратить бой. В четверти 11‐го часа увидели мы, что на третьей батарее поднят турецкий флаг, и вскоре увидели, что на второй батарее поднят 1‐го адмирала флаг. Около ½ часа сигналом велено всей нашей эскадре прекратить бой. Вскорости во всем флоте действия боя прекращено, кроме корабля «Богоявление Господне», который еще производил сильный огонь по неприятельскому кораблю «Леандер» и фрегату «Струне», стоящих тогда под крепостными стенами у Капо Сидеро. В ½ часа сигналом велено всей эскадре умножить десант и вскоре сигналом велено шхуне № 1 сделать на неприятельское судно нападение, находящееся не в главной линии, а потом сигналом велено всей эскадре вести десант к первой батарее в те места, где удобнее. Около ¾ часа стоящими у острова Видо под второй батареей неприятельскими бомбардирским 2‐мачтовым судном 1 и галерой 1, мелкие отряды овладели и флаги французские спустили, а подняли турецкие. Вскоре при пушечном выстреле сигналом велено всей эскадре умножить десант сколько наивозможно и шхуна № 1 подошла поблизости неприятельского бомбардирского судна, остановилась, и завезли мы верп с полутора кабельтова на румб N½W. В начале 12‐го часа сигналом велено всей эскадре умножить десант сколько наивозможно, и поднятием такселя давали мы знать гребным нашим судам, чтоб оные шли к кораблю. Около ¾ часа сигналом велено всей эскадре послать пушки к десанту между четвертой и пятой батареей, где удобнее, тогда ж на первой батарее увидели мы поднятой кейзер-флаг, что значило о совершенном завладении островом Видо и о дарованной над неприятелем победе. Потом приезжал к нам на корабль турецкий адмирал Кадырбей с поздравлением о победе». Турецкому флотоводцу было, за что быть признательным – в письме Ушакова Томаре от 5 марта сказано об одном обстоятельстве из штурма Видо: «Справедливо сказать, они (турки. – Е.С.) помогают мне по их возможности, но кораблей турецких в атаке острова не поставил я с нашими, в их собственное сбережение, ибо они, став на якорь, не могут скоро лечь шпрингом, как скорость надобности требует, и в это время были бы они против батарей кормами, их с батарей могли бы расстрелять, а они могли бы нам помешать не деятельностию в скорости сбить батареи; один фрегат их стал между нашими против батареи близко, он во все время не мог оборотиться бортом к батареи, которая стреляла ему во все время в корму, ежели бы я в защиту этого фрегата и нашего подле его стоящего не очистил моим кораблем и при помощи двух фрегатов не сбили бы те две батареи, которые обе по нам стрелять могли, то его батареи в прах бы расстреляли…»

Очевидец с «Захарии и Елисавет» продолжает: «Корабль «Св. Петр» и фрегат «Навархия», будучи в сие время под парусами, проходя мыс крепости Капо Десидеро, атаковали оный и стреляли в корабль «Леандр», фрегат «Брун» и по бегущим к крепости гребным судам, из коих два потоплены». В журнале «Святого Павла» читаем об артиллерийской дуэли «Богоявления» с французским кораблями: «В ½ 1‐го часа сигналом велено кораблю «Богоявление» прекратить бой. Около ¾ часа сигналом велено кораблю «Богоявление» отойти подальше, и видно было, что ядра с крепостей или с корабля «Леандер» перелетали через корабль «Богоявление». В ¾ часа вторично сигналом велено кораблю «Богоявление» отойти подальше… В 1 час сигналом велено кораблю «Богоявление» отойти подальше и осадили фок, тогда ж корабль «Богоявление» прекратил бой, и фрегат «Навархия», подошед к «Богоявлению», палил по неприятелю; и корабль «Петр» был также под парусами. В начале 2‐го часа увидели мы, что на французском фрегате «Бруно» сшиблено грот-брам-стеньги и перешиблен фор-марса-рей, тогда ж английский бриг снялся с якоря, мало спустя турецкий контр-адмиральский корабль снялся с якоря, и фрегат «Навархия» перестал палить, поворотя пошел к SO». Ушаков разъясняет этот момент боя в рапорте царю от 13 марта: «Корабль «Боrоявление Господне» с восточной стороны из-за острова Видо, будучи открыт против крепостей, корабля «Леандр» и фрегата «Бруни», стрелял по оным и препятствовал напервее перевозить и умножать десант на остров, а после бегyщим на гребных судах с ocтpoва. Корабль «Св. Петр» и фрегат «Навархия» в сие ж время, будучи под парусами, проходя мыс крепости Капо Сидеро, атаковали оный и стреляли в корабль «Леандр», фрегат «Бруни» и по гребным судам, бегyщим с острова. И из оных судов два баркаса с людьми потоплены, а корабль «Леандр» и фрегат «Бруни», защищавшие остров, весьма разбиты и едва могли уйтить обратно под крепость. «Леандр» имел несколько пробоин под водою и, не успевая отливать воду, поставлен к берегy на мель (который по взятии уже нами крепостей отлит и исправен)». Ушаков добавляет в письме адмиралу Кушелеву от 1 марта: «Пленный 54‐пушечный корабль «Леандр» корпусом весь xoрош и крепок, обшит медью, и сказывают, что прежде ходил очень хорошо, а теперь, по неимению здесь лесов и припасов, французы вооружили [eгo] paнгoyтoм с фрегата, потому и ходу eгo хорошего быть не может, и необходимо надобно все на негo дoставить новое».

Продолжаем цитировать автора с «Захарии и Елисавет»: «Во 2 часу пополудни канонада с эскадр, атакующих остров, прекратилась и на острове на батареях подняты были флаги союзных держав, в исходе 2‐го часа привезен на корабль «Павел» взятый в плен французский генерал от инфантерии Пиврон (иногда, видимо ошибочно, встречается написание Ливерон. – Е.С.), комендант острова, и с ним 6 человек армейских офицеров. Из бывших на острове до 800 французов спаслись немногие только бежавшие на гребных судах, в плен взято на соединенные эскадры от инфантерии генерал 1, комендант, и штаб обер-офицеров 21, урядников, рядовых 422, остальные были побиты и потоплены. С нашей эскадры пальбою с батарей из всех наших судов убитых (в рапорте Ушакова царю от 13 марта вставлено, очевидно, пропущенное здесь число – 9. – Е.С.) и раненых 28, а на турецком фрегате убито 8, ранено 7; при сей атаке острова Видо взято в плен бомбардирское судно одно и полугалерка. В 3 часа пополудни сигналом велено кораблям «Захарию и Елизавете», «Марии Магдалине», фрегатам «Григорию Великия Армении» и «Богородице Казанской» отойтить от острова подальше и корабль «Св. Павел» снялся с якоря, поворотил оверштаг на правый галс и, подходя по близости турецкого адмиральского корабля, стал на якорь; потом велено кораблю «Богоявлению Господню», фрегатам «Григорию Великия Армении» и «Николаю» отойтить от острова, а потом и всей эскадре и стараться лавированием выиграть на ветр, что исполнено. В 8 часу, отходя дальше от острова, оставя на оном пристойное количество гарнизону с обеих эскадр, стали на якоря. В сие ж время, когда производилось действие на острове Видо, войска наши, на батареях находящиеся, вспомоществуемые всеми силами служителей корабля «Св. Троицы», фрегата «Сошествия», аката «Ирины», шебеки «Макария» и турецкого корабля Патрона-бея (то есть здесь идет речь о дополнительном десанте численностью порядка 900 человек с линкора «Святая Троица», высаженном после 14–00 при огневой поддержке вышеозначенных кораблей на остров Корфу, в район Кастрадэс, между южной «Пантелеймоновской» батареей и фортом Сальвадор. – Е.С.) соединясь с турками и албанцами, на берегу бывшими, сходно с данными им от главнокомандующего повелениями, атаковали наружные укрепления крепостей с сухого пути и, штурмом произведя долговременно жестокий бой с неприятелем, взошли на Сальвадор и Монте-Абрам и из оных сильнейшим укреплением Сальвадором овладели. При том штурме на Сальвадоре и Монте-Абраме французов убито и ранено не малое количество, российских войск убито 19, ранено 55, турок убито 38, ранено 50, албанцев убито 23, ранено 42». В рапорте адмирала царю от 13 марта потери указаны те же, а в рапорте от 21 февраля потерь указано больше – при штурме Сальвадора убитых 21, раненых до 55, отдельно потери на обеих батареях убитыми и ранеными – до 20 человек (в рапорте от 13 марта конкретно – 3 убитых и 17 раненых). При этом в штурме форта Сальвадор («самого важного для обороны», как отмечает Ушаков в частном письме неизвестному лицу) принимали участие русских – 577 солдат, 154 матроса и канонира, и еще 157 албанцев; (численность турок не указана). Потери при штурме острова Видо оценены Н. Кровяковым в 30 убитых и 62 раненых (Е.В. Тарле приводит совсем иные цифры, опираясь на данные Метаксы, но мы их не приводим ввиду того, что там перечислены албанцы, которые в штурме Видо вовсе не участвовали, зато их количество точно совпадает с убитыми и ранеными албанцами в деле при фортах Аврааме и Сальвадоре, – следовательно, тут явно кто-то из двоих ошибся – либо Метакса, либо академик, «переадресовав» данные по общему штурму исключительно к Видо).

В 4-ом часу в море были замечены неприятельские суда, эскадра приготовилась к бою, но противник, если это был он, ретировался. Собственно, это был конец, и французы это поняли. В рапорте от 13 марта адмиралом сказано: «Французы таковым сильным и неожиданным ими действием устрашены беспредельно. Поутру 19 числа из крепости Корфу от командующих войсками генералов Дебуа и Шабо прислано ко мне письмо с просьбою на малое время, на сколько я положу, прекратить военные действия и пролитие крови храбрых войск обоюдных сторон и приступить к договорам о сдаче крепостей. Я по согласию с командующим турецкой эскадры Кадыр-беем положил сроку на 24 часа и в сие время с обеих сторон договоры нами, сделаны, кончены, подписаны и разменены». В вахтенном журнале флагманского линкора есть соответствующая запись: «В исходе (8‐го) часа приезжал к нам на корабль к командующему эскадрой из крепости Корфу на французской лодке под нашим и французским флагом французского генерала Шабо адъютант и с ним два французские же офицеры».

Парламентеры от главного комиссара Директории Дюбуа и коменданта крепости Корфу генерала Шабо привезли документ следующего содержания: «19 февраля 1799 г. Господин адмирал! Мы полагаем, что бесполезно подвергать опасности жизнь нескольких сотен храбрых русских, турецких и французских солдат в борьбе за обладание Корфу. Вследствие этого мы предлагаем вам перемирие на срок, который вы найдете нужным для установления условий сдачи этой крепости. Мы предлагаем вам сообщить нам ваши намерения по этому поводу, чтобы прекратить пролитие крови. Если вы желаете, мы намерены сделать, если вы не предпочтете предъявить нам ваши. (Подписано:) Дивизионный генерал Главный комиссар Дюбуа. Главнокомандующий французскими силами Шабо».

Ход переговоров относительно подробно описан в документах с «Захарии и Елисавет»: «19 числа приезжал на корабль «Павел» из крепости Корфу на французской лодке под нашим и французским флагами адъютант французского генерала, командовавшего в крепости гарнизоном и с ним два офицера армейских, привезя письмо к главнокомандующему от оного генерала Шабо и генерал-комиссара Дебуа, в коем просили остановить военные действия и пролития крови храбрых войск с обеих сторон и положить сроку о договорах до сдачи крепостей, Корфу касающихся. Главнокомандующий, согласясь с командующим турецкой эскадрою, спустя малое время отправил оного адъютанта в крепость с ответом, дал сроку учинить договоры в 24 часа, приказывая на такое время прекратить военные действия во всех местах; в 5 часов пополудни главнокомандующий отправил в крепость Корфу флота лейтенанта Балабина, отправляющего должность при нем адъютанта, с договорами, по коим главнокомандующие обеих эскадр требовали сдачи крепостей, который в 9 часов пополудни возвратился обратно на эскадру… 20 числа приехали на корабль «Павел» под нашим и французскими военными флагами из крепости Корфу на лодке французские комиссары для утверждения и размены договоров; тогда приехал на оный же корабль командующий турецкой эскадры адмирал Кадыр-бей и с ним определенной от Дивана во флот министр Махмут-ефендий, которые заседали обще с адмиралом Ушаковым и французскими чиновниками при заключении капитуляции о сдаче Корфу. По заключении оной отправил[ись] обратно в крепость с майором нашей эскадры Боаселем для подписания сих договоров начальствующим в крепости генералитетом и оный майор Боасель с подписанною капитуляциею вскорости возвратился».

Вот данный акт о капитуляции: «Граждане Дюфур, бригадный командир Варез, морской агент Бриш, комиссар исполнительной власти Грувель, адъютант и командир эскадрона, назначенные военным советом крепости Корфу для установления от имени французской республики статей капитуляции для сдачи крепости и форта Корфу совместно с вице-адмиралом Ушаковым, капитаном Кадыр-беем, командующими соединенной русско-турецкой эскадрой, отправились на борт русского адмиральского корабля, где они пришли к обоюдному соглашению о следующих статьях, ратифицированных гражданином Дюбуа, главным правительственным комиссаром, и гражданином Шабо, дивизионным генералом, командующим на восточных островах.

Статья 1

Французы передадут русским и турецким комиссарам крепость, форты Корфу с артиллерией, военным снаряжением, продовольствием, материалами и другими предметами общественного пользования в том состоянии, в каком они находятся в настоящее время в арсеналах и магазинах. Русские и турецкие комиссары занесут все полученное ими в описи.

Статья 2

Гарнизон выйдет со всеми военными почестями из всех фортов и с постов, которые он занимал в день подписания настоящей капитуляции. Он установится на эспланаде, где сложит свое оружие и знамена, кроме генералов, офицеров штаба и других офицерских чинов, как военных, так и гражданских, которые сохраняют свое оружие. Затем посты будут заняты союзными войсками. Затем французы вернутся в цитадель, в свои помещения, где будут находиться до их погрузки в порте Мандрахио. До этого момента при них будет состоять русский почетный караул.

