Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Каждый мужчина мечтает об одном и том же:

Он женится на любимой всеми возлюбленной. Он проживет благородную жизнь и добьется успеха во всех делах, как учил его отец. И когда он будет стоять на вершине сыновних и отцовских достижений, когда он наконец достигнет той великой высоты добра, чести и неоспоримой мужественности, тогда (и только тогда) животное . Жестоко, непростительно.

Возвращая, в конечном счете, свободу.

Ведь сделав доброе, правильное дело, и только потом став жертвой его исчезновения, этот добродетельный человек может теперь при полной поддержке любого постороннего наблюдателя обратиться к насилию, ярости, нигилизму и разврату. Что и было его конечной истинной целью. Потерять себя в славном, санкционированном упоении возмездием. Сколько мужей и жен выстроились в очередь у касс, чтобы воплотить в жизнь именно эту фантазию, которую они глубоко, фундаментально и жестоко желают?

Мужчины - ничтожные, глупые существа.

Вот истина, которую так мало кто из нас знает:

Для того чтобы делать то, что хочешь, не нужна нравственная и благородная история. Чтобы стать чудовищем, не обязательно сначала быть жертвой. Не нужно забирать у тебя близких, чтобы ты мог пить, зверствовать и гнаться за возвышенным. Жизнь быстротечна и бессмысленна, она плачет, когда ее хватают сзади и трахают в безвестности.

Это моя история, и вы не можете ее контролировать. Так же, как не можете контролировать все более низкий угол своего полового органа или нагревание этого толстого, ленивого тюремного камня, плавающего в забрызганной спермой темноте.

Меня зовут Мэйв Флай.

И я работаю в самом счастливом месте на свете.

Мы с Кейт стоим на коленях друг напротив друга в комнате замка ледяной королевы, одетые в свои неизменные платья принцесс, как и каждый день. Я наблюдаю, как одна бусинка крови, а затем и другая стекают с носа Кейт на голову ребенка, сидящего у нее на коленях.

Кейт прекрасна и с похмелья, она - потускневший, но все еще драгоценный камень в темной и фальшиво-нордической пещере артистизма. Я говорю об этом буквально. Стены расписаны под скандинавский замок, который совсем не похож на те немногие скандинавские замки, которые существуют на самом деле. Кейт двадцать шесть лет, она на год моложе меня. Ребенок, сидящий у нее на коленях, одет в какую-то мультяшную футболку со спортивными игроками, а к его лицу прилипла засохшая сахарная вата. Ее кровь может только улучшить и без того мрачный образ. Мать, кажется, этого не замечает. Сегодня вторник сентября, и родители содрогаются в своем южнокалифорнийском поту, остывшем и тошнотворном в искусственном воздухе.

- Ух ты, какое у тебя красивое платье! На тебе оно смотрится даже лучше, чем на мне! - говорит Кейт девочке, сидящей рядом со мной.

Они родные брат и сестра, дети, и я не могу не видеть в них конкурентов друг другу. Один когда-нибудь съест другого, другой украдет супруга. Маленький мальчик, тот, что с сахаром и кровью, ему не больше четырех лет, но даже в этом случае в нем работает разум.

И сразу, кажется, он с полной ясностью понимает, в какой мимолетной и удачной ситуации он оказался. Он сидит, прижавшись лицом к упругой молодой груди женщины, не состоящей с ним в кровном родстве. Его рот открыт, а взгляд прикован к одному из сосков Кейт. Нам полагается носить бюстгальтеры вместе с костюмами, но Кейт, как правило, об этом забывает. Я не жалуюсь. И этот ребенок тоже.

Маленькая девочка рядом со мной крутится в своем платье принцессы. Персонаж Кейт - младшая сестра моего персонажа. Кейт доброжелательно улыбается ей. Никто не заметил, что у нее из носа идет кровь. Маленький мальчик медленно, как будто это может быть не по-настоящему, протягивает руку вверх, всего на пару дюймов, к плоду своего обожания. Он останавливается. Он смотрит на меня: Это нормально? Буду ли я наказан? То, что хотят знать все мужчины. Я улыбаюсь и подмигиваю ему. В конце концов, мы все будем наказаны. Почему бы и нет?

Мне нравится играть в свою принцессу. Из всех маленьких девочек, которые приходят, большинство, кажется, находят отклик в Кейт, потому что она - сестра, которая непоколебимо добродетельна, главная героиня, которая не только спасает деревню, но и влюбляется в большого красивого скандинава, чтобы произвести на свет еще больше красивых больших скандинавов. Это только таким нескладным девушкам нравится моя принцесса, сестра с разрушительной силой, та, что без мужа. Та, которая занимает место и принцессы, и злодейки. Об этом мы поговорим позже, но моя принцесса - это нечто значительное, это редкий архетипический вызов в мире, который так банально предсказуем. Она просто великолепна. Единственный минус нашей встречи - это песня снеговика, неуклюжего попутчика Кейт, которая звучит в течение всего дня и является поистине невыносимым мучением с носовым голосом длительностью 1 минута 51 секунда. Дети живут ради этого.

Но этот малыш действительно получил от родителей по заслугам и не обращает на песню ни малейшего внимания. Его внимание вернулось к груди, а в глазах появилась новая решимость. С носа Кейт капает еще одна капля красного, смешиваясь с его волосами, и меня охватывает глубокая и непоколебимая любовь. К Кейт. К этой работе. Ко всему этому.

Мы с Кейт обнимаем девочку и наклоняемся, чтобы сфотографировать их родителей. Там уже очередь, и мы не можем заставлять других детей ждать. Мы очень популярны в парке. Самые популярные, на самом деле.

Когда мы наклоняемся, мальчик смотрит на меня, и я чувствую этот момент так же, как и он. Это будет вершина его юности, этот отважный рыцарь отправляется в свой первый настоящий поход. И я являюсь свидетелем такой чести. Я киваю в знак одобрения. Он понимает и готовится идти вперед, к своей судьбе.

Он тянется вверх.

- Скажи СЫ-Ы-ЫР - кричит мать.

Мальчик крепко, всей рукой, сжимает грудь Кейт.

Ярко сверкает вспышка. Мать вскрикивает. Кейт смеется. Отец пытается выглядеть потрясенным, но это видно по едва скрываемой ухмылке, по посадке. Он так гордится своим сыном. Ему хочется, чтобы именно он положил руку на грудь этой фальшивой принцессы. Стоя перед нами, он, наконец, предается фантазиям, которые до сих пор не позволял себе. Ее мягкая упругость по сравнению с грудью его теперь уже матери-жены, незаконная слава еще не тронутой, не покоренной им молочной железы. Как завидуют отцы своим отпрыскам. Как они завидуют своим потомкам.

Я поднимаю на него бровь, и он пожимает плечами, не признавая себя виновным. Он инстинктивно понимает, что я знаю. Те, кто знает, всегда знают.

После обеда у нас получасовой перерыв. Мы идем в комнату отдыха. Золушка и Белоснежка едят йогурт без жира, без сахара, без молока. Они смотрят на нас. Среди принцесс существует четкая иерархия - и Кейт, и я, как две самые новые из них, пользуются наибольшей популярностью. Дети действительно уже почти забыли старых. Кроме того, стоит отметить, что мы все - Кейт, Золушка, Белоснежка, остальные и я - находимся на более низком уровне, чем принцессы, работающие в главном парке. Мы работаем в новом парке, расположенном по соседству, где больше взрослых аттракционов, а детские аттракционы - например, встреча с принцессами - стоят на втором плане. Кроме того, в нашем парке всегда меньше гостей, чем в соседнем, оригинальном парке. Он открывается позже, закрывается раньше. Так что быть Золушкой или Белоснежкой в нашем парке - это быть командой "Б" из команды "Б", и они обе очень горько это переживают. Мне тоже было бы неприятно.

Мы с Кейт не обращаем на них внимания и заходим в раздевалку за комнатой отдыха. Мы обе тут же срываем с себя парики. Мои волосы не так уж далеки от белого блонда моей героини, но они все равно требуют, чтобы мы носили парики. Волосы Кейт, в отличие от ее рыжевато-коричневого парика, настолько кровавые, насколько это возможно без краски. Это завораживает, иногда я ловлю себя на том, что слишком долго смотрю на них. Медная проволока, пирокласт, менструальная кровь. Она быстро делает "дорожки" на бумажной тарелке из комнаты отдыха, и мы всасываем их через трубочку для тампона. Я втираю немного в десны. Мы прислоняемся к шкафчикам, полотенца между костюмами и полом, и жуем мармеладных мишек, которые я выманила у парня из "7-Илевен" сегодня утром. Флуоресцентные лампы отражаются от волос Кейт. Ее кожа такая прозрачная, что я вижу вены под ней.

Дверь в комнату отдыха открывается, и входит Лиз.

Лиз - это все, что есть в человеке отвратительного, и, следовательно, она - мой заклятый враг. Она одновременно и отвратительна, и любопытно очаровательна. Лиз обожает правила, любит их соблюдать, отстаивать, сосать их маленькие метафорические члены с любовью и терпением святого или женщины, получающей зарплату. Она также является нашим руководителем. Вроде того.

Я наблюдаю, как краснеет ее лицо при виде нас. Это один из двух режимов Лиз. Оба невыносимы, хотя я нахожу этот, по крайней мере, несколько забавным. Кейт фыркает, и Лиз скрещивает руки под своей фантастической грудью - источником всего ее отчаяния. Веселые мешочки. Свитерные шары. Когда-то она была принцессой, как и мы, но однажды, проснувшись, обнаружила, что ее грудь за ночь необъяснимым образом выросла до такой степени, что она перестала помещаться в свой форменный костюм. Точнее, она в него влезла, но стала настолько похожа на порнозвезду, что руководство усадило ее и сказало, что дни принцессы остались позади. Это была самая большая рана и разочарование в ее жизни, и она никогда эмоционально не оправится. Лиз одуряюще сексуальна, и перерасти свое платье только для того, чтобы стать вершиной того, чем хочет быть каждая женщина в этом городе, и за что платят приличные деньги, для Лиз - равносильно уничтожению всего хорошего в мире.

Это делает Кейт безумной. Кейт, которая, будучи сама красивой, могла бы убить за тело Лиз. Добавьте сюда реактивное пристрастие Лиз к пончикам, от которых она никогда не набирает ни килограмма, и общее неприятное ощущение затянувшегося подросткового возраста, и все шансы на отношения с Кейт исчезли навсегда. Мне на все это наплевать. Для меня есть только она. Все время либо наводит порядок, либо предается бесконечной тоске по чему-то, что никогда не вернется, и самый несамостоятельный человек, которого я когда-либо встречала в этом городе. Тоска, тяжкие вздохи и хищные взгляды, цепляющиеся за наши платья, тоска настолько глубокая, что от нее тошнит. Лиз - это во всех отношениях и прежде всего самое худшее и самое основное, чем может быть человек. Жертва.

Теперь Лиз играет меховой персонаж, иногда бурундука, иногда мышку-норушку, и она подняла такой шум, когда лишилась роли принцессы, что руководство, пытаясь удовлетворить ее крайнее желание внести свой вклад и избавить себя от судебного иска, который, по их мнению, может последовать (хотя Лиз никогда бы не сделала ничего, чтобы опорочить их имя), присвоило ей полуофициальный титул принцессы-надсмотрщика. Это не настоящее назначение и не повлекло за собой ни повышения зарплаты, о чем я знаю, потому что мы с Кейт пробрались в ее шкафчик и открыли ее зарплатные чеки, ни каких-либо заметных преимуществ, кроме того, что она почувствовала, что это дает ей некое подобие власти над нами.

- Опять? Опять? Я хочу, чтобы вас уволили, вы две уже достали! - Лиз выплюнула это судорожным шепотом.

- Полегче, Лиз. Успокойся, - говорит Кейт.

- Если ты думаешь, что это сойдет вам с рук...

- Прости, что это было? Что нам не сойдет с рук? - говорит Кейт. - Кажется, я припоминаю кое-что, что тебе не сойдет с рук, Лиз. Ну... если я, знаешь... - она осматривает свои ногти, - скажу что-нибудь высшему руководству. Может быть... покажу им что-нибудь?

Лицо Лиз побледнело.

Она любит парк. Лиз любит парк больше, чем любое другое место на земле. Ее мечта - обручиться в одинаковых мышиных ушках с будущим мужем, любящим парк, выйти замуж в замке Золушки, провести волшебную ночь, нарушив свою чистоту и быстро отбросив ее в заветный номер люкс в замке на Восточном побережье, который она никогда не сможет забронировать. Вся ее комната в общей квартире с белым ковром завалена парковой атрибутикой, ежедневный завтрак - пончики в форме мышки. Она смотрит мультфильмы на повторе, особенно старые. Она ни разу не мастурбировала, бережет себя для Бена, Джейка или Пола, который, несомненно, сам будет девственником. Может быть, не Джейк. Джейки иногда трахаются. Я не знаю. Я рифмую. Я хочу еще раз перепихнуться, прежде чем нам придется вернуться на смену.

Лиз искренне говорит мне:

- Не понимаю, почему ты с ней водишься. Ты же лучше.

Она всегда считала Кейт злобной девчонкой, а меня - слабовольной закадычной подружкой, и ей никогда не было нужды верить в обратное.

- Мы идем в "Bэв" сегодня вечером или как?

Кейт говорит это мне, не обращая внимания на Лиз. Ее лицо вернулось к своему израненному, лишенному преувеличения образу, и я не могу не задаться вопросом, подстригала ли она когда-нибудь свой "куст" или он просто буйно разросся в ее хлопковых трусиках принцессы.

- Да, может быть, - говорю я, отвлекаясь.

"Bэв", сокращенно от "Вавилон", - это стриптиз-клуб на тему Старого Голливуда, расположенный в подвале стриптиз-клуба на пиратскую тему "Трап", куда ходят все приезжие ньюйоркцы. Мы с Кейт ходим туда, потому что те же самые приезжие почти всегда ищут калифорнийских милашек, чтобы выпить, в надежде избавиться от смены часовых поясов, ежедневного гнева и всего остального, что накопилось у них внутри. Готовы к тому, что их промежность превратится во что-то желанное или даже частично желаемое. В любом случае, это обычно вопрос перспективы. И они всегда уходят на следующий день.

- Я бы хотела закончить свою книгу, - говорю я, - но, может быть, после.

Лиз с тоской смотрит на платье Кейт, долго вздыхает, опустив плечи, а затем поворачивается, чтобы взглянуть за грань бесконечной бездны желаний.

- Нет, сучка, ты обещала, помнишь? Моему брату.

Кейт наклоняется так близко, что ее волосы касаются моей руки, и я чувствую запах ее пота и тошнотворно-сладкие духи из универмага, которые, по ее словам, она носит с момента полового созревания. Я только мельком вижу дырочку в ее языке, где находился пирсинг до того, как она вынула его для этой работы. Этот язык может говорить на пяти языках, на один больше, чем мой собственный. Именно так она получила эту работу, а скорее всего - мы обe. Миллениалы с избыточным или недостаточным образованием, мы все на одно лицо, но так или иначе мы обе оказались здесь.

И вот я вспоминаю. Ее брат только что переехал в город. Я забыла. В последнее время мои мысли были... в другом месте.

Всего в нескольких минутах ходьбы вверх по холму от гигантского западного бара для туристов в стиле борделя на Сансет Стрип, находится большой средиземноморский дом, увитый лианами и цветами, который открывается только ночью. По обе стороны огромной деревянной двери импортного производства растут взрослые кактусы - южноафриканская порода, которую можно встретить по всему городу перед красивыми домами, подобными этому. Черенки этого кактуса продаются в Интернете по цене около двадцати долларов за штуку. Его сок, известный как "молочный латекс", при попадании в глаза или на кожу вызывает сильную сыпь, слепоту и смерть у домашних животных и людей. Об этом почти никто не знает. Но я-то знаю.

Я возвращаюсь домой, задевая пальцами один из кактусов.

Говорят, что никто не может быть из Лос-Анджелеса. Это, конечно, не относится ни ко всем, ни даже к большинству белых людей, которых они имеют в виду, ни к большинству представителей меньшинств, составляющих яркую и жизненную ткань этого города. Однако это относится ко мне. Откуда я родом, не так уж важно, поскольку мое предназначение - быть здесь, а предыстория, как правило, преувеличена. Она создана лишь для того, чтобы удовлетворить нашу потребность понять, почему человек такой, какой он есть, классифицировать и патологизировать, вместо того чтобы просто принять. Но я не лишена щедрости, так что вот ее :

Мы с . Их проступок заключался в том, что я появилась на свет как нечто совершенно отличное от них и совершенно непонятное для них. Но тот, кто по-настоящему испытал на себе этот внутренний остракизм, не только гормональную бурю подросткового возраста, но и то огромное непонимание и предательство, которое заключается в полной невозможности быть замеченным, поймет, .

Единственный человек, который существует в моем мире помимо Кейт, - это женщина, которая меня приютила. Моя бабушка, Таллула, была актрисой во времена славы Голливуда, не настолько известной, чтобы люди слышали мое имя и знали, с кем я связана, но достаточно известной, чтобы при виде ее лица, когда они раньше видели ее лицо, они часто останавливались, хмурили брови и пытались понять, почему она им так глубоко знакома. Но ее знаменитая фотография, сделанная на Хэллоуин, украшает бесчисленные стены, продается в отпечатках, которые, скорее всего, стоят меньше двадцати долларов, на углах улиц или на сайтах торговых сетей. Про нее говорили, что она самая ангельская из всех старлеток, ее лицо вечно юное и невинное, ее натуральные почти белокурые волосы - редкий товар в этом городе. А ее глаза. Голубые, как лед, даже сейчас. Такие же, как мои. По правде говоря, мы так похожи, что почти идентичны. Но у людей короткая память. И их редко волнует что-то помимо себя.

И вот теперь я здесь, ее двойник, ее призрак, невидимо преследующий Стрип.

Вхожу в дом через парадную дверь, меня встречает фойе, за которым открывается большая гостиная. С одной стороны дома находится моя спальня, с другой - хозяйская, комната моей бабушки. Между ними - ряд открытых пространств: столовая, кухня, бар. Балконы, опоясывающие и главный, и нижний этажи, выходят на Стрип и на холмы. Внизу есть небольшой кинотеатр и гостевой номер, который никогда, сколько я здесь живу, не использовался. А под ним - винный погреб. В Лос-Анджелесе подвалы есть только у богатых людей. В этом есть что-то неправильное, ведь проводить слишком много времени под землей в городе, где земля постоянно смещается, - это своего рода гламурное искушение судьбы. У нас нет ни двора, ни бассейна. Только три этажа, прочно и ненадежно прикрепленные к склону. Настолько прочно и ненадежно, насколько это вообще возможно для каждого из нас.

Я вхожу в комнату бабушки. Хильда, ее сиделка, только что ушла, и в воздухе все еще пахнет ее дезинфицирующим средством. Мне никогда не нравилась Хильда, с того самого дня, когда она пришла и отпихнула меня в сторону, выпроводила из палаты, как будто я могла что-то сделать, кроме помощи, как будто я не могла отдать всю себя этой женщине, которую я люблю. Но Хильда сохранила жизнь моей бабушке, и этого более чем достаточно, чтобы компенсировать ее нетерпеливую европейскую работоспособность и вульгарное чувство права на наш дом.

Но теперь мы с бабушкой вдвоем. Только мы. Я стою перед дверью. Я не подхожу к ней и ничего не говорю. Комната, как и весь дом, со вкусом оформлена дизайнером в стиле старого голливудского бунгало, хотя дом гораздо больше, чем любое бунгало. Бархатные шторы раздвинуты, и поздний полуденный солнечный свет проливается на ее тело.

Моя бабушка не знает, что я здесь. Она умирает, уже несколько месяцев умирает, медленно и безболезненно. Цирроз печени, который привел к печеночной энцефалопатии, которая привела к печеночной коме. Отказывающий организм всячески старается напомнить нам, что мы - не более чем серия обжигающих импульсов, машина биологического принуждения, от которой после размножения остается очень мало пользы. Когда я наблюдаю за бабушкой, ее бьет мелкая дрожь, губы дрожат, как будто она пытается говорить. Она не в сознании. Это слишком много, чтобы желать.

Я помню эти же губы с ее фирменной красной помадой, встретившиеся с ободком бокала, и ее ", клубящийся янтарем внутри. Мы вдвоем сидели в кабинке ресторана "Джонс" в мой первый вечер в городе, все эти годы назад. Скатерти в красную клетку, кирпичные стены, слабое освещение от бра и маленьких ламп. Она заказала нам две тарелки спагетти. Никто из нас не притронулся к ним. Я отпила глоток из своего бокала, наполненного той же жидкостью, что и ее, и поставила его на место, рука слегка дрожала.

Она сидела и постукивала длинными красными ногтями по столу, изучая меня. На ней была блузка "Шанель" цвета слоновой кости, расстегнутая до скандального положения, под ней - черный кружевной бюстгальтер "Ла Перла". Вокруг ее горла змеились бриллианты "Булгари". Она никогда не говорила мне свой возраст. Я могла бы узнать его через быстрый поиск в Интернете, но если есть что-то, чего она не хочет, чтобы я знала, я довольствуюсь тем, что не знаю этого.

- Итак. Моя внучка.

Она произнесла это слово медленно, пробуя слоги на вкус, преувеличивая твердые согласные в своей надменной среднеатлантической точности. Это был первый день нашей встречи. Они с моим отцом никогда не виделись. Это было связано почти со всем тем, что она не проявляла особого интереса к его воспитанию и оставила его на попечение няни на большую часть детства. Его отец, несомненно, был кинозвездой, но его личность оставалась для моего отца загадкой всю его жизнь. Теперь я, конечно, знаю. Но я ему не скажу.

- Ты красивая, - сказала мне бабушка.

- Я на тебя похожа, - ответила я.

Край ее губ приподнялся, и ногти неподвижно упали на стол. Она рассматривала меня.

- Что ты видишь, когда оглядываешь эту комнату?

Из динамиков звучала песня Билли Холидея. Официанты неторопливо подходили к столикам. В небольших лужах света в тусклом помещении лица близко склонялись в разговоре, опускались вниз, чтобы откусить от блюда или сделать глоток напитка. Кто-то засмеялся. Бармен вздрогнул и налил.

- Я вижу...

- Не старайся мне понравиться, - сказала она. - Просто смотри. Действительно смотри.

Я отвела глаза и еще раз осмотрела комнату. Я видела людей. Людей, изо всех сил пытающихся найти смысл, создать пространство для смысла. Переживания. Что-то желанное. Я видела ходячие трупы, задрапированные в наряды, которые должны были выглядеть не так изысканно. Дорогие, но повседневные. Я не стараюсь, говорили они, это не требует усилий. Но старание, стремление отравляло воздух, благоухало им. Оно было повсюду. Это опьяняло. Везде, все время, люди притворяются. Но здесь, в Голливуде, это гораздо больше. Настолько больше, что это делает его подлинным. Мне хотелось выпить его до дна, проглотить и наполнить себя им. Я оглянулась на нее и поняла, что мои щеки покраснели.

Мы сидели вдвоем, и я смотрела в ее глаза, так похожие на мои собственные, эта женщина - образ того, во что я вырасту, кем я стану. И томительное одиночество, которое я испытывала всю свою жизнь, простое осознание того, что я совершенно и абсолютно другая, стало улетучиваться. Мы были двумя волками в стаде овец.

Она улыбнулась, словно прочитав мои мысли. Широкая и знающая хищная ухмылка, и она приподняла бровь. Она подняла свой бокал над тарелками с нетронутой едой.

- Мы прекрасно поладим, - сказала она.

Бар исчезает из моего сознания, и я смотрю на неподвижную женщину, погруженную в себя так, как я и представить себе не могу. Подключенная через полупрозрачные трубки и провода к аппаратам, которые светятся и, кажется, не делают ничего другого, кроме как занимают место в комнате, уродуя в остальном прекрасное пространство. Все это - предсмертная мечта. Мне сказали, что ее состояние, обычно вызванное алкоголизмом, в ее случае, скорее всего, было вызвано редким генетическим заболеванием. Наследственное, - сказали они. - Вы должны быть осторожны, - сказали они мне. В ходе своих первоначальных лихорадочных исследований я даже обратилась (возможно, в самый мрачный для меня момент) к чрезмерно богатым и по-дурацки оторванным от реальности уголкам Интернета в стиле нью-эйдж, которые в основном транслировались с запада в Венеции и востока в Джошуа Три, где мне сообщили, что заболевания печени связаны с избытком гнева.

Бабушкин любимчик, дряхлый старый кот Лестер, проскакивает мимо моей лодыжки в комнату и запрыгивает на ее кровать. Он наклоняется и прижимается к ней мордой, пытаясь добиться реакции. Конечно, онa не реагирует. Я не могу здесь больше находиться. Я тихонько закрываю за собой дверь и выхожу в гостиную. Стекло от пола до потолка смотрит на Стрип с одной стороны, на холмы - с другой. нарядный . Диадема, старый телефон, ваза с искусственными зимними цветами. Я наливаю себе стакан воды, снимаю через голову рубашку, и она падает на пол. В от не если считать , который . . Я отпиваю глоток из бокала, и рука снова дрожит.

Вот что важно: моя бабушка умирает, и Кейт скоро найдет все, что хочет, и даже больше, а я не войду вместе с ней в ее новый смелый мир телевизионной звездности и голливудского величия. Но я провела исследование. В среднем от нынешней стадии болезни моей бабушки до смерти ее ровесницы проходит два года, если она не очнется, на что, как сказали врачи, мне не стоит рассчитывать. И в среднем, по моим личным наблюдениям, молодой голливудской актрисе требуется около пяти лет безостановочной погони в этом городе, чтобы добиться чего-то существенного, если это вообще произойдет. Кейт приехала сюда три года назад, так что у нее есть еще около двух лет, прежде чем что-то произойдет. Итак, я определила, что у меня есть два года с двумя людьми, которые имеют значение, прежде чем я останусь однa. Это не точно, и даже не надежно, если быть честной, но этого достаточно, чтобы оставаться в здравом уме. Моя бабушка больше не разговаривает со мной, но она здесь, и это самое главное. Она - это все.

У меня есть Стрип, у меня есть парк, у меня есть Кейт и моя бабушка на протяжении двух лет. Я знаю об этом месте все, каждую трещинку, каждую грань, и я - его геодезист, хранитель, хозяин и ценитель. На ближайшие два года моя жизнь идеальна. А дальше я буду жить одна. Таймер моей жизни в ее нынешнем виде тикает с каждым днем все громче, приближаясь к этой окончательной неизбежности.

Мне пока не нужно с этим сталкиваться, а пока я получаю огромное удовольствие от рутины. 

В своей комнате я включаю Билли Холидея. В моем мире есть только два вида музыки: Билли Холидей и песни на Хэллоуин. Ничто другое не возбуждает меня должным образом, не вызывает мурашек от ушей до груди, до позвоночника. Я уже давно собираю и развиваю то, что, по моему мнению, является окончательным каноном песен для Хэллоуина, и это прекрасно.

Я включаю свой маленький телевизор, устаревший телевизор, занимающий место и глубину, и воспроизводящий только кассеты VHS. Я люблю свой старый телевизор. Я знаю, что он не будет жить вечно, что однажды его устаревшие технологии и долгие годы послушного функционирования будут востребованы временем и придут в негодность, как и все остальное. Все хорошее увядает и исчезает.

Я включаю порнофильм, мужчина на мужчине, легкий бондаж, старый любимый фильм. На рабочем столе открываю YouTube и нахожу видео, где серый волк охотится на кролика. Как и порно, я смотрела его раньше и знаю, чем все закончится. Но от этого не становится менее захватывающим. В жизни нет спойлеров. Если быть наблюдательным и прагматичным, то конец всех вещей легко предсказуем. В самом простом смысле человеческая жизнь всегда прерывается смертью. Знание этого не удешевляет развитие событий. К неизбежному концу ведет множество извилистых тропинок, и в этом наблюдении столько красоты и боли.

Я стягиваю с себя джинсы и ложусь на кровать как раз в тот момент, когда Рик вставляет в Конрада самую маленькую из своих анальных пробок, а волк заходит за тонкое серое дерево, его обоняние в боевой готовности, но глаза еще не нашли свой приз. Из динамиков доносится песня Билли. Свободной рукой я открываю телефон. Проверяю время. Оно идеально. Она всегда наиболее активна в социальных сетях во второй половине дня, когда ее дети дома и нуждаются в ее внимании.

Она - Сьюзeн Паркер, и если мне удастся плавно осуществить это, то ее жизнь скоро закончится.

Я открываю свое приложение, один из многих фальшивых аккаунтов. Трикси Крюгер. Тридцать два года, округ Оранж, проамериканская и гордая! В наши дни можно обойтись любым именем. Все эти дети - Пакстон, Остинн, Брейдин и Брейди. Этими именами будут звать родителей, бабушек и дедушек детей. Эти имена будут вписаны в учебники истории.

Трикси Крюгер уже несколько месяцев общалась с Сьюзен Паркер, фанатичным членом НСА[4] и матерью пятерых детей. Завоевала ее доверие, стала ее доверенным лицом и другом. Дети Сьюзен Паркер удивительно похожи на плотное тесто, и ни одно из их имен не разочаровывает. Есть Кейли, Карлей, Чейзен, Брантли и мое любимое - Бун. Я запомнила их, упиваясь их, теперь еще более мрачным, будущим. Сьюзeн и ее муж ездят на одинаковых "Хаммерах H2", но у нее розовый. У них есть деньги, семейная нефть. Весь гардероб мужа Сьюзeн состоит из повседневного камуфляжа, а сам он ежедневно пьет газировку "HuMUGous" объемом сто унций от "Kum & Go". Вкус мне установить не удалось, но хочется думать, что это "Mountain Dew". Сьюзeн, напротив, не употребляет кофеин и алкоголь, никогда не курила и не употребляла наркотики, сохраняя свое тело в чистоте для своего мужа и Иисуса. Возможно, именно ее отказ от порока больше, чем что-либо другое, помог мне понять, что она - самая прекрасная, самая совершенная из целей. Меня не очень беспокоит, что она расистка. Морально неустойчивые люди есть везде. Меня убивает только святость. Ничто в этом мире не приносит такого восхитительного удовлетворения, как наблюдение за тем, как благочестивый человек идет ко дну.

Столько месяцев работы, и я думаю, что сегодня, возможно, наступит этот день. Я чуть не плачу от предвкушения.

Я открываю наш чат.

Беседа начинается так, как это происходит каждый раз. Светская беседа о ее детях и длинных солнечных выходных, из которых мы вернулись. Я хвалю ее последний пост в Инсте - фотографию Сьюзeн и двух подруг-мам, позирующих в бежевых и кожаных сапогах для верховой езды, с надписью: ПОЛУЧИЛА ДИПЛОМ С ОТЛИЧИЕМ С МОИМИ ДЕВОЧКАМИ, ОФИЦИАЛЬНО СТАНОВЛЮСЬ ХРИСТИАНКОЙ ОСЕНЬЮ! Я расспрашиваю о последних драмах родительского комитета. Я упоминаю о вооруженном ограблении, которое может произойти где угодно, но я знаю, где она живет, номер ее улицы и цвет ее почтового ящика. Этого достаточно, чтобы она начала действовать. А ведь на самом деле нужно так мало.

Спустя час или около того я прислоняюсь к бугенвиллии[5] у склепа "Tower Records", все еще наслаждаясь восхитительным падением другой женщины, считающей себя избранной, считающей себя неприкасаемой.

Бугенвиллея - высшее микрокосмическое отображение этого города. Изысканное, экзотическое, эротическое. Шокирующие пурпурные и розовые цвета бугенвиллий - это трансгрессия на фоне пыльной зелени пальм и дымчато-шиферного неба. Как и сам город, бугенвиллея здесь не к месту. Она слишком яркая, слишком живая, не предназначенная для этой пустыни на краю света. И все же она здесь. А под ослепительными цветами и пьянящим ароматом скрываются колючки длиннее клыков и острее кухонных ножей, готовые разрезать нас всех. Мне нравится сжимать их в кулаке, прокалывающие, доставляющие удовольствие и свежие.

Изначально Сансет Стрип представляла собой участок грунтовой дороги, построенной для сообщения между Голливудом и Беверли Хиллз. Ничейная земля, пустынное пространство ничего. По ней можно было проехать только в случае крайней необходимости. Через некоторое время на дороге появилось несколько баров, приютов для путешественников и заправок. Затем появились провидцы, те, кто увидел пространство таким, каким оно было и каким могло быть. Фрэнсис Монтгомери. Арнольд Вайцман и Уильям Дуглас Ли, архитекторы "Шато".

За эти годы Стрип прожил жизнь в экстремальных условиях. Высокие максимумы и низкие минимумы, расцветы, сменяющиеся периодами небытия, забвения. Последний раз, конечно же, это было во времена рок-н-ролла. Бунты 66-го года. Группа Mötley Crüe, Jim Morrison, Tom Petty, Blondie, Jane's Addiction. The Roxy и Whisky a Go Go. Viper Room.

С конца девяностых это место стало городом-призраком, и уж точно не той буйной полосой гламурной анархии, которой оно было когда-то. Здесь есть книжный магазин, за которым находится другой книжный магазин. Неудачный отель с молодыми подтянутыми посыльными. Башня, в которой раньше располагался ресторан "Spago", но с тех пор она практически пустует, кофейня "Coffee Bean" и статуя Буллвинкля. Места, где можно сделать эпиляцию и нарастить ресницы. Старые рок-клубы, многочисленные рекламные щиты. Но в основном здесь тихо. Это самый известный и самый сокровенный секрет. И это все мое.

Я вдыхаю воздух раннего вечера, аромат цветущей бугенвиллии, косой свет, длинные тени, поздний зной и упиваюсь тем великолепием, в котором есть хоть какая-то уверенность в жизни. значит свой не .

Я что-то замечаю.

Инородное тело, маленькое существо, запутавшееся в лианах. Я моргаю, думаю, что, возможно, мне это показалось. Но нет, здесь что-то есть.

Я наклоняюсь ближе и прищуриваюсь, чтобы рассмотреть его. В этом городе так много всяких иголок и случайных кусочков мусора, что обычно неразумно тянуть руку куда-либо, не имея представления о том, за чем тянешься. Но эта вещь передо мной - не мусор. . И я знаю, что раньше ее здесь не было.

Беспокойство охватывает меня, как внезапная вспышка болезни.

Это голова куклы, недавно появившаяся здесь, без волос и без одной ресницы, аккуратно и любовно прикрепленная к телу пластмассового игрушечного аллигатора темно-красной субстанцией, которая, как я инстинктивно понимаю, является кровью. Я протягиваю руку и осторожно извлекаю его из колючего гнезда. Я беру в руки маленького подкидыша, как будто он сделан из стекла или чего-то еще более драгоценного и хрупкого. На шею намотан и повязан один человеческий волос. На животике красными буквами написано: Чтобы познать добродетель...

Я моргаю, и по мне пробегает холодок. Воздух неподвижен. Скоро придет Санта-Ана[6], он всколыхнет весь город. Но сейчас здесь сокрушительно тихо, почти затхло. Я достаю телефон и набираю в нем текст. Я знаю, что читала это раньше, знаю... Это цитата маркиза де Сада. Я кручу ее в голове, перебираю в расщелинах и порогах мыслей, надежд и желаний. Я поворачиваю это совершеннейшее создание то в одну, то в другую сторону, единственное оставшееся веко куклы трепещет, открываясь и закрываясь. Она так прекрасна. Это гораздо больше, чем подвиг, который я только что совершила в своей спальне. Это все. Это существо, существующее здесь, словно вылупившееся из моей собственной плоти и разума.

Это что-то новое.

Я встревожена. Глубоко встревожена. Потому что я с глубокой и внезапной ясностью понимаю, что этот подкидыш предвещает нечто темное и сотрясающее землю. Это всего лишь кукла, это всего лишь вещь. Но я знаю Стрип как свои пять пальцев. Каждый бар, каждое дерево, все его тайны. А это маленькое существо пробралось сюда прямо у меня под носом. Кто-то сделал это. И хотя этот человек может быть не похож на меня, он не ничтожество.

Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Проходит время, прежде чем я решаюсь отпустить предмет и повернуться, чтобы уйти. Кажется, что моя кожа гудит в том месте, где я к нему прикоснулась. Ужаленная, отравленная.

Мой шаг, возможно, на мгновение становится неуверенным.

В голове крутятся слова маркиза де Сада.

Чтобы познать добродетель, надо сначала познакомиться с пороком.

Ночь простирается передо мной, огромная зияющая пасть.

- Mне "Cкользкий Cосок"![7]

Архитектура Лос-Анджелеса - это хаос, и Стрип - яркий тому пример. В 1920-х годах возникла тенденция возведения зданий, форма которых карикатурно имитировала то, что они предлагали внутри. Гигантский гамбургер для бургерной. Ботинок, цветочный горшок, пианино. Примеры, получившие название программной архитектуры, встречаются в этом городе повсюду. Не зря многие районы Лос-Анджелеса похожи на кино, на парк. Так было задумано. Люди приезжают сюда за красивой искусственностью, за экстремальным китчем, который делает жизнь более приемлемой. Мы все стремимся к мечте о прекрасном, даже если знаем, что в глубине души это лишь фасад для разлагающегося мрака.

"Трап" - не исключение. В восточной части Стрипа, между магазином нижнего белья "Velvet Taco" и мексиканским рестораном "Pink Taco", расположился гигантский пиратский корабль. Вход в него осуществляется через переднюю часть корпуса, под чрезвычайно сексуализированной фигурой с именем "Звездная "Киска" на золотой цепи, которая висит у нее на шее и, несомненно, является более поздним дополнением к строению 1959 года. Изначально "Трап" был тематическим рестораном для семейного отдыха, но в девяностые годы Педро выкупил здание и превратил его в великолепный двухуровневый стрип-клуб, которым оно является сегодня.

Я протискиваюсь мимо девушки, перегнувшейся через стойку бара, чтобы дотянуться до своего "Скользкого Соска", и направляюсь сквозь искусственные украшения в виде кораблекрушений к задней двери, которая, похоже, должна вести в гардеробную. Она захлопывается за мной. Пока я спускаюсь, музыка сменяется с бодрой поп-музыки наверху на что-то угрюмое и мрачное. Я купаюсь в красном свете "Вавилона". Бильярдный стол, бар, круглые кожаные кабинки. Между кабинками и над ними стоят шесты для стриптиза, всего три. Я знаю всех девушек. Хозяин (и иногда бармен) Педро щедро наливает нам с Кейт, и Кейт не раз спрашивала (в основном в шутку) о вакансиях на шестах. Педро всегда улыбается и наливает нам еще.

- Вы такие милые. Я не могу вас развратить! Особенно тебя, с таким ангельским личиком, - говорит он мне и целует руку.

Красные фонари. Красные стены. Танцовщицы, скользящие и извивающиеся. Кожа, зеркала, тени, дым. Педро наливает мне бокал того, от чего он может позволить себе избавится. Кукла-подкидыш засела в моем мозгу и в моей груди, настойчивая и острая. Я должна была забрать ее. Или уничтожить ее. Сделать с ней что-нибудь. Я , и Педро протягивает мне другой. Я поворачиваюсь и ищу Кейт.

- В туалете, - сказал он.

Я киваю в знак благодарности и направляюсь к своей любимой кабинке. Айрин, танцовщица на шесте рядом со мной, здоровается. За ней в кабинке сидит мужчина. Он красив, как кинозвезда, и мне кажется, что я видела его в разных вещах. Мой взгляд скользит по нему и по остальным посетителям бара. Я поворачиваюсь на своем месте и взбалтываю ликер в своем бокале. Мне не следовало приходить сегодня. Я не должна была оставлять куклу. Я достаю из сумки книгу и пытаюсь отвлечься.

Поначалу меня привлекали нелегальные, запрещенные или подрывные книги, потому что они были именно такими. Но со временем, особенно после болезни бабушки, я стала использовать их как своего рода учебные пособия. Как существовать, как рассказывали мизантропы на протяжении веков. Моя бабушка уже не в состоянии направлять меня, но эти персонажи могут делать это своими (пусть иногда и несовершенными) способами. Повесть "История глаза" Жоржа Батая[8] - моя старая любимая книга, а Симона - один из единственных примеров женского персонажа (пусть и второстепенного по отношению к мужчине-повествователю), который обладает и воплощает истинную дикость без трагической предыстории или ожиданий жертвы. Как и многие мужчины-мизантропы на протяжении всей истории, Симона просто такая, какая она есть, и читатель принимает ее без вопросов. Мы не зацикливаемся на деталях, не сокрушаемся по поводу отклонений.

Вместо этого мы принимаем.

Мы подчиняемся.

Но об этом подробнее позже.

- Вот ты где! - говорит Кейт, проскальзывая в кабинку. На ней золотистое платье с минимальной отделкой и победная улыбка. Мужчина задерживается за ней и тоже садится. - Мэйв, это - Дерек. Дерек, Мэйв.

- Приятно наконец-то познакомиться с братом Кейт, - говорю я.

Дерек бросает на меня странный взгляд. У него дорогой костюм, запонки, платиновое обручальное кольцо.

Кейт хватает Дерека за лицо и просовывает свой язык ему в рот. Он целует ее в ответ и улыбается, осознавая, возможно, впервые, какой приз - потенциальную любовницу - он нашел. Кейт поворачивается ко мне и поднимает бровь.

- Значит, не брат? - спрашиваю я.

- Нет, - раздается низкий голос из-за моего плеча, - я целуюсь гораздо лучше.

Кейт с визгом выскочила из кабинки и прыгнула в объятия очень крупного мужчины, стоящего рядом со мной, и впилась в его губы крепким, но очень фамильярным поцелуем.

- Да, он такой, - говорит она. - Самый лучший. Смотрите все, это - Гидеон, мой младший брат.

Она говорит это детским голосом и ерошит его волосы. Он на голову выше ее, но почему-то кажется не таким огромным, когда рядом с ним Кейт. Она опускается обратно в кабинку рядом со своим нынешним мужчиной, который, несомненно, является руководителем шоу-бизнеса, чтобы Кейт так по нему сохнуть. Лицо Дерека озаряется.

- О черт, я тебя знаю, - говорит он брату.

- Правда?

- Да. Ты - Гидеон Грин. Из "Рейнджеров".

Айрин на шесте опускается ниже. Глаза Гидеона метнулись к ней, потом обратно к Дереку. Гидеон пожимает плечами.

- Ну, теперь "Кингз".

- Не может быть, это безумие! Я и не слышал.

- Ты фанат?

- Ни за что, чувак, я за "Айлендерс". Извини. Не обижайся.

- Не обижаюсь. Кто хочет выпить? Этот круг за мной, за то, что я бросил Нью-Йорк.

- Я выпью за это, - говорит Дерек, и когда Гидеон отошел, он повернулся к Кейт. - Ты не говорила мне, что твой брат играет в хоккей.

- Ты не спрашивал.

- Он такой... человек.

Она пожала плечами, перебросила волосы через плечо. В этом есть какое-то чувство. Возможно, ревность. Что-то более сложное.

Дерек откинулся в кабинке и оценивающе оглядел Айрин и бар. Он доволен Кейт, а она довольна тем, что доставила ему удовольствие. Я возвращаюсь к своей книге.

- Не возражаешь, если я присяду здесь? - Гидеон снова стоит рядом со мной.

Я поднимаю взгляд. Он грубый, с сильной челюстью, очень красивый. На нем серый свитер и джинсы. Мое лицо находится на одном уровне с молнией его брюк и тем, что под ней. Я отодвигаюсь, чтобы он мог сесть, и возвращаюсь к странице.

- Так это безумие, они просто переманили тебя? - говорит Дерек.

- Да. Я здесь уже несколько недель, тренируюсь. Но до сих пор не было ни минуты, так как нужно было налаживать новую жизнь и все такое.

- Гидди, ты нашел место, да? Поблизости? - говорит Кейт.

- Не очень далеко.

- Где?

- Я покажу тебе на этой неделе, - говорит он.

Она закатывает глаза. Я чувствую это, даже не отрывая глаз от страницы. Она напряжена, и, возможно, именно поэтому я фокусируюсь на их словах, а не на том, что написано передо мной. Я всегда болезненно реагирую на легкие или резкие перепады настроения Кейт. Возможно, это потому, что я знаю, что однажды она покинет меня, даже если этот день еще очень далек. Может быть, потому, что Кейт, хотя и не совсем такая, как моя бабушка и я, но все же другая. Достаточно разная. Напряжение продолжает звучать в ее голосе, когда она говорит:

- Всегда такой загадочный. И кстати, не обращайте внимания на мою невоспитанную подругу, Мэйв. Которая явно считает, что читать за столом, полным людей, вполне приемлемо.

Я поднимаю голову и выдыхаю, откладывая книгу.

- Мэйв - гений, - говорит Кейт. - Ну... и Гидеон тоже.

- И мы все любим Кейт за ее живое воображение, - говорю я.

- В этом городе ни у кого нет воображения, - говорит Дерек.

- И чем же ты занимаешься? - спрашиваю я.

Дерек раздражен тем, что я не знаю. У него на лбу дергается мышца. Я любезно улыбаюсь.

- Я - режиссер, - говорит он.

- А-а-а... - говорю я. - Я смотрю только порно.

- Сколько зарабатывают профессиональные игроки за год? - спрашивает Дерек у Гидеона.

- Дерек, иди сюда, я хочу тебе кое-что показать, - говорит Кейт. - Мы сейчас вернемся.

Она бросает на меня многозначительный взгляд, давая понять, что я должна вести себя хорошо. Она тащит Дерека за лацкан вверх и выходит из-за стола и шепчет ему на ухо. Он улыбается и идет за ней в туалет для инвалидов. Я бросаю взгляд на Педро, который грозит мне пальцем и одними губами произносит слово "непослушная". Он всегда говорит, что я хорошая.

- Ты такая невинная, - говорит он, - такая красивая!

Кейт делает это все чаще и чаще по мере того, как она поднимается по лестнице Голливуда, по мере того, как выплачиваются ее взносы, и с каждой маленькой ролью она все ближе и ближе к "Большому прорыву". Уезжает рано, приезжает поздно. Я чувствую, как напрягается связь между нами с каждым новым шагом к ее будущему, и я не знаю, как преодолеть этот разрыв. Я не знаю, как побудить ее двигаться вперед, не отдаляя меня от себя.

Мы быстро подружились три года назад, обe притворялись, что несчастны на работе во время праздников, а на самом деле проводили время в свое удовольствие. Гедонистки, с восхитительным желанием забыть обо всех проблемах за шипучим сидром и ночами, которые мы помним лишь наполовину. Все началось в наш первый рабочий день. Лиз только что "повысили" до должности руководителя, и за несколько дней до этого она вернула свое платье принцессы. Кейт еще некоторое время не входила в свою роль, как и я в свою, поскольку нам еще предстояло заплатить взносы за меховые персонажи. Золушка и Белоснежка, которые уже некоторое время жили в своих принцессах, должны были временно заменить наших желанных персонажей, пока мы с Кейт не будем готовы к этому.

На нашей первой встрече Лиз расплакалась посреди своей приветственной речи, когда сообщила нам эту информацию, и ее пришлось вывести из комнаты. Я села на складной пластиковый стул в дальнем углу, а Кейт - через ряд и несколько мест от меня. Новых сотрудников было довольно много, три ряда по пять стульев в ширину. Позже я узнаю, что в парке принято нанимать и увольнять сотрудников партиями. Я обратила на нее внимание не больше, чем на других. Золушка и Белоснежка сидели в другом конце моего ряда. Я их тоже не заметила. Я была слишком занята тем, что вдыхала магию этого места, легкий запах испорченного молока в комнате отдыха, скрип дешевого пластика подо мной.

И вдруг я оказалась насквозь промокшей и покрытой льдом. Я не двигалась, только смотрела на ледяной кофе, который теперь просачивался в мои джинсы и рубашку с длинным рукавом. Я рассматривала его, медленно двигая головой и вглядываясь во властное лицо Золушки. Сейчас я впервые воспринимала ее всерьез. Среднего роста, может быть, немного узкоглазая, глаза немного тусклые. Я подозревала, что она родом из Миссури, может быть, из Арканзаса. У нее был такой вид, который говорил о том, что она выросла, правя проходами супермаркетов со своими подружками и посещая эту гомофобную куриную забегаловку каждую субботу вечером, поскольку в воскресенье они, естественно, были закрыты, и она в любом случае ела бы плоть Христа. В школу она ежедневно ходила в шлепанцах или туфлях-лодочках, копила на них много недель, чтобы соответствовать предполагаемой форме всех остальных девочек. Безопаснее всего было не выделяться. Задирать или быть задираемой, и все такое. Она посещала или болела на всех спортивных соревнованиях, ее парень был в команде (не квотербек), и улыбалась, зная, что ее жизнь всегда будет заканчиваться именно так. Она никогда не сможет добиться большего.

- Ой! - сказала она, глядя на меня через свой маленький покатый нос. - Наверное, я споткнулась.

Я ничего не сказала, просто смотрела на нее, видела, как слегка облезает макияж и какие недостатки он скрывает. Я поняла, что она ждет ответа, и медленно улыбнулась, не сводя с нее глаз.

Улыбка померкла на ее губах, брови нахмурились. Через секунду она отступила от меня на шаг. На ее руке появились мурашки. Моя улыбка стала еще глубже. Эта работа... работа, уже была намного лучше, чем я могла предположить, была такой реальной, как сейчас, когда я сидела здесь в своей мокрой одежде, на пластиковом стуле, стоящем на линолеумном полу и в мерцающем свете над нами. Это было так... прекрасно.

Она стояла, откинувшись назад, и смотрела на меня сверху вниз. Я просто смотрела на нее, улыбалась и думала, что моя жизнь до Лос-Анджелеса не имеет никакого значения. Теперь я нашла свою бабушку, и я нашла это. Это было прекрасно. Просто... так должно было быть, если такое вообще возможно. Я думала обо всем этом, улыбаясь и глядя на эту девушку и ее пустую чашку из-под кофе со льдом в руке с обкусанными ногтями. Я держала ее глаза и не моргала.

- Господи, - сказала она через несколько секунд.

Она отступила еще дальше и с размаху врезалась в кресло мехового персонажа. Она споткнулась и отвела глаза от меня. Она поспешила вернуться на свое место. Мой взгляд следовал за ней всю дорогу, и она дважды оглянулась на меня, пытаясь отстраниться, чтобы не чувствовать, что я смотрю на нее.

- Ну, она чертовски странная, - прошептала она девушке рядом с собой, которая сидела с открытой челюстью, наблюдая за мной.

Я перевела взгляд на нее (Белоснежку), и она отвернула голову. Я посмотрела на пятнадцатидолларовый зеленый сок в ее руках, на ее ивовую фигуру под бежевым льняным платьем, на импортные бусы, намотанные на запястье. Скорее всего, она жила к западу от Банди или Центинелы и ежедневно употребляла такие слова, как "велнес", "очищение" и "свежий". Она работала исключительно для того, чтобы финансировать свои выезды на целительные сеансы аяуаски[9] и постоянные поставки кристаллов и трав, необходимых для ее терапевтического аккаунта на TikTok, в котором она отвергала прививки от кори и рекламировала напитки, заваренные с использованием высокочастотных звуковых вибраций для достижения максимального эффекта. Скорее всего, она держала эту работу в секрете от своего велнес-сообщества, но втайне любила ее, эту блестящую американскую фантазию, которую она обещала, ту самую, которую она ежедневно презирала в своей другой жизни. Золушка снова оглянулась на меня. Я видела, как она дрожит. Я продолжала улыбаться.