Статья 3

Гарнизон будет переправлен в Тулон на судах, снаряженных на счет соединенной эскадры, под конвоем военных судов после того, как им будет дано честное слово не браться в течение восемнадцати месяцев за оружие против его величества императора всероссийского и его величества великого государя (т. е. султана, каковым титулом европейцы величали его еще со времен первой осады Родоса в 1480 г. – Е.С.), а также их союзников короля Англии и короля Обеих Сицилий и всех других, находящихся в настоящее время в союзе с обеими империями.

Статья 4

Предыдущая статья относится ко всем французским чиновникам, находящимся в крепости Корфу, а также к гражданским и военным офицерским чинам и экипажам корабля «Леандр», корвета «Брюн» и всех судов республики. Им разрешается так же, как и всем лицам, входящим в состав гарнизона Корфу, увезти с собою все свои вещи и мебель, являющиеся их частной собственностью.

Статья 5

Льготы, установленные в 3‐й и 4‐й статьях, распространяются на всех французов, взятых в плен во время блокады и осады при условии, если честным словом будет дано обязательство не браться за оружие в продолжение этой войны между державами, заключившими договор. Исключением являются случаи обмена между империями – русской и турецкой.

Статья 6

Для перевоза главного комиссара, генералов и штаба будет предоставлено военное судно не менее как о 20‐ти пушках.

Статья 7

Дивизионный генерал Шабо и его штаб-секретарь по выбору главного комиссара, два начальника сухопутной и морской администрации могут отправляться по выбору в Тулон или в Анкону на счет договаривающихся держав. Но если они предпочитают ехать в Анкону, то их паспорта действительны на месяц, начиная с сегодняшнего числа.

Статья 8

Все, являющееся общественной, городской собственностью или принадлежащее гарнизону, включая корабль «Леандр», корвет «Брюн» и другие суда французской республики, будет полностью передано комиссарам обеих держав – русской и турецкой.

Статья 9

Командиры соединенной эскадры объявляют, что все лица, к какой бы религии и национальности они ни принадлежали, также и все жители города и острова Корфу и их собственность не могут подвергаться никаким преследованиям, притеснениям и оскорблениям за те политические мнения, которые они выразят, и за должности, занимаемые ими при правлении французов до момента капитуляции. Всем тем из упомянутых жителей, которые пожелают выехать с их собственностью в другие места, предоставляется двухмесячный срок.

Статья 10

Больные, которые не могут следовать за гарнизоном, поступят на излечение подобно больным русским и туркам на счет упомянутых держав и после выздоровления будут также отправлены в Тулон. Французскому генералу будет дано право оставить в Корфу офицера, снабженного суммой в шесть тысяч франков, и с необходимым количеством лекарей для леченья и облегчения больных.

Статья 11

Гарнизон, офицеры, военные и гражданские чиновники будут получать во время пребывания их на суше и на борту судов до их отплытия в Тулон или в Анкону рацион в количестве, отпускавшемся им сообразно их чину и французским законам.

Статья 12

Военные и транспортные суда, на которых будут перевозиться французы в Тулон и в Анкону, не имеют права захватывать призы на пути туда и обратно. Главный комиссар обязуется от имени французского правительства охранять неприкосновенность этих судов от посягательств французских кораблей и других судов и гарантировать их возвращение в Корфу. Русский и турецкий адмиралы обещают с своей стороны от имени своих уважаемых дворов препроводить по назначению всех французов, на которых распространяется настоящая капитуляция.

Составлена в трех экземплярах на борту корабля русского адмирала «Св. Павел».

20 февраля 1799 старого русского стиля.

13 вентоза 7‐го года Французской республики.

(Подписано:) Грувель, Дюфур, Варез, Бриш.

Подпись и печать капитана Кадыр-бея.

Подпись русского вице-адмирала Ушакова.

Вышеизложенная капитуляция ратифицирована и принята от имени французского правительства нижеподписавшимися.

Главный комиссар Исполнительной директории Французской республики Дюбуа.

Дивизионный генерал Шабо.

С подлинным верно: Майор Палатино».

Егор Метакса справедливо отмечает, что русские фактически спасли французов, общее число которых достигло 2931 чел., включая 4 генералов, от ярости турок и албанцев: «Французские генералы, выхваляя благоразумные распоряжения и храбрость русских войск, признавались, что никогда не воображали себе, чтобы мы с одними кораблями могли приступить к страшным батареям Корфы и Видо, что таковая смелость едва ли была когда-нибудь видена… Они еще были более поражены великодушием и человеколюбием русских воинов, что им одним обязаны сотни французов сохранением своей жизни, исторгнутой силою от рук мусульман». Можно было б предположить, что Метакса, как грек, не мог при случае лишний раз не «лягнуть» ненавистных турок, однако письмо адмирала от 21 февраля неизвестному лицу гласит: «Враг понес большие потери убитыми и утонувшими. Он очистил Видо. Спасли генерала от инфантерии Пиврона с его вспомогательным отрядом в количестве нескольких офицеров и около двухсот солдат». Именно «спасли», что заставляет задуматься – от кого бы?..

Впрочем, видимо, французы начали хитрить с оружием, что вызвало следующий ордер Ф.Ф. Ушакова от 2 марта русскому подполковнику Скипору: «Ружья от всего гарнизона французского по капитуляции должны вы при первом случае принять как должно, и сколько их принято, ко мне рапортовать, представя тогда же знамя, флаги и ключи крепостей; но о приеме оных и особо оружья, сколько было гарнизону, и сколько ружей принято, рапорт я не получил, и ружей, слышу, отобрано вами очень мало и весьма несогласно и несходно с бывшим вооруженным гарнизоном; те же ружья, кои в арсенале, – особые, и были кроме тех, кои по рукам гарнизона находились. Извольте вы и господин Боасель явиться к господину генералу Шабо и, объясня ему мое почтение, просить во исполнении кондиции о капитуляции повелеть ружья все собрать и отдать вам, и чтобы у гарнизона французского в домах и нигде оружия никакого не было, кроме офицеров, о коих в капитуляции положено, и о исполнении меня рапортовать».

Вот несколько интересных статистических документов: «Состав гарнизона крепости Корфу и о. Видо, сдавшегося на капитуляцию и взятого в плен и подлежащего отправке в Тулон и Анкону, на 9 марта 1799 г.

Список гарнизона крепости Корфу. 1799 г.

Дивизия Левантская

Генеральный список всех войск, составляющих гарнизон в крепости Корфу в тридесятый день месяца вентоза седьмого года и которые отправлены будут в Тулон и Анкону.

Генеральный штаб

Генеральный комиссар 1

Дивизионный генерал 1

Бригадный генерал 1 военнопленный

на острове Видо

В отправлении должности дежурного генерала 1

Адьютанты, помощники и их секретари 9

Итого 13

Артиллерия

Офицеры, унтер-офицеры и рядовые 342

Военнопленные на острове Видо 45

Итого 387

Инфантерия

Офицеры, унтер-офицеры и рядовые 1 674

Военнопленные на острове Видо 356

Итого 2 030

Морские

Офицеры и служители 334

Военнопленные на острове Видо 22

Пленные на прибывшем из Анконы судне 23

Итого 379

Инженерный корпус

Офицеры и нижние чины 13

Лопатники или подкопщики 20

Военнопленные на острове Видо 18

Итого 56

В военном правлении

Чиновники и подчиненные 52

Итого 52

Конные военнослужители

Офицеры и рядовые 9

Итого 9

Чиновники штатские

При комиссии общенародной безопасности 5

Итого 5

Всего 2 931

Нижеподписавшийся свидетельствую, что сей мною поверен месяца вентоза 30 дня 7 года в Корфу.

Подписал: в отправлении должности генерального дежурного Ландоа».

«Ведомость французских судов, взятых при Корфу.

12 марта 1799 г.

При острове Корфу состоящие

Корабль 54‐пушечный – «Леандр»

Фрегат 32‐пушечный – «Ле-Брюн»

Поляка – «Экспедицион»

При острове Видо состоящие

Бомбардирское судно – «Лафример»

Полугалера – «Лапасьянс»

Mелкие гребные суда в адмиралтействе находятся

Полугалера же – «Линтрипит»

Бригантина – «Лебиочен»

Бригантина – «Лемерит»

Канонирская шлюпка – «Лесперанс»

Невооруженные суда при адмиралтействе состоят

Галера – «Лаглбар»

Галера – «Лапрозерпин»

Полугалера – «Меджи»

Полугалера – «Ладжие»

Утопшие и разломанные при адмиралтействе состоят

Полугалера – «Лелион»

Полугалера – «Ладжиль»

Бригантина – «Сапион»

Бригантина – «Леджер»

Три канонирские шлюпки

Сверх оных

Три судна купеческие, о которых имеется разбирательство, кому оные принадлежат – казне или прежде бывшим хозяевам.

С подлинного верно: прапорщик Морозов».

(Адмирал Ушаков пишет царю Павлу насчет «раздела» плененных кораблей: «54‐пушечный корабль «Леандр», обшитый медью, по согласию с Кадыр-беем взят мною яко начальником в трудах и во всех исполнениях, а ему отдан фрегат «Бруна», обшитый же медью, прочие малые и гребные суда, находящиеся в Мандракио по связностям, об оных разбирательством о подробностях между обывателями еще не окончены».)

«Ведомость артиллерии, оружия и боевых припасов, взятых при овладении крепостью Корфу. [12 марта] 1799 г.

Пушек от 30 до 42‐фунтового калибра 18

(из них 2 негодных)

Пушек от 24 до 28‐фунтового калибра 55

(из них 5 негодных)

Пушек от 18 до 22‐фунтового калибра 110

(из них 10 негодных)

Пушек от 12 до 17‐фунтового калибра 151

(из них 18 негодных)

Пушек меньше 12‐фунтового калибра 169

Всего 503

Гаубиц разных калибров 21

Мортир от 7‐фунтового до 7‐пудового калибра 105

Всего 629

Ядер разных калибров 105 884

Бомб снаряженных 1 224

Книпелей цепных 620

Ружей 4 105

Патронов к ним с пулями 572 420

Нагрудников чугунных 51

Шишаков (шлемов) чугунных 166

Пороху разных сортов 2 574 пудов».

Трофейная провизия, список которой мы считаем излишним здесь приводить, была благородно предназначена Ушаковым на прокормление самих французов, несмотря на непрекращающийся недостаток продовольствия на эскадре и в сухопутных частях.

О том, как происходила капитуляция, читаем в журнале линкора «Захарий и Елисавет»: «22‐го числа по возвещении утренней зори сигналом велено обеим эскадрам сняться с якоря и итти между крепости Корфу и острова Видо, куда подошли и стали линией по всему рейду на якоря, окружая все крепости оною, и легли на шпринг противу оных крепостей для предосторожности. В 11 часов пополуночи главнокомандующий отправил в крепость Корфу всю солдатскую команду находящуюся на эскадре для принятия крепостей, то ж артиллерии капитана 1‐го ранга Юхарина с пристойным числом артиллерийских офицеров и служителей для описей по артиллерийской должности всех снарядов и материалов, в крепости находящихся. Пополудни того ж числа французский гарнизон, выходя из крепости в надлежащем устройстве, положил пред фрунтом наших войск свои ружья и знамя, сходно с капитуляциею. Войски наши, приняв оные и всю амуницию, немедленно заняли все укрепленные места нашим караулом. В сие ж время французские флаги с крепостей спущены и подняты на оных, то ж на корабле «Леандре», фрегате «Бруне» и прочих судах флаги союзных держав, и со оных крепостей салютовано адмиральскому флагу из 7 пушек, которым ответствованно равным числом. В то ж время главнокомандующему привезены на корабль «Св. Павел» французские флаги с крепостей и с судов, знамя гарнизона, то ж и ключи от всех крепостей, ворот и от магазин, который обще с генералитетом и прочими командующими отправились в Корфу, в церковь св. чудотворца Спиридона для принесения Господу Богу благодарственного молебствия. По сходе на берег встречены были множеством народа и первейшими жителями обще с духовенством с величайшею почестью и восклицаниями, возглашая благодарность всемилостивейшему государю императору Павлу Петровичу за избавление их от ига неприятельского, производя беспрерывный колокольный звон и ружейную пальбу; во всех домах из окон вывешены были шелковые материи и флаги первого адмирала, которые также многие из жителей, держа в руках, теснились, желая видеть своих избавителей, а по выслушании благодарственного молебна главнокомандующие эскадрами с прочими возвратились на корабли». За штурм Корфу заплатили жизнями или ранами порядка 130 русских и 168 турок и албанцев.