В комнату вошла Лиз, ее лицо было красным и опухшим, но в основном спокойным. Я окинула взглядом остальных участников. Никто не смотрел на меня, я подозревала, что некоторые даже активно избегают меня, судя по напряженному положению их плеч. Но одна девушка смотрела. Та, которая в итоге должна была сыграть сестру моей принцессы, та, у которой волосы цвета крови. Она повернулась на своем месте, наблюдая за мной. Она подмигнула, когда мои глаза встретились с ее глазами, на ее губах заиграла маленькая улыбка, и она повернулась обратно, чтобы посмотреть на презентацию.

В конце концов нас отпустили, и я вышла из зала, чтобы прогуляться по парку. Золушка и Белоснежка не разговаривали со мной, когда я проходила мимо. Золушка даже вздрогнула. На улице я вдыхала запах сахара, тротуара и пота. Мне никогда не было дела до парка и его всеобъемлющего бренда. Но Таллула и этот город научили меня тому, что, возможно, всегда было внутри, - глубокой и постоянно растущей благодарности к притворству. К лакированному китчу нашего города и к тем скрытым склонностям, которые он вызывает и поощряет в своих гостях и жителях. Наблюдать, как люди полностью отдаются фантазии, участвуют в ней. Когда мои блуждания по городу однажды привели меня сюда, я сразу же все поняла. Придя домой, я пролистала каталог фильмов и остановилась на ледяной королеве. И пока я смотрела, мир как будто опустился передо мной на колени. Все встало на свои места, как и тогда, когда я впервые появилась на пороге Таллулы. Это было оно. Я знала, что моя ледяная королева - та самая.

Теперь, в свой первый рабочий день, я вертелась на солнышке и решила, что перед тем, как отправиться домой, я, пожалуй, заскочу в соседний (оригинальный) парк, чтобы хоть раз прокатиться на карусели. В конце концов, это было одним из главных преимуществ. Теперь я могла быть здесь, когда захочу. С этого дня это были мои владения. Я сделала это. Я сама себе это дала.

- Эй!

Я повернулась, за мной шла рыжеволосая девушка, слегка переходя на бег, чтобы догнать меня. Ее лицо было ярким в полуденном свете. Она выглядела примерно моего возраста и роста. Но, конечно, она выглядела именно так. Ограничения по росту в парке соблюдаются с точностью до полудюйма.

- Эй, - повторила она, притормаживая рядом со мной.

Мой взгляд скользнул по ней, и хотя ее обтягивающая одежда явно указывала на то, что она любит внимание, скорее всего мужское, я не была уверена, что думаю о том, кто она такая. Я не могла определить ни место, ни историю. Начинающая актриса, безусловно, это я чувствовала. Не знаю, как это объяснить, но даже несколько недель в этом городе, и человек просто знает. Но что дальше, кто и откуда она, что она делает с собой и своим временем, я не знала. У меня не было никаких идей. Странно. Она не представляла собой ничего такого, что могло бы произвести хоть какое-то впечатление. Я знала только, что она стоит передо мной, когда все остальные, как я и предполагала, отшатнулись. И это было... интересно.

Она достала из сумочки сигарету и надела солнцезащитные очки в форме мышки, которые, как я подозревала, она украла у отвлекшегося ребенка.

- Так мы пойдем выпьем, или как?

Пиво снова ставится на стол.

- Пожалуйста, скажи мне, что не все здесь такие же отстойные, как этот парень, - говорит Гидеон и делает еще один глоток.

Я моргаю и возвращаюсь в настоящее. Брат Кейт сидит рядом со мной. Мы в "Вавилоне", Кейт в туалете с Дереком, и у меня странное чувство, что я не знаю, как я здесь оказалась. А потом я вспоминаю куклу в виноградных лозах. Мне кажется, что я заболела.

Гидеон разговаривает со мной, он сидит рядом со мной, так близко, что я чувствую его тепло. Я отодвигаюсь, чтобы между нашими телами было больше пространства. Он пьет свое пиво, и от него пахнет легким одеколоном. Цитрусовый, чистый. Он просто бесподобен. Кейт уже упоминала о нем. Родители не одобряли почти все ее решения, но Гидеон был золотым мальчиком, зеницей ока. Именно благодаря ему Кейт стала такой, какая она есть, - бунтаркой, но не аутсайдером. В конечном счете, все, чего хочет Кейт в жизни, - это быть принятой, быть членом общества, но отмеченной, возвышенной. Она хочет победить в игре, и, скорее всего, ей это удастся. Это главное, что отличает нас друг от друга. Она способна полноценно участвовать в жизни этого мира, она не настолько далека от него, чтобы притворяться. Единственное ее притворство заключается в том, что она намеренно не играет, но это то же самое, что и у всех остальных. Притворство в том, что она не старается, что она легка и непринужденна. Je ne sais quoi[10]. Перья и кружева.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь, - говорю я Гидеону.

Он фыркает и направляет на меня свои широкие плечи.

- Значит, ты - лучшая подруга Кейт.

Я отпиваю глоток из бокала и ставлю его на место.

- Она классная, - говорю я.

- Да, - говорит он.

- Вы близки?

Я знаю, что да, и что это сложно. Хотя я не уверена, как именно. Мне также не очень хочется слышать его ответ.

- Эмм... - oн кивает, потягивая пиво. - Давненько я не видел ее лично.

- Да, она остается на праздники, - говорю я.

- Так ты тоже работаешь в парке?

- Да, - отвечаю я, размышляя, сколько времени пройдет, прежде чем я смогу выйти из разговора.

- Дай угадаю, ты еще и актриса?

- Все - актеры.

Он кивает, и его взгляд блуждает. Мне не удалось удержать его внимание. Ирен пользуется случаем, чтобы сползти по шесту вверх ногами и зачесать волосы на плечо и вверх по боковой стороне своего лица.

Так это и есть "золотой мальчик" Гидеон. Кейт могла бы назвать его "гением", но он явно неспецифический атлетический мужчина. Невероятно, насколько разнообразны существа, рожденные из одной утробы. Они немного похожи, теперь я вижу это по его лицу, но он такой солидный по сравнению с маленькой фигурой Кейт. Он такой земной. А она бесконечно интереснее. Но я пообещала ей, что буду вести себя хорошо сегодня вечером, и что я буду с ним милой.

- Что ты думаешь о Лос-Анджелесе? - говорю я без энтузиазма.

Ирен поднимается и делает что-то очень интригующее ногой для мужчины, сидящего за столиком по другую сторону от нее.

- Не знаю, - говорит Гидеон. - Я не уверен, что мне это нравится.

Я замираю на месте.

- Оу?

- Да... то есть, я знаю, что это клише, но это город, построенный на идее искусственности, на идее более прекрасного мира, чем тот, который существует на самом деле. Я не знаю. Это фальшивка.

- А что настоящее? Спорт? Игры между мужчинами, которые были созданы мужчинами?

- Я тебя обидел.

- Когда люди впервые приезжают сюда, особенно жители Нью-Йорка, им кажется, что они все видят. Им кажется, что они все понимают, потому что, по их мнению, понимать здесь нечего. Ты видишь поверхность, потому что смотришь на поверхность.

- Так если это не город-искусство, то что же это такое? - спрашивает он.

- Это так. Но это не фальшивка. Это - город секретов, отброшенных и новых личностей, скрытых глубин, и мне жаль, что приходится говорить это после одного разговора, я очень люблю Кейт, но если бы мне пришлось угадать, я бы сказала, что у тебя здесь, скорее всего, ничего не получится.

Слова вылетают изо рта раньше, чем я успеваю их обдумать. Мой язык обычно не берет верх. Я расстроена куклой-подкидышем и всем этим вечером. Я открываю рот, чтобы извиниться за Кейт, когда Гидеон сужает на меня глаза, один уголок его рта приподнимается. Заинтригован, очарован. Я не могу понять, чем. Но я вызвала его интерес, а я этого не хотела. Все это происходит неправильно.

- Какие у тебя секреты, Мэйв? - спрашивает он.

Его глаза ловят мои, и я понимаю, что ошиблась. Его лицо не так идеально, как мне показалось вначале. Его нос, если смотреть вблизи, сломан, похоже, в нескольких местах. Возможно, это стандартно для человека его профессии. У него красивые губы, но, признаться, на ум сразу приходит прилагательное "грязные". Не то чтобы я ему потакала. Слишком темно, чтобы разобрать цвет его глаз, но я думаю, что они могут быть двух цветов. А может быть, дело в том, как он сидит, полулежа в тусклом свете.

Раздается толчок, внезапный и сильный. Мой желудок словно складывается сам собой. Я теряю всякое чувство равновесия, которое у меня было до сих пор. Он впивается в меня глазами, и я застываю на месте, пол трясется, я трясусь. Я не знаю, что...

Я раскачиваюсь, пытаясь сфокусировать зрение. Я отворачиваюсь от него и упираюсь рукой в стол. Возмущение в атмосфере, заминка в ткани реальности.

- Черт возьми, что это было? - спрашивает Гидеон.

Я не знаю, что ответить. У меня пересохло во рту, а комната кажется слишком тесной. Я бросаю взгляд на Педро за стойкой, который готовится убирать разбитое стекло. Педро обращается ко мне, спрашивает, все ли со мной в порядке. Я моргаю, киваю, жду понимания. Он говорит:

- Это было сильно!

Через мгновение я внутренне смеюсь над собой. Как же я была глупа, что сразу не поняла, что это было. Землетрясение. Я вздыхаю с облегчением. Я оглядываюсь на Гидеона, но там нет ничего, кроме обычного мужчины. Я потрясена больше, чем думала. Я поднимаю свой бокал за него.

- Должное приветствие городу, - говорю я.

Кейт и Дерек, спотыкаясь, выходят из уборной. Ее волосы в беспорядке, бретелька платья спустилась через плечо. Дерек настолько бледен, что я думаю, он может упасть в обморок.

- Чертовски сильно! - кричит мне Кейт.

Возможно, она имеет в виду землетрясение. А может, и нет.

В этом мире существует множество определений безумия. Можно утверждать, что вынимать ложкой глазное яблоко человека из глазницы и совершать с ним плотские акты религиозного осквернения - это безумие (мы вернемся к этому позже), и, возможно, вы будете правы, но я утверждаю, что истинное безумие гораздо проще. Настоящее безумие - это вождение автомобиля в Лос-Анджелесе. В нем нет ни рифмы, ни причины, ни кодекса поведения, ни установленной скорости. Половина водителей притворяется, что снимается в фильме об уличных гонках, а другая половина едет на четверть превышая лимит. Простой выезд из дома на заправку может оказаться коварным. И ярость... ярость всех водителей. Особенно на меня. Я улыбаюсь и упиваюсь этим.

В 1967 году "Форд" выпустил для своих "Мустангов" цвет "Playmate Pink" (часто ошибочно называемый "Playboy Pink", даже сейчас, когда его так жаждут коллекционеры). Первоначально он назывался по-другому, но, предположительно, был подарен одной или многим из "Девушек года", и название прижилось. Данных о том, сколько их существует, очень мало, но они очень редки и практически не поступают в продажу. Моя бабушка купила один из них на аукционе в 70-х годах и, как известно, посетила в нем вечеринку в честь Хэллоуина в ""[11], переодевшись в мертвую "Девушку года". Фотография, на которой она лежит на капоте машины, раскинувшись, как самый сексуальный из трупов, стоит в рамке в моей спальне, цвет зернистый и старого качества. Фотография знаменита. А вот розовый цвет машины часто вызывает ярость и презрение у водителей, переполненных яростью, которые ищут, куда бы ее выплеснуть.

Теперь, сидя за его кожаным рулем, я с ликованием виляю по шоссе, объезжая их всех, и в конце концов въезжаю на стоянку для сотрудников.

Я прохожу через контрольно-пропускной пункт на входе для сотрудников и спускаюсь в туннели под парком. Они выплевывают меня в миниатюрный Голливуд, где необъяснимым образом находится наша комната с нордическим замком. Два мужских меховых персонажа - пес и любимый мультяшный игрушечный ковбой - стоят, задрав головы, и украдкой курят в последний момент. Внизу в туннеле девушка, которая, возможно, в итоге будет играть арабскую принцессу, но сейчас она одета в костюм из утиного меха, отрабатывает диалект и дикцию. Всех нас заставляют проходить длительную вокальную подготовку под свои роли, требуют смотреть фильмы снова и снова, чтобы добиться нужного результата. Она не сможет играть свою роль принцессы, пока не отработает акцент, интонацию, знания - все. Ее будут подробно расспрашивать о каждом аспекте ее характера и о каждом фильме, в котором она появится. А пока она - леди Утка.

Обучение меховых - еще один обряд посвящения. Ни одна принцесса не станет принцессой, не заплатив сначала за то, чтобы стать меховым персонажем, а в костюмах жарко, они изнурительны, и хотя меховым персонажам не нужно выполнять ту же норму гостей в час, что и принцессам, они все равно должны быть одеты весь день, без всякой вентиляции, на солнце Анахайма. Это полный отстой. Я улыбаюсь ей, проходя мимо.

Я люблю этот парк, его подноготную и внешний блеск. Я люблю этот парк так же сильно, как люблю Стрип и весь Лос-Анджелес. Четыреста восемьдесят шесть акров чистого волшебства. Существует магия самого парка. Конечно, это место, где можно укрыться от суровых реалий жизни, мир внутри мира, фантазия со скрытыми глубинами, как и все фантазии. Но он стал империей, вдохновил и вдохновляет столько миллионов или миллиардов людей, что стал неотъемлемой частью самой ткани нашего общества. Это счастливое детство в дистиллированном виде, фантастическое царство возможностей по низкой цене - сто долларов на человека в день.

И так много невидимого, скрывающегося под поверхностью. Славного и дикого. Ночью в парк выпускают десятки кошек для борьбы с городскими крысами. Они рыщут по аттракционам и фальш-камням и занимают свою территорию до рассвета. Иногда перед открытием парка одна из них ускользает от внимания охраны и уборщиков, и ее можно встретить копошащейся и мяукающей среди посетителей. А еще - поведение гостей. Люди становятся здесь самыми экстремальными версиями самих себя. Это поразительно. Фантастическое царство Лос-Анджелеса и парк позволяют им потакать своим самым странным и диким внутренним желаниям. Очень часто туристов застают за развеиванием праха близких на знаменитом аттракционе "Особняк с привидениями". Они приходят к нам и рассказывают о своих разводах, потерях, отчуждениях домов. Как будто мы - настоящие принцессы, обладающие силой и волшебством, способным разрешить их проблемы. Как будто принцессе, настоящей или нет, есть до этого дело. Это происходит постоянно. Взрослые люди обращаются к нам как к психотерапевтам, а не как к двадцатилетним малышам, которые потеряют работу, если у нас появится шрам или пяток килограммов. Я живу ради этого. Их неуместное доверие, их сопливые, переполненные чувства. Я втягиваю в себя все это.

А еще есть тайны, секреты. Ходят слухи, что не все скелеты на пиратском аттракционе - поддельные, хотя я много раз каталась на нем и сама не могу определить, факт это или вымысел. Я, конечно, надеюсь на первое. И самый главный секрет парка - еще один неподтвержденный слух, который, как я подозреваю, является правдой: если в парке по какой-либо причине умирает посетитель, его тело должно быть вывезено с территории до того, как он будет признан умершим, что позволяет сохранить семидесятилетнее наследие парка в чистоте и не признавать, что в его стенах произошла смерть. Легенды о Лос-Анджелесе, легенды о парке, легенды о ложной Скандинавии. Мы все просто играем в истории, созданные до нас. Мы все просто живем и изменяем их, каждый день.

Я открываю дверь в конце туннеля и готовлюсь поприветствовать их всех.

Во время обеда нас вызвали в комнату отдыха и усадили перед очень самодовольной Лиз в блестящих мышиных ушках. Она только что доела баварский пирог с кремовой начинкой от Рэнди, который она съела в комнате отдыха, глядя на плакат с принцессой на стене и тяжело вздыхая в перерывах. Я знаю это, потому что именно так она ест свои пончики каждый день: прислонив лицо к руке, с насупленными бровями, изображающими преувеличенную скорбь. Не нужно много усилий, чтобы представить ее в детстве в такой же позе и одежде, точно так же тушащейся в возбужденном состоянии после послеобеденного лакомства и сетующей на неполученное приглашение на день рождения. В уголке ее рта прилипло немного сахарной глазури, но теперь она стоит перед нами с самодовольством, и я знаю, что сейчас все будет очень плохо или очень хорошо.

Здесь присутствуют не все, так как большинство сейчас работает. Лиз, скорее всего, придется произносить эту речь сегодня еще много раз, какой бы она ни была. В комнате сейчас находятся, наверное, шесть меховых персонажей, а также пять принцесс, два принца, Кейт, я и королевские простушки, Золушка и Белоснежка. Кейт пьет коктейль с заменителем еды и старательно избегает смотреть на коробку с пончиками, стоящую на прилавке позади Лиз. В ближайшие пару дней у нее прослушивание, и она обычно готовится к нему, частично уморив себя голодом.

- Итак, всем спасибо, что пришли сегодня на эту встречу, - сказала Лиз. - У нас есть ОЧЕНЬ интересные новости, и я просто сгораю от нетерпения поделиться ими с вами!

Она слегка хихикнула и по-детски пожала плечами, и все ждут. Золушка потягивает из банки газировку. Белоснежка отводит от нее глаза, с отвращением глядя на переработанный тростниковый сахар.

- Итак, в Kорпорацию были направлены жалобы. Я не буду говорить, по какому поводу они были, и кто их разместил. Но корпорация ПРИСЛУШАЛАСЬ и прислала нам ангела, который нам нужен! И я, конечно, имею в виду ангела в совершенно нерелигиозном смысле, поскольку мы, разумеется, не придерживаемся и не дискриминируем какую-то одну религию! Итак, без лишних слов, я с нескрываемым удовольствием представляю вам нашего нового руководителя команды, Андрэ!

Из-за двери появился сутулый худой мужчина, похожий на чьего-то приятеля с урока естествознания, в угольном велюровом свитере и мышиных ушках, который, видимо, ждал своей реплики в этом бездарном представлении. Он вышел, целенаправленно не встречая взгляда Лиз, после чего остановился перед всеми нами. Интересно.

- Здравствуйте-здравствуйте. Очень приятно познакомиться со всеми вами, и я с нетерпением жду возможности узнать каждого из вас поближе.

При этом он посмотрел на нас с Кейт, а Лиз торжествующе скрестила руки на своей презренной груди. Значит, они уже обсудили нас. Я почти уверена, что Лиз сама подала жалобу, но всегда есть Золушка. Действительно, большинство наших коллег нас ненавидят. Тем не менее, в ход пошла тяжелая артиллерия. Хорошо сыграно, Лиз, хорошо сыграно.

- Я здесь не для того, чтобы обрушиться на вас, а для того, чтобы убедиться, что наши корпоративные ценности соблюдаются. Это самое волшебное место на земле, и мы хотим, чтобы оно оставалось таким! Мы - создатели волшебства!

Он широко улыбнулся всем нам, ожидая какого-то ответа, которого не получил. Покахонтас ковыряет один из своих ногтей.

- Так что, э-э... да, в основном я буду просто заходить, проверять вас, ребята, о... э-э... простите, вас всех, и, знаете, давать обратную связь вам и Корпорации по ходу дела. Вы едва ли заметите, что я здесь! Отлично! Так что я надеюсь, что у вас всех будет замечательный день! Эм... Кейт и Мэйв, могу я попросить вас остаться?

Золушка рассмеялась вместе с Белоснежкой, и они задержались, чтобы посмотреть, что будет дальше, но Лиз прогнала их и ушла следом. Она повернулась и победно улыбнулась мне, прежде чем закрыть дверь. Мы остались вдвоем с Андрэ. Я представила нас втроем. Я представила, как мы с Кейт отрезаем ему ухо.

- Итак. Уверен, вы знаете, почему я попросил вас остаться, - сказал Андрэ.

Ни Кейт, ни я ничего не сказали.

- На вас двоих лежит большая ответственность в парке. Ледяная королева и ее сестра все еще очень популярны. Это желанная должность, и по лицам некоторых других принцесс я могу сказать, что они с радостью заняли бы ваши места, если бы они были доступны для них, - oн прислонился спиной к общему столу для закусок и сцепил руки перед эластичным поясом спортивного костюма. Как можно воспринимать взрослого мужчину всерьез в этих ушах? - Считаете ли вы, что ваша работа здесь была образцовой?

Мы кивнули.

- А что вы делаете такого, что позволяет вам чувствовать себя образцовыми сотрудниками?

Кейт с убедительной легкостью перечислила все и даже больше, что хотел бы услышать такой корпоративный силовик, как он. Через мгновение Андрэ перевел взгляд на меня, и я не лгу ему.

- Мне нравится здесь работать, - говорю я. - Я жду этого каждый день.

Он нахмурил брови, закусил губу и несколько раз кивнул головой. Он взял со стола за спиной свой планшет и постучал по нему ручкой.

- И это, - говорит он, - часть того, почему Корпорация направила меня сюда. Этот парк существует уже давно, и у нас было много принцесс. Но мы никогда не получали столько писем от довольных клиентов, как о вас двоих. Дети просто обожают приходить сюда, и я не знаю, видели ли вы, но родители восторженно отзываются о вас в наших отзывах на Yelp. Поэтому я хочу поздравить вас с хорошо выполненной работой и пожелать вам не останавливаться на достигнутом. А чтобы еще больше вас отметить, вот - две двадцатидолларовые подарочные карты в фуд-корт! Не использовать для покупки напитков. Этому миру всегда нужно больше волшебства, и вы - доблестные героини, ежедневно дарящие его американским семьям.

Мы с Кейт не знали, что сказать. Мы стояли так еще минуту, и Андрэ сказал:

- Ну что ж, приятного вам дня, и до встречи!

Мы повернулись, чтобы выйти из комнаты, обе немного ошеломленные. Как раз в тот момент, когда мы собирались выйти за дверь, он сказал:

- Эм... Только одно последнее дело.

Мы замерли, понимая, что настал момент казни. Этот человек явно садист, и я должна сказать, что глубоко уважаю его за это. Я готовлюсь к худшему, сердце колотится в моем льдисто-голубом платье.

- Что вы двое думаете о Лиз?

Кейт наклонила голову.

- Что, вы имеете в виду, как о человеке?

- Конечно, как о человеке, но в основном как о начальнике.

- Она держит нас в напряжении, - сказала я, прежде чем Кейт успела заговорить. - Она очень серьезно относится к своей работе и очень старается управлять кораблем.

Кейт бросила на меня предательский взгляд, но я проигнорировала его. Было бы неразумно доносить на Лиз этому человеку, который придерживается правил и иерархии так же, как и она. Это вызовет вопросы и, возможно, приведет к расследованию, которое навредит нам гораздо больше, чем Лиз. Кроме того, я сказала правду. Как бы я ни презирала Лиз, как бы ни была она просто пионом Великого Капиталистического Режима и самой большой занозой в моей заднице на сегодняшний день, она также является противником, пусть и слабым, в мире, откровенно лишенном особого азарта. Лиз - это часть работы. Разочаровывающая Лиз. Ужасающая Лиз. Все было бы совсем не так, если бы не постоянная угроза того, что ее старательные глаза будут ловить нас на том, что мы не должны делать. Я не хочу, чтобы она была изгнана из этого места так же, как и мы. Уверена, что Лиз относится ко мне иначе, но это ее проблема, а не моя.

Андрэ снова кивнул и сказал:

- Хорошо. Очень хорошо. Спасибо, что уделили мне время. Я подозреваю, что она может быть за дверью. Пожалуйста, впустите ее, когда будете уходить.

Действительно, Лиз с тревогой ждала по ту сторону двери, явно пытаясь подслушать. Кейт наклонилась к ней, проходя мимо, и сказала:

- Осторожно, Лиз, мне кажется, он может в тебя влюбиться. Это очень неприлично в корпоративной структуре. А ты видела его планшет?

Замечание Кейт оставило свой след. Лиз дестабилизирована, ее лицо ярко-красное, веко слегка подергивается, когда она наклеивает улыбку и направляется в комнату.

Я снова на Стрипе, солнце позднего вечера раскаляет тротуар, и мне становится плохо.

Кукла исчезла.

Я избегала возвращаться к месту ее появления, избегала заглядывать в этот конкретный куст цветов, проходить мимо этого конкретного угла. Но сегодня я набралась смелости, чтобы снова навестить эту вещь и, возможно, уничтожить ее.

Но еe здесь нет. Я стою, меняю позу и протягиваю руку к тому же месту, к которому тянулась раньше. Надо мной кружит ворона. Мимо проезжает "Эль Камино", подпрыгивая на своих колесах. Куклы нет.

А была ли она когда-нибудь?

Я думаю об этом про себя, и как только я это делаю, я отказываюсь от этой мысли. Я вдыхаю, как будто могу втянуть ее обратно в свои легкие или в свой коварный разум. В задней части моего черепа что-то покалывает, и я медленно поворачиваюсь, уверенная, что там кто-то стоит.

Смотрит.

Ждет.

Дома мне неспокойно. Я смотрю видео 2003 года, на котором Майкл Джексон исполняет мечту всей своей жизни - ходит за продуктами, его друзья арендовали для него торговый центр, чтобы он вместе с ними мог в течение часа поиграть в нормальность. Я включаю видео и смотрю снова. Три минуты и тридцать секунд этой необычной случайности. Поначалу это очаровывает, умиляет. Этот далекий от общества человек переживает нечто безобидное, само собой разумеющееся, и для любого другого, несомненно, крайне разочаровывающее при окончательном достижении. Но какое ликование он выражает. Абсолютное удовольствие от своего притворного поручения меня настораживает. Я не знаю. Мне тошно смотреть на это, но я не могу остановиться. Я заставляю себя смотреть. Снова и снова.

А потом я встаю и оказываюсь в комнате бабушки. Время прошло. Солнце опустилось так, что его свет будет заливать эту комнату еще несколько минут. Всего несколько минут. Пыль кружится, а кот Лестер сидит у головы бабушки и машет хвостом - то влево, то вправо.