Конечно, похвал Федор Федорович принял тогда (и позже) немало – царь Павел наградил его бриллиантовыми знаками к уже имеющемуся ордену Александра Невского (за Цериго, 28 ноября 1798 г.), орденом Св. Иоанна Иерусалимского (за Занте) и произвел его в полные адмиралы («25 марта 1799 г. Его и. в. всемилостивейше пожаловать соизволил вице-адмирала Ушакова за покорение всех похищенных французами прежде бывших Венецианских островов и взятие последнего из них острова Корфу с крепостями, укреплениями и военными кораблями, в адмиралы»), турецкий султан прислал алмазный челенг (перо) для головного убора – высшее отличие Порты (в русско-французскую войну 1805–1807 гг. адмирал сдал подарок султана на нужды армии, который царь Александр I (1777–1825 гг., правил с 1801 г.) предписал с благодарностью возвратить; вряд ли этим двуликим коронованным Янусом двигало какое-то благородное побуждение, памятуя о том, что он, воцарившись, по интригам старого ушаковского врага адмирала Мордвинова передвинул боевого адмирала Ушакова заведовать гребным флотом на Балтике и надзирать над флотскими командами Санкт-Петербурга; надо полагать, Палыч просто намеренно лишний раз глубоко обидел старика), а еще соболью шубу и 5 пушек; визирь – бриллиантовую шкатулку, неаполитанский король – орден Св. Януария; греки острова Корфу преподнесли ему меч, украшенный алмазами, с надписью – «Корфу освободителю своему Ушакову»; греки острова Занте – меч, увитый лаврами, и серебряный позолоченный щит с изображением действий флота у Ионических островов; греки острова Кефалония – золотую медаль, на одной стороне которой был отчеканен портрет адмирала с надписью «Знаменитый почитаемый Федор Ушаков, главный русский флотоводец. 1800 г.», а на другой – освобождающая острова русская эскадра с надписью: «Кефалония всех Ионических островов спасителю»; а греки острова Итака отчеканили золотую же медаль, изобразив адмирала в образе легендарного уроженца своего острова, царя Одиссея (все «греческие подарки» адмирал получил годом позже, возвратившись на Корфу после военных действий в Италии); однако, конечно же, дороже всего для адмирала были простые, безыскусные, лаконичные, словно из «Науки побеждать», слова его друга и соратника, очищающего Италию от французов – Александра Васильевича Суворова (1730–1800 гг.): «Великий Петр наш жив… Что он, по разбитии в 1714 году шведского флота при Аландских островах, произнес, а именно: «Природа произвела Россию только одну, она соперниц не имеет», – то и теперь мы видим. Ура! Русскому флоту!.. Я теперь говорю самому себе: зачем не был я при Корфу хотя мичманом?»

О дальнейшем мы не будем особо долго распространяться, тем более поденно; несколько усилим лишь, скажем так, полемически-доказательный аспект, подчеркивая живое участие Ф.Ф. Ушакова в жизни освобожденных им греков, в нелегком деле их государственного обустройства, а также подкрепляя выдвинутый ранее тезис об отсутствии у царя и адмирала «империалистических амбиций» по превращению Корфу в русскую военно-морскую базу, каковой остров впоследствии ненадолго и стал, но без малейшего участия Павла и Ушакова. Проблемы были те же – нехватка продовольствия и Али-паша, который то вознамерился приписать себе все заслуги по освобождению островов от французов, то проявил непомерный аппетит в дележе трофеев, то имел намерение при помощи своих албанцев удержать за собой Корфу, не только не вывозя с острова своих албанцев, но начав вдруг сотнями присылать новых – в двух предыдущих главах было довольно рассказано о пакостях этого персонажа, чтоб и далее злоупотреблять вниманием и терпением читателя. Шли своим чередом установление гражданского правления на освобожденных островах (к примеру, 259 жителей острова Занте подписали обращение к адмиралу, чтоб была установлена пропорциональность выборов депутатов и судей от всех классов населения; переписка с великим визирем Юсуфом Зией-пашой об установлении на Корфу такого же образа правления, как и на прочих островах), основание госпиталя для больных и переброска французских пленных. Итальянские дела все более требовали вмешательства русского флота, единству которого вредили английские намерения. Но суда находились в катастрофическом состоянии: Ушаков писал адмиралу Кушелеву 1 марта 1799 г.: «Из эскадры, мне вверенной, половина кораблей и большее число фрегатов имеют великую течь; с некоторых кораблей, особенно же с «Богоявления», «Троицы» и с некоторых фрегатов верхняя обшивка спадывает; обшивные доски иногда выплывают из под них на верх и сие оттого, что обшиты они были дурно и обшивка креплена тонкими гвоздями. Гвозди так соржавели и истлели, что мусул только один в них остался, и когда раскалывают доску, чтобы ее вынуть, то все гвозди, какие в ней есть, рассыпаются. Я, будучи еще в Севастополе при кренговании оных кораблей, собрал множество таковых худых гвоздей и мусуля и хотел отправить в Государственную Адмиралтейств-Коллегию и в Контору Главного командира, но не успел. Пазы и стыки из под верхней обшивки открыты и оттого корабли и фрегаты имеют великую течь; корабли «Богоявление», «Троица», «Магдалина», «Св. Петр» требуют непременного исправления килеванием; также фрегаты «Навархия», «Казанская», «Сошествие Св. Духа» и «Николай» необходимо надобно килевать, а здесь к килеванию ни смолы, ни гарпиусу, ни серы горючей, ни гвоздей, ни железа, ни пеньки, ни леса на бимсы, словом сказать, ничего нет. Стараюсь я по возможности, что только удобно исправлять, но по совершенному во всем неимуществу ничего существенного сделать не можно. Всю зиму были мы в движениях, блокируя крепости и остерегая Венецианский залив от высадки десанта; Бог провидением Своим только нас милует. При всем нашем теперешнем состоянии паруса на многих судах ветхи; такелаж во многом числе в худости и требует перемены, и ничего здесь нет; равно и мелочных всякого рода необходимо надобных припасов: ни свеч, ни бумаги, словом сказать, во всем крайний недостаток, но и с ним по сие время я еще по возможности успеваю. Теперь как с этими кораблями и фрегатами отсюда выйти, ежели обстоятельства сего потребуют, не знаю. Кроме одной опасности ничего не предвижу (о том же, менее подробно, адмирал пишет царю Павлу 8 апреля. – Е.С.)… На фрегате «Навархии», кроме других потребных исправлений, семнадцать бимсов гнилых и следуют в перемену, потому почитаю лучше бы его отправить в летнее время обратно в Ахтиар (т. е. Севастополь. – Е.С.), ибо сюда ко мне мастеровых людей прислано очень мало и всех означенных работ исправлять некому». Вопрос с артиллерией проясняется из письма Ушакова Кадыру-бею от 16 марта: «Также во время боя против кораблей «Женероза», несколько раз с кораблями вверенной эскадры случившегося, то ж на батареях против крепостей Корфу, то ж при атаке и штурме острова Видо на сильную произведенную на оной пальбу вверенной мне эскадры кораблей и фрегатов снаряды, ядра, бомбы, картечи и порох на некоторых почти наличное число все употреблено в расход, и на кораблях теперь остается малое количество и при том многие картаульные единороги и 24‐фунтовые пушки, бывшие на батареях, от многой и долговременной пальбы раздуло и пришло в негодность, то таковые орудия приказал я в здешней крепости переменить годными, а порох и снаряды взять из магазина и их крепостей, сколько в комплектное положение на место издержанных следует. Я уведомляю ваше превосходительство, что все оные вещи непосредственно без всякаго расчета должны быть на кораблях пополнены в настоящем их комплекте и надобность тем паче, что сии крепости взяты боем наших кораблей и я велел снаряды и порох взять только в возврат издержаннаго, а пушки на место испорченных, в чем известя, прошу приказать из ваших кому надлежит, чтобы при взятии из крепостей оных вещей нам не препятствовали, и вы со своей стороны не почли бы, что мы берем какие-либо вещи самовольно, по таковым обстоятельствам сим вас и предуведомить честь имею» (там же Ушаков понуждает за бедственным состоянием своих судов ходить в крейсерство турецкие).

Тем не менее союзные обязательства понуждали к действию, и с Корфу стали расплываться отряды наших кораблей для действий в Италии, причем их сопровождали верные союзническим обязательствам турки; адмирал пишет с горькой иронией коллеге Кушелеву: «Меня же с эскадрою требуют во все места. Иной желает, чтобы шел я в Александрию; господин Сидней Смидт пишет, чтобы отрядил я эскадру крейсеровать поблизости Кандии; должно будет послать в Венецианский залив для забрания оттуда баталионов, назначенных для Мальты, а как оная еще не взята и содержится в тесной блокаде, потому оные баталионы весьма были бы полезны мне в Италии. Его величество неаполитанский король из Палермы присылал ко мне с письмом своего господина министра кавалера Мишеру и просит наиубедительнейшим образом, чтобы я показался с эскадрою около итальянских берегов у Бриндичи, Отранта и около калабрийских берегов и пришел бы в Мессину, дабы ее занять и иметь лучше в наших руках, нежели допустить, чтобы отняли ее французы, уверяя наисвященнейшим именем, что по особому согласию угодно будет это его императорскому величеству нашему государю императору». Англичанам в их просьбах послать корабли к берегам Сирии и Египта Ушаков твердо отказал. Австрийское правительство через самого Суворова просило Ушакова прислать корабли для блокады Анконы и контроля морских путей в Адриатике, что Александр Васильевич и сделал, присовокупив, что «… сие для общего блага». Произошел обмен любезностями с Нельсоном, отправившимся к Неаполю, где позже великий английский флотоводец устроит страшную бойню.

Адмирала заботит, что албанцы могут захватить Корфу, да и французы могут взять реванш; он уже 5 марта пишет Томаре: «Не доложите ли вы государю императору от себя: в Корфу нужно содержать войска по крайней мере три тысячи, а не менее». 13 марта он прямо пишет Павлу: «Вашему императорскому величеству осмеливаюсь всеподданнейше донесть в рассуждении важных критических нынешних обстоятельств, да и навсегда почитаю я необходимой надобностью, чтобы остров и крепости Корфу предохранены были от французов, нужно иметь во оных крепостях по крайней мере не менее полка российских войск вашего императорского величества, а если снабдить их хотя посредственно, то не менее двух полков надобно. Старая и Новая крепости Корфу со многими к Новой крепости наружными пристройками укрепление имеют бесподобное, а в нынешнее время французы, защищавшиеся здесь, беспрерывными работами укрепили их еще наисовершеннее. Если они когда-либо по отсутствию нашему вновь оными овладеют и будут в них иметь до десяти тысяч войска, тогда отнять от них будет весьма трудно и, что на оное поведено будет, имею ожидать высочайшего вашего императорского величества указа». 26 марта царь предписал контр-адмиралу Петру Кондратьевичу Карцову (1750–1830 гг.) от Англии, где тот находился с эскадрой Балтийского флота, плыть на усиление эскадры Ушакова с тремя линкорами и фрегатом (это были 74‐пушечный линкор «Исидор», два 66‐пушечных линкора «Азия» и «Победа» и 38‐пушечный фрегат «Поспешный»). Пока же – и пусть читатель отметит особо доверие Ушакова к своим боевым союзникам-туркам – он получает их согласие на временное подкрепление русского гарнизона Корфу из расчета 1 500 русских на столько же турок – В.С. Томара сообщает адмиралу 23 апреля: «Касательно предложения вашего превосходительства в письме к верховному визирю ввести в крепости Корфу гарнизон… то Порта согласна как на сие, так и на учреждения, которые обще с Кадыр-беем предлагаете взять для безопасности крепостей до введения в оные особого гарнизона; но если на время войны только прислан будет в крепости один полк инфантерии российской, то в таком случае требует ввести на время же войны только и свой гарнизон, и считая в полку российской инфанты до 1500 чел., толикое же число определяет и сами не албанцов, которые оскорбили обывателей, и не галонджиев, которых нет своевольнее между турками; но из числа войск, называемых Эвлади-Фатига, за субординацию коих отвечает, равно как и за поведение назначаемого им командира, и представляет при том, что при гарнизоне с нашей стороны, при ланд-милиции, которую вы из обывателей формируете, и при 20 т. по крайней мере обывателей в городе Корфу, не может быть никакой опасности от 1 500 турков, ни сомнения на виды Порты в определении оных, которая еще обещает за всякую жалобу со стороны обывателей наказывать виновного смертию. Гарнизоны российский и турецкий, яко определяемые единственно для охранения тех крепостей и жителей от внезапного нападения французов и на время войны только, имеют быть довольствованы провиантом из доходов островов, прежде бывших венецких… Артиллерия и аммуниция, находящиеся в крепостях о-ва Корфу, должны оставаться и сохранены быть для обороны тех же крепостей и ни в какой дележ не входят; но как вашему превосходительству, так и Кадыр-бею можно переменить испорченные пушки и пополнить употребленную на общее дело аммуницию, дабы быть в состоянии вновь и немедленно подвизаться для общего же дела. Тут дележа никакого быть не должно, а единое согласие и резон, не брать ничего лишнего, а только то, что необходимо каждому нужно; о чем весьма строго пишет Порта к Кадыр-бею». Читатель видит, что здесь и речи нет ни о каком захвате или русско-турецкой оккупации, но даже оружие практически все оставлялось грекам. Интересны сведения о трофейных кораблях, приводимые в том же документе: «Причисление к эскадре российской корабля «Леандр», а к турецкой фрегата «Ла-Брюн» Порта апробовала; но во время блокады еще аглинской министр представлял Порте, что возвращение корабля «Леандра» в аглинской флот приятно будет двору его, потому что оный корабль участвовал в славной победе при устье Нила. По взятии же крепостей министр аглинской сообщил о том и мне, а С. Ефенди предложил обменять фрегат «Ла-Брюн» на «Леандр» и пополнить что причтется деньгами, ибо правление желает возвратить агличанам вестника победы их при устье Нила» (на это Ушаков отвечал Томаре 18 мая: «Об отдаче корабля «Леандра» без особого повеления государя императора ни к чему приступить я смелости не имею; буде необходимо так быть должно, соизвольте отнестись об оном государю императору и какое повеление последует, то все я исполню»; повеление последовало, о чем см. ниже). 19 июля, незадолго до отплытия от Корфу, адмирал подает царю рапорт о посылке в Одессу судов для перевозки на Корфу русских войск: «Исполнение высочайшего в[ашего] и[мператорского] в[еличества] именного указа, от 18 мая последовавшего, для перевозу назначенного в Корфу комендантом генерал-майора Бороздина и для гарнизона двух батальонов отправил я 17‐го числа июля из вверенной мне ескадры в Одессу фрегат «Щастливый» и с ним из авизов судно «Красноселье», а за ними же в самой скорости возвратившийся на сих днях из Тулона акат «Св. Ирины» и из Кефалонии с брандвахтенного поста пленная шебека «Макарий», да следующие, возвращающиеся из Тулона бригантина «Финикс» и пленный бриг; более теперь здесь в наличии судов к посылке не состоит, почему и просил я главнокомандующего Черноморскими флотами адмирала фон Дезина к числу оных судов в перевозке из Одессы в Корфу означенных двух батальонов сделать вспоможение по его распоряжению казенными судами или наемными».

У царя адмирал испрашивает награды не только своим отличившимся офицерам, матросам и солдатам, но и грекам, подчеркивая тем самым их участие в общем деле (письмо к адмиралу Кушелеву от 12 марта): «Многие из обывателей города Корфы и других островов: духовные, дворяне разных чинов и простые мещане, усердствуя к пользе его императорского величества при взятии Корфы, весьма наиусерднейше старались нам помогать, собирали островских жителей и уговаривали их присоединиться к нам, почему за все такия деятельности заслуживают благоволения. Я не осмелился представить об них в реляции, но отношусь к вашему высокопревосходительству и прошу покорнейше исходатайствовать для таковых высочайшую монаршую милость: для духовных особ – несколько крестов с лентами на шею; для дворянства же и простых мещан – особые, какия заблагоразсуждено будет, медали для награды их, и чрез таковую отличность можно их еще более привлечь к усерднейшему к нам расположению и соблюдению нашей пользы. Награды сии я бы просил доставить ко мне, чтобы по рассмотрению моему мог оные роздать и оставшиеся хранить у себя на таковые же случаи».

27 марта, согласно журналу линкора «Захарий и Елисавет», русские принимают участие в праздновании в честь святого Спиридона: «27‐го числа главнокомандующий с генералитетом, штаб и обер-офицерами отправились в город в церковь св. чудотворца Спиридона Тримифутского; сей день происходила церковная процессия, каковую всегда чинили прежде сего ежегодно в честь чудотворца, избавителя сего острова во время атаки турками в 1716 году с многочисленным флотом и войсками, которые после великих усилий и потерь неожиданно сняли осаду и блокаду сей крепости (здесь автор ошибается – о спиридоновских шествиях и отмечаемых таким образом событиях см. ч. 2, гл. 5. – Е.С.), а ныне в память избавления их от французов народ обоего пола был собравшись со всех деревень и с ближних островов; при выносе из церкви святых мощей чудотворца Спиридония расставлены со всех сторон наши войска, а его святую гробницу, тож и покрывающий оную балдахин, временно поддерживали наши генералитет, штаб и обер-офицеры и первые чиновные архонты островские, обнося его кругом крепостных строений. Поровняясь же на площади противу расставленных наших батальонов произведен был залпным беглым огнем из ружей, а потом из старой и новой крепостей произведена была пушечная пальба по обыкновению сего места, а по принесении уже угодника в церковь и по прошествии сей церемонии главнокомандующий со всеми штаб и обер-офицерами возвратились на суда; по наступлении же ночи весь город был иллюминован и во всю ночь происходило бросание ракет и всякого рода веселостей, сходных нравам и обычаям оных жителей, и во многих местах сделаны были пирамиды, иллюминованные с надписями в честь великого государя императора и самодержца всероссийского; народ в великом множестве почти беспрерывными восклицаниями произносил имя его императорского величества: «Виват, государь наш, избавитель Павел Первый!»

Но главное – Томара пишет Ушакову о согласии Павла и султана на учреждение на островах республики – и»…для предупреждения излишних уверток и толков надлежит обывателям, взяв наименование республики, им угодное, избрать Сенат и прислать к Порте для установления дел своих по примеру рагузейцев одного или двух послов, людей рассудительных, спокойных и не трусов, тако ж отправить двух послов к высочайшему двору. В наказах послам не должно забыть требовать не иметь отнюдь никакого гарнизона в островах и запрещения кому-либо из магометан приобретать недвижимые имения и иметь жительство в краю… Место пребывания нового правления должно быть непременно в городе острова Корфу; крепости тому же правлению поручены, и все сие, милостивый государь мой, прежде отправления вашего так учредить, или таким образом другому учреждению поверить, чтобы непременно и в скором времени исполнено было». 12 апреля, уже собираясь к берегам Италии, где, как чувствовал Ушаков, его присутствие было уже просто необходимо вместо бесцельного стояния при Корфу, он направил следующее предписание депутациям и старейшинам Ионических островов о сформировании правительства Республики Семи островов: «По завоевании и освобождении соединенными эскадрами от французов прежде бывших Венецианских островов, сделав из всех их республику, надлежит учредить и установить правление и спокойствие народа. Город Корфу имеет быть главным присутственным местом, и в нем учредить должно сенат. Для учреждения же постановлений и надлежащих правил новому правлению и для составления Сената из всех означенных островов дали мы повеление депутации избрать выбором и балатирациею между первейшими жителями искусных, честных, справедливых, достойных и с лучшими дарованиями особ: из острова Кефалонии 3, из Занта 2, Св. Мавры 2, Итаки 1, Цериго 1 и Паксо 1, которых и прислать немедленно в город Корфу. Также и в оном городе избрать 3 человек самых достойнейших; а чтобы учреждением правления поспешить и малейше не замедлить, в городе Корфе избрать достаточное число лиц из первейших, достойнейших, с хорошими дарованиями и качествами и составить из оных комиссию, которой вместе с прибывшими сюда ныне депутатами из Св. Мавры и из прочих островов, начать приуготовления и распоряжения: на каком что основании быть должно; сколько потребно иметь сенаторов; сколько, какие именно и для каких надобностей нужно учредить департаменты, равно и прочие присутственные места на каждом из островов, и что признано будет за лучшее и полезнейшее к спокойствию общества. Сочинив об оном подробное описание, представить ко мне; в потребных же обстоятельствах, ежели об чем вознадобится, советоваться со мною». 16 мая проект конституции был отправлен в Петербург и Константинополь (это интересный документ, но слишком большой и бюрократичный, чтобы помещать его здесь; заинтересовавшегося читателя отсылаем ко второму тому из трехтомного собрания документов по жизни и деятельности адмирала Ушакова из серии «Русские флотоводцы», М.: Военно-морское издательство, 1952; стр. 520–526). 22 мая адмирал отмечает в письме Томаре боязнь островных греков оказаться ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО под протекцией Турции: «О учреждении правления островов и сената в Корфу и о установлении республики я всевозможно старался поспешить: все учреждено и кончено, депутаты в Константинополь за сим же отправятся – две партии: одна – к Блистательной Порте Оттоманской, а другая – в Санкт-Петербург; они явятся прежде к вам и будут просить вашего позволения отправиться в Санкт-Петербург. Я не знаю, что с сими островами будет, весь народ слышать никак не хотят, чтобы не под общею протекцией обоих государей были, особо от черни опасаться должно непременного возмущения, разве снова войною против их укрощать будет должно и сие, как я замечаю, есть справедливо; касательно же, ежели будут под общей протекциею и защитою, то довольно беспредельно и все, что только угодно приказать – будут послушны весьма; не время теперь их потревожить, буде отделены будут они от протекции России, так заметить можно, что даже до бешенства дойтить могут, столь боятся они малейшего роду подданства туркам. Али-паша их напугал во всех местах и воображения одного боятся, чтобы быть под Портою без другой протекции, да и мои прокламации, по островам сначала разосланные, сходно с патриаршеским манифестом сделают меня облыжным, то и к нам будут терять уважение; я даже боюсь объясняться здесь справедливо… Уверительно можно сказать совершенную правду, что лучше согласятся они быть под французами, нежели под турецким владением, но ежели будет их республика вольная, как мы им прокламациями обещали, то будут довольны. Тиранство Али-паши, распространившееся по Албании, и особо величайшее гонение греков и всякая несправедливость, против их оказываемая, заставляют всех островских греков бояться и трепетать последствиев, многие согласятся лучше умереть, нежели подвергнуть себя в таковое порабощение с турецкой стороны».

Беспристрастный анализ законотворческой деятельности адмирала Ушакова, согласно имеющимся документам, дал историк капитан 1‐го ранга Р.Н. Мордвинов, чье мнение мы и приведем: «После изгнания французов была провозглашена Республика Семи островов. По своему характеру это была типичная аристократическая республика, где власть принадлежала имущим классам. Адмирал Ушаков принял деятельное участие в разработке конституции республики, обнаружив при этом большой политический такт и знание местных условий. В своей деятельности он был ограничен строгими инструкциями из Петербурга, поэтому трудно по этой конституции судить о политическом «кредо» самого Ушакова. Однако отдельные документы, в частности, предписание депутации острова Цериго об организации на острове судебных мест, о предоставлении сельскому населению права избрания своих судей для решения мелких дел говорят о том, что в пределах своей власти Ушаков стремился предоставить максимум возможных политических прав сельскому населению. Это, а также его гуманное отношение ко всему населению островов и заслуженная им всеобщая любовь и уважение говорят о прогрессивных тенденциях в политической деятельности выдающегося русского флотоводца». Е.В. Тарле пишет резче и определеннее, что демократическая ушаковская конституция была незамедлительно подправлена дворянством под себя; не решаясь утверждать, насколько такой классовый подход верен (верен-то он, пожалуй, что и верен, вопрос, в какой степени), отметим, что по опубликованным документам «ушаковского корпуса» в мучительном процессе «рождения» и утверждения конституции явно прослеживаются отголоски перемен и подтасовок, неблагоприятно воспринятых народом, и читатель это увидит.

Руководство всеми действиями своих подчиненных в Италии адмирал Ушаков осуществлял с борта «Святого Павла». Кавторанг Сорокин действовал против Бриндизи и Апулии, контр-адмирал Пустошкин – в районе Анконы, взятой в блокаду; там пали крепости Фано, Сенегалия и Пезаро; русские десанты освобождали Неаполь. Вызвав оба подразделения к себе (вместе с бывшими при русских турками) для соединения на Корфу (при этом отряд Пустошкина был сменен отрядом Войновича, чтоб не прерывать блокаду Анконы; по грядущем взятии Анконы Войновичу предписано вернуться на Корфу) и починив, насколько возможно, свои корабли, оставив лишь вызывавшие особые опасения «Богоявление Господне» и «Святую Троицу» и поврежденный трофейный «Леандр», 24 июля адмирал Ушаков отправился в Мессину на соединение с кораблями Нельсона (теперь это можно было сделать «безопасно» для Корфу, ибо англичане блокировали французские и испанские корабли в Тулоне, Кадисе и Картахене); вместе с ним плыли и его верные турецкие союзники (оставившие на Корфу только по 2 корвета и фрегата) проливать свою кровь в чужой им Италии. Да не забудет читатель, что первый флаг, поднятый на первой же захваченной французской батарее острова Видо, был османским. Как бы ни вихляла политика современности, замалчивать и перевирать историю мы не имеем права – если только не хотим уподобиться Десипрису и Петрису. Оставленный за главного капитан 1 ранга А.П. Алексиано должен был продолжать обустраивать госпиталь и готовить к переходу для ремонта в Севастополь «Богоявление Господне» и «Святую Троицу», с которыми должен был и сам отбыть; все остававшиеся на Корфу на излечении временно приписывались к экипажу «Леандра».

3 августа Ушаков прибыл в Мессину. По просьбам неаполитанского короля и А.В. Суворова он направил отдельные отряды кораблей в Неаполь и к Генуе. При этом англичане неотступно требуют возвращения им «Леандра». Из ответного письма Ушакова Нельсону от 11 августа узнаем: «Милостивый государь! Я имел честь получить письмо вашего превосходительства от 8/19‐го [числа] текущего месяца о передаче 54‐пушечного корабля «Леандр», взятого в Корфу у французов ескадрой, который я имею честь командовать. Не имея никакого распоряжения по этому поводу его величества императора, моего августейшего государя, я не могу ничего решать. Как только я получу высочайший указ его императорского величества, я не премину поступить сообразно с ним и с точностью выполню все, что мне будет предписано». Однако свое личное отношение к этому делу адмирал справедливо и откровенно выражает в письме Томаре от того же дня: «…от лорда Нельсона… получил я письмо. Через министерство аглинское прислано повеление принять от нас взятый нами от французов корабль «Леандр». Я ответствовал, что об оном от государя императора повеления я никакого не имею, и как скоро от его императорского величества получу повеление, оное исполню со всякой точностью, а между тем вскорости буду иметь удовольствие с лордом Нельсоном видеться самолично и засвидетельствовать ему мое почтение. Я удивляюсь таковым бесстыдным требованиям противозаконных прав целого света. Французами оный корабль взят был боем, я его от французов взял также жестоким боем, он поставлен был в защищение острова Видо и, будучи под защитою крепостей и батарей, дрался до последней крайности, пока [не был] разбит и начал тонуть, тогда отведен он к берегу и поставлен на мель; мой корабль, против его бывший, также поврежден много, а потому достался он мне недешево, следовательно, по всем правам надлежал он мне, а фрегат «Брюно», о котором прежде вы мне писали, ветхий и стоит немного, следовательно, все труды мои пропадают напрасно. Я лучше другой заплаты доволен бы был, буде бы дали вместо него хотя фрегат турецкий по моему выбору, буде сие возможно. «Леандр» много превосходит всякого фрегата».

С прочими кораблями Ушаков и Кадыр-бей приплыли в Палермо, где соединились с эскадрой контр-адмирала Нельсона. Там был окончательно решен вопрос с «Леандром» – англичане добились своего, как явствует из письма Ушакова Нельсону от 26 августа: «Милостивый государь. Об отдаче вам корабля «Леандра», взятого под командою моею российской ескадрою от французов при Корфу, получил я высочайшее его императорского величества повеление и в рассуждении совершенной дружбы и благоприятства между дворами с удовольствием сие выполняю. Кто прислан будет от вашего превосходительства для принятия оного корабля? Об отдаче его к командующему при Корфу флота капитану 1 ранга и кавалеру Алексиано повеление от меня послано, и с наивсегдашним моим почтением и совершенною преданностью имею честь быть».