Бабушка спит. Я прислушиваюсь к ee неровному дыханию, вдыхающему и выдыхающему, аритмично повторяющемуся за непрекращающимся жужжанием машин. Даже спустя столько месяцев мне все еще тревожно видеть ее обнаженное лицо, освобожденное от тяжелой брони макияжа. Я подумывала нанести его, чтобы заставить ее образ перестроиться и вернуться к своей естественной форме. Но это было бы нарушением. Граница необратимо перейдена. Она никогда никого к себе не подпускала. Даже в дни своей звездной славы она сама накладывала макияж, сама укладывала волосы. Акт близости, необходимый для того, чтобы войти в чужое пространство так полно и надолго, всегда был далеко за пределами комфорта моей бабушки. Да и для меня тоже. За все время нашего общения мы ни разу не обнялись. Наши руки никогда не соприкасались. Я не хочу прикасаться к ней сейчас, только вернуть ее в нормальное состояние. Почувствовать, что она смотрит на меня. Знать, что меня кто-то видит.

В голове снова промелькнула мысль. Мой первый вечер здесь.

После нашего ужина в "Джонсе" я не смогла уснуть. Я вообще редко сплю, но обычно дремлю пару часов, не меньше. Но в ту ночь сон не шел. Я была наэлектризована, не могла остановиться, пытаясь охватить каждый квадратный сантиметр комнаты, которая, как мне тогда казалось, станет моей. Мы не обсуждали это, не заходили дальше слов "я - твоя внучка, и я теперь здесь", но я все равно это чувствовала. Этот дом, который существовал, как будто был создан для нее. И ее кровь текла в моих жилах. Во всем этом было такое ощущение правильности, что, если я хоть на мгновение закрою глаза, все исчезнет. Возможно, его вообще не было. Слишком идеально, чтобы быть реальностью.

Таллула была и не была тем, что я ожидала, представляла себе по скудным рассказам отца и по тем фильмам о ней, которые мне удалось найти. Но даже если бы кругозор моих родителей не был столь непростительно ограничен, как можно было бы описать Таллулу? Как можно описать ее?

В ранние часы того первого утра я услышала движение на кухне. Я застыла на месте, решая, что делать. Таллула была всем и даже больше, и я не питала иллюзий относительно того, на что она способна. Это пронизывало воздух в доме. Ее запах. Ее владения. Она не была теплой, не была материнской, и за это я была ей благодарна. Но я была здесь, подкидышем в ее логове, и моя судьба здесь еще не была определена. От нее веяло опасностью, нестабильностью, она была из тех женщин, которые время от времени могут наброситься с пощечиной или оставить следы когтей на руке любовника. Но только если это было заслуженно.

Я привела себя в порядок и решила встретиться с ней. Когда я вошла на кухню, она не обратила на меня внимания, но мое присутствие было заметно. Она знала и принимала, что я здесь. Если бы она этого не сделала, я бы знала. В этом я была уверена. Она положила для себя квадратик темного шоколада и четыре миндаля, которые брала не глядя. Перед ней на большой столешнице лежала стопка журналов. Hераспечатанная. Кот Лестер запрыгнул на прилавок и забрался на них, прислонившись к ней вплотную. Он настороженно смотрел на меня. Я обдумывала свой следующий шаг. Я знала, что Таллула одобрила бы уверенность и силу, а не вежливую неохоту. Вежливость так часто становится утомительным бременем, навязываемым тому, кому за нее платят, требуя признания и ответной реакции. И все же я чувствовала, как колотится мое сердце, когда я открывала шкафы, пока не нашла все необходимое для приготовления кофе. Я постаралась успокоить руки и поставить вариться. Бабушка ничего не сказала, что говорило о том, что я права, и мне хотелось бы думать, что мои плечи немного расслабились.

Через несколько минут она подняла руку и пересадила кота Лестера на другую сторону стола, освободив для меня место. Я была удивлена. Как бы ни была она похожа на человека, которого я всегда искала, даже не подозревая об этом, я не знала эту женщину, которая носила мое лицо, не в практическом смысле. Но все же это был шанс, и я знала, что он будет предложен только один раз. Я взяла свою кружку и опустилась на предложенное место рядом с ней.

Сквозь огромные стекла мы наблюдали за тем, как медленно освещается ее территория. Оранжевый, желтый, розовый. Я впервые увидела, как над городом разгорается день, как равнодушное солнце готовится бросить свой суровый взгляд на грязные горячие мостовые, пробивая густую пелену смога. Разве могла я знать в тот первый день, что это станет нашей привычкой? Впереди меня ждали годы. Прекрасные, слишком короткие годы бессловесных посиделок на кухне с бабушкой и котом Лестером, который был свидетелем. Позднее я узнаю, что никто из нас не спал, - эту черту я никогда не разделяла со своими родителями, но теперь поняла. Я никогда не была их ребенком. Все было так ясно.

- Пора уходить, - сказала она, и ее голос прорезал идеальную тишину в тот момент, когда свет коснулся стекла. - Иди одевайся.

Выйдя на улицу, я последовала за ней, перешагивая через различные обломки на тротуаре, как будто она знала точное местоположение каждого куска мусора. Проснулись бездомные, пришли несколько работников газетного киоска и кафе, не закрывая окон и дверей. Каркали вороны, кричали чайки, в воздухе витала легкая прохлада, которая, как я еще не знала, исчезнет через час. Растительность, вывески, цвета, выцветшая лепнина, испачканные тротуары и сонная монументальная улица. Я не могла воспринимать все это достаточно быстро, не могла усвоить так много и так скоро. Казалось, что я мечтала об этом месте всю свою жизнь и никогда не позволяла себе поверить, что оно может быть реальным. Конечно, я видела Лос-Анджелес в кино и в Интернете, но это было совсем не то. Это было ощущение того, что я здесь и сейчас, сухой загрязненный воздух с нотками цветов апельсина и жасмина. Это были грязь и блеск вместе. Черные сапоги "Прада" моей бабушки, переступающие через собачье дерьмо и сигареты.

Таллула остановила нас у бара "Радуга", откуда доносился запах несвежего пива и чистящих средств. На ней была широкополая шляпа с черными полями и огромные черные солнцезащитные очки. Она протянула мне винтажный шарф от "Гермес" с обезьянками и змеями на нем. Я обдумывала, как бы мне в него завернуться, как мне и было задумано, и пока я размышляла, перед нами остановился огромный красный двухэтажный автобус. Двери с шипением открылись, и водитель кивнул.

- Доброе утро, мисс Таллула, еще один прекрасный день!

Автобус остановился на уровне тротуара, и моя бабушка царственно шагнула внутрь.

Мы уселись на два правых задних сиденья на открытом верхнем уровне - Таллула явно давно претендовала на них. Экскурсовод кивнула ей, и в течение нескольких следующих остановок автобус наполнился жаждущими туристами, такими же новичками в городе, как и я.

Я смотрела, как они заходят в автобус, в их глазах читалось волнение, некоторые из них устали с раннего утра, некоторые были ошеломлены, они не были городскими жителями или, возможно, не привыкли к мстительной жаре.

- Мы делаем это каждое воскресенье, - сказала Таллула. - Заруби себе на носу, если собираешься быть здесь.

Я повернулась к ней, но она смотрела на город, а не на меня. Я не знала, означает ли это, что я могу остаться, не хотела думать об этом, вдруг я ошибаюсь. Я смотрела на утренние улицы Голливуда, на нетерпеливых людей, которые записывались на экскурсию в этот час, и на их семьи, которые тащили за собой, на блеск нашего красного автобуса.

Я повязала шарф на волосы, и Таллула молча выразила свое одобрение. Она вручила мне большие солнцезащитные очки, которые я тоже надела. Я слушала, как гид указывал на дома знаменитостей и места самоубийств и убийств. Все было таким монументальным, таким полным смерти и жизни. Какая-то часть меня не могла примириться с мыслью о моей безупречной бабушке и этих пешеходах-туристах, и все же в этом был полный смысл. Мы ехали по городу, который неспешно просыпался вокруг нас, как дыхание жизни, и я никогда не чувствовала, что мир таит в себе такие перспективы. Передо мной открывалось столько возможностей, и в то же время я чувствовала, что никогда не смогу захотеть чего-то большего, чем просто это.

На губах моей бабушки играла улыбка - моя бабушка, даже произнести это про себя было так многозначительно, - и я старалась, чтобы она не видела, как я смотрю. Мне хотелось узнать эту женщину, чей генетический материал составлял столь значительную часть меня. Мы остановились на Голливудском бульваре, чтобы туристы могли полюбоваться звездами и отпечатками рук, и несколько из них сошли, чтобы приседать и позировать. Китч. Клише. Дешевые острые ощущения, реплики, эксплуатация чужаков, тех приезжих, которые никогда не почувствуют, как это место пульсирует в их жилах. Все это так удивительно американское, западное, калифорнийское, анжуйское. Очень похоже на себя. Блеск студийных декораций, полировка, голуби, мусор, рюкзаки и камеры мобильных телефонов, слишком белые зубы и селфи в Snapchat. Смотри, мам, я попала в Голливуд ;)

- Ну, что скажешь? - голос Таллулы, властный и четкий. Ее глаза были закрыты под очками, а голова театрально откинута назад. - Разве это не просто...?

Она помахала красными отполированными пальцами.

Я выглянула из-за крыши автобуса, посмотрел вниз на сверкающие звезды и грязные улицы, на Китайский театр, Египет и музей восковых фигур. Но Таллула не смотрела ни на что из этого. Не город приносил ей такую радость. Ее взгляд был устремлен на туристов. И я поняла. Между этим городом и женщиной рядом со мной не было никакой разницы. Туристы восхищались Голливудским бульваром, и она это чувствовала. Каждая улица, каждый фонарный столб были ее частью, настолько частью, что мне показалось, что они родились в одной и той же великой сейсмической трещине. Безмолвный неведомый бог, которому все эти смертные неосознанно отдавали дань, наблюдал за ними из задних рядов. Просто наблюдал.

И я подумала, даже осмелилась надеяться, что, возможно, я тоже зародилась там.

- Изысканно, - сказала я.

Таллула была рядом со мной, улыбаясь так, что я могла видеть ее клыки, вдыхая все это, наивность и благоговение посетителей, сам их дух.

- Ты понимаешь, - сказала она, поправляя солнцезащитные очки, опираясь локтем на край ограждения рядом с собой. - Что, полагаю, теперь может означать только одно...

Я прочистила горло и посмотрела, как мужчина в козырьке, сидящий в ряду перед нами, пытается отбиться от нападающего голубя. Я затаила дыхание.

Таллула обратила на меня свою клыкастую улыбку.

- Теперь Лос-Анджелес и твой тоже.

В другой комнате зазвонил телефон. Я тихонько закрываю бабушкину дверь и отвечаю.

- Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я буду любить тебя всегда-всегда!

Кейт. Еще одна вечеринка. Еще одна возможность сделать карьеру в облике подходящего прелюбодейного мужчины. И ей нужна ведомая женщина. Я не хочу идти, я не хочу быть нигде. Но я знаю, какими бывают эти мужчины. И я в долгу перед ней. Возможно, Кейт не всегда будет нуждаться в моей заботе, но пока...

И вот я здесь, одна, мои стринги все глубже и глубже врезаются в ягодицы, а мужчина с подносом шампанского не появлялся уже почти шесть минут, но, несмотря на это, в мире не найдется столько алкоголя, чтобы отвлечь меня от умопомрачительной толпы мешков с мусором из Беверли-Хиллз, которая каким-то образом окружила меня. Кейт тем временем в другом конце комнаты разговаривает с кем-то, кто очень похож на Дерека из "Вавилона", но может быть (и не быть) его точной копией с другим именем в той же сфере деятельности. Он не особенно привлекателен, но ночь только началась. Все эти мужчины одинаковы. Напротив меня стоит другой, разговаривает. Я осматриваю зал в поисках еще одного напитка.

- Да, мы познакомились еще в моей первой венчурной фирме, это была и его первая работа, и он действительно такой парень. Я никогда не думала, что он первым пойдет к алтарю, но, наверное, когда хочешь закрепить отношения, надо их закрепить, правда?

Это вечеринка по случаю помолвки.

- Ммм, - говорю я, бросая взгляд на девушку, которая, как я полагаю, тоже очень хотела бы, чтобы ее закрепили.

- А как вы познакомились? - спрашиваю я, провожая взглядом двух симпатичных двадцатилетних парней, удаляющихся в туалет, чтобы "дунуть".

- А вот так, ни за что не догадаешься. Догадайся.

Он ждет и наблюдает за мной, полный головокружительного ожидания. Есть две вещи, которые я презираю в этом мире больше всего на свете: первая - это когда человек заставляет вас о чем-то догадываться, как будто вы - экстрасенс или ребенок, или, возможно, настолько интересуетесь его жизнью, что тратите свои умственные способности на подпитку его нарциссических наклонностей, на полное наблюдение за ними и повторение какого-то аспекта его жизни. Это наблюдение возвращается к нему к его полному удовлетворению, и он проглатывает все это, как благодарная маленькая порнозвезда проглатывает большую порцию...

- Она - твой проктолог, - говорю я.

Он замирает, широко улыбается, поднимает брови, как будто я ударила его по лицу.

Через мгновение он несколько раз моргает, а затем находит слова.

- Ну... да. В смысле, она такая. Как ты...?

Я удивлена не меньше его.

- То есть ты прощупала его и понялa, что он - тот самый?

Я адресую этот вопрос проктологу, которая, как я теперь понимаю, выглядит так, как будто она действительно видела некоторые вещи. Мне интересно, сколько предметов ей пришлось извлечь из прямой кишки, и я на мгновение представляю ее обнаженной в море блестящих анальных пробок, бутылочек из-под "Gatorade" и различных овощей.

- Он пригласил меня на свидание после проверки. Такое случается чаще, чем ты думаешь. Но я не знаю, наверное, застал меня врасплох в момент слабости, - она пожимает плечами и делает глоток своего напитка. - И его не волнует, что я провожу свои дни, засунув руки в задницы других мужчин, так что и это тоже.

- Да, знаешь, у нас с приятелями, - говорит парень проктолога, - есть такой групповой чат...

- Не начинай про групповой чат, - говорит проктолог.

- Почему бы и нет? Мы уже затронули эту тему.

- Не здесь. Ради Бога, мы же на вечеринке по случаю помолвки.

Он игнорирует ее и поворачивается ко мне. Она долго отпивает из своего бокала и зовет официанта за другим. Я пытаюсь схватить один, но мне мешает начало этого восторженного рассказа.

- Итак, - говорит он, глядя на меня с маниакальным удовольствием, - у нас есть групповой чат с моими старейшими приятелями, нас восемь человек, и мы каждый день посылаем друг другу видео. Догадываешься, что это за видео?

- У меня ничего не выходит, - говорю я.

- Итак, каждый день, когда я сажусь справить нужду, я кладу камеру между ног и снимаю это. И все мои приятели делают то же самое, и мы пересылаем видео друг другу. Вот, я тебе кое-что покажу.

- Том, убери это, - говорит проктолог. - Извини, он шутит.

- Я имею в виду, я не шучу. Видишь? Ей все равно. Мэй все равно, да, Мэй? Тебе это нравится. У тебя очень красивое лицо, милое, понимаешь? Кто-нибудь говорил тебе об этом?

Я посмотрела уже четыре ролика с испражнениями, когда позади меня раздалось горловое дыхание.

- Не возражаете, если я присоединюсь к вам, ребята? Похоже, вы веселитесь больше, чем остальные участники вечеринки.

Голос кажется знакомым, но я не могу его определить. Я поднимаю глаза и вижу перед собой еще одну куклу Кена. Но эту я знаю, мы познакомились всего несколько дней назад. Я закатываю глаза.

- Кейт и тебя сюда притащила? - говорит Гидеон.

Пара, держащая меня в заложниках, представляется. Мне удается выхватить еще один бокал шампанского и выпить его. Но этого недостаточно. Я смотрю на Кейт и ее мужчину, она выглядит так, будто ей очень нравится. Рука мужчины лежит чуть выше ее поясницы.

- Что-нибудь хорошее? - спрашивает Гидеон, наклоняя подбородок к все еще протянутому телефону.

- Вполне, - отвечаю я. - Я как раз собиралась показать своим новым друзьям видеозапись моего неудачного кесарева сечения.

Возникает пауза, а затем,

- Твоего...? - начала проктолог Тома.

- Я участвовала в исследовании. Экспериментальном, знаете ли, - говорю я. - Так что они снимали это, и я сохранила запись. Это просто одна из таких вещей. Ребенок жив, просто немного деформирован. Я решила удалить его на пару месяцев раньше, в рамках исследования. Оказывается, плаценту можно есть, даже если она извлечена через туловище. Она немного мясистая, но ее можно смешать в смузи, и она станет немного лучше. Можно сказать, более нежной. Вот, у меня где-то есть видео.

Они оба побледнели.

- Гм, - говорит проктолог, - мы не поздоровались с невестой.

- Да, - говорит ее парень. - Да. О'кей. Хорошо.

Они уходят, а я наблюдаю, как мужчина кладет руку на спину Кейт, придвигается ближе.

- Я предпочитаю лазанью, - говорит Гидеон. - Хотя, я слышал, что из плаценты также получается отличный чили.

- И вот оно, искрометное остроумие, благодаря которому ты попал в Гарвард.

Он поднимает бровь.

- Очаровательная покладистость, благодаря которой ты оказалась в Стэнфорде.

Я замираю и поднимаю на него глаза.

- Я не училась в Стэнфорде.

- Кейт сказала, что ты поступила.

- Нет.

- Ты поступилa на полную академическую стипендию и бросилa учебу через две недели.

- Ты ничего обо мне не знаешь.

- Твои родители отреклись от тебя, и ты каким-то образом оказалась здесь.

Я пристально смотрю на него и прохожу мимо, чтобы найти туалет. Позже я поговорю с Кейт по поводу разглашения конфиденциальной информации. Я достаю из сумки телефон, чтобы вызвать машину, как вдруг земля уходит из-под ног. Моя первая мысль - о кукле. Что каким-то образом эта нечестивая вещь стала причиной всего этого.

Но потом я вижу, понимаю, как в замедленной съемке. Это не я, это все. Кто-то задыхается. Падают стаканы, комната раскачивается. Конечно. Они, как правило, приходят один за другим. Землетрясения приходят либо в виде "сотрясений", либо в виде "качков". То, которое мы пережили в "Вавилоне", было "сотрясением". Они более сильные, более внезапные. Но мне всегда казалось, что "качки" гораздо тревожнее.

Земля колеблется под нами, как будто мы катаемся на серфинге, комната вздымается и обрушивается, достаточно, чтобы дестабилизировать нас всех. Я теряю опору и падаю. По пути вниз я протягиваю руку за чем-нибудь, натыкаюсь на что-то и хватаюсь за него. Проходит слишком много времени, прежде чем я понимаю, за что хватается моя рука. Но это не имеет значения.

Я падаю.

А потом нет.

Я смотрю в потолок и каким-то образом подвешена над землей. Земля замирает, успокаивается. В поле зрения появляется лицо брата Кейт. Его руки обхватывают мою спину, и он держит меня, не более чем в футе над полом. Его сумка по-прежнему крепко зажата в моей руке. Я разжимаю пальцы и отпускаю ее.

- Спасибо, - говорит он. - Ты держалa еe немного крепко.

Я прочищаю горло. Я открываю рот для ответа, но ничего не выходит.

- Ты в порядке? - спрашивает он.

- Пожалуйста, опустите меня, - говорю я.

Он поднимает нас обоих на ноги и отпускает меня. В комнате раздается смех, проверяют, нет ли потерянных очков и столь любимых контактных линз. Я не единственная, кто упал, и несколько гостей отряхиваются, поднимают бокалы с шампанским. Я тянусь за бокалом с любым алкоголем, что окажется под рукой, и осушаю его. Ставлю его на уже помятый стол, а Гидеон стоит с моим телефоном в руках и что-то печатает. А может, и не печатает. А вытирает что-то. Не знаю. Он протягивает его мне и улыбается.

- Спасибо, - говорю я.

Я кладу его обратно в сумку и ухожу от этого человека, который привязался ко мне, и с которым я предпочла бы не общаться, желательно, никогда больше. Я не вижу Кейт и должна убедиться, что с ней все в порядке.

И тогда я смогу спасти эту ночь. У меня появилась новая цель в социальных сетях. Я купила старую VHS-копию документального фильма о хищниках 1998 года "Чувство и запах" и одну копию "Битлджуса", и обе должны были доставить сегодня. И еще Cибиан[12].

- Мэйв.

Голос Гидеона раздается позади меня. Я поворачиваюсь, во мне нарастает ярость, не соответствующая ситуации. Я вздыхаю и требую, чтобы это прекратилось. Уснуло. Он держит в руках мою книгу. Экземпляр "Истории глаза", в котором я сделала пометки и перечитала десять раз, тот самый, который я читала, когда мы только познакомились. Он выпал из моей сумки и открыт на странице с моими заметками. Я вижу, что его взгляд зацепился за одну из них. Я ощущаю, что он как будто положил глаз на мою обнаженную кожу. Это был проблеск, который не должен был увидеть ни он, ни кто-либо другой. Он закрывает книгу и протягивает ее мне.

- Давай я отвезу тебя домой, - говорит он. - Эта вечеринка - отстой. И это самое меньшее, что я могу сделать после того, что ты мне подарила.

- Нет, спасибо, - говорю я и беру свою книгу. 

Кейт чувствует себя хорошо после землетрясения и не готова покинуть вечеринку. Ей кажется, что этот мужчина, за которого она держится, имеет отношение к фильму, в который она пытается попасть на пробы. Я наблюдаю за ним издалека, и ничего не замечаю. Он безобиден. Настолько, насколько это вообще возможно.

На улице мой телефон глючит от падения и отключается на полпути заказа машины. Я пытаюсь мысленно подсчитать, сколько времени займет дорога до дома или стоит ли уговаривать какого-нибудь мужчину внутри подвезти меня. Но мне не хочется выкладываться, не сегодня, да и наверняка этого ждут. Отвлечься было бы неплохо, но зрительный контакт, человеческая компания... Я не хочу этого взаимодействия. Обмен и последующее истощение энергии при общении с другими говорящими млекопитающими. На мне черные бабушкины сапоги "Прада" на плоской подошве - самое дорогое, на что я была готова пойти ради такого случая. Они выдерживают удары.

Кто-то дистанционно отпирает машину, мигают фары. Звуковой сигнал ожившей машины. Машина рядом со мной, та самая, на которую я опираюсь, как я теперь понимаю. Я стою так, чтобы не касаться ее. Конечно же, это Гидеон выходит на улицу, но на этот раз он угрюмый, как будто что-то случилось. Он кажется... больше.

Он поднимает глаза и через мгновение узнает меня. Он моргает, и выражение его лица исчезает, сменяясь атлетическим высокомерием, которое я теперь знаю гораздо лучше, чем мне хотелось бы.

- Так ты все-таки хочешь прокатиться? - говорит он.

Я уже собираюсь сказать ему, куда он может засунуть свои ключи, как вдруг понимаю, что это, возможно, не самый плохой вариант. Гидеон не будет ждать от меня ничего сексуального, а если и будет, то Кейт будет что сказать по этому поводу. Я смогу пережить двадцать минут в машине с ним.

- Где ты живешь? - говорю я.

- А зачем тебе это знать?

Значит, его настроение сохраняется, даже под маской довольства. Хорошо.

- Просто отвези меня туда, где ты живешь, если это в направлении моего дома, а остаток пути до дома я доберусь сама.

Он пристально смотрит на меня.

- Тогда ладно, - говорит он. - Садись.

Я сажусь. Я опускаюсь на черное кожаное сиденье, холодное от моей кожи. Старинный "Порш 911", в хорошем состоянии. Он заводит машину. Если честно, мне всегда нравилось наблюдать за тем, как мужчина вставляет ключ в замок зажигания, вызывая урчание под моими ногами, когда двигатель разгоняется до горячего скрежета. Даже здесь, с этим наименее желанным из всех мужчин, я могу оценить этот момент. Мы не разговариваем. Мы сидим в тишине. Примерно через минуту езды машина останавливается.

- Почему мы остановились? - спрашиваю я.

- Это мой дом, - говорит он, его тон по-прежнему мрачен.

Я смотрю на дом позади него - просторный тюдоровский дом, чуть больше дома моей бабушки, с длинной лужайкой перед домом, за которой хорошо ухаживали. Слишком зеленый. Неестественно.

- Что? - спрашиваю я.

- Ты настояла, - говорит он.

- Это твой дом?

- Я знаю. Это чересчур, - oн выдыхает. Он потирает лоб. - Я вроде как жалею об этом, - говорит он, - но говорят, что угрызения совести покупателя - обычное дело для дома. До этого я жил только в квартирах. Нью-Йорк, знаешь ли.

Его глаза, устремленные за лобовое стекло, немного дикие, более яростные, чем нужно. А может быть, из-за тусклого света в машине они только кажутся такими.

- Зачем ты поехал на вечеринку? Ты мог бы дойти пешком за меньшее время.

Он пожимает плечами, не отрывая взгляда от неподвижной дороги перед собой.

- Я... ты же знаешь, что в Нью-Йорке невозможно водить машину. Я только что купил машину, и... В смысле, я просто хотел на ней покататься.

Я смотрю на приборную панель и руль. Если честно, она красивая. Не так, как мой "Мустанг", но все же.

- Я просто пойду домой пешком, - говорю я.

- Слушай, я в любом случае собираюсь прокатиться, так что решай самa.

Я поворачиваюсь к окну, к ухоженным и странным домам Беверли-Хиллз-Флэтс. Я никогда не понимала, чем привлекателен этот район. Широкая полоса бульвара Санта-Моника, на которой нет ничего, кроме офисных зданий и мэрии. Открытость домов. Ничего не спрятать. Ничего не скрыть.

- Отлично, - говорю я и сама удивляюсь тому, что говорю это. Я отряхиваюсь. Это была долгая ночь. - Спасибо.

Мы снова выезжаем на дорогу, и он включает радио. Зазвучала классика серф-рока 1964 года и песня из одноименного сериала "Сумеречная зона" группы The Ventures. Это одна из моих любимых песен. Я понимаю, что уже почти октябрь. Осталась всего неделя. Дух Хэллоуина возрождается. Непременно, это было и будет самое замечательное время года.

- Забавно. Я помню Лос-Анджелес по-другому, - говорит Гидеон.

- Как?

- Ну, когда я раньше приезжал к Кейт, там по всей земле, под деревьями, были такие штуки. Как шелуха. Я сначала подумал, что это мусор, а потом, помню, подумал, что они похожи на туши. Как туши больших птиц. Они были повсюду.

- Пальмовые ветви, - говорю я. - Они падают от ветра.

- О, так ты их видела.

- В этом году сильных ветров еще не было. Они будут в течение месяца, и ветки упадут.

Я не говорю ему, что это одно из моих любимых событий, одно из самых волшебных и незаметных событий в календаре времени-вакуума нашего дома. Что я с нетерпением жду его каждый год. И да, конечно, я их видела.

- Не могу дождаться, - говорит он.

- Ветры - это еще и пожары, - говорю я.

- Красота всегда приносит разрушение.

Я закатываю глаза.

Через мгновение он говорит:

- Это такая чертова трата времени. Я имею в виду, она такая умная. А она просто бросается на этих идиотов. Я не могу этого понять.

- В этом нет ничего расточительного. Кейт делает то, что считает нужным, чтобы добиться успеха. Она гонится за мечтой.

- За какой-то мечтой, - говорит он.

- В отличие от того, чтобы целыми днями гонять шайбу?

- Я тебе не нравлюсь, - говорит он.

Я наклоняю лицо, чтобы можно было любоваться розово-голубым свечением неоновой вывески кофейни, медленно проплывающими мимо высокими офисами. Меня бесит, что он говорит гадости о Кейт, когда я здесь, как будто я в этом участвую, даже если он прав. Даже если меня посещают те же мысли на каждом из этих бессмысленных мероприятий, на которые она меня тащит.

- Хм? - спрашиваю я.

Он притормаживает и останавливает машину.

- Что теперь?

Он поворачивается на своем месте и смотрит на меня. В нем все еще чувствуется нестабильность, легкая неуравновешенность. Интересно, принимал ли он наркотики на вечеринке? Если профессиональному спортсмену такое позволено.

- Я тебе не нравлюсь. Ты думаешь, что все про меня знаешь.

- Мы что, в романтической комедии?

- Да ладно, Мэйв. Ты считаешь меня придурком.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он долго смотрит на меня и качает головой.

- Ты действительно этого не видишь.

- Если я буду потакать этому, ты снова заведешь машину?

Он все еще смотрит на меня, как будто действительно что-то ищет. От его тела все еще исходит ярость за Кейт, за то, что она неизбежно сделает сегодня вечером. Он не двигается.

- Ладно, - говорю я через мгновение, просто чтобы покончить с этим. - Чего я не вижу?

- Мы одинаковые, ты и я.

Я не могу сдержаться. Я смеюсь, резким лающим смехом, который меня удивляет. Я не часто смеюсь, не так. Я улыбаюсь, выдыхаю удовольствие от различных событий. Но этот смех чужой. Как будто звук вырвался из какого-то другого горла. Это смеялась я.

Он снова заводит машину и едет вперед. Двигатель урчит подо мной, а я думаю о Cибианe в коробке с "Амазона", которая ждет меня дома, о видеокассетах и моей новой жертве в Интернете.

- Hе знаю, - говорит он. - Может быть, этот город просто отстой.

За окном мы проезжаем мимо неоновых вывесок и несовпадающей архитектуры, пальмы вырисовываются над нами темным силуэтом на фоне черного неба, звезды заслоняют свет города, а смог висит над всем этим, закрывая нас, оберегая нас. Я не могу представить себе ничего более прекрасного.

Кто-то сворачивает на нашу полосу и едва не врезается в "Порш". Гидеон нажимает на клаксон.

- Господи! Вот так. Здешние люди.

- Что за люди? - говорю я.

- Все говорят, что ньюйоркцы - мудаки. И это правда. Отчасти. Но на самом деле в Нью-Йорке все так тесно, все так заняты, что город работает как один огромный организм. Нужно быть эффективным, заказывая бублик, и знать, что ты хочешь, еще до того, как подойдешь к стойке, потому что в противном случае ты задержишь кого-то другого. По той же причине нужно быстро ходить по улицам. Нельзя нарушать поток. Это уважение к обществу, понимаешь, к целому. Но здесь... - oн взмахивает своей большой рукой. - Все так разбросано. Здесь нет центра города, просто куча районов, и всем на всех наплевать. Этот город - как воплощение индивидуума. Страна гребаных эгоистов.

- Почему все жители Нью-Йорка приезжают в Лос-Анджелес только для того, чтобы рассказать всем, насколько Нью-Йорк лучше?

- Что такого в Лос-Анджелесе, что люди так бесятся, когда слышат это?

Я не отвечаю. Скоро мы вернемся в Стрип, и мне больше не придется видеть этого придурка. Следующее, что я знаю, он скажет...

- Здесь просто нет культуры, - говорит Гидеон.

Я делаю вдох.

Делаю еще один.

Отсутствие культуры - это второе, что я ненавижу. За гранью того, что я считаю хоть сколько-нибудь приемлемым. Чертовы ньюйоркцы и их упорство в том, что только их культура имеет значение, что жизнь за пределами их города по своей сути менее важна. Сейчас они занимают первое место в моем списке глубокой ненависти. Может быть, так было всегда. И я думаю, что Гидеон присоединился к ней.

- Можешь остановиться, - говорю я.

Никакой культуры. Что за чертов сноб. Мы поворачиваем на Доэни со стороны Санта-Моники, справа от нас - "Трубадур". Здание, в котором выступало столько музыкантов, комиков и артистов, что даже трудно сосчитать. Оно имеет огромное значение для новейшей истории нашей культуры. Этот город создает культуру для всего мира. Кроме того, с точки зрения этимологии, все, к чему прикасается человек, является культурой. Города, расположенные черт знает где, с населением менее ста человек имеют культуру. Человеческая жизнь - это человеческая культура, и люди, которые считают, что существование одного типа имеет большую ценность, чем другого, откровенно говоря, кажутся самыми бескультурными из всех. Я закрываю глаза, чтобы не искать в машине что-нибудь острое, чем можно было бы проткнуть ухо Гидеона и проникнуть в его мозг. Я бы не стала, но фантазия успокаивает меня.

Раздается звук, и мой разум медленно регистрирует его.

Он смеется. Гидеон смеется надо мной.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

- Что? - выплевываю я.

- Прости. Просто тебя слишком легко завести. На самом деле мне здесь очень нравится. Это был мой выбор, вроде как, перевестись.

Кровь все еще пульсирует в моих ушах, и я медленно пытаюсь понять смысл его слов. Я изучаю его лицо. Он действительно издевается надо мной. Никто так не делает. Никто так не поступает. Я чувствую множество вещей, которые скребутся у меня внутри, умоляя освободиться, но в основном...

- Я знаю, что ты - брат Кейт, но, честно говоря, пошел ты на хуй!

В моем Лос-Анджелесе есть второй бар, еще один в дополнение к "Вавилону". Но о нем почти никто не знает. Я никогда не приводила сюда ни Кейт, ни кого-либо еще, и вы можете проехать мимо сотни раз и даже не узнать о его существовании. На другом конце Стрипа от "Бэбс", между "Каким-то там виски" и рекламным щитом "Свит Джеймс (Ваш адвокат по несчастным случаям!)", находится "Тэйта Тайки Лаунч", расположенный под землей в квадратном приземистом здании с лепниной без опознавательных знаков. Внутри сидит Бармен, чье имя я так и не узнала и никогда не узнаю, потому что он самый угрюмый бармен на свете. Возможно, когда-нибудь мы займемся сексом, но я не уверена. Его хаос низкого уровня, скорее всего, несовместим с моим. Он стоит за скользкой барной стойкой из темного дерева, перед стеной, увешанной кружками тайки[13] и полароидами женщин топлесс. Я давно подозреваю, что все эти женщины - близкие подруги Бармена, так как часто застаю его задумчиво смотрящим на эти снимки, а дважды видела, как он в порыве ярости разрывал одну из фотографий на куски, заливал их виски в стакане и снова заливал в свое хриплое горло.

Когда я прихожу в "Тэйта Тайки Лаунч", там есть еще только один человек, сидящий в дальнем конце бара с лицом, погруженным в бокал дорогого французского красного, заказанного на заказ, и бутылкой рядом с ним. Я так и не смогла определить, кто он - Джонни Депп или чрезвычайно убедительный пародист Джонни Деппа. Впрочем, это не имеет значения.

Я прихожу сюда дважды в неделю, всегда в одни и те же дни и в одно и то же время. Джонни всегда здесь, и Бармен, и я. С потолка свисают фальшивые уменьшенные головы, а на барной стойке стоит банка с зубами, предположительно фальшивыми, но кому как не нам знать. Бармен играет только эмбиент или дэт-метал, но я уже несколько лет назад начала платить ему за то, чтобы он ставил песни на Хэллоуин во время моих регулярных визитов, и теперь это стало обычным делом. Сегодня, когда я захожу в ресторан, моя "Пинья колада" ждет меня рядом с банкой зубов, а из тусклых колонок звучит песня The Specials "Ghost Town". "Пинья колада" - это, на мой взгляд, идеальный напиток. Холодный, сладкий и оргазмически искусственный. Однако я пью его только здесь и только в одиночестве, поскольку употреблять свой истинный напиток в присутствии посторонних - слишком интимно. Бармен и Джонни, конечно, не в счет.

Песня "Ghost Town" была выпущена в 1981 году группой The Specials, всеми любимой британской двухтональной группой. Двухтональность, конечно же, относится к периоду ямайского ска-метал-новейшей волны-метал-панка, который был придуман компанией "2-Tone Records" (основанной за три года до выхода "Ghost Town" Джерри Даммерсом из The Specials) как средство снятия расовой напряженности в Англии времен Тэтчер, по крайней мере, для преодоления этого разрыва в панк-сцене. Песня имела огромный успех, но вызвала возмущение в Ковентри (Англия), где якобы находился город-призрак. В то же время в группе возникли давние разногласия, и "Ghost Town" стала последней песней, записанной первоначальным составом из семи человек. Напоминание о том, что хорошее никогда не длится долго. А еще под эту песню можно выпить.

Джонни кивает мне, не поднимая головы, и я наклоняю свой бокал в ответ. Сегодня он выглядит не лучшим образом. Выходит из запоя. Я ему сочувствую. Как никогда и никому. Я отношу бокал за свой столик и устраиваюсь на своем месте. Открываю книгу.

Если коротко, то шедевр Батая - это девяносто с лишним страниц пропитанной мочой и кровью новеллы 1928 года о разврате, молодости и велосипедных прогулках. Обычно я читаю ее в оригинале на французском языке, "Histoire de l’Oeil", но в данном случае я читаю английский экземпляр из маленькой лавки редких книг, расположенной за большим книжным магазином через дорогу и несколькими домами ниже. Перевод довольно хороший. Новелла начинается с того, что Симона, дальняя родственница и сексуальная партнерша рассказчика, окунает свою "киску" в блюдце с молоком. В книге много общего с яйцами и, как я уже сказала, мочой, немного психологических пыток, а кульминацией становится убийство втроем испанского священника и вставка его глазного яблока во влагалище Симоны. На создание романа сильно повлияли отношения Батая с его парализованным отцом, который часто мочился на глазах у юного Жоржа и заставлял его смотреть, и его биполярной матерью. Это, во всех смыслах этого слова, сказочно.

Но есть проблема. Страница, на которую упала книга на вечеринке. Tа, которую увидел Гидеон. Страница, которую я перечитывала слишком много раз, чтобы сосчитать.

Яйца - это очень эротично, до боли эротично. Батай был прав. Наполните ими ванну, лягте обнаженным телом и дайте им растрескаться одно за другим, медленно, нежно касаясь вашей кожи, под вашим весом. Сахарное брюле превращается в шелковистый белый крем. Это просто, и это реально, и это так прекрасно, чисто и беспутно, что мои мечты полны этого, мои мысли заняты другим, когда дети позируют передо мной на работе, когда я кормлю кота Лестера, когда я смотрю на Стрип.

Но в конце концов. Я уже столько раз пыталась. Сегодня я попробую еще раз, но я уже знаю, что у меня ничего не получится. Это, наряду со многими другими разочарованиями этой вселенной, слишком очевидно невозможно. Просто нет способа удержать яйцо в заднице полностью, чтобы оно не разбилось, - это главный образ книги, который воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Может быть, вареное. Но тогда нет ни сдавливания, ни вытекания, ни медленного стекания желтка, абортированной птицы, нерожденного динозавра, ползущего по ноге, золотистого и светящегося, ловящего свет, цепляясь за крошечные волоски, гладкие поры.

Я переполнена, думая об этом, об этом затруднительном положении, об этой загадке, с невообразимой яростью. Она ослепляет меня. Она здесь, всегда здесь. Даже сейчас, когда все так просто. Я делаю глубокий вдох и допиваю свой напиток до дна.

Ярость. Гораздо реальнее, чем кровь внутри меня. Гораздо сильнее, чем любовь, страх или смерть.

Моя бабушка сидит со мной, снова за тем же столом в "Джонсe". Снова нетронутые тарелки со спагетти и недопитые стаканы с алкоголем. Шесть месяцев моей новой лос-анджелесской жизни. Мое новое начало. До того, как я нашла дорогу в парк.

Моя первая работа в городе была в одной из студий, с которой общалась моя бабушка. Кому-то нужен был ассистент. Не стоит углубляться в подробности, но, возможно, я со всей силы швырнул бутафорскую лампу в голову актера. Он получил сотрясение мозга средней тяжести и, предположительно, эмоциональную травму. Это был частичный промах, и никто больше не видел, как это произошло. Актеры - отъявленные лжецы, а благодаря связям моей бабушки это было стерто с лица земли. Кроме того, возможно, стоит отметить, что актер больше никогда не работал. Однако моя бабушка захотела обсудить это за ужином. Я была в ужасе.

- Мэйв, - сказала бабушка.

Я сидела напротив нее, пытаясь и не пытаясь держать голову высоко. Я нисколько не жалела о содеянном, но больше всего на свете хотела, чтобы мне не пришлось за это отвечать. По крайней мере, не перед ней.

- Мэйв, - повторила она, и я подняла на нее глаза.

- Я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушала, потому что я скажу это один раз и только один.

Официант поставил каждому из нас еще по бокалу, но никто из нас не потянулся за ними. Она пристально посмотрела на меня своими холодными голубыми глазами, которые были и у меня в голове. Мне было интересно, чувствуют ли люди то же самое, когда я смотрю на них. Страх. Волнение. Слишком сложно отличить одно от другого. Слишком... обезоруживающе.

- Когда большой плохой волк натыкается на пастбище и оказывается среди стада маленьких ягнят, знаешь ли ты, что с ним происходит?

Я знала, что она не хочет, чтобы я отвечала.

- Хм? - сказала она.

И все же я ждала. Ей нужен был драматический эффект, и я знала, что лучше не лишать ее его в эту ночь. Я не знала, что она сделает. Что она сделает со мной.

- Волка усыпляют. Вот что происходит, Мэйв, если его обнаруживают, - oна сделала глоток своего напитка. Спустя долгое время она сказала: - Это не место для волков. Наш мир - это мир овец, которые считают себя чем-то большим.

Она подняла свой бокал.

Я посмотрела в сторону выхода. Я прочистила горло.

- Я не знаю, какое это имеет отношение к...

Она хлопнула бокалом по столу, и мелкие осколки разбились о скатерть. Посмотрев на меня долгим тяжелым взглядом, она одарила присутствующих улыбкой актрисы:

- Какая я глупая, как я могла так сильно его поставить... O, официант, не могли бы вы принести мне еще один?

Когда нас снова не стало видно, она наклонилась вперед и пристально посмотрела мне в глаза.

- Не трать мое время. Не трать свое.

И в этот момент я подумала, что она может меня убить. Она могла, и, возможно, даже хотела. Я видела это. Я понимала. Я не говорила ей вслух своих мыслей о волках и добыче. Она знала. Потому что мы были похожи друг на друга.

Между нами что-то зашевелилось. Я с самого начала знала, что хочу остаться здесь с ней, что мне это необходимо. И между нами, несомненно, было сходство. Но в этот момент ее ярости, когда я увидела всю силу ее внимания в ответ на ошибку, которую я совершила, для меня все изменилось. Критическая деталь встала на место.

Всю жизнь я была одна. Я знала, что останусь одна навсегда. Стоять в полной людей комнате и осознавать, что ты отделена от них, что этот невидимый барьер между тобой и ними во всех отношениях непреодолим. Найти в себе волю к существованию в мире, который для тебя совершенно не приспособлен.

И чтобы все это было стерто с лица земли. Подумать, что есть другая, и она такая же, как я.

- Так что же мне делать? -  спросила я.

Я была в ужасе, и в восторге, и мне хотелось опрокинуть стол, спрятаться, убежать, кричать и плакать. Это было что-то жизненно важное.

Ее глаза снова нашли мои.

- Волк силен, - сказала она, - но есть тот, кто сильнее. Ты должна будешь кормить его, каждый день... Bсегда. Ты должна будешь лелеять его, Мэйв, потому что волк никогда больше не будет виден. Ни мне, ни кому бы то ни было. Ты не можешь быть тем, кто ты есть, и выжить. Ты понимаешь?

- Да, я понимаю, - сказала я.

Она сделала еще один медленный глоток своего напитка и стала наблюдать за мной. Она подняла бровь и опустила бокал.

- То, что нужно волкам, - это маскировка. Мы должны быть более проницательными, быстрыми, готовыми перехитрить, переиграть и разработать стратегию. Мы никогда не станем такими, как они. Мы никогда не будем здесь по-настоящему. Но мы можем создать видимость, что принадлежим. Мы играем в эту игру со стороны. Останемся... безэмоциональными. Отстраненными. Умными.

- Хорошо, - сказала я.

Я была не одна. Даже когда она сказала то, что сказала дальше, даже когда мне напомнили о том, насколько я никогда не принадлежал себе, все это было омрачено одним потусторонним фактом: кто-то был здесь, моя кровь, моя семья. Она не отказывалась от меня. Я могла остаться, по крайней мере, пока. Кто-то, кто был похож на меня. Это было слишком огромно, чтобы понять. Это было все, и даже больше.

Я была не одна.

- Ты должна усыпить своего волка, Мэйв. Усыпи его и держи в секрете, спрячь подальше. Пришло время обезьяны. Пора, девочка моя, научиться играть в притворство.

Раз в месяц у меня свидание в "Шато Мармон" с известным режиссером, которого я не буду называть, потому что подписала обширное соглашение о неразглашении, согласно которому я не буду этого делать. Он умоляет меня ссать и срать ему в рот, и я пытаюсь найти в этом унизительный и развратный смысл, но в конечном итоге это становится черствым и скучным, и в основном я просто представляю себе, сидя на корточках над его головой и глядя вниз на всю длину его тела, что будет, если я возьму со стола нож для писем и медленно разрежу его вдоль голеней, вверх по бедрам. Однажды в одном из ресторанов Брентвуда я вместе с бабушкой пробовала французский деликатес, который представлял собой кишечную оболочку какого-то животного. Нужно было взять нож и разрезать его, чтобы внутренности высыпались, как конфетти.

Режиссер каждую ночь глотает горы таблеток, чтобы уснуть, и я часто ловлю себя на мысли, что стою над ним с ножом в руках и фантазирую о том, чтобы довести дело до конца. Но мне нравится сидеть у бассейна и наслаждаться завтраком, который он покупает для меня каждое утро, поэтому я говорю себе, что смогу сделать это в следующий раз. Заманиваю себя пустыми обещаниями. Еще один день у бассейна, еще одна несбывшаяся ночь, нагроможденная на множество других. Обезьяна не препарирует без причины. Обезьяна наблюдает. Обезьяна не испытывает ярости.

"Шато" был построен в тот же год, когда появился шедевр Батая, и открылся в 1929 г. как роскошный жилой дом. Построенный по образцу французского замка Амбуаз с его знаковыми высокими готическими арками и богато расписанными потолками, в начале тридцатых годов он был окончательно переоборудован в отель. Здесь происходили передозировки, интрижки, укрытия и еще больше скандалов, о которых я не буду здесь рассказывать. "Шато" - это убежище в центре города, притон беззакония и спокойное отдохновение от мира для тех, кто в этом нуждается. Это место, куда каждый, кто чего-то стоит, отправляется, чтобы делать все, что ему заблагорассудится. Чтобы быть незамеченным большинством и увиденным всеми, кто имеет значение. Режиссер всегда останавливается в одном и том же номере в башне, в том самом, который Говард Хьюз бронировал, чтобы иметь возможность беспрепятственно наблюдать за девушками в бикини у бассейна.

Я не могу уснуть. Я подумываю о том, чтобы уйти, сидеть в темноте в комнате моей бабушки с котом Лестером. Я подумываю просто отрезать пару пальцев режиссеру. Просто чтобы посмотреть, сколько я успею сделать до того, как он проснется. Я не могу перестать видеть куклу-подкидыша в лозах. И все равно мне плохо, я чувствую себя оскорбленной. Это прекрасное маленькое существо без согласия вползает в мою жизнь и так же быстро исчезает. Режиссер храпит. Я встаю с кровати, все еще сжимая нож для писем, чтобы почувствовать что-то конкретное, и подхожу к окну.

Солнце еще не взошло, но небо хранит слабый отблеск почти света, чего-то промежуточного. В бассейне кто-то есть. Я могу различить очертания мужского тела. Высокий, мощный. Он проталкивается сквозь воду, разбрасывая брызги - бассейн недостаточно велик для того, чтобы маленький человек мог проплыть круг, для этого человека это почти невозможно. Он делает полтора гребка, прежде чем соскользнуть под воду и повернуться. Этот человек слишком велик для этого бассейна. Я вдруг чувствую, что слишком велик для этой комнаты. Как будто я слишком велика для этого тела, и я задыхаюсь в нем. Пластик, натянутый на нос и рот, мешок для трупов, застегивающийся на молнию. Я делаю шаг в ванную, запускаю воду в душе, но так и не попадаю внутрь.

Через некоторое время просыпается режиссер. Мы завтракаем внизу, и он вместе с кофе идет к бассейну. Пловец еще не отошел. Я не знаю, сколько часов прошло. Вблизи я еще больше вижу, как нелепы его движения, как неуклюжи они в тесном пространстве.

- О, Боже, - говорит режиссер.

- Что?

Он неврастеник, как и все "артисты", но обычно он не так драматичен, по крайней мере, публично. Его слишком легко узнать, и он научился делать себя маленьким, когда выходит на улицу, даже в таких местах, как это. Притворщики притворяются. Его лицо побелело, и кажется, что он может упасть в обморок.

- Черт. Черт, черт, черт!

Я поворачиваюсь в ту сторону, куда он смотрит, и вижу молодую известную актрису. Она сейчас на пике популярности, ее можно увидеть на рекламных щитах по всему городу. Теперь, когда я думаю об этом, возможно, я слышала что-то о том, что она какое-то время встречалась с режиссером. Актриса поднимает глаза. Она заметила его.

- Черт. Она меня заметила?

- Да.

- Ты уверена?

Я не отвечаю ему. Она машет рукой, подзывая его к себе, и он, опустив плечи, идет к ней, как йо-йо, вернувшееся в руку своего владельца. Она садится на шезлонг у бассейна, и я следую за ней, чтобы занять свой собственный. Но я жду, пока она сядет, задерживаясь рядом с режиссером, чтобы посмотреть, будет ли обмен мнениями хоть сколько-нибудь оживленным.

Сплошная демонстрация того, как она не волнуется, как он не волнуется, она только что переехала в одно из бунгало. Она спрашивает обо мне, и ее глаза скользят по моему телу. Я еще одна из его актрис? Нет? Она теряет интерес.

Наконец пловец останавливается, резко, спиной к нам. Он стоит на мелководье и выходит из бассейна. Его спина покрыта мускулами, тугими толстыми канатами мяса. Он в хорошей физической форме, что обычно вызывает у меня отвращение, - его зажатость. Жесткость. Мысль о том, что кто-то должен заботиться о своем теле настолько, чтобы полностью посвятить себя ему. Путать тело с самим собой - пустая трата жизни и разума.

Он поворачивается, снимает очки, идет к нам и останавливается рядом с актрисой. Он встряхивает волосами, как животное, и актриса возражает с милым и хорошо отработанным звуком очарованного раздражения.

- Это - Гидеон. Он играет за "Кингз", - говорит она, глядя на режиссера.

Но глаза Гидеона смотрят на меня. Он смотрит на меня с удивленной и самодовольной улыбкой человека, которому вот-вот отрубят голову. Я представляю, как держу его череп под водой. Это, пожалуй, единственная несовершенная правда об этом городе - неизбежность всех, особенно тех, кого не хочется видеть снова, тем более так скоро. Но особенно здесь, в "Шато", я действительно должнa былa ожидать меньшего.

- Гидеон, это... - актриса осекается и взмахивает рукой, чтобы еще больше подчеркнуть мою неважность.

Я не могу сдержаться. Я улыбаюсь.

- О, мы с Мэйв очень давно знакомы, - говорит Гидеон, его лицо все еще сохраняет такое же выражение.

Его глаза задерживаются на мне. Актриса теперь очень заинтересована во мне. Она спрашивает, чем я зарабатываю на жизнь.

- Убийствами и казнями, - отвечаю я.

Она смотрит на меня и ждет развязки. Когда я больше ничего не предлагаю, она говорит:

- Ну ладно... - и на ее лице отчетливо читается раздражение.