26 августа В.С. Томара уведомил Ушакова о вводе на Корфу турецкого гарнизона – «Из прилагаемого перевода письма каймакама-паши к Кадыр-бею ваше высокопревосходительство усмотрите расположения Порты Оттоманской касательно соединенного гарнизона в крепостях на острове Корфу, посылаемого вследствие договора с правлением Ионических островов. Турецкие войска, состоящие о семисот человек, должны получать от земли содержание, равное с российскими. Само по себе разумеется, что до прибытия последних первые в крепости допущены быть не могут и следует им ожидать присылки российских войск вне внутренних укреплений города в назначенном месте на острове или еще лучше на твердой земле. В письме каймакама-паши усмотрите, что по впущении велено им поместиться в цитаделе или в старой крепости; и малое число противу наших и земских войск впустить туда казалось бы можно, если же опасно, то заставить шуметь народ и тем повиниться; в городе турки могут иметь один пост и одно внешнее укрепление за городом. Обывательским войскам давать во всем преимущество, дабы их поднять и окружить».

Тем временем и на эскадре турки начали вести себя беспокойно – Кадыр-бей с прискорбием писал 31 августа Ушакову, что «…под командою моею на ескадре находящиеся нижние чины служители, будучи сверх обыкновения весьма долгое время на море, воспротивились дальнейшему походу, требуют усильно возвращения своего в Константинополь и перемены другими, объявляя, что в долговременном отсутствии жены и дети их терпят крайнюю бедность и недостатки, усиливаются даже до всякой крайности и требуют непременно возвращения, как вы сами вчерашний день были очевидные свидетели, и что никакие уговоры наши успеха не имеют». Действительно, турецкий бунт вылился в кровавые столкновения с местными жителями, причем 14 турок были убиты, 53 ранены, а 40 пропали без вести. Суворову сообщали 1 сентября: «Господин адмирал Ушаков, по прибытии своем сюда с российскою и оттоманскою эскадрою августа 31 (сентября 11) дня, имел намерение итти в Мальту стараться принудить неприятеля к сдаче тамошней крепости. Опасное положение, в котором находится Неаполь по причине неутвердившегося еще в народе повиновения законам, заставило господина адмирала, исполняя волю и желание его неапольского величества, следовать к оному столичному городу. Завтра вся эскадра российская, состоящая в 7 линейных кораблях, снимается с якоря, турецкая сего дня поутру пошла к Дарданеллам. Служащие на ней матросы давно ропщут, что их задержали в экспедиции гораздо долее того, сколько они обыкновенно бывают в море; наконец, будучи здесь, совершенно взбунтовались, отрешили от команды адмиралов и прочих начальников и, презирая все уведомления, поплыли в отечество. Господин адмирал Ушаков по восстановлении спокойствия в Неаполе, желает предпринять выгнать французов из Рима и надеется иметь в том благополучный успех». Сам Ушаков писал Томаре: «Сожалею бесподобно об отделении от меня турецкой ескадры и особо весьма рачительного и трудолюбивого товарища моего Кадыр-бея, которого прошу оправдать и объясниться о его верности султанскому величеству». О турках здесь написано, разумеется, совершенно не просто так: они скоро обнаружатся на Корфу. Порта решила направить их туда, чтобы, предположительно соединившись с русскими, они отправились бы к Египту на усиление англичан. Об этом Томара предупредил Ушакова 5 сентября, а 9-го числа дал дополнительные, чисто византийские рекомендации о необходимых мерах по защите Корфу от иных турок и албанцев: «Находя сию верную оказию, за долг почитаю уведомить вас остерегаться всеми мерами от какого-либо покушения на крепости о[стро] ва Корфу со стороны Янинского Али-паши и снестись о сем с вице-президентом сената, дабы и обыватели были расположены от того же остерегаться; если бы прибыл в Корфу назначенный от турков гарнизон, состоящий в 300 человек, уже по уверениям Порты отправленных, то скажите ему же, вице-президенту, от меня, чтобы в допущении их в крепость до прибытия нашего гарнизона было им отказано, извиняя неудовольствием и возможностию возмущения за то от простого народа, как противу самого сената, так и противу турков. Если бы со стороны турков, находящихся в городе, случились какие поступки большой нескромности, то посредством того же простого народа проучить их по-надлежащему весьма бы полезно было, хотя бы сие дошло и до того, чтобы их совсем выгнали из города; и в таком случае вам вместе с президентом следует вступиться в примирении их с чернью, принять лучших из них опять в город, причем должно тотчас Сенату через находящихся здесь послов своих представить жалобу Порте, описывая собственную опасность от народа и, если можно, истребовав от турков же самих жалобу, какую хотят, на чернь, но с похвалами в рассуждении оказанного дружества и защиты со стороны Сената и вашей…»

15 сентября каперанг Алексиано рапортовал Ушакову с Корфу, что «…касательно для поправления артиллерии на крепостях Корфу по сходству повеления вашего сенату я сообщил, что уже к поправлению в надлежащее состояние приводиться начато… Кадыр-бей с Сырьял-беем и тремя фрегатами 11‐го числа в вечеру прибыл сюда, и надеюсь на всеобщее спокойствие, разве нижние чины не приняли бы чего в буйстве своем; я просил Кадыр-бея на всякий случай съезжающих с судов турок обезоружить, что он и выполняет. Касательно бунтовщиков, оказавшихся на екскадре (так в тексе документа. – Е.С.), Патрон-бей просил меня для отвозу на албанскую сторону отрядить конвой, с коими гребные суда от меня отряжены были… Кораблю «Леандру» по необходимой надобности дан один канат, и ежели оный теперь при отдании англичан[ам] снят [будет], то оный не может по худости канатов удержаться на своих; не соизволите ли приказать оставить у него оный, а вместо его взять из екскадры господина Нельсона другой; баласт кораблей «Павла» и «Богоявления», каждого по две тысячи пудов, укладен у него в надлежащем месте на интрюме, которого снять без совершенного разгружения нельзя, да, уповая, англичане будут просить об оставлении его на корабле; малая часть такелажу с корабля «Троицы» и «Богоявления» для крайнейших надобностей при выводе его на рейд была дана из запасу, без чего ему обойтись нельзя; ежели от англичан о сем будет прошено, соизволите ли повелеть оставить, снабдите меня повелением. В крепостях Корфу и на протчих островах спокойно. О чем вашему высокопревосходительству имею честь донесть». Ушакова прибытие турок на Корфу беспокоит, и 18 сентября он пишет Алексиано: «Турецкая ескадра под командою Кадыр-бея по ослушности нижних чинов служителей из Палермо пошла, по сказанию их, в Константинополь, но слышу, что она прошла в Корфу; соблаговолите, как наискорее, меня уведомить, хотя никакого сумнения важного в том нет, но об том, как оне располагаются быть, зачем пришли в Корфу, не начинают ли каких-нибудь неприятств или предприятиев или ожидают какого повеления от Блистательной Порты и какого именно; опросите об оном формально вашим отношением командующего турецкой ескадры Кадыр-бея; что откроется и что узнаете тотчас извольте меня уведомить…»

4 октября адмирал дал Алексано распоряжение переправлять с Корфу продовольствие и ремонтные материалы для эскадры в Неаполь, задействуя и турецкие суда, а также писал: «Корабль «Св. Троицу» старайтесь как можно килеванием исправить или в Мандракью или в Гуви, как способнее, хотя бы не до самого киля, буде неможно полного киленбанка, сделать, толь бы полые стыки и пазы можно было исправить конопатью и обшить новой обшивкою. Отправлять кораблей в Черное море нынешнее время уже нельзя, невозможно, да и обстоятельства не позволяют. Могут отправиться они весною в лутчее время. Старайтесь отыскивать в покупку привозимые из Триеста обшивные доски по меньшей мере на 4 или на пять кораблей и фрегатов, также покупайте смолу и гвозди; ежели можно, выпишите смолу из Мореи, а доски и гвозди из Триеста, и все прочие к тому надобности старайтесь приуготовлять. На зиму я пришлю в Корфу несколько судов к исправлению килеванием, оно необходимо надобно; гвозди обшивные весьма нужны, также и другие в разные дюймы; деньги, сорок одну тысячу пиастров или сколько следует, достальные от консула Пауля извольте от него истребовать и принять, из них исправлять и покупать сии надобности и людей довольствовать, чем следует… Василий Степанович Томара пишет ко мне: войска турецкие, которые придут для гарнизона в Корфу, не должны допущены быть в крепость до тех пор, пока придут наши войска. Они должны в крепость войтить вместе с нашими, а ежели бы и допущены они были в крепость, то разве весьма малое число, которое бы было безопасно нечаянным каким-либо предприятием, а прочие должны быть отдаленно от крепостей и города, а всего лутче, ежели они будут на албанской стороне до тех пор, пока наши войска прибудут; турки с ескадры нисколько не должны быть в крепостях сверх прежних – равного числа с нашими, но даже и в городе; ни до каких озорничеств их не допускать. Сенат должен учредиться об оном, быть смелым и препятствовать всеми обывателями всевозможно и за всякую их продерзскость, чтобы непременно делали бы жалобы к Блистательной Порте Оттоманской и не допускали бы до себя каких озорничеств и нахальства. Объясните об оном словесно кому следует, ибо от сего зависит их спокойствие и безопасность».

Тем временем 19 сентября русско-неаполитанские войска вошли в Рим; блокада Анконы затянулась, но туда, вместо Рима, прибыли австрийские войска, которые предательским образом приняли от французов капитуляцию (4 ноября) в обход положивших столько сил, трудов и крови русских и турок. 16 октября Алексиано сообщал об отбытии эскадры Кадыр-бея в Константинополь, все прошло тихо-мирно, с обедом от греческого сената «пред отъездом господина Кадыра-бея, где он сам с своею свитою изволил быть и весьма был весел»; бунтовщики содержались на албанском берегу в руках Али-паши.

23 октября последовало высочайшее повеление впервые охладевшего к своим наглым и эгоистичным союзникам Павла – собрать все вверенные корабли и возвращаться на Черное море. При этом указывалось, что «…в Корфу и прочих островах могут введены быть турецкие гарнизоны по выходе вашем: сия к ним доверенность наша будет принята Портою знаком нашего к ней дружественного расположения». В это время Нельсон, наконец, переступив через себя, обратился к Ушакову за помощью во взятии Мальты, и Ушаков начал деятельную подготовку, что при состоянии русских кораблей было делом нелегким (из рапорта царю от 15 декабря: «Я желал со всеми теперь находящимися со мною кораблями действовать против Мальты, но корабли «Св. Павел», «Петр», «Захарий и Елисавет» и «Мария Магдалина» с давнего времени имеют худости и великую течь, которые в случившиеся крепкие ветры весьма умножилась, а особо в корабле «Петре» даже до великой опасности, ибо сии корабли, кроме «Св. Павла», четыре года уже не килеваны, верхняя обшивка съедена червями и местами даже спадывает, в настоящей обшивке пенька в стыках и пазах ослабла; на всех оных четырех кораблях несколько бимсов и в других некоторых членах оказались большие гнилости и требуют перемены, на корабле «Св. Павел» ахтерштевень от первой петли кверху весь сгнил и едва только держится. Все оное необходимо и непременно нужно исправить. Я несколько таковых необходимо надобных лесов беру в покупку из Неаполя на особое судно и из Мессины или Агусты пойду со оными кораблями в Корфу и употреблю старание там их исправить, как только надобность и обстоятельства позволят. Фрегаты «Михаил», «Николай» и «Григорий Великия Армении» также с давнего времени не килеваны. Верхняя обшивка, съеденная червями, сгнила и местами спадывает долой, стыки и пазы оказываются некоторые полы, а в других пенька ослабла, оттого происходит в них великая течь. На фрегате «Николай» ахтерштевень сверху до второй петли сгнил, и должно его срубить и приделать новую штуку, на оном и на фрегате «Григорий Великия Армении» по ветхости уже их несколько бимсов и других членов оказались гнилы и надломившись, потому следуют в перемену. Все сии три фрегата остаются в Неаполе разоружены, исправляются починкою и приуготовляются к килеванию, исправление означенных кораблей и фрегатов, полагаю я, не прежде окончится, как в апреле месяце; между сего времени, считаю, Мальта может быть взята»; также Ушаков запрашивал царя, как быть по предполагаемом взятии Мальты и Генуи, «…остров Корфу и прочие Ионические острова на каком основании должны остаться; войски, в Корфу назначенные, артиллерийские, под командою подполковника Гастфера ныне туда пришедшие, и баталион, с генерал-лейтенантом Гоголевым прибыть имеющий, останутся ли в Корфу и на других островах, или всех их забрать с собою и доставить обратно»); 20 декабря Ушаков отбыл из Неаполя к Мальте, ведя 7 линейных кораблей, 1 фрегат и 8 мелких судов с 2 000 гренадеров на борту – он планировал, сгрузив войска на Мальте, идти на Корфу чиниться, но вот в Мессине 22 декабря его и застал царский указ. Ушаков пишет: «Я весьма бесподобно сожалею, что дела наши и приуготовления в рассуждении Мальты расстроились, и, так сказать, все труды пропали. Я надеялся соединенно с англичанами взять ее непременно, но означенные в письме обстоятельства воспретили. Крайне сожалею и о том, что не мог устоять в условии с господином контр-адмиралом лордом Нельсоном и господином Бол, я весьма желал содействовать с ними вместе, но усмотреть соизволите, что все дела наши зависят от воли высочайшей. Есть известие, что к графу Александр Васильевичу Суворову-Рымникскому давно уже посланы таковые ж высочайшие повеления, пишут, что будто и уехал в Петербург, а войска наши начинают возвращаться в Россию… Я с ескадрами иду в Корфу для исправления повреждениев кораблей от большого шторму, а при том имею к исполнению требования Блистательной Порты с ескадрами соединенно иттить к Александрии и что к тому приуготовляюсь действительно справедливо; Блистательная Порта неотступно сего требует, а на чем решатся последние обстоятельства, и сам еще неизвестен». 1 января Нового, 1800, года Ушаков отплыл из Мессины на Корфу, куда и прибыл 8 января (на сей раз Ушаков пробыл там до 5 июля).