Я прощаюсь с режиссером и оставляю его в его миниатюрном аду. Я беру шезлонг, отодвигаю его подальше от них, сажусь и открываю книгу. Не проходит и минуты, как рядом с моим шезлонгом появляется еще один, и Гидеон усаживает на него свою огромную персону.

- Странное совпадение - видеть тебя здесь, - говорит он.

- Это маленький город, - говорю я.

- Не знаю. Мне кажется, что так и должно быть.

Я делаю вдох и откладываю книгу.

- Если ты хочешь испортить мне утро, то у тебя это получается.

Он смеется. Ярость грозит снова заполнить меня, но я не позволяю ей. Обезьяна замечает.

- Я думал о нашей поездке в машине, - говорит он.

- Хм?

- Мэйв, я собираюсь кое-что сказать, и я хочу, чтобы ты просто приняла это как есть, - говорит Гидеон.

Что человек может на это ответить. В любом случае, хуже уже быть не может.

- Мы должны заняться сексом, Мэйв.

Я ошиблась. Мне это привиделось. Попробую еще раз.

- Что ты сказал?

- Мы с тобой, Мэйв, - говорит Гидеон, - я думаю, нам надо трахнуться. Заняться "горизонтальным танго". Вступить в интимные отношения. Испытать "маленькую смерть". Мне кажется, ты хочешь испытать "маленькую смерть" со мной, Мэйв. Я могу ошибаться, но не думаю, что ошибаюсь. Обычно, я не ошибаюсь. Не в этом.

- Я предпочитаю умереть в одиночестве, - говорю я.

- Ну, в принципе, мы все так думаем. Но я думаю, что это может быть полезно для тебя. И для меня. Я не совсем бескорыстен.

- И почему же?

- Ну, я не очень верю в бескорыстие, как в концепцию, это скорее...

- Почему ты думаешь, что это может принести мне пользу? - спрашиваю я.

- Ты знаешь, почему, - говорит он.

- Поверь мне, не знаю.

- Потому что, когда я смотрю на тебя, я вижу это. Оно там, за этим невинным лицом, - oн издевается надо мной. Когда я ничего не отвечаю, как он, несомненно, и хотел, он продолжает. - Ты одурачила многих, но я вижу это. Тьму. Пустоту. То, что стоит за всем этим, то, что грозит заполнить и уничтожить нас... Tы видела это и пытаешься не видеть. Я тоже. Мы могли бы быть взаимно полезны друг другу.

Я делаю паузу, полсекунды.

- Tы меня раскусил, - говорю я. - Браво. А теперь, пожалуйста, уходи.

- Но дело в том, что я действительно хочу. Ты должна подумать об этом.

- Мне не нужно думать. Ответ - нет.

Он растягивается на шезлонге. Капли воды стекают с его тела и падают на пол, отбрасывая свет на его кожу. Я не замечаю их. Я не смотрю на них, сверкающих.

- Кроме того, у меня есть решение твоей проблемы, - говорит он.

- Моя проблема, на данный момент, похоже, это ты.

Он снова смеется, его адамово яблоко покачивается, его тело занимает больше места, чем я когда-либо думала, что тело может занимать.

- И какая же это проблема? - спрашиваю я.

- Я заметил в книге твои записи, на вечеринке. Мне было любопытно. У меня было немного свободного времени. Я пошел и купил экземпляр, прочитал его и решил твою проблему.

Ярость. Любопытство. Гнев. Обезьяна наблюдает. Я дышу.

- Хорошо. Тогда скажи мне, - говорю я.

- Ты все делала неправильно. Я предполагаю, что ты пыталась сделать это сама. Это твоя первая проблема. Вот тут-то я и приду на помощь.

Я фыркаю от недоверия, а он продолжает, солнечный свет мерцает на его мужском теле. Я пытаюсь сосредоточиться на поверхности бассейна, обычно спокойной, но теперь расстроенной и взбудораженной этим новым присутствием.

- Во-вторых, я не знаю, сработает ли это с сырым яйцом. Только если у тебя там нет какого-нибудь зажима или чего-то такого, что не дает вещам открываться. Что, безусловно, работает, но я думаю, тебе нужен более аутентичный подход. Но... свари всмятку. Не такое нежное снаружи, но с жидким желтком. "Поцелуй шеф-повара", знаешь?

Я моргаю. Я никогда не думалa о варке всмятку. Идея неплохая, и я ничего не могу с собой поделать, я чувствую, как что-то происходит в нижней части моего бикини, но не из-за этого мужчины рядом со мной. Он притворяется, пытаясь произвести на меня впечатление. Я не знаю, за кого или за что он меня принимает, но я знаю, что он ошибается, и я знаю, что он - это не та кожа, которую он сейчас носит. Есть множество причин, чтобы примерить на себя новую личность. Переезд на новое место, чтобы начать новую жизнь, - одна из самых веских причин, а этот город, в частности, побуждает нас примерить на себя эти личности, вселиться в кого-то нового. И часто бывает трудно понять, кем мы хотим быть на самом деле. Здесь так много призраков и легенд, которые могут завладеть нами. Через некоторое время легко потерять себя в этом. Стать скорее продолжением города, чем отдельной личностью. Но я не собираюсь участвовать в том, чтобы этот спортсмен на мгновение погрузился в чужую жизнь, и уж тем более не собираюсь быть рядом, когда он поймет, что предпочитает свою миссионерскую банальность с кокаином и "Mартини" той темноте, которую он надеется получить от меня в данный момент.

- Думаю, тебя ждут, - говорю я, указывая на актрису, сидящую на шезлонге и смотрящую на нас.

Последняя ее роль - непонятная молодая мачеха умирающего от рака ребенка. Фильм шел два часа, и, по-моему, полтора часа из них эта актриса проплакала. Она номинирована на какую-то премию. Возможно, она выиграет.

- Как обычно, - говорит он, глядя на меня.

Он, как и все, ослеплен тем, что хочет видеть.

- Я девственница, - говорю я.

- Отлично. Идеально, правда.

- У меня герпес. И гонорея.

- А у кого их нет?

- Я страдаю редким и неизлечимым заболеванием крови, которое унесет мою жизнь через три месяца. Это будет очень грязно. Больничные палаты. Потеря веса, пока я не превращусь в мешок с плотью. Прозрачная кожа. Рвота. Полуночные телефонные звонки со слезами на глазах. Очень эмоционально.

- Тогда нам лучше приступить к работе.

"Киска" - это действительно единственный настоящий приз.

Актриса прочищает горло, поднимает брови и громко подтаскивает свой шезлонг к нашему.

- Похоже, вы тут развлекаетесь. Решила посмотреть, из-за чего вся эта шумиха, - говорит она.

Она в ярости. Это наполняет меня достаточной радостью, чтобы компенсировать разочарование от испорченного утра.

- Просто болтали о смерти, - говорит Гидеон.

- Я уже ухожу, - говорю я.

Актриса резко откидывает волосы на плечо и опускает солнцезащитные очки на глаза.

- Вообще-то я родилась мертвой.

Тишина. Ворон садится рядом с бассейном.

- Что? - говорит Гидеон.

- Да. С пуповиной, обмотанной вокруг горла.

Актриса делает паузу, наклонив голову так, что ее шея обнажается на солнце. Мы с Гидеоном оба смотрим на эту женщину, которая явно ждет ответа, явно привыкшая его получать.

Гидеон не реагирует, поэтому в конце концов это делаю я.

- хрень?

The Five Blobs - студийный ансамбль, собранный Берни Ни[14] (которого на протяжении всей его карьеры ошибочно называли Берни Ни) в Лос-Анджелесе для создания песни "The Blob", предназначенной для сопровождения фильма Стива Маккуина 1958 года. Песню написали Мак Дэвид и Берт Бахарач, и когда компания "Columbia Records" выпустила ее в том же году, что и фильм, она мгновенно стала хитом. Имя Берни Ни (как правильно, так и не очень) нигде не упоминалось ни в фильме, ни в сингле "Columbia Records", и его очень громкое возмущение по поводу такого исключения привело к расторжению контракта с лейблом. The Five Blobs продолжили свою деятельность с Берни во главе на "Joy Records" и выпустили несколько 45-х дисков, но найти их сейчас практически невозможно. Я делаю громче звук в наушниках и возвращаюсь домой.

Я прохожу мимо места, где лежала кукла, и по-прежнему ничего нет. Я презираю это чувство, как будто за мной кто-то наблюдает. Как будто меня заметили.

Дом выглядит аккуратным и обычным, но когда я подхожу к ступенькам, то ощущаю явную неловкость, которую никак не могу уловить. Возможно, это остатки куклы... но нет. В доме что-то изменилось. Я пристально смотрю на него.

Через мгновение я понимаю, в чем дело. Туфли Хильды на месте, на ступеньке перед домом. Я проверяю время. Обычно она уже уходит на обеденный перерыв. Но ее туфли здесь. По непонятным мне причинам она настаивает на том, чтобы носить внешнюю и внутреннюю пару. Но у нас с Хильдой есть распорядок дня, и мы почти никогда от него не отступаем.

Я снимаю наушники и вхожу внутрь. Внутри все как-то по-другому. Меня охватывает внезапная и полная уверенность в том, что что-то не так, и я испытываю лишь живой ужас. Я заставляю свои ноги перенести меня в комнату бабушки, и мои глаза сканируют пространство. Она спит, если не мирно, то так, как всегда. Все в порядке. Я выдыхаю, сердце замирает.

Хильды здесь нет.

Но в гостиной кто-то есть. Я чувствую его, ощущаю. Незваный гость в нашем доме. Я выхожу и вижу, что Хильда сидит на диване, прямо, руки на коленях, волосы не совсем одного цвета зачесаны назад и собраны в тугой пучок. Ждет меня. Ее привычный суровый взгляд с иностранной строгостью сменился задумчивостью. Это больше, чем что-либо другое, настораживает меня.

Я медленными шагами вхожу в комнату, тщательно сохраняя пустоту в мыслях.

- Хильда. Что ты здесь делаешь? - говорю я.

- О... Мэйв. Я тебя не слышала. Садись.

Это мой дом. Дом моей бабушки. Она не должна предлагать мне сесть. Почему она говорит мне сесть?

- Я предпочитаю стоять, - говорю я.

- Пожалуйста, садись.

- Я не хочу сидеть. Не моглa бы все-таки объяснить мне, что происходит?

Хильда сжимает руки на коленях и делает быстрый вдох, как человек, который напрягается, чтобы сделать что-то, что онa делалa много раз раньше и знает, что будет делать это еще много раз. Эффективность - специализация Хильды.

- Мэйв. Время пришло.

- Время для чего?

- Ты меня не слышишь, - oна замедляется, совсем чуть-чуть. - Пора.

По Стрипу проезжает автобус "Star Watch". Над деревьями кружит стая попугаев.

- Нет, не пора, - говорю я.

- Мне очень жаль, - говорит Хильда.

Ее тон не говорит о том, что она сожалеет. Он говорит о том, что она выполняет свою работу. По-деловому. Лаконично.

- Ей осталось два года, - говорю я. - Это не может быть сейчас.

- Кто тебе сказал, что два года?

- Я провела исследование. У нее еще есть два года.

Хильда кивает сама себе, глядя на меня сейчас самым ужасным взглядом, каким только может смотреть человек на другого, - взглядом, который я никогда не думала, что увижу от нее. Жалость. Это хуже, чем любое оскорбление, которое она могла бы бросить в мой адрес.

- В Интернете пишут всякую ерунду, - говорит она.

А я слишком полна паники, чтобы ответить на это замечание с той жестокостью, которой оно заслуживает.

Я сажусь. Падаю. Я не знаю. Я в кресле.

- Нет, - говорю я.

- Качество ее жизни ухудшается. Она устала, и ей нужен отдых.

- Она отдыхает.

- Это не отдых.

- Нет.

- Она испытывает боль. Как ты знаешь, ее последняя воля...

- С ней все в порядке, Хильда. Она просто... отдыхает.

- Мэйв, - oна наклоняется вперед, механически пытается дотянуться до моей руки, но я отстраняюсь. В ответ на мой отказ Хильда меняет позу и напускает на себя скованный и явно отрепетированный вид сочувствия. - Мэйв, это тяжелая новость, но это то, чего она хотела бы. Всегда тяжело терять любимого человека. Это тяжело, - продолжает она, как ребенок, читающий сценарий школьной пьесы. - K этому нужно готовиться. Но нам не нужно возвращаться в больницу. Мы можем сделать это здесь. И мы можем подождать. Два дня, может быть, три. Но не больше.

- Два или три дня?

Она кивает, и ее выступление окончено. Она снова Хильда, безэмоциональная, бульдозерная.

- Хорошо. Я дам врачу свои рекомендации сегодня же.

Она встает. Хильда встает, чтобы уйти. Она встает, чтобы идти, звонить врачам.

- Эм, - говорю я, с трудом выдавливая из себя, - Хильда, я... гм, не могла бы ты помочь мне кое с чем... быстро, прежде чем уйдешь?

Она удивлена, но через мгновение кивает.

- О'кей, - говорю я. - Просто... внизу, в подвале, есть... - у меня пересохло в горле. Мне трудно говорить. - Там есть скульптура, которая ей очень нравится, и, может быть, мы могли бы поднять ее наверх, чтобы она могла увидеть ее снова? Она не очень тяжелая, я просто не хочу ее разбить.

Хильда подумала, потом сказала:

- Хорошо.

Мы спускаемся по лестнице вместе, Хильда рядом со мной, а я все думаю о пустоте. Пустота. Меня охватывает спокойствие. Возможно, принятие. Должно ли принятие прийти так скоро? Это не принятие. Внизу не горит свет, и я тянусь к выключателю, чтобы включить бра.

- Подвал чуть правее, - говорю я.

Я думаю, что говорю. Наверное, потому что Хильда идет в том направлении.

- Ах... Мне только нужно взять ключ, - говорю я. - Одну секунду. Извини.

Я взбегаю по лестнице и бегу в свою спальню. Я беру ключи из прикроватного ящика и бегу вниз.

- Есть.

Хильда одаривает меня еще одной практичной, примирительной улыбкой, но я вижу, что за ней уже скрываются мысли о пробках по дороге домой, о том, что она приготовит на ужин и что будет смотреть, пока ест. Она уже ушла из этого дома, ушла от этой новости, которую она мне сообщила, от этого провозглашения другой жизни. Единственной жизни.

Я вставляю ключ в дверь и поворачиваю его. Замок щелкает, и я открываю огромную дверь. Внутри темно и холодно, как всегда.

- Выключатель находится дальше, - говорю я.

Мы с Хильдой заходим внутрь, и я тянусь к стене, пока не нахожу то, что ищу. Онa висит рядом с остальным реквизитом, и онa тяжелa в моей руке. Я одновременно щелкаю выключателем, чтобы скрыть еe звук и отвлечь Хильду. Я наблюдаю за тем, как ее глаза привыкают к свету, как она начинает воспринимать то, что находится в этой комнате перед ней, и тот предмет, который я держу в руке. Я почти чувствую, как адреналин разливается по ее организму. Беги-беги-беги! - говорит он.

Поздно, - думаю я.

Я с размаху всаживаю булаву в верхнюю часть черепа Хильды.

Хильда падает с одного удара, но я отступаю назад и наношу еще один удар, рассекая ей грудь, дыхание становится . Я упираюсь ногой в ее живот, чтобы выхватить средневековое оружие, снова поднимаю его над головой и разбиваю ключицы. В ней не осталось ничего живого, ничего от этой женщины, которая могла покончить с моей бабушкой. Ничего. Я бью и бью, пока от нее не останется только мясо, пока она не перестанет быть человеком, который может говорить слова врачам, который может послать сюда людей, чтобы они забрали единственное, что принадлежит мне. Она лежит на полу подвала в виде перемазанного красного дымящегося комка, а я жду, когда мое дыхание снова станет медленнее. Я вытираю с лица брызги крови и вешаю на крючок на стене копию средневековой булавы - один из многочисленных реквизитов моей бабушки, подаренных ей после съемок. В подвале их полно, как и во всем доме. Реквизит из фильмов. Винные бутылки. И, конечно же, тела.

Что теперь .

У меня трясутся руки. Я не планировала убивать Хильду. Это было не то, что я хотела сделать. Хильда до сих пор заботилась о моей бабушке, поддерживала ее. Но она предала меня. Она предала нас. Она забрала у меня единственное, что принадлежало мне. Эмоция пробивается сквозь меня, захлестывает меня. Я еще не могу определить ее, не могу...

Я выпрямляю руки и готовлюсь к работе, которую теперь предстоит сделать.

Сняв большую часть плоти с помощью химикатов и медленной варки, доведя свои мышцы до изнеможения, теперь я должнa высушить кости на солнце, и я решаю, что сейчас самое подходящее время достать украшения для Хэллоуина. Завтра первое октября, так что я все равно отодвинула это время настолько, насколько могла. Обычно это занятие доставляет мне огромную радость, но сейчас мне плохо. Я развешиваю паутину и пауков, вешаю ведьм, одержимую девушку, скелеты, вампира, оборотня, мумию, чудовище Франкенштейна и его невесту. Внутри одежда и волосы Хильды горят в печи для пиццы. И все же это новое ощущение в моем теле отвлекает меня.

Я уже трижды убивала, но я не уверена, что мне это нравилось. Но и не испытывала отвращения. Пожалуй, самое близкое ощущение, которое я могу сравнить с этим, - это приготовление мяса на ужин. Просто готовишь. Наверное, в первый раз я что-то почувствовала. Оглядываясь назад, я бы назвала это разочарованием. Я былa разочарована тем, что видела, как свет покидает чьи-то глаза, и так мало чувствовала по этому поводу. Разочарование от того, что я обладала высшей силой смерти и ничего не почувствовала.

Но в случае с Хильдой, когда булава столкнулась с ее телом, я что-то почувствовала. Когда оружие раз за разом врезалось в ее плоть и разрывало ее тело, я на мгновение забылa о том, что она говорила о моей бабушке. Я забыла, что бабушка вообще болела. Я забыла обо всем.

На секунду я почувствовала кровь Хильды на своем лице и хлюпанье ее плоти, когда я отдернула булаву, чтобы ударить ее снова,

Я чувствовала себя... хорошо.

Несколько часов спустя я сидела у входа, пытаясь распутать гирлянды и слушая песню Don Hinson and Rigamorticians "Riboflavin-Flavored, Non-Carbonated, Polyunsaturated Blood", когда приехали копы. Они паркуют свою патрульную машину на другой стороне улицы. Ни сирены, ни мигающих фар. Я делаю глубокий вдох, когда они переходят дорогу. Один из них старше другого - высокий, с седеющими волосами, он уверенно шагает по улице. Другой выглядит так, будто только что окончил школу. Он несет блокнот, несомненно, на обучении. Я немного приглушаю музыку.

- Здравствуйте, офицеры, - говорю я.

Полицейский-старший говорит первым:

- Привет. Это резиденция Таллулы Флай?

- Да, это моя бабушка. Чем я могу вам помочь?

Глаза офицеров закатываются на меня. Я вся в крови Хильды. Из динамиков звучит музыка в ритме свинга шестидесятых.

- Впечатляющие у вас тут декорации, - говорит полицейский-новичок.

- Спасибо. Мы делаем это каждый год. Обычно помогает моя бабушка, но она заболела.

- Мне очень жаль, - говорит он. - Это всегда тяжело.

- Мм.

- Вообще-то нам позвонили из хоспис-агентства. Они сказали, что вы позвонили им и сообщили, что Хильда Свонсон сегодня не приходила, это правда?

Как я теперь понимаю, с моей стороны было небрежно звонить им так рано, но я была потрясена заявлением Хильды. Я изобразила свою самую лучшую обеспокоенную улыбку.

- Да. Она должна была приходить каждый день в восемь, а сегодня она не пришла. Обычно она никогда не опаздывает. Извините, вы не хотите зайти или...?

Коп-старший отмахнулся от вопроса.

- Еще слишком рано что-то выяснять, скорее всего, она просто прогуляла работу, - говорит он. - Я просто должен кое-кому из агентства, они позаботились о моей маме перед ее смертью, но она немного... параноик. Так что... Теперь мы можем сказать, что все равно зашли.

- Я могу звякнуть вам, когда она, надеюсь, появится завтра.

- Это было бы здорово. Спасибо.

Коп-новичок захлопнул блокнот.

- Мне нравится эта песня, - говорит он.

, занять , как , бьют .

Пора.

Пора.

Пора.

Кот Лестер кружит вокруг моих ног и что-то мяукает. Я медленно и целенаправленно иду в ванную и пытаюсь проблеваться, но не могу. Я открываю телефон и ищу в Интернете Сьюзeн Паркер. Как и предсказывалось, она была изгнана. Ее подвергли остракизму. Блоги. Reddit, Instagram, Twitter, Facebook, местные новости. Ее муж выступил против нее, заявив, что не знал, что все это время жил с фанатичкой. Отменено. Интернет-тролли говорят, что придут к ней домой и заставят заплатить, что ее дети не будут в безопасности. Говорят, что вздернут ее на дыбу и повесят ее и ее семью, как это сделала ее организация со многими. Мне это удалось. Она осталась одна. И все же в этот момент ее гибель не приносит мне радости. Она не приносит мне ничего.

Я вся в крови Хильды, но я не принимаю душ. Я пытаюсь мастурбировать, но не могу этого сделать. Я пытаюсь читать, но не понимаю слов. Я не понимаю никаких слов.

Раздражители. Отвлекающие факторы в жизни. Ищу способы жить в полном одиночестве. Потому что одиночество - это все, чем я теперь буду. Одинокая и полная ярости.

Пора.

Пора.

Пора.

Я беру телефон. Я позвоню Кейт. Мы пойдем и попадем в какую-нибудь неприятность. Хильда не знает, о чем говорит. Кто она такая, чтобы принимать решения о конце жизни?

У меня дрожат руки, когда я открываю контакты и пытаюсь прокрутить страницу до имени Кейт. Мои глаза расфокусируются и снова фокусируются, и я вижу, что здесь, под ее именем, появился новый контакт.

ГОРЯЧИЙ БРАТ КЕЙТ.

Я не заносила его в свой телефон. Как он... и тут я вспоминаю Гидеона с моим телефоном в руке на вечеринке. Кот Лестер мяукает в коридоре. За коридором - дверь моей бабушки. За этой дверью - моя бабушка.

Я не думаю. Я потеряла эту способность. Я смотрю на телефон. Я смотрю на него и вижу Майкла Джексона в супермаркете, который хватает продукты и кладет их в тележку. Такое ликующее выражение лица.

Я нажимаю на контакт и делаю звонок.

Через мгновение он отвечает. Он говорит запыхавшись.

- Это Гидеон, - говорит он.

Возможно, он занимается спортом, например, в бассейне. Может быть, он только что закончил тренировку.

Я понимаю, что делаю и что это глупая идея.

Но это не мешает мне сказать:

- Привет. Это Мэйв. Ну, знаешь, из...

- Я знаю, кто ты, Мэйв.

Я слышу улыбку в его голосе и теперь уверена, что это ошибка. Но мне нужно отвлечься. Мне нужно быть здесь и не быть здесь. Мне нужно... так много. Гораздо больше, чем я когда-либо получу.

- Насчет твоего предложения...

Я просыпаюсь на кровати, залитой кровью, хотя она не Хильды и не моя. Я откидываю одеяло и выбираюсь из-под простыней, следуя за ее ровным следом через весь дом, по широким деревянным доскам, поднимающимся на диван, спускающимся обратно, иду по коридору и, наконец, в комнату моей бабушки, через открытую дверь.

На кровати моей бабушки тоже кровь. Я подбегаю и обнаруживаю, что это не ее кровь. Я поворачиваюсь к коту Лестеру, который сидит на ее подушке и пристально смотрит на меня. Он мяукает, один раз, сильно. А потом падает.

Паника. Я заворачиваю его в полотенца и гружу в "Мустанг", снова и снова:

- Пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, не умирай. Она никогда не простит меня. Пожалуйста, не умирай.

Я вбегаю в ветеринарную клинику и только успеваю сказать:

- Мой кот! Он срет кровью!

Его забирают. Я смотрю, как его обмякшее тело покачивается вверх-вниз, когда его уносят.

Я сижу в приемной ветеринарной клиники и читаю... пытаюсь читать, "Записки из подполья" Достоевского. Каким-то образом во время гонки за котом Лестером я успела схватить свою сумку, хотя не помню, как это сделала. Я переключилась на эту книгу, потому что Гидеон, хотя, возможно, и решил мою проблему, испортил для меня Батая. По крайней мере, на данный момент. Но в данный момент не имеет значения, какую книгу я держу в руках, поскольку я не в состоянии прочитать даже полное предложение. Сегодня вечером я встречаюсь с ним и с Кейт. Я хочу отменить встречу... скорее всего, отменю... но сейчас я не могу об этом думать.

В мрачном, освещенном флуоресцентным светом помещении для четвероногих пациентов сидят . Сердце колотится, и я дышу так, как учила меня бабушка. Слова по-прежнему не привлекают моего внимания. Я смотрю на собаку. Толстые слои кожи свисают с животного, валики меха, шкуры и жира. У бульдога недостаточный прикус. Собака тяжело дышит, издавая неприятный аромат горячего мяса, который разносится по всей комнате. Мужчина, привязанный к собаке поводком, свободно болтающимся в его страдающих болезнью Паркинсона руках, вот уже более получаса ведет активный поединок взглядов с моей грудью. Eго глаза за очками несколько прищурены. Он заметно старше. Возможно, сценарист или композитор на пенсии, бульдога ему подкинули обеспокоенные дети после преждевременного ухода из жизни его жены, их матери, чтобы забрать его к себе после его собственного, не преждевременного, ухода. Какая-то часть их отца, за которую они могли бы ухватиться. Какая-то отчаянная попытка.

Звонит телефон. Агентство хосписа.

На меня снисходит спокойствие или его подобие.