Еще 28 ноября 1799 г., когда адмирал был в Италии, ему о своем прибытии на Корфу с войсками докладывал генерал-майор М.М. Бороздин 23-го числа, сетуя на вверенные ему суда: «В числе оных есть таковые, что чудо, как при теперешних погодах и в Корфу благополучно прибыли; оные суда все известны вашему высокопревосходительству, и вы изволите знать, какую надежду иметь можно на бывший фрегат «Александр», на бригантину «Иосиф», «Благовещение» и сим подобные…» (Хорошо отзывается он лишь о фрегате «Иоанн Златоуст» – единственном уцелевшем из эскадры погибшего в Черном море контр-адмирала Овцына, о чем рассказывалось ранее; «бывший фрегат Александр» – 50‐пушечный, типа «Апостол Андрей», «старый знакомый» адмирала Ушакова: фрегат принимал участие в войне с турками 1787–1791 г., сражаясь под Очаковым, а затем обстреливал Синоп, участвовал в знаменитых «ушаковских» боях у Керченского пролива, у острова Тендра, у мыса Калиакрия; контр-адмирал Ушаков лично держал на нем свой флаг, когда с 16 мая по 5 июня 1790 г., командуя эскадрой из 19 кораблей, бомбардировал укрепления турок в Малой Азии (Синопе и Самсуне) и кавказской Анапе и топил и перехватывал грузовые суда врага; при этом было освобождено много рабов, которых турки везли на продажу в Константинополь, среди них – женщины, девушки, мальчики греческого, армянского, черкесского происхождения и 12 пленных русских воинов). Еще М.М. Бороздин писал о нужде и специально выделенных для Корфу 200 артиллеристах: «Я и здесь находиться буду в самой крайности, ибо по спуску моей команды на берег отнесся я к господину капитану 1 ранга Алексиано о продовольствии меня сухарями и крупою на месячную препорцию всей препорученной мне воинской команде, на что он мне дал знать, что более сим провиантом меня снабдить не может, как на две недели. По прошествии же коих я не знаю, как здесь людей кормить я стану, то есть тех, кои со мною назначены, и тех двести артиллеристов, кои для корфского гарнизона сюда прибыли. Особливо о сих последних я никакого повеления не имею, на чей щот оные содержаться должны; а так как Сенат отозвался ко мне, что он в самой бедности находится и что потому и войска нашего содержать не может, то на сие непременно нужно мне повеление вашего высокопревосходительства, дабы со флота оные были продовольствованы, покуда из Петербурга придет ко мне на сие разрешение…» Изначально планировалась дальнейшая переброска этого подразделения в Италию, но теперь, с отменой экспедиции на Мальту, Ушаков предписывает Бороздину оставаться на Корфу и ждать его туда прибытия; даже в случае отбытия Бороздина в Италию ему предписывалось при первой же возможности вернуться на Корфу.

Туда же адмирал стал собирать своих подчиненных – Сорокина (ордер от 11 января 1800 г.), Пустошкина (ордер от того же дня), Войновича (ордер от 14 февраля), предписывая забирать все воинские части и всех больных, чтоб никого не оставлять на чужбине. Общий сбор намечался на начало апреля. Началось исправление кораблей – и вновь административные заботы по обустройству островной греческой власти – например, 2 февраля адмиралом была учреждена комиссия на острове Занте для контроля за расходованием общественных денег, а корфиотские сенаторы вознамерились переписать свою конституцию (весьма злободневно звучат слова адмирала по этому поводу: «Я удивляюсь, что депутаты, знав все таковые обстоятельства и могущие быть беспокойства народные, предпринимают своевольства, вредные самим им для себя, и тем затрудняют и продолжают их решимость в делах, им поверенных»). Хозяйничанье турок тоже расстроило Ушакова – то они все пушки повывезли, да что пушки – «ибо турки, где только не случилось, все ободрали, даже не только чеки изо всех колес вынули, железные горбыли с лафетов и со станков отодрали, на острове Лазаретном, который был под ними с начала и наивсегда, и на крепости Сальвадоре, взятой от неприятеля штурмом, в прах все обращено, на Лазаретном острове строения были наипрекраснейшие, капли ничего не оставили, и камень на камне не остался, остров Видо также весь разорили, на нем станки пушечные даже все ободрали»; то османы нашли запасы соли и распродали их, отношения с местным турецким чиновником – капыджи-пашой – у адмирала не складывались; запасенные турками для русских сухари сгнили, оказавшись замоченными. Тем временем выяснилось, что французские войска выводятся из Египта и имеют намерение захватить Ионические острова, и вот уж турки зовут Ушакова помочь им в перехвате французских судов, идущих из Египта, а англичане и неаполитанский король ввиду временного отбытия Нельсона в Англию стали вновь звать Ушакова для действий против Мальты. Не могло не порадовать Федора Федоровича следующее известие – плод его беспокойства о флоте – в записке адмирала Кушелева Адмиралтейств-коллегии от 15 февраля 1800 г. было сказано: «Государь император, усмотрев из донесений адмирала Ушакова, что суда на Черном море и в Средиземном до того повреждаемы бывают червями, что обшивка почти отваливается прочь и потому самые корабли подвергаются чрез то опасности, высочайше соизволил, все корабли и фрегаты 50‐ и 44‐пушечные, имеющие строиться в тамошних портах, обшивать медью, для чего Адмиралтейств-коллегий, сделав распоряжение, откуда удобнее можно было получать медь, где оную приготовлять к делу сему и во что будет стоить каждого из оных судов таковая обшивка, представить на высочайшее усмотрение». Подразделение Бороздина было приказано переправить в Италию, что и было быстро осуществлено – в том числе из-за хронической недостачи еды на острове. Новые неприятности пришли от англичан – они потребовали у Ушакова разместить в крепости набранные ими наемные албанские войска (2 000 человек); адмирал, ввиду общего протеста местных греков, отказал.

16 марта адмиралу было «сверху» предписано вновь отправиться действовать против Мальты, чего он не мог сделать незамедлительно ввиду ремонта кораблей, требовался минимум месяц, да и сомневался он, как теперь к этому отнесутся англичане и допустят ли вообще там русских для таких активных действий. Ранее, 11 апреля, Порта дала русскому флоту разрешение вернуться в Черное море через проливы. 15 апреля сенат Ионических островов написал адмиралу следующее признательное письмо: «Его высокопревосходительство господин адмирал и кавалер Ушаков, освободитель и отец Соединенных Ионических островов, признает, что благоденствие оных зависит от точного наблюдения временной конституции правления, от повиновения к законам, от послушания к учрежденным магистратам и судебным местам, почему, дабы таковые существенные правила одержали верх на оных островах, при употреблении крайнего усердия и прозорливости назначил к островам бдительную и добродетельную особу в лице господина кавалера Тизенгаузена. Выбранный совершенно исполнил свои препоручения, и доказательством тому служит доброй порядок, умеренность и спокойствие, утвержденные на всех островах к общему удовольствию жителей всерадостно восхищенных. Сенат во изъявление своей признательности за отеческое попечение высокого избирателя и за великодушные труды избранного, усердно желая иметь особ столь чистосердечных верных и полезных, свидетельствует истинную признательность и похвалу, и свое намерение есть, чтоб жители, чувствующие доставленную им пользу, споспешествовать старалися мудрым мерам, предпринимаемым от сказанной особы, будучи он способом полезнейшим и спасительнейшим к событию правил вышеупомянутых во всем своем пространстве впредь до установления лучшей системы общего соединения островов, которая, ожидаемая в кратчайшее время, утвердится на прочнейшем основании в самом просвещенном образе от августейших монархов союзных держав, нас покровительствующих». Греки запрашивают у Ушакова его портрет в профиль – очевидно, готовят сюрприз в виде медали, о которой было написано ранее. Ввиду малого числа греческих войск на островах, Ушаков предписал сократить количество офицеров (предложение сенату от 20 апреля): «По желанию и просьбе Сената о учреждении и установлении национальных войск, при Корфу и в прочих островах быть имеющих, обще с комендантом господином подполковником Гастфером входил я в рассмотрение нынешнего состояния оных войск, усматриваю, что малое число солдат в ротах и немалое излишество при оных офицеров наносят излишние большие убытки Республике их содержанием, и за лутчее признается составить роты, чтобы рядовых было в каждой не менее ста человек. В роте должны быть четыре офицера, не более, командиру оной достаточно быть майору или подполковнику на том же жалованье. На первый случай составлены две роты мушкетерские и две артиллерийские и мастеровая команда, о которых план и замечание [за] моей и господина подполковника Гастфера подпискою при сем прилагаю и препровождаю в Сенат на рассмотрение. Естли оным признано будет сие удобным, [то] по оному решительное учреждение сделать и излишних штаб– и обер-офицеров от службы уволить, а командиров оными войсками избрать наиспособнейших, кто к тому достойными окажутся. Впредь же прибавка войск зависеть будет от воли и распоряжения правительства Республики, ныне же при составлении означенных рот рассмотрение и сформирование оных правительство может препоручить господину полковнику Гастферу и оное утвердить определением Сената». Как видим, забота Ушакова об организации местных вооруженных сил и отмеченная в документе полная свобода правительства в увеличении числа войск лишний раз доказывают нелепость утверждений о русской оккупации острова. Да и адмирал готовится к отплытию – на Мальту ли (туда вернулся Нельсон и 23 апреля милостиво приглашал присоединиться к себе), или в Черное море; ввиду наступления апреля он продолжает настоятельно стягивать подразделения флота на Корфу. Албанская Парга, трепеща перед кровавым Али-пашой, просится в состав Ионической республики, и адмирал деятельно по своим дипломатическим каналам поддерживает ее стремление (дело в том, что бывшие прежде венецианскими владениями такие города в Албании, как Парга, Превеза, Вонница, Бутринто, а заодно считавшие себя независимыми Химара и Шулия теперь переходили в османское подданство, чего никто для себя не желал); а на островах тем временем неспокойно, ибо народ против изменений в конституции, продавливаемых сенатом (поучиться б нам у греков возмутиться обнулением!) – Ушакову докладывают, что «…все островитяне весьма злятся на Сенат». Сам Ушаков характеризует вице-президента Сената Феотоки так: «лукавый и хитрый старик, однако, неразумный». Из письма адмирала Томаре от 2 мая: «В островах разнесшийся слух, чрез депутатов из Константинополя получаемый, о новом установлении правления и о других последствиях тревожит весь народ беспредельно, предвидимые из того следствия отвратить трудно, кроме как силою войск, но и то будет тщетно, всегда войски наши в островах быть не могут; острова сии предвижу я пропащими, народ по единоверию с нами, приверженный к России, даже никакой строгостью отделить от сей нации его невозможно, был уже здесь пример во время моего отсутствия (обыватели имеют от себя в Константинополе определенных [людей], которые обо всем их уведомляют, получа от них известие о переменах делающихся, о том, что некоторые места отданы будут туркам, пришли в отчаянность, взбунтовались, и вдруг вошли в город более пяти тысяч человек, тот же час хотели истребить турок и домы депутатов, а особо Каподистрии дом хотели разметать по камню, не слушали ни об чем никого: но как находился здесь генерал-лейтенант и кавалер Бороздин с войсками, он один мог унять их, употребя поступок с доброй манерою, и искусством отвратил все худые последствия и выслал народ из города, успокоя их, сказав, что все это неправда… Дворянство, некоторые надуты венецианской гордостию, нетерпимою всеми народами, от которой и падение сей республики (Венецианской. – Е.С.) последовало, утвердилось теперь преимущественно над другими классами к совершенной своей гибели; я все это предвидел и предупредил равным соединением второго класса с первым, к которому народ имеет полную доверенность, при оном положении могли бы быть стократ спокойнее». Вдобавок начало процветать пиратство – албанское, алжирское, тунисское, да, можно полагать, и местное.

Три батальона гренадер под командованием князя Д.М. Волконского 3‐го прибыли на Корфу и теперь ожидали переправы то ли на Мальту, то ли на родину; естественно, снова усилился непобедимый продовольственный кризис – как пишет адмирал, «…баталионы гранодирские, под командою князя Волконского состоящие, ныне довольствуются от меня из того провианта, какой при ескадре случается». Невольно вспоминаются восторженные слова Томары (март 1799 г.) о победе при Корфу: «И в самом деле – завоевание островов Эгейских, довершенное вами без армии, без артиллерии, и что больше, без хлеба, представляет не токмо знаменитый воинский подвиг, но и первое, в столь долговременную войну, отторжение целого члена [Французской] Республики, наименовавшейся единою и нераздельною». Вот уж воистину, сытый голодного не разумеет. 1 мая адмирал вызывает к Корфу эскадру Карцова ввиду прекращения надобности перехватывать французские суда из Египта из-за усиления блокады англичан (вскоре французы там капитулируют). Ремонт кораблей бесконечно затягивается, так что адмирал пишет 7 мая Томаре: «Шесть кораблей теперь со мною при Корфу находятся, ни одного нет, который бы мог иттить в дальнее место». Все яснее вырисовывается перспектива возвращения ветхих кораблей на родину для качественного ремонта, однако «наверху» молчат. Ясно, что без высочайшего приказа, на свой страх и риск, Ушаков не имел права взять, да и уплыть в Черное море, но Петербург безмолвствовал. По крайней мере, имеющаяся документация этот вопрос не освящает с требуемой ясностью. Ушаков собирается домой и докладывает об этом «наверх». Реакции – ноль.

А положение на островах все более осложняется. 15 мая Ушаков пишет Томаре: «Из Занте находится в Константинополе в числе депутатов г[осподин] Николо Сикуро или Десила, человек беспокойный и весьма вредный обществу, хитрец прелукавый! Он [является] причиною таковых худых дел, даже он имеет вредную переписку и возмущение делает. Наверное он не избежит народного наказания. Сын его в Занте президентом, такого же худого свойства человек. Они наносят многие вредности. Прошу не верить им ни в чем». 23 мая адмирал вносит в Ионический сенат предложение о выяснении причин народного возмущения: «Известно почтеннейшему Сенату и всему обществу островов Ионических, что по освобождении их от общих неприятелей – зловредных французов все наивозможные способы с моей стороны употреблены учредить во оных островах присутственные места, восстановить в них порядок и правосудие, примирить всякую несогласность, распри и беспокойствия, и тем водворить тишину и благоденствие народа. Все сие производимо было надлежащим лутчим порядком, не упущена даже и присяжная должность во всех случаях, где только было потребно. Благоденствие же народное, тишина и порядок не могут существовать, ежели присутственные места не будут сохранять правосудия, тем паче при начале открытия присутственных мест; для того в конституции и положено: судей, неправосудными оказавшихся, переменить другими, достойными, и тем всякую несогласность, могущую произойтить от неправосудия, прекращать. План конституции, учрежденный общим согласием островов, с прошением об открытии республики и о утверждении его, отправлен к высочайшим дворам на рассмотрение и конфирмацию, которая и ожидается. Я никогда не оставлял с моей стороны иметь попечительное старание о содержании спокойствия; в островах Кефалонии и Занте оказывались еще опасные возмущения и беспокойства, потому согласно с просьбами, ко мне доходящими, и общим желанием во удовлетворение их послал я в острова с полной от меня доверенностию флота господина капитан-лейтенанта и кавалера Тизенгаузена, предписал ему сходные вышеозначенным удержания сделать во оных и сохранять спокойствие, тишину и порядок, и не до каких худых последствиев не допускать, что им произведено с наилутчим успехом, все бывшие возмущения, бунты и беспорядки прекращены и вновь начинавшиеся всегда отвращаемы были, как следует по надлежащему. Объясня обо всем оном почтеннейшему Сенату, крайне сожалею я о беспокойствии, в острове Занте вновь ныне начинающемся, и о жалобах, ко мне доходящих, означенных в двух моих предложениях, пред сим в Сенат препровожденных. Из просьб же и жалоб ко мне заметно, [что] происходят они от трех президентов, из предложениев моих Сенату известных, которые касательны ответов по жалобам на них господина Тизенгаузена, они сами собою без согласия и без сведения конклава вымышляют и сочиняют просьбы на господина капитан-лейтенанта Тизенгаузена и послали их ко мне и в Сенат именем правительства. Напротив сего, доходят ко мне народные жалобы на оных господ президентов, следовательно, и нельзя усмотреть, в чем есть совершенная истина и правда; нужно узнать обстоятельно, отчего именно начались таковые несогласия и народные возмущения, необходимо должно сие исследовать; потому и предлагаю Сенату отправить отсель одного человека из Сената и предписать: общим собранием совета исследовать притчины начинающегося неудовольствия и возмущения народного, дабы, узнав об них подробно, можно было приступить к надлежащему выполнению. За сим объявить имею: правящий в острове Занте комендантскую должность флота господин капитан-лейтенант Телесницкий от 14‐го числа сего месяца за прежними его донесениями вновь рапортом ко мне представил, что народное возмущение дошло уже до всякой крайности, и предвидится, что непременно оно последует, потому ко удержанию и отвращению оного требовал скорейшей присылки господина Тизенгаузена в остров Занте; по получении мною такового важного известия немедленно о надлежностях повеление к господину Тизенгаузену от меня послано». Публикация этого документа была сопровождена весьма ценным примечанием, которое мы тут и приводим: «Англичане стремились всеми способами ослабить впечатление, произведенное успехами русского оружия во время Ионической кампании. Ревнуя к славе русского флотоводца и сознавая трудность развенчать его авторитет, английская дипломатия приняла все меры для воздействия на население островов, стремясь внушить, что главной целью России, к достижению которой направлена деятельность Ушакова, является завладение Ионическими островами и что единственной помехой тому является Англия. Неблаговидная роль развенчания русских была возложена на английского консула на о. Занте Форести, который опирался на группу влиятельных зантиотов английской ориентации». Также документально засвидетельствовано и тлетворное вмешательство в общеионическое неустройство австрийцев. На следующий день Ушаков обратился к сенату с предложением организовать вокруг Корфу карантинные посты – якобы от распространявшейся по албанскому побережью заразной болезни; впрочем, учитывая накаленную внутреннюю обстановку, весьма соблазнительно видеть в этой мере нечто иное, направленное на предотвращение распространения возмущения. Впрочем, автор вполне может ошибаться в этой своей трактовке, ибо лукавым Федор Федорович не был никогда, и назвал бы вещи своими именами, если б было надобно. 28-го числа – новое послание в сенат: «Беспрестанно слышу я просьбы и жалобы народные и большой частию от бедных людей, не имеющих пропитания, что в рассуждении чрезвычайной дороговизны хлеба совсем содержать себя не могут и находятся в бедственном состоянии. Священным долгом поставляю, предлагая напомянуть Сенату Ионических островов войтить в рассмотрение по сей важной части своей должности и приискать способы, чтобы мука и пшеница сюда доставляемы были в достаточном количестве, и тем цены привесть в таковую умеренность, чтобы можно было покупать людям среднего состояния и бедным. Сенат должен был иметь рассуждение и приискать средства предупредительно, но если оные уже упущены, то хотя с нынешнего времени употребить свое старание и прилежность, и тем доставить удовлетворение просьбы, справедливо происходящей». В общем, взаимопонимание верхов и низов было, как в старом французском анекдоте, когда нищий говорит мадаме, что уже 5 дней как он не ел, а она отвечает: «Ну что Вы, голубчик, так ведь нельзя! Надо заставлять себя, если не хочется!»

30 мая на Корфу прибыл отряд вице-адмирала Пустошкина, ознаменованного взаимным салютом по 7 залпов, а 2 июня – отряд вице-адмирала Карцова. Ушаков докладывает об этом Павлу, сообщая притом, что готовит к переброске на Мальту войска, князь Волконский должен быть там комендантом, а большая часть кораблей готовится к переходу в Россию для ремонта. В письме Томаре от 8 июня адмирал подчеркивает: «Корабли и фрегаты наши пойдут со мною. И когда возвращаться я буду в черноморские порты, служителей наших, с ескадры в островах ныне находящихся, никого не могу здесь оставить, и все они пойдут со мною. Только разве ежели ескадра кораблей и фрегатов останется при Мальте, может быть из нее разве один или два фрегата, ежели обстоятельства позволят, могут быть при Корфу, но и то разве один фрегат». Зададимся снова риторическим вопросом, это ль оккупация?! 19 июня он подчеркивает тому же адресату, что ожидает указания Павла насчет Мальты и эвакуации русских с Ионических островов: «Крайнее сумнение имею я, как оставить острова, прежде бывшие венецианские; по прежним высочайшим повелениям должно всех служителей наших снять до одного, на оные отмены еще никакой не получил и нетерпеливо ожидаю, что последует».

11 июня адмирал вызывает из Неаполя отряд Сорокина, потому что «…предуведомить вас должен я: непременно вам должно везти войска из Корфу в Мальту. Сие вам означаю по секрету», и повторно торопит его 23-го числа. Зверства Али-паши Янинского и Мустафы-паши Дельвинского по отношению к албанским христианам, которых режут и берут в плен даже во время богослужений, вынуждают Ушакова 20 июня (после безуспешных посланий упомянутым пашам, а также турецким чиновникам и русским дипломатам) открыто грозить пашам вооруженной защитой угнетаемым христианам Албании. Усилия адмирала не остались тщетными – султан Селим взял под личное покровительство христиан Албании. Тут же и остров Занте успокоился.

Тем временем первый консул Бонапарт вторгся в Италию: австрийские войска терпят сокрушительное поражение от французов при Маренго 14 июня 1800 г., последние вновь овладевают Генуей. Итальянцы зовут Ушакова со всеми войсками и кораблями к Неаполю. Павел, обиженный на вероломных союзников, тем временем круто меняет политический курс, но адмирал еще о том в неведении: очень часто отплытие Ушакова с Корфу в Черное море связывают с получением царского указа от 22 мая о полной свертке всех действий и эвакуации всех кораблей и воинских частей – да только получил-то адмирал сей указ уже, видимо, в Дарданеллах под 30 августа, и сам адмирал пишет Томаре в письмо от того дня, что отплыл он из Корфу «…предупредительно и по известным вашему превосходительству обстоятельствам, вновь тогда последовавшим», то есть РАНЕЕ этого указа), а пока Ушаков продолжает готовить вверенные ему подразделения к отправке на Мальту (5 батальонов войска, несколько линкоров и фрегатов) и домой; 26 июня он отдает приказ начальнику крепостей на острове Кефалония поручику Поджио о подготовке личного состава и имущества гарнизона к отправке на Черное море. К 28 июня адмирал узнает, что «… государем императором все постановления об островах конфирмованы; и новый план внутреннего правления в островах опробован». В рапорте царю от 2 июля отметим лишь, в подтверждение нашего тезиса об отсутствии идеи оккупации Корфу и создания там военно-морской базы Ушаковым, временность пребывания на Корфу артиллерийских сил, и то на время военных действий, притом по просьбе самих жителей островов «для охранения»: «Артиллерийския и инженерная команда под начальством артиллерии подполковника Гастфера, который по высочайшему вашего императорского величества повелению за [от] бытием из Корфу генерал-лейтенанта Бороздина находится в крепостях Корфу комендантом, остается при оных впредь до высочайшего ж повеления сообразно высочайше опробованной конвенции, с которой от полномочного в Константинополе министра Томары прислана ко мне копия, также в рассуждении просьбы Республики Семи островов в предосторожность предвидимых ныне опасностей для охранения». О том же Ушаков пишет в инструкции Гастферу от 3-го числа: «С командою оставайтеся вы при крепостях Корфу при должности, высочайше вам вверенной, тем паче, что и команда, с вами находящаяся, наименована корфским артиллерийским гарнизоном, то сообразно повелению и исправлять должность по уставу. Но поелику город ныне имеет временное правление, то и сообразоваться постановлениям, быть имеющим, кои посредством господина полномочного министра и кавалера Томары, в Константинополе находящегося, сведомы вам будут, и потребные объяснения по сему предмету требовать вам от господина полномочного министра Томары, понеже он имеет доверие по части всех островов республики по должности комендантской, о командах, о снабдениях к продовольствию, о сумме на исправление крепостей и артиллерии и обо всем, об чем должно, находясь уже вы старшим, обязаны лично доносить государю императору. Следовательно, и разрешение обо всем получить имеете. В рассуждении предвидимой в нынешнее время необходимой надобности, по убедительной просьбе Сената Соединенных островов и по опробованной же его императорским величеством конвенции о сих островах, полагается оной конвенциею быть при Корфу российским и турецким войскам равным количеством для охранения крепостей от неприятеля. Сие полагается только на военное время, а после оные войска сняты быть имеют. По таковым обстоятельствам вы и остаетесь здесь, как выше означено… Обо флаге российском, до коих пор должен он быть на крепостях, получите уведомление от полномочного российского министра, в Константинополе находящегося… Малое количество команды, с вами находящейся, обязывает вас иметь главным предметом к благоустройству города. И с крайней рассмотрительностью и в самонужнейших только случаях делать вспомоществование правительству по его требованиям о командировках и то, когда разве последствия угрожать будут мятежом в городе. Впрочем, ни в какие разбирательства гражданских дел входить не должно, ибо оное следует правительству островов… Для предполагаемой вами обороны должны сообразоваться с обстоятельствами и меры предпринимать с общего совета турок и Сената с начальниками земских войск. Власть ваша должна простираться по силе устава военной части, всякая же предприимчивость и потребности должны быть с общего согласия с турками и правительством, а по части гражданской все надлежит здешнему правительству».

5 июля адмирал рапортует царю, что собранный им вторично «…по силе высочайшего вашего императорского величества устава военного флота военный совет…» рассмотрел «…обстоятельства и согласно мнение свое…» положил «…на том же основании, как и прежде, что ескадры по тем же самым обстоятельствам не могут следовать в отдаленность, тем паче, что не имеют провианта и не предвидится надежды к получению оного… (Посему) с ескадрами сего числа из Корфу отправляюсь чрез Константинопольский пролив в черноморские порты». О том же он сообщает Томаре: «За уведомлением письмом моим, июня от 28‐го числа с курьером из Сената отправленным, ваше превосходительство сим уведомить честь имею: в рассуждении недостатка провианта, потребных припасов, материалов, такелажа и большого требующегося исправления кораблей, необходимость понудила меня собрать военный совет, и по рассмотрении подробностей оным согласное положили мнение: ескадрам и войскам, здесь находящимся, немедленно возвратиться в черноморские порты». При этом отряд Сорокина (3 фрегата) с десантными войсками оставлялся для действий по защите Неаполя; если надобности в этом не окажется – ему было предписано плыть на Черное море, высадив десантников князя Волконского на Корфу, чтоб потом их забрал в Россию еще чинившийся в Италии отряд Войновича (тоже 3 фрегата). Еще Ушаков писал Томаре: «В Корфу сходно новому положению плана конституции оставляю я артиллерийскую команду под начальством артиллерии подполковника Гастфера, а на прочих островах войск наших нисколько не останется. Прошу ваше превосходительство исходатайствовать высочайшую конфирмацию об оставленных нами войсках в Корфу, и не повелено ли будет из оных хотя малою частию человек по 10 или по 12 отделить на острова Кефалонию, Занте и Сант-Мавру, которые в великих сумнительных и беспокойствиях остаются без наших войск. Они хотя малое количество войск наших защитою себе их почитают, а особо, что они внутреннее спокойствие в островах лучшее через них иметь могут».

Русским генеральным консулом на Корфу стал грек Л.П. Бенаки, которому перед отплытием адмирал оставил ряд ценных распоряжений. Грекам для защиты островов Корфу, Занте, Кефалония и Санта-Мавра адмирал подарил 4 полугалеры «к охранению сего места и малых судов, переходящих из острова в остров, от лодок разбойнических».