- Да, доктор. Это Мэйв. Спасибо, что ответили на мой звонок. Хильда до сих пор не пришла. Вы что-нибудь слышали?

Нет. Они занимаются этим вопросом. Они назначат мне другую медсестру как можно скорее. Даже сегодня.

- Ну, собственно, поэтому я и позвонила, - говорю я. - Вы были замечательны, но из-за этого казуса я решила перейти в другое агентство. Ничего личного, просто мне нужен самый лучший уход за моей бабушкой. Не могли бы вы прислать ее карты и протоколы ухода, я передам все это новой медсестре. Нет, вы ничего не сможете сделать, чтобы изменить мое решение.

Я заканчиваю разговор.

Старик моргает. Бульдог пускает слюни, толстые веревочные капли стекают на линолеум. Я дотягиваюсь до подола рубашки, берусь за него и задираю до подбородка, демонстрируя ему свои несвязанные груди. Старик издает какое-то слабое хрюканье или стон от неожиданного вида плоти. Бульдог фыркает, закрывает рот, облизывается, потом снова задыхается.

Я привожу в порядок рубашку, и тут входит ветеринарный фельдшер.

- Мама Лестера? - спрашивает она.

- Я... да, - говорю я, хотя утверждение кажется не только ложным, но и громоздким. - Это кот... Лестер... его имя.

- Точно, - говорит она.

Она не говорит мне, все ли с ним в порядке. Я слишком боюсь спрашивать.

Я следую за девушкой. Растрепанный пучок, фиолетовая и розовая одежда с разноцветными отпечатками лап. Как медсестры в больницах, так и сиделки на дому, эти серые, усталые, выжатые до нитки работники, работающие в поте лица, которые ежедневно приветствуют поток телесных жидкостей, (и не своих собственных) - самая неблагодарная из работ. И они надевают на себя карикатурную радужную мерзость, самую слабую попытку поднять настроение своим пациентам. Или, возможно, себе самим. Я не могу представить себе ничего более удручающего.

Лунатик с радужными пятнами приводит меня в комнату, где я жду и смотрю на маленький металлический столик. Однажды я уже приводилa сюда кота Лестера, и теперь я помню, как тот же самый специалист осматривал его на этом самом столе. Сжимал его маленькие кошачьи суставы, слушал его органы, ловко избегал взмаха когтями, когда вставляет ректальный термометр. Мне кажется, что если я останусь неподвижной и не буду думать о чем-то, то все будет в порядке. Если я не буду думать о худшем, то худшее не случиться.

Она никогда не простит меня.

Она никогда...

- Так, вы - мама Лестера!

В дверях стоит маленький человек. Снова бессмысленный порыв поправить его. Я не мама Лестера. Я не могу говорить. Я не двигаюсь.

- Скажу сразу, с ним все в порядке, - говорит ветеринар. - Но хорошо, что вы его привезли. Очень хорошо, - oн достает из-под руки манильскую папку, а из нее - три черно-белых изображения, которые он быстро прикрепляет к доске на стене. - Это, - говорит он, щелкая выключателем, освещающим все вокруг, - рентгеновские снимки Лестера.

От него слабо пахнет кукурузными чипсами. Его слова медленно впитываются. С котом Лестером все в порядке. Он не умрет.

Передо мной триптих кота в черно-белом изображении: длинный белый позвоночник, сероватые мешки органов. Его веретенообразные кошачьи лапы и череп. Один снимок снизу, согнувшись в почти прыжке, и по одному с каждой стороны. Трудно не восхититься совершенством кошачьей формы. Хищная грация, присущая даже домашним животным. И он живой.

Но, помимо завидного лика кота Лестера, в его брюшной полости отчетливо видны проксимальная, средняя и дистальная кости человеческого пальца. Все еще соединены. Все еще целы. В его кишечнике находится человеческий палец. Палец Хильды.

- Как видите, - говорит ветеринар, - его кишечник слегка проколот инородным телом, что объясняет кровавый стул. Если бы вы подождали с визитом, он мог бы и не выкарабкаться.

Я держусь очень спокойно. Он ждет, когда я заговорю, но в его молчании нет ничего обвинительного или подозрительного. Во всяком случае, я так не думаю.

- Вы сможете его убрать? - спрашиваю я. - Инородное тело?

- О да, мы подготовили его к экстренной операции, но нам нужно ваше согласие на стоимость и подпись на освобождении от ответственности.

- Конечно. Да. Все в порядке, - говорю я.

- Не хотите ли вы ознакомиться с расходами или с нашим протоколом реанимации?

- Нет, я подпишу все, что угодно, - говорю я. - Он... очень важен.

- Все они важны. Ну, тогда я просто отправлю нашего специалиста обратно.

Он оставляет рентгеновские снимки, прикрепленные к доске, с включенным светом, освещающим тело этого маленького хищного существа, о котором я и не подозревала, что оно так много для меня значит. Моя ответственность. Теперь он - моя ответственность. Тяжесть осознания этого факта оседает тяжелым, почти давящим грузом.

У двери ветеринар поворачивается и говорит:

- Лестер. Вы разрешаете ему гулять?

- Гм. Гулять?

- Я имею в виду на улице. Он ходит на улицу?

- Да, - говорю я. - Иногда.

Он кивает, один раз.

- Я знаю, что ему это, наверное, нравится, но кошки ввязываются в довольно странные вещи, когда они гуляют сами по себе. Я бы, может быть, ограничил это в будущем.

- Хорошо, - говорю я. - Конечно.

Он снова кивает и берется за ручку.

- Доктор, - говорю я. Он делает паузу и ждет. Я пытаюсь подобрать слова. - Это очень плохо? Я имею в виду... Вы уверены, что с ним все будет в порядке? - спрашиваю я. - Было много крови.

Он поджимает губы, одаривает меня выработанной карьерой ободряющей улыбкой.

- Это? О нет, это не много. После операции он будет в полном порядке. У нас тут бывают животные, которые просто брызжут кровью. Просто фонтаном. Как фонтан. Или из трубы. Я имею в виду, действительно... просто льется.

Из желудка кота Лестера извлекают обглоданный палец и предлагают мне забрать его домой в пакете, на что я соглашаюсь. Врач в радужном костюме смотрит на меня долгим взглядом, когда я забираю у нее пакет с костью пальца. Я улыбаюсь и благодарю их всех за помощь.

Я кладу обмякшее тело кота Лестера на маленькую кошачью кровать в комнате моей бабушки. Его конус не позволяет ему полностью прислонить голову к кровати, но он выглядит вполне нормально. Мне нужно давать ему лекарства два раза в день, пока они не закончатся, и ограничивать его в питании.

В агентстве Хильды я также получила инструкции по уходу за моей бабушкой. Страницы за страницами, в которых она задокументирована так, как будто она вообще не человек, а просто ряд протоколов. Я должна буду следить за ее показателями, давать лекарства, менять и чистить катетер и подстилку, мыть ее тело, периодически переворачивать, кормить через трубочку.

Я знала. Я знала, что это будет, но, возможно, и не знала. Я смотрю на свою бабушку, на эту женщину, к которой за все наши годы я ни разу не прикоснулась. Что бы она сказала на это? Я не могу ее спросить.

Я протягиваю руку и кладу ее на точку пульса на горле. Ее кожа прохладная, тонкая. Пульс слабый и неровный. Я тут же отдергиваю руку. Как от прикосновения к кукле в лианах, я чувствую укол, и мне не следовало этого делать. Как прикосновение к божеству, к раскаленному вулканическому камню. Не следует пытаться. Это неправильно.

Я снова перечитываю страницы - вдруг они каким-то чудом решили сдвинуть свои буквы и изменить то, что там написано. Но они этого не сделали, и это то, что ей нужно, чтобы остаться в живых. Чтобы остаться со мной. И я должна это сделать.

Я делаю длинный дрожащий вдох.

И я должна.

Год назад в баре "69" был вечер, до того как заболела моя бабушка. До того, как все начало меняться. В Маленьком Новом Орлеане, в соседнем оригинальном парке, между рестораном и магазином искусственной крокодиловой кожи находится бар "66", цифрой .Он был оформлен так, как можно было бы представить себе нью-орлеанское подпольное заведение в парке. Старинное, немного сексуальное, более красочное и свободное от явного брендинга, чем все, что может быть в нашем мире. Это единственное место в парке, где охрана и персонал позволят посетителю напиться. Ниже бара "66" находится бар, предназначенный только для сотрудников, который кто-то задолго до нас любовно окрестил "69". Это былo питейное заведение для всех сотрудников парка, оно былo менее экстравагантно оформлено, чем бар "66" наверху, но былo значительно более дикое.

Мы с Кейт заняли пару свободных мест рядом с Пиноккио и шотландской девочкой. По крайней мере, мне показалось, что это их персонажи, трудно запомнить всех без костюмов. У ; пришла женщина, чтобы рассказать о смерти своего ребенка, и она слишком сильно рыдала, чтобы уйти в положенное время. Прошел почти час, прежде чем появилась охрана и выпроводила ее. , , не в лучшем свете . К счастью, появился "код V", и мы получили тридцать минут дополнительного перерыва. "Код V" означает, что нас облевали. В тот день, но не всегда, это был ребенок.

Рядом с нами сидел новый меховой персонаж, пот лип к его лбу, он раскачивался на своем сиденье и медленно потягивал лимонад, пытаясь восстановить силы. По другую сторону от нас - новая принцесса, безуспешно пытающаяся поговорить с одним из принцев на импровизированном языке жестов. Такое случалось с каждым из нас в какой-то момент. Голоса большинства принцесс намного выше нормального разговорного диапазона, а голосовые связки всегда изначально напряжены.

Мы заказали сладкие цветные напитки, те же самые, что подавали наверху, но в тонких пластиковых стаканчиках, и прислонились к стене в креслах, лицом друг к другу. По дороге мы пили из фляжек, и обе уже начали ощущать последствия. Кейт снова сидела на диете перед очередным прослушиванием, и ее лицо раскраснелось от алкоголя. Она выглядела расстроенной, ее все еще беспокоила плачущая женщина.

Через несколько столиков сидели наши сестры-двойники, те, что из другого парка. Мы с ними не связываемся, а они, как правило, не общаются с нами. , , как , " воздушными " , что , любой вжиться о , говоря, , у .

Правда в том, что все здесь любят эту работу... должны, в той или иной степени. Это изнурительный процесс, даже прослушивание. День начинается с пятисот человек, похожих на тебя, а заканчивается, после многочасового просмотра, только одним. Это и многомесячные тренировки в мехе, и насмешки других принцесс, это и работа над собой, и работа над своим телом, в костюмах, в позах, любой ценой сохраняя характер, часами сдерживая улыбку, говоря не своим голосом. Конечно, это отличная ступенька к актерской карьере, и многие идут в нее именно за этим. Но это нелегко. Это требует самоотдачи и любви к этому месту. Веры в него.

- Это было чертовски грубо, - сказала Кейт.

Я кивнула в знак согласия и сделала глубокий глоток. Мы обе были измучены.

Кейт собиралась пошутить на счет плачущей женщины. Это Кейт так делает, чтобы вернуть хорошее настроение, потерянное при сравнении своих страданий с большими страданиями других. Кто-то воспринимает это как жестокость, привычку школьной злюки, но это такой же механизм выживания, как и любой другой, причем эффективный. Кейт умело им пользуется.

Но она меня удивила. Когда она заговорила, то сказала:

- Ты когда-нибудь думала об этом? То есть действительно позволяешь себе думать об этом? Куда мы все уходим, когда все заканчивается.

Я изучала ее, пытаясь понять по ее позе и присутствию, о чьей смерти она могла думать, или это была только ее собственная смерть.

- Это беспокоит тебя сегодня, - сказала я.

- Я имею в виду, блядь... - сказала Кейт, проведя рукой по волосам. - Как будто она больше не была человеком. Как будто она была просто горем. И все. Как будто навсегда.

- Может быть, навсегда, - сказала я, хотя знала, что она права.

Кейт прислонилась головой к стене, ее глаза были стеклянными и страдающими. Я не часто встречала у нее такой взгляд. Да и видела ли я его вообще? Это было горе, печаль. Но по кому?

- Ты думала об этом? - спросила она. - Что будет, когда мы умрем? Если мы куда-то уйдем или вообще поймем, что происходит? Или если просто... - oна взмахнула рукой в отчаянном беспорядочном жесте. - Пуф! Ничего, - oна закрыла глаза и снова открыла их. - Ты думала об этом? - повторила она.

Я колебалась, потому что знала, что ей нужно, потому что было что-то в ее истории, чем она не поделилась со мной и могла бы поделиться в этот момент, но я также не лгу Кейт. Поэтому я дала ей единственный правдивый ответ, который у меня был.

- Нет, - сказала я. - Не совсем.

Я сажусь на переднее сиденье мятно-зеленого "Тандерберда" Кейт. Позднее полуденное солнце растягивает тени перед домом моей бабушки. Одержимая девушка, висящая на дереве, и монстр Франкенштейна прекрасно освещены.

- Что с тобой? - говорит Кейт.

- Длинный день, - говорю я. - Кот заболел. Я обидела свою бабушку. Я нарушила...

- Дом выглядит хорошо, - говорит она, кивая на мои украшения. Я изображаю улыбку и благодарю ее. Ее глаза ищут мое лицо. - Ладно, - говорит она. - Мы тебя сейчас вылечим.

Она ищет в своем телефоне песню, подключает ее к Bluetooth и увеличивает громкость. Она выбрала песню Дэвида Боуи 1980-го года "Scary Monsters (And Super Creeps)". Она выбрала ее для меня.

Мы спускаемся с холма и выезжаем на 405-ю трассу. Мы едем с опущенным верхом. Волосы Кейт развеваются на ветру, солнце в золотой час отражается от машин и тротуаров. Сверкающий город и дымчатое сине-серое небо. Подруга, которой я многим обязанa. И хотя мы не похожи и никогда не сможем быть похожими, между мной и этой девушкой на водительском сиденье так много общего, наше общее время в последние несколько лет связывает нас вместе, что этого почти достаточно, чтобы заставить меня забыть.

Почти.

Мы подъезжаем к Центру спортивных достижений "Тойота" в Эль-Сегундо, и знаки указывают нам, где припарковаться. Наши голливудские джентльмены гламура и стиля уступают место однообразным толстовкам, шортам и даже шлепанцам. Океанская соль проникает в воздух и в мой нос; я втягиваю ее глубоко в легкие. Чайки пикируют и ныряют над головой. Кейт выглядит взволнованной, возможно, немного встревоженной. Она проверяет свой телефон, но не находит того, что ищет.

Сегодняшний тренировочный лагерь не открыт для публики, но Кейт или Гидеон получили разрешение на наше посещение. На трибунах несколько жен или подруг, наполовину интересующихся происходящим на льду, один мальчик, который пристально наблюдает за происходящим. В самой нижней части трибун, где сидят ожидающие игроки, рыщут тренеры.

Половина игроков на льду одета в черное, половина - в белое. Арена просторна, воздух хрустящий и резкий. Я наблюдаю, как эти люди толкаются друг с другом, уклоняются, режутся, сражаются клюшками, как это обычно принято у мужчин.

Один из мужчин в черном меньше остальных и, кажется, повторяет танец, встав прямо перед лицом каждого из игроков, возможно... разговаривая, хотя, судя по непринужденным позам других мужчин, это кажется безобидным.

- Этого парня называют "зачинщиком", - говорит Кейт. - Или "вредитель". Это его работа - провоцировать драки. Находить слабые места и прощупывать их, чтобы заставить ключевых игроков других команд совершить какую-нибудь глупость, когда они будут играть по-настоящему. Обычно они не делают этого на тренировках, но некоторые из этих парней просто сумасшедшие. Кто знает.

Надо признать, что это просто невероятно - наблюдать, как эти огромные люди двигаются с такой скоростью и грацией, а удерживают их только два одиноких лезвия из остро заточенного металла. Я дрожу от холода арены, а Кейт объясняет мне правила. Я пытаюсь найти закономерности в их движениях, но это мир, о котором я ничего не знаю. Мне приходит в голову, как мало я делаю за пределами мест, которые так хорошо знаю, и я чувствую себя здесь... возможно, менее устойчиво. Я вышла из своего логова и вошла в другое. В другое, принадлежащее этим людям, этим поклонникам, Кейт.

Гидеон еще не вышел на лед.

Я завороженно смотрю на следы, которые оставляют под собой коньки, на то, как поверхность льда постоянно меняется в зависимости от их движений. Интересно, в каком-нибудь другом виде спорта это происходит? И, наверное, лед нужно заливать, или замораживать, или устанавливать, или как там это делается. Живая, меняющаяся поверхность. Замерзшее искусственное озеро и эти люди, которые им владеют.

Однажды я прочитала, что акулы считаются примером эволюционного совершенства. За четыреста пятьдесят миллионов лет они превратились в простых, эффективных, оптимальных хищников. Может быть, они и не превосходят некоторых млекопитающих, но кому нужен интеллект, когда есть отточенная и биологически совершенная машина для убийства?

В конце концов, начинают проявляться закономерности. Кажется, что большинство игроков избегают одного человека - колоссальной громадной фигуры в белом. При его приближении почти все соперники расступаются или отходят в сторону, оставляя его на свободе.

- Кто это? - спрашиваю я.

Кейт следит за моим взглядом.

- Этих ребят называют "силовиками", или иногда "крутыми", или "тяжелыми". Они в основном в команде, чтобы, когда он, - она наклонила голову, указывая на человека, который разевает рот, - затевает какую-нибудь хрень с другой командой, или если что-то начинается, то "силовик" заканчивает это.

- Он огромный, - говорю я.

- Да. Его тоже только что обменяли из Чикаго. Репутация у него просто сумасшедшая. Ему почти ничего не нужно делать, потому что его прошлые бои настолько легендарны, что парни не хотят даже приближаться к нему. Он будет любимцем публики. Гидеон тоже.

Ее тон непринужденный, но за ним скрывается ток неодобрения, возможно, ревность.

- Это всего лишь тренировочный лагерь, верно?

- Да, но они должны тренироваться, как в реальности, знать, из чего сделаны другие члены команды. У Гидеона есть друзья в других командах, и он должен быть готов расправиться с ними без раздумий. Игра - вот что важно. Победа.

Я понимаю это. Входит новый игрок, и Кейт кивает ему подбородком. На спине его черной майки четко написано: ГРИН. Значит, это Гидеон в форме. Он двигается с уверенной грацией, которая кажется мне... может быть, немного интригующей. Я думаю о нашем телефонном разговоре, о его предложении, о том, что может нас ожидать.

- Что он за игрок? - спрашиваю я.

- Он играет на левом фланге, но его можно назвать "снайпером". В основном, он забрасывает шайбу в ворота. Это Гидеон, любимец публики.

Она смотрит на каток, и ее лицо жесткое и задумчивое.

- Он всегда был так хорош в этом, - говорит она.

чувств по команде только что- , , по , бы

- Ты его погуглила? - спрашивает Кейт.

Я поворачиваюсь к ней, но она не смотрит на меня.

- Нет, - говорю я.

Это правда.

- Я полагаю, если ты не ведешь какую-то тайную жизнь, ты ничего не знаешь о хоккее?

- Ага.

- Итак, у моего брата есть репутация. В этой игре существует множество социальных правил, а он начал свою карьеру, еще играя в Гарварде. Он не единственный, но многие из этих ребят приехали из маленьких городков в Канаде, Финляндии или Словении, никогда не учились в колледже, и в этом есть некая гордость и товарищество. У всех играющих парней есть негласные правила, и нет ничего хуже, чем вести себя так, будто ты лучше других. Гидеон хорошо справляется с этим. Например, раньше он занимался искусством, рисовал картины и прочее, но с его происхождением, если бы он выставлял такие вещи напоказ, это бы выделило его из толпы. Но сейчас... Я не знаю, что изменилось. Он стал другим с тех пор, как переехал сюда. А может быть, и раньше, и я просто впервые это вижу.

- Что ты имеешь в виду?

- Например, он купил этот огромный дом в Флэтс, когда остальные ребята живут в Южном заливе, по крайней мере, до начала сезона. И он получил огромный контракт. Глупо большой, а некоторые из них все еще платят взносы. Конечно, это не в его власти, но в последнее время он кажется мне немного... непостоянным. Я не знаю.

В ее словах звучит зависть, но также и озабоченность. Я снова поворачиваюсь ко льду, и мы оба смотрим, как он скользит по катку.

- Я никогда не рассказывала тебе. О Джареде... - говорит она.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее. Она где-то далеко, но ее глаза прикованы к Гидеону. Я никогда не видела, чтобы Кейт держалась так спокойно. Не тренированная неподвижность, а та, которая возникает, когда тело ничего не позволяет, закрывается, чтобы ни одна вещь не могла проникнуть внутрь. Она работает ртом, как будто забыла, как им пользоваться. После долгой паузы она заговорила.

- Мой школьный парень. То есть, он был... как... моя первая и самая настоящая любовь. Я не знаю, это... В общем, не стоит вдаваться в подробности, но он был лучшим другом Гидеона и моей первой любовью, как я уже сказала. И... он умер.

Она заправляет волосы за ухо, и на лбу у нее подергивается мышца.

- Так что, это была ужасная вещь, через которую прошла я... и Гидеон тоже. Мы оба потеряли самого важного человека, и мы вместе оплакивали его. Я не знаю, были бы мы с Гидди близки или вообще друзьями в противном случае. Мы не были друзьями ни до этого, ни с детства. Но иногда нам трудно находиться в одной комнате, я думаю. Мне кажется, мы оба напоминаем друг другу о нем.

С той ночи в баре "69" я знала, что в прошлом Кейт была потеря, но поскольку она не рассказывала об этом, я не настаивала. Это связало воедино многие неувязки, включая вопрос о самодиагностируемой темноте Гидеона. Они оба пережили потерю, и оба в юности.

- Мне очень жаль, - говорю я.

Она сглатывает и снова проверяет свой телефон.

- Это прошлое, - говорит она.

На льду "зачинщик" что-то говорит и тут же застывает, явно сожалея об этом. Даже отсюда видно. Все на льду словно приостанавливаются. Кажется, что шутки перешли грань, что разжигание стало, ну... настоящим. Нападающий, получивший оскорбление, долго стоит на месте, а потом начинает целеустремленно катиться к меньшему. Тренер кричит на него. Разница в росте между ними составляет целый фут, тренер снова кричит, но огромный человек продолжает наступать. Все смотрят, и даже когда Гидеон забрасывает шайбу в сетку, никто, кроме него и вратаря, этого не замечает.

Нападающий хватает майку возмутителя спокойствия, отступает назад для замаха, и вдруг Гидеон уже не у ворот. Он там. Его тело бросается на них боком и вклинивается между ними, сбивая с ног меньшего по росту человека. С Гидеона слетает шлем, и он ловит огромный, бьющий по черепу кулак "силовика" в лицо. Его голова откидывается назад, и кто-то снова кричит. На льду кровь, а нападающий делает шаг назад и смотрит на тренера, который продолжает кричать. Большой человек поворачивается к Гидеону и приносит извинения. "Зачинщик" повторяет что-то снова и снова, похоже, тоже раскаиваясь.

Гидеон закрывает лицо, сгорбившись, а Кейт встает и стоит, напрягшись, рядом со мной.

После долгой паузы Гидеон встает прямо, обхватывает одной рукой спину силовика, а другой выбрасывает кулак в воздух с огромной кровавой улыбкой на лице. Тренер качает головой, а остальные ребята кричат вместе с ним.

Кейт садится обратно.

- И вот оно, - говорит она.

В нескольких словах Кейт столько чувств. Облегчение, разочарование, досада и покорность. Она чувствует, что постоянно находится на вторых ролях. Потому что Гидеон из тех людей, которым все может сойти с рук. Несмотря на дом, несмотря на деньги и неправомерность статуса, вот так просто он покорил их, возможно, навсегда.

- Может быть, он ревнует тебя, - говорю я.

Она поворачивается ко мне со взглядом, который говорит о том, что я дура и что она оскорблена тем, что я пытаюсь ее успокоить. Но я продолжаю, и я говорю серьезно.

- Ты можешь жить так, как хочешь. Тебе не нужно играть в глупые игры, чтобы завоевать людей, - говорю я. - Ты - это ты.

Она долго смотрит мне в лицо, потом тянется и сжимает мою руку, и, поскольку это она, я позволяю ей это, возможно, даже позволяю себе наслаждаться этим. В ее нежности есть какая-то форма милосердия, и за ней скрывается то же разочарование, которое она испытывает по отношению к Гидеону. Но оно смещено в мою сторону. Я подвела ее, сказав это. Я не оправдала ее ожиданий. И в одно мгновение я чувствую, что мы как будто находимся в разных мирах, как будто наши планеты столкнулись каким-то отдаленным чудом, но уже начинают возвращаться в свои дома, подальше друг от друга. И она тоже это чувствует. Она знает, что это так. Это слишком рано. Все происходит так быстро.

- Кейт... - говорю я.

Раздается свисток, и игра заканчивается.

Мы сидим в баре "Пещера "Кингз" внутри спортивного центра, и перед нами появляются напитки. Некоторые другие игроки пьют и едят за другими столиками, но большинство уже ушли, осунувшиеся, усталые, некоторые хромают.

Несколько крупных, только что принявших душ мужчин, некоторые в крови, все измученные, изможденные, голодные, хлопают Гидеона по спине. Несколько человек бросают на него косые взгляды. Происходит какая-то динамика, которую я не могу в полной мере разглядеть со стороны. Я не знаю, как долго они тренировались вместе до этого, как команда. Тем не менее, после сегодняшнего вечера, похоже, его приняла большая часть стаи. А наличие врагов - это всегда верный признак силы. Один не утруждает себя соперничеством с другим, малозначимым.

На краю бара девушки ждут, когда он заговорит с ними. Наверное, они пробрались сюда после тренировки. Он не обращает на них внимания.

Кейт, Гидеон и я сидим за высоким столом. Я почти чувствую, как от него исходит тестостерон и адреналин, даже после того, как он смыл с себя пот.