Тем временем англичане забрали «Леандр», о чем свидетельствует сообщение конторы главного командира Черноморского флота Адмиралтейств-коллегии от 14 июля 1800 г.: «Взятый под крепостью Корфу в плен от французов корабль «Леандр», по высочайшему именному е. и. в. повелению, отдан английскому лорду Нельсону, от которого прислан в Корфу нарочный корабль». Проплывая остров Цериго, Ушаков снял с него русский гарнизон. 11 августа адмирал с эскадрой был на острове Тенедос и просил доставить из Константинополя провизию. 30 числа он был уже у турецкой столицы. Там он и написал Томаре, что «…от государя императора получил именное высочайшее повеление, майя от 22‐го дня по секрету писанное, коим повелено, забрав все ескадры и войска сухопутные, даже и баталионы генерал-лейтенанта Бороздина с поспешностью следовать мне со всеми в черноморские порты, сходно как прежними повелениями предписано. А как я из Корфу отправился предупредительно и по известным вашему превосходительству обстоятельствам, вновь тогда последовавшим, три фрегата флота с капитаном Сорокиным и баталионы генерал-лейтенанта Бороздина остались в Неаполе, также в крепостях Корфу по известности ж вам обстоятельств осталась артиллерийская команда под начальством подполковника Гастфера, всего до 150‐ти человек, сходно с положением нового утвержденного плана о Республике Семи островов; обстоятельства тогдашние государю императору, уповаю я, были еще не известны, но ныне, получа я таковое высочайшее повеление, должен решиться его выполнить тем, что нужно в самой скорости послать от меня в Неаполь и в Корфу. Сие высочайшее повеление получил я в нынешнее только время и теперь по близости здешнего места крайнюю надобность имею я напервее с вами посоветоваться и тогда уже писать туда, также и всеподданнейший рапорт государю императору. После того времени, как я отправился из Корфу, надеюсь, вновь какие есть обстоятельства вам известны, также и о том, что в Корфу означенная артиллерийская команда должна там остаться или писать, оттудова ее взять; каков всеподданнейший рапорт мой тогда отправлен государю императору о расположении моем и генерального военного совета, почему оставлены в Неаполе войска генерал-лейтенанта Бороздина и три фрегата, также и в Корфу артиллерийская команда, все в том рапорте означено подробно и вам известно из копии, при письме от меня приложенной, потому и не знаю, какая высочайшая резолюция на то последовать может. Каковы теперь обстоятельства, по оным нужно будет угадать, чтобы не поступить несходно по высочайшему повелению, теперь мною полученному; должно все войска и суда изо всех мест начисто забрать, не оставляя нигде, но может быть, когда государь император получит те мои всеподданнейшие рапорты, случится, что указать соизволит некоторые в тех местах оставить до времени, а особо при Корфу, ежели новый план ратификациею уже разменен уповаю, и о войсках в Корфу там должно быть вновь что-либо упомянуто, и вам по сему делу более известно, нежели мне. По сим обстоятельствам весьма желаю я видеться с вашим превосходительством прежде, нежели я буду писать всеподданнейшие рапорты, в Корфу и в Неаполь повеления. В надежде иметь удовольствие в скорости с вами видиться, с истинным моим почтением и совершенной преданностию имею честь быть Федор Ушаков». Итак, вновь ни о какой базе речи нет и в помине. Адмирал одинаково готов и «все войска и суда изо всех мест начисто забрать, не оставляя нигде», и «оставить до времени, а особо при Корфу» – но, опять же, очевидно, что на период продолжения военных действий. Своим чередом идут придворные церемонии, подарки от султана, хитро-осторожные расспросы турок, с ним ли идет эскадра Балтийского флота (Карцова), так что Ушаков лично показал им, где стоят эти корабли. 4 сентября он снова пишет Томаре; в этом письме еще более определенно указано на вывоз всех войск в связи с ордером адмирала Кушелева: «По последнему письму графа Григория Григорьевича Кушелева, с неудовольствием писанного за промедлительность в тамошнем краю, высочайшие повеления есть те, что непременно со всеми ескадрами и войсками надлежит мне иттить к своим портам, не оставляя ни одного судна нигде. Следовательно, морских и сухопутных войск также нигде оставлять не должно… Сумнение мое в том только, что… из Корфу когда войски наши будут взяты, по мнению моему, и там тотчас начнутся величайшие беспокойства и, уповательно, многие найдутся пожелают опять французов (несколько неожиданная для читателя фраза, не так ли?. – Е.С.); я не утверждаю сие мнение, но может случиться. По таковым обстоятельствам и по всем тем донесениям, какие от меня отправлены, может быть, от государя императора последует какая другая резолюция. За всем тем не могу я осмелиться, чтобы не послать мои повеления в Корфу и Неаполь, и почитаю должно приказать непременно с поспешностью следовать им к своим портам». Так, Войновичу было вновь предписано, отправляясь из Анконы, зайти на Корфу, где «…изволите забрать с собою на фрегаты артиллерийскую инженерную команду, в Корфу под начальством подполковника Гастфера состоящую, и прочую флотскую команду, оставшихся за болезнию в Корфу и по разным обстоятельствам, всех без остатка, не оставляя никого, также и все то, что-либо там из припасов и материалов осталось, забрать же [и] все разные вещи, нам принадлежащие, без остатка и доставить в черноморские российские порты». Спросим себя еще раз – так ли основывается военно-морская база?

10 сентября флот прибыл в Буюк-дере, причем «Святая Троица» требовала неотложного ремонта. 17-го числа Ушаков пишет консулу Бенаки на Корфу: «Войска наши в Корфу и в других местах нигде теперь не остаются, потому что не предвидится в них никакой надобности, ибо республика учреждена, конвенция и план конфирмованы и в скорости доставятся». Интересен следующий документ – обращение адмирала от 18 сентября 1800 г. к жителям и сенату Республики Семи островов с призывом о прекращении разногласий и раздоров и восстановлении порядка: «По прибытии моем в Константинополь с крайним сожалением узнал я чрез господина полномочного российского министра и кавалера Василия Степановича Томару и министров Блистательной Порты Оттоманской, что по отбытии моем с флотом от оных островов произошли в некоторых [островах] между обывателями и правительством неприятные расстройства; Сенат Семи островов объясняется, что некоторые правительства островские не повинуются его повелениям, а напротив того, с другой стороны, негодуют, что Сенат будто бы делает притеснения и неследуемые требования и поступает без всякого уважения сурово и неправосудно; также от нижнего народа происходят неприличные и противузаконные роптания, а от некоторых непристойных людей даже дерзкости и смертоубийство. По долгу дружбы моей к всему обществу сих островов, в рассуждении существующей народной ко мне любви и приверженности, как и всех правительств сих островов, объявить имею крайнее мое сожаление, что правительства островские не последовали наставлению моему и доброму совету, которые объяснены в письме, данном от меня президенции острова Занте июля 12‐го числа, где между прочим объяснено: чтобы каждый имели послушание к вышнему начальству правительства, приняли бы в полное уважение конвенцию и вновь государями императорами опробованный и утвержденный план и исполняли бы все, что положено по оным непременно. По долгу службы моей и согласно с желанием полномочного российского министра и министерства Блистательной Порты Оттоманской, еще сим напоминаю, все неприличные между собою распри и несогласности примирить, правительствам островов повиноваться вышнему правительству Сената, исполнять его повеления как должно. А почтеннейшему Сенату Республики Семи островов советую требования и повеления свои делать сходно с законными положениями и приличным уважением к присутственным местам, не нанося оскорбления, и строго наблюдать правосудие; народу нижнего класса всех островов советую непременно удержаться от всякого неприличного роптания и ни в какие непристойности не вдаваться, иметь совершенное послушание к установленному над ними правительству и повеления оных выполнять как должно по закону, в противном случае неисполнители прав законных и дерзкие начинатели роптания подвергнут себя строжайшему взысканию вышней власти, утвержденной в Республике Семи Соединенных островов торжественным договором обеих великих монархов, связанных между собою узами неразрывной дружбы. Препровождаю сие письмо в Сенат Республики Семи островов с тем, чтобы копии со оного посланы были во все острова к надлежащему исполнению. Я даю сей совет мой к таковому выполнению не только по существующей моей дружбе, но яко тот, который имел щастие освобождать оные острова от неприятелей, установлять правительство и содержать в них мир, согласие, тишину и спокойствие и теперь с тою же дружбою имею попечительное старание, дабы и впредь существовало благоденствие в сих островах ненарушимо, и требую во оном послушания, как прежде сего оно было, и сие требование мое также сходно с желанием полномочных министров, в каковой надежде имею честь быть».

Постоянное беспокойство о промедлении Войновича в Анконе и не вывезенном артиллерийском подразделении Гастфера заставляет адмирала 25 сентября послать в Анкону бриг «Александр», командиру которого лейтенанту Васильеву велено поторопить графа, если ж он уплыл на Корфу – плыть туда же, а если он уплыл на Черное море, не взял артиллеристов – вывезти их с Корфу в Севастополь (Ахтиар) самому.

Но не все так просто. Последние документы Средиземноморского похода Ушакова порой ставят больше вопросов, нежели отвечают на них. Из документа от 27-го числа выясняется суть нового проекта, о котором часто говорилось в переписке Ушакова – выходит, Россия устранилась от протектората над Ионической республикой, ибо Ушаков пишет: «Республика Семи островов есть совершенно вольная и постановлена на хорошем основании и выгодах под верховною только властию его султанского величества, сходно как и республика Рагузы»; упоминается при сем и народное роптание по данному поводу. 12 октября Ушаков отплыл из Константинополя; при этом он просит Томару сообщать ему новости с Корфу и осведомляется, писано ли из Петербурга насчет того, «…должно ли быть войскам нашим в Корфу, как по плану следует, нет ли какой в том отмены или особого повеления». Несколько странно, учитывая, казалось бы, раз и навсегда решенный вопрос о скорой эвакуации; остается лишний раз посетовать на недостаточность нашей информации в столь важном вопросе. Видимо, какие-то импульсы насчет удержания на Корфу все же прослеживаются… 23 октября адмирал вышел из Босфора в Черное море и 26-го числа прибыл на Ахтиарский рейд.

А 30 октября Гастфер рапортовал адмиралу Ушакову о готовности вверенного ему гарнизона Корфу к отправке в Черноморские порты: «От вашего высокопревосходительства сего месяца 6‐го числа получил я ордер с курьером и приложением при оном копии с высочайшего государя императора повеления о забрании всех сухопутных войск на эскадры и следовании в черноморские порты. Ваше высокопревосходительство мне в оном предписываете перебраться со всеми чинами и служителями, какие здесь в Корфу в ведении моем находятся, на эскадру флота капитана 2 ранга и кавалера графа Войновича, естли он еще здесь находится. Естли уже от Корфу отправился в путь, в таком случае стараться мне с первою оказиею, хотя на наемном судне, отправиться в Одесский порт, естли меня там не последует отменою противо сего высочайшее повеление. Сего ж месяца 21‐го числа прибыл сюда брик «Александр», от командира которого господина лейтенанта Васильева получил я дубликатное повеление вашего высокопревосходительства в прежнем содержании с прибавлением, естли г[осподин] Войнович с эскадрою уже отправился отсель и не взял мою команду с собою, то перебраться мне на брик «Александр» для отправления к своим портам, истребуя необходимую помощь, в чем окажется, от господина генерального консула Бенакии. По получении первого повеления вашего отнеся я [к] командующему эскадрою господину графу Войновичу, с прописанием вашего высокопревосходительства повеления требовал уведомления, когда он с эскадрою отправиться намерен и на какие суда команда моя помещена быть имеет, дабы я заблаговременно мог принять надлежащие меры в рассуждении сделанных обстоятельств и собрать некоторые в островах отряда моей команды. Полученное на сие от него отношение в копии честь имею вашему высокопревосходительству при сем приложить. Как скоро получу уведомление от графа Войновича о готовности к отправлению его эскадры, в то ж самое время переберусь безо всякого замедления по расписанию его на суда со всеми чинами моего гарнизона, здесь находящимися. В рассуждении ж отряженного в Цефалонию с 30‐ю канонирами господина инженер-полковника Трейтерфельда по убедительном требовании Сената, и в сходственности данного мне от вашего превосходительства и господина полномочного министра и кавалера Томары предписания, чтобы я удовлетворял в подобных случаях требовании сенатские для прекращения вышедших в оном острове возмутительных поступков народа и восстановления порядка, условился я с графом Войновичем, чтобы послан был заблаговременно туда брик, забрать оную команду и дожидаться ескадры в Занте. Как ваше высокопревосходительство мне в своем повелении не упомянули о сдаче до сего [по] высочайшему повелению его императорского величества в ведении моем состоявшей здешней крепости и снятия со оной флага, и так как на сие не могу надееться иметь более решения, решился я требовать от Сената Ионической республики, чтобы оная назначила своих членов, которым бы я крепость мог сдать, и в то ж время снять флаг. Известие о скором отправлении отсюдова российского гарнизона произвело уныние и беспокойствие в народе здешнем. Я объявил оному сходственности предписания вашего высокопревосходительства, что войски берутся по высочайшему его императорского величества повелению, не полагая более здесь надобности, ибо Республика Семи Соединенных островов восприяла уже свое начало постановлением и высочайшею конфирмациею, и охраняема будет Блистательною Портою Оттоманскою. О чем вашему высокопревосходительству щастие имею донести».

Это можно считать финалом средиземноморской эпопеи адмирала Ушакова, из который мы, в меру сил, осветили подробно лишь аспект, связанный с Корфу. Над островом взвился ярко-синий флаг со старым добрым львом святого Марка, держащим Евангелие с крестом на обложке и семь копий, обвязанных лентой с цифрами «1800», символизирующих 7 объединившихся в единое греческое государство островов – Корфу (Керкира), Кефалония (Кефаллиния), Санта-Мавра (Левкас, Левкада), Итака, Занте (Закинф), Цериго (Кифера), Пакси (Паксос), а также множество мелких (Фано, Каламо, Меганисси, Касперо, Цериготто, Антипакси, группа мелких островков Строфады или Стривали). Требование султана поместить туда же звезду и полумесяц, как знак османского протектората, было проигнорировано.