- Это было отличное шоу, - говорит Кейт.

- Не хочу разочаровывать фанатов, - говорит он.

- Кстати говоря, - говорит она, - не хочешь пойти разобраться с ними?

Она имеет в виду девушек, которые все еще не ушли. Звучит песня The Doors "People Are Strange". В октябре она играет повсюду и часто считается приуроченной к Хэллоуину. Я принимаю ее в канон. Музыка может сделать место своим, и в это время года, в течение одного месяца, моя музыка играет везде. Мир становится немного более моим. В баре висит несколько паутинок, а на барной стойке стоит светящийся пластиковый фонарик. Наверное, я слегка покачиваюсь в такт музыке.

Гидеон делает гримасу раздражения на свою сестру, что он, возможно, делал много раз за эти годы, и поворачивается ко мне.

- Не хочешь пойти куда-нибудь еще?

Его внимание ко мне в этот момент... тревожит. Он нарушил негласное соглашение о том, что мы общаемся только через Кейт, по крайней мере, пока она еще здесь.

- Мне и здесь хорошо, - говорю я.

Он бросает на Кейт взгляд, и она закатывает глаза.

- Мэйв будет тусоваться где угодно, где есть Хэллоуин, - говорит она.

- Хм... - Гидеон отпивает глоток пива и следит за тем, как Кейт рассматривает декорации. - Когда-то я узнал, откуда взялась вся эта история с фонарями, но сейчас не могу вспомнить.

- Так в Ирландии называли призрачные огни над торфяными болотами, - говорю я, снова обретая голос. - "Джек-фонарь" или " ". Есть еще: "Скупой Джек", "Джек с фонарем".

- У Мэйв все источники - это русская литература или Reddit, так что не нужно обращать внимания.

- Прошу прощения? - говорю я.

- Извини, Wikipedia тоже.

Кейт обычно не обращает на меня свои укоры. Она расстроена из-за того, что я разочаровала ее в игре. Она не перестает проверять свой телефон. Я не хочу чувствовать это так сильно, как чувствую. Это ничего не значит. Я пытаюсь отмахнуться от этого.

У Кейт звонит телефон. Она тут же берет трубку. Судя по выражению ее лица, это тот самый звонок, которого она так ждала. Она нервничает, взволнована, надеется, боится. В ней столько чувств сразу, слишком много. Она встает и выходит из-за стола, направляясь в тихий уголок бара.

Теперь здесь только Гидеон и я. На нем черный свитер и черные брюки, а его зуб окровавлен и выбит под неправильным углом. Его придется выдернуть. Я чувствую себя не в своей тарелке из-за Кейт. От всего этого.

- Больно? - спрашиваю я.

- Я ничего не чувствую, - говорит он.

Это не влияет на звук его слов, но, возможно, на то, как он шевелит губами. Остальные зубы у него белые, ровные и красивые, но я подозреваю, что не все из них настоящие.

Он откинулся в кресле и наблюдает за мной, между нами висит ожидание того, на что я согласилась, встретившись с ним. Он выглядит хорошо. Трудно не реагировать на него вот так, окровавленного и торжествующего. Мощный и доминирующий на льду и здесь. Я не виню себя за телесную реакцию. В конце концов, для этого я и пришла.

- Итак, - говорит он.

Это слово повисает между нами - вопрос, обещание. И я думаю, что, возможно, это все-таки плохая идея. Я чувствую волнение. Беспокойство. Боль. Возможно, я...

- Святое дерьмо! Святое дерьмо-святое дерьмо-святое дерьмо!

Кейт вернулась, и ее энергия пронеслась над нами. Я поворачиваюсь к ней, слегка ошеломленная. Она подпрыгивает на носках рядом с нашим столом, прыгает на меня и крепко обнимает, даже когда я напряженно прижимаюсь к ней. Затем она набрасывается на Гидеона, прыгает вверх и вниз, обнимая его, и визжит. Когда ее лицо снова появляется, оно раскрасневшееся, такое яркое и полное радости, что она переполнена ею. Слезы текут из ее глаз, и она качает головой, глядя то на брата, то на меня. Ее грудь вздымается и опускается, и я почти чувствую, как колотится ее сердце.

- Блядь, - вздыхает она.

Она уходит от нас, идет к бару, возвращается с шестью рюмками. Она быстро выпивает три из них. Она тяжело сглатывает, делает гримасу боли от ожога, закрывает глаза и поворачивается ко мне. Она действительно плачет, трясет головой, слезы блестят на ее лице.

- Мэйв. Я а. оно. Я получила роль. В кино. Настоящий, блядь, фильм. Не инди, не экспериментальный бред категории "Б". Я говорю о красной дорожке. "Оскарe". Фильмe с бюджетом в шестьдесят миллионов долларов.

Я не могу ответить, как она хочет, да и вообще никак не могу ответить, но она этого не замечает. С таким же успехом меня могло бы здесь не быть. Она снова обнимает меня, затем прикасается к груди и лицу, чтобы убедиться, что она сама здесь и что все это реально.

- Мне... мне нужно идти, - говорит она. - Я должна встретиться с Дереком. Помнишь его? Он режиссер. А я... - oна смотрит куда-то дальше нас с Гидеоном, куда-то далеко за пределы того, что мы можем увидеть или когда-либо сможем увидеть. После долгого мгновения она говорит, как во сне: - Я очень люблю вас обоих.

Она не смотрит на нас, когда говорит это.

Она поворачивается, и я смотрю, как Кейт проходит через бар и выходит за дверь, прочь от нас. Подальше от меня. С каждым шагом связь становится все тоньше и тоньше. А я просто сижу здесь. Без слов. Дверь захлопывается за ней.

Когда я прихожу в себя, Гидеон наблюдает за мной. В нем снова вспыхивает гнев, тот самый, который он испытывал после вечеринки. На Кейт. За то, что она делает, чтобы добиться желаемого. За то, что она непременно сделает сегодня вечером. В благодарность Дереку, в знак признательности.

Он прорычал:

- Вернусь через минуту.

Когда Гидеон возвращается, он уже засовывает бумажник в карман.

- Пойдем, - говорит он.

Я вздрагиваю от его императива, но глубокий гул его голоса пробуждает во мне необузданное женское начало, и любопытство на мгновение пересиливает гнев. И то, и другое - желанное облегчение после ужаса, вызванного новостями Кейт. Мы молча выходим из бара "Пещера "Кингз", проходим через холл к двери без опознавательных знаков. Внутри мы находимся всего в нескольких дюймах друг от друга. Мы идем по длинному безликому коридору в раздевалку, наполненную запахом мужского пота, мешков с мячами и распаренного мыла для душа, и я, возможно, на мгновение позволяю себе наблюдать за Гидеоном, пока мы идем, за движением его плеч, за его широкой массой, за намеком на силу, скрытую под одеждой.

Я чувствую, что он тоже наблюдает за мной.

Раздевалка ведет в другой коридор, и мы снова оказываемся прижатыми друг к другу, бок о бок. Два тела в сантиметрах друг от друга. Я чувствую на нем запах недавнего душа, моющего средства для его одежды. Чувствую его жар. Ближе и теснее. Воздух слегка потрескивает. Полный неопределенности и слишком много чувств. Полный обещаний. Мы оба молчим. Сама того не желая, я задерживаю дыхание.

А потом нас запихивают в загон на арене. Тот самый, в котором во время схватки сидели ожидающие игроки. Гидеон отходит от меня, и я осматриваюсь.

Огромность этого тренировочного катка значительна, вдохновляет, признаюсь, даже меня. Это сразу бросается в глаза. Размер, холод, запах. Невольно представляешь, как все эти сиденья заполнены телами, как грохочет толпа, и это только тренировочная арена. Искусственное покрытие катка, холод и слегка едкий запах влажного резинового покрытия вокруг льда. Я сразу понимаю, что мне здесь нравится. Так же, как мне нравится любое место, где это очевидно, то, как мы, люди, навязали себя нашему миру и доминируем над ним. Вызвали лед там, где его раньше не было, создали сырую и оригинальную среду, которую мы можем корректировать или даже разрушать, как и когда захотим.

Такая сила в китче, такая сила в людях. Мои глаза заканчивают обход трибун и останавливаются на той, что передо мной.

Кто-то расстелил длинный тонкий ковер, ведущий на середину льда, и по тому, как он жестом приглашает меня на него, я подозреваю, что этот кто-то - Гидеон. Я иду вперед, удивляясь силе этого места и понимая, каких богов оно должно делать из людей. Все эти глаза, все эти крики и возгласы. Пот. Тысяча ударов сердца, люди, собравшиеся в своей хрупкости и смертности в надежде найти или создать значение или смысл. Следуйте за командой ради цели, присоединяйтесь к ней, чтобы ощутить чувство принадлежности, чтобы почувствовать, что все это имеет значение. Воплощайте это в каждом желании. Кормите его.

Гидеон заканчивает завязывать шнурки и встает на коньки рядом со мной на льду. Я не обратила на него внимания, не поняла, что он снова их надевает. Я также не понял, что мы здесь одни. На арене тишина, если не считать низкого гула генератора, который, как я подозреваю, постоянно охлаждает каток, и чистого скрежета коньков Гидеона по поверхности.

Я иду к концу ковра. Гидеон, должно быть, купил наше одиночество. Теперь между нами остро стоит вопрос, что мы будем с ним делать. Что мы будем делать, чтобы уйти от того, что мы оба только что узнали.

Вот мы стоим посреди катка, я на ковре, а Гидеон на своих коньках на льду передо мной. Мы одни, свет на трибунах потушен, и освещены только мы и лед. Трещащий пульс наполняет воздух. Я вдыхаю.

Он опускает шайбу на лед чуть дальше края моей временной площадки. Он протягивает мне клюшку, и, как и на стадионе, и у этого человека, масштаб этой клюшки удивляет меня. Большой и основательный, но удивительно легкий предмет. Оружие, даже. При удачном стечении обстоятельств.

- Что во мне есть такое, что говорит тебе о спорте? - спрашиваю я.

Он улыбается все еще кровавой улыбкой.

- Ты держишь ее вот так, - oн встает позади меня, опираясь на ковер, и обхватывает меня руками, чтобы отрегулировать положение моих рук на клюшке. - И это будет основным движением твоего замаха.

Его руки и мои двигаются вперед-назад в тренировочном замахе. Его тело очень значимо. Его грудь прижимается к моей спине, его руки поверх моих, теплые даже через свитер. Жестко, непристойно.

- Конечно, ты хочешь попасть в ворота, - говорит он, голос низкий и чистый возле моего уха, его дыхание касается моей шеи, - но скорее... ты хочешь это почувствовать. Момент столкновения, скорость и расстояние, на которое она пролетит.

Он отступает назад и отпускает меня. Я мгновенно ощущаю его потерю. Я вздрагиваю, один раз.

- Хорошо, - говорит он. - Теперь попробуй.

Я смотрю на него, чтобы убедиться, что он говорит серьезно, и когда кажется, что это так, я крепче сжимаю клюшку. Это не то, ради чего я сюда пришла, но я шутливо замахиваюсь на него. Я промахиваюсь по шайбе, и меня охватывает внезапная ярость.

Я закрываю глаза и успокаиваюсь.

- Еще, - говорит он.

Я поднимаю на него глаза, и он возвращает мне взгляд, который говорит, что единственный способ отвлечься - это подыграть его игре, на данный момент. Я хочу сказать ему, что он упустит что-то очень стоящее, если так будет продолжаться, но эта угроза будет пустой. Мне нужна разрядка. Мне нужно... что-то.

Я перестраиваюсь и пытаюсь снова. На этот раз я попадаю по шайбе, но она летит не очень далеко. Гидеон на коньках подхватывает шайбу и возвращает ее на место. Звук его лезвий, разрезающих лед. Точный. Острые как бритва. Легкие и смертоносные движения его тела, такие быстрые, такие бездумные. Снова ощущение прыжка в незнакомую воду.

Но тогда я гораздо больше, чем акула.

- А вот это уже самое интересное, - говорит он.

- Это совсем не то, о чем я думала, когда согласилась встретиться с тобой, - говорю я, предвкушая то, что мне обещали, и когтями впиваясь в сердце.

- Мэйв, скажи мне. Что ты делаешь со всем этим?

- С чем?

- Я иногда задумываюсь об этом. Что делают с этим неспортсмены.

Я все еще не понимаю, а потребность внутри меня нарастает, и я уже собираюсь бросить в него клюшку, когда он говорит:

- Я имею в виду твою ярость, Мэйв. Твой гнев. Куда ты его деваешь?

Его вопрос застает меня врасплох. Мой разум затихает.

- Дело в том, - говорит он, обходя меня на коньках, не сводя с меня глаз, - что ты смотришь на спортсменов, спорт и физические упражнения свысока, потому что считаешь их чем-то ниже себя. Ты считаешь, что они предназначены для тех, кто не обладает интеллектом, у кого нет ничего сверх того, что может сделать их физическое тело. Это нормально, многие люди так думают.

Я должна возразить ему, но, конечно, он прав, и я не возражаю.

Он снова улыбается.

- Когда мы были детьми, Кейт и я, однажды кто-то вломился в наш дом. Это напугало наших родителей. В ответ они завели собаку, добермана. Это был полицейский пес на пенсии, я даже не знаю, как они его нашли. Но он был совершенно ужасен. Он мог убить взрослого человека без проблем. Я имею в виду, он так и сделал, до того, как мы его взяли, по их словам и по словам того, у кого они его взяли. В общем, в нем просто была заложена эта ярость. Это было частью его телосложения, его ДНК. И пока мы давали ему возможность выплеснуть эту ярость, он был самым милым животным, которое вы когда-либо встречали. Поэтому мы тренировали его и давали ему задания каждый день. Потому что мы знали, что если мы этого не сделаем, если ему некуда будет девать свой интеллект и свою ярость, он найдет, куда их применить. И это приведет к большому количеству крови и смертей, что приведет к его потере.

.

Я крепче сжимаю клюшку.

- И ты веришь, что, забив эту шайбу, - говорю я, - я смогу направить ярость, которую, по твоему мнению, я несу, в продуктивное и значимое для общества русло.

- Да кому какое дело, блядь, до общества, - говорит он. - Я просто говорю, что это приятно.

" - слов о .

- Просто попробуй, - говорит он, теперь уже ближе ко мне, нависая надо мной. - Ударь один раз. Сильно. Так, как будто ты действительно, блядь, это имеешь в виду. .

Несмотря на все, что шевелится во мне, я стою так, как стоял он, как он мне показал, и смотрю на него.

- Теперь смотри на шайбу. Когда ты ее видишь, ты должна думать об этом. Что бы ни было, что бы ни испортило твою жизнь, просто увидь это. Почувствуй это. Вдохни это в себя, весь этот гнев, несправедливость, все это. И когда ты будешь готова, ты вернешь клюшку назад для замаха и ударишь по этой штуке со всей силой и яростью, которые у тебя есть. Ты сокрушишь ее и всех, кто встанет на твоем пути.

Хильда. Разрушающееся тело моей бабушки. Роль Кейт. Кейт уходит от меня. Сейчас. Слишком рано. Все это происходит слишком быстро. Эта жизнь, простирающаяся передо мной, настолько полна небытия, что мне хочется кричать. Я вижу это. Я чувствую ее до краев. Гидеон продолжает наставлять меня, пока я откидываюсь назад, готовясь к замаху, но я не слушаю. Все, что я слышу, - это звуки Билли Холидея в пустом доме. Все, что я слышу, - это ничто.

Я взмахиваю клюшкой, и она сильно и быстро сталкивается с шайбой. Треск от нее отдается в моей руке и в груди. Я смотрю, как шайба летит по льду, так быстро, так стремительно удаляясь от меня.

Она скользит в ворота и ударяется о сетку.

Я дрожу. Сердце гонит кровь по телу, и я испытываю то же самое освобождение, которое испытала, когда булава столкнулась с черепом Хильды, когда она сломала и раздробила кости ее ног, ее рук, ее позвоночника и ее груди. Когда ее кровь брызнула вверх и окрасила мое лицо и тело.

Я чувствую себя потрясающе. Я чувствую себя...

Гидеон стоит передо мной, смотрит на мое лицо, его мощные руки и широкая грудь, его глаза тоже живые от того, что я сделала. И вот оно между нами, неоспоримое и яркое. Желание. Густое, мощное, пульсирующее. Он сокращает расстояние между нами, как раз в тот момент, когда я хватаю его за затылок и просовываю свой язык ему в рот. Кровь и слюна, его руки на моей спине, на моей заднице, на его твердом огромном теле. Я хватаюсь за его свитер и натягиваю его на живот и грудь. Он стягивает его до конца через голову и бросает на лед.

Он тянется к моему, снимает его через секунду. Я крепко целую его, прижимаюсь к нему, его кожа и моя кожа, но не достаточно близко. Я расстегиваю пуговицу и молнию на его джинсах, хватаю их и тяну вниз. Он идет навстречу мне, отвечает на мой жар и мою потребность. Он берет меня за руки, поднимает с земли, и мир опрокидывается, когда Гидеон опускает нас обоих на землю. Я лежу на спине на ковре, без рубашки, без дыхания, голая выше пояса. Он прикусывает мою губу, осмеливаясь. В ответ я расстегиваю свои джинсы.

Он полураздет, расстегнут, отвлекающий маневр, в котором я так отчаянно нуждаюсь, виден и впечатляет, как я и предполагала. Его губы скользят по моей шее и груди.

- Нет, - говорю я. - Подожди.

Он отстраняется, в его глазах вопрос.

- На льду.

Его глаза блуждают по моему лицу, а затем на его лице появляется голодная благодарная ухмылка. Он поднимает нас с ковра. Я тяжело вдыхаю, ощущая шок от холода на такой открытой коже. Я выгибаю спину, лед обжигает лопатки, и он нависает надо мной. Я хватаю его за затылок и провожу языком по его шатающемуся зубу. Он стонет и смеется мне в рот. В ответ он входит в меня.

И это работает. Боже, это работает. Я забываю. Я не человек, у меня нет ни страхов, ни надежд, ни ярости. Я - только кровь, кожа, обжигающий лед и тугие тиски для ищущего органа. Точки соприкосновения нашей кожи, такие горячие, такие мучительно горячие по сравнению с этим холодом, и мои запястья прижаты его руками к холоду, и я здесь. Есть только это. Нужда, желание, дыхание и кровь.

Кровь Хильды.

Пора.

Я закрываю глаза и чувствую треск шайбы и движение мужчины внутри меня. Лед и жар. Его тело, мое тело, дыхание, движение и жар.

Пора.

Я выкручиваю запястья. Гидеон отпускает меня настолько, что я поднимаюсь, а он опускается, и я толкаю его на лед, и мои колени впиваются в него, и я прижимаю руку к его горлу и двигаюсь сильно и быстро, пока изображение не исчезает, пока я снова здесь, и его глаза на моих, это отточенное лезвие тела, отточенное, точеное и мощное. Он - живой камень, гранит, мышцы и кровь, горячий, твердый и прижатый ко мне. Я наклоняюсь и кусаю его за шею.

Пора.

Я поднимаюсь по горлу к его губам и крепко целую его. Кусаю его губы, нос, ухо, толкаюсь, прижимаюсь к нему, втягиваю его в себя. Он издаёт рык. Может быть, я тоже.

Пора.

Мое дыхание учащается. Мне нужно. Мне нужно забыться. Мне нужно не слышать ее слов. Мне нужно...

Гидеон сжимает мои волосы в кулак, оттаскивает меня, чтобы мы смотрели друг на друга, чтобы наши глаза были заперты вместе. И я...

Под моими коленями - лед, под моей рукой - пульсирующее горло.

Подо мной Гидеон.

Гидеон.

Я...

Что-то шевелится во мне, и это не ярость, и не страх. Это что-то другое, что-то новое.

Гидеон.

Время замедляется. Я не знаю... Я не...

Мое сердце колотится. Я не могу дышать.

Я тянусь к его рту и вырываю зуб.

Федор Достоевский написал свою экзистенциалистскую книгу "Записки из подполья" в 1864 г. на фоне либеральных реформ и переустройства царской России, которые проводились с надеждой на создание чего-то похожего на Утопию. Книга выступает как бунт и трактат против российского (а возможно, и всего русского) коллективизма, против этой только что вынашиваемой и широко пропагандируемой идеи Утопии, недостижимого, по его мнению, совершенства. Подпольный человек, мизантроп, ненадежный рассказчик, можно сказать, антигерой из всех антигероев, делится с нами отрывками из своего дневника, а затем чередой болезненных событий, происходящих в его общении с окружающими. Наверное, кому-то его подлость и бесконечное презрение покажутся смешными. А мне - нет. Ни на русском, ни на английском. Меня это успокаивает. Утешает. Подпольный человек - сирота, у него нет любовных отношений, да и вообще многих человеческих отношений. Но свои знания о мире он черпает из книг и драматургии, использует их как ориентир для взаимодействия. А если он не находит любви, то сеет раздор. И получает от этого удовольствие.

С тех пор как заболела моя бабушка и я обратилась к книгам за жизненными ориентирами, которые она мне раньше давала, я обнаружила, что только мизантропы способны на это. И только мужчины действительно знают, как обсуждать мизантропию в сколько-нибудь значимой и правдивой форме. Конечно, есть Анаис Нин и Сильвия Плат, но их разврат либо исключительно сексуальный, либо слишком грустный девичий. Где же дикость в женщинах? Где варварство? И да, есть наша славная и многообещающая Симона из "Истории глаза", но ее тоже должен был писать мужчина, и история в конечном счете принадлежит рассказчику, а не ей. Я никогда не понимала и до сих пор не понимаю, что для того, чтобы быть чудовищной, женщина должна сначала пройти через какую-то виктимность - брошенность, жестокость, гнет патриархата. В художественной литературе и в жизни мужчинам всегда позволялось просто быть такими, какие они есть, какими бы мрачными и страшными они ни были. Но от женщины мы ждем ответа, причины. Но почему она это сделала? Почему, почему, почему?

Этот общественный и литературный провал только укрепил меня в мысли, что мы с бабушкой - двое, и нас только двое. Если и есть исключения, то они никак себя не проявляют, и я не верю, что они когда-нибудь проявятся. Я говорю это не в качестве сетования, а просто как факт. Поэтому я примеряю на себя эти образы, как костюм. Поворачиваю себя то в одну, то в другую сторону, чтобы понять, что они чувствуют, чему я могу научиться. За последние месяцы я проделала это со многими вымышленными мужчинами, но безымянный рассказчик "Истории глаза" и "Подпольный человек" чувствуют себя хорошо. Они чувствуют себя, на данный момент, правильно.

Я сижу в "Тэйта Тайки Лаунч" с "Пинья коладой" и книгой. Прошло уже несколько дней после моего "выступления" на льду, у меня пор это У все, что не порядке О , когда не , связанного с , что у .

Сегодня я боролась с ее питательной трубкой. Я погуглила. Она хирургически вживлена в живот и удерживается на месте каким-то шариком. Я думала, что подключила ее правильно, но когда я соединила части и запустила поток, ее живот вздулся, и по всему животу появились синяки и обесцвечивание, распространившиеся как чума. Мне пришлось звонить в больницу и изображать из себя пациентку, которая не может дозвониться до своего обычного врача, чтобы узнать, что делать. До сих пор ее живот не вернулся к своей обычной форме, размеру, цвету. Я не . Изуродован и растянут. на .

Из колонок доносится песня The Ramones "Pet Sematary", и голова Джонни качается и подергивается то ли в знак протеста, то ли в знак одобрения. Он наполняет свой стакан до краев и наклоняется вперед, чтобы отхлебнуть жидкость с самого верха. Песня, вошедшая в альбом "Brain Drain" и в фильм "Кладбище домашних животных", была написана, предположительно, во время спонтанной встречи Стивена Кинга и Ramones, когда автор пригласил группу заехать к нему домой в Мэн во время их тура по Новой Англии. История гласит (Стиви всегда отрицает это, но я подозреваю, что это правда), что он вручил Ди Ди Рамону экземпляр своей новой книги, и Ди Ди исчез в подвале, а через некоторое время снова появился с написанной песней. Клип был снят на кладбище в Сонной Лощине с участием участников группы Blondie и нескольких домашних животных, а также нескольких статистов, медленно бродящих вокруг могил в костюмах. Группа блуждает во всей своей неухоженной красе, и в конце концов приходит к надгробию, на котором написано: "The Ramones", и я снова и снова возвращаюсь к нему. Зная, что это было последнее видео Ди Ди с группой. Зная, что все меняется.

В сумке раздается звук телефона, и я медленно достаю его. Я чувствую себя не совсем здесь, или, возможно, слишком здесь. Горячий брат Кейт прислал мне сообщение. Я решаю открыть его.

Я дочитываю страницу, на которой нахожусь, откладываю книгу и беру телефон. Я открываю сообщение.

Один раз в неделю у нас на работе бывает очень длинный перерыв. Я переодеваюсь в повседневную одежду и отправляюсь на прогулку по парку. Кейт обычно присоединяется ко мне, но сегодня она должна поговорить по телефону с Дереком о предстоящей роли. Я заметила у нее под ключицей синяки, на которые она не обратила внимания и сказала, что не помнит, как их получила. Я начала настаивать, но она рассмеялась, и Золушка вошла, так что я оставила эту тему. Кейт любит грубый секс, так что, скорее всего, дело в этом. И все же, может быть, мы поговорим об этом позже.

Теперь я иду по ненастоящему Голливуду, по построенному здесь миниатюрному Лос-Анджелесу с Театром, Бэклотом и Фермерским рынком. Этот город построен так, что кажется, будто это парк. Этот парк, построенный для того, чтобы чувствовать себя городом. Я прохожу мимо самого дорогого ресторана парка приключений и направляюсь в самый лучший, как мне кажется, участок.

Если Маленький Голливуд - это Лос-Анджелес в миниатюре, то участок "Медвежий Пик" - это Калифорния в миниатюре. Здесь находится небольшая горная глушь с тематической атрибутикой национального парка, высокими соснами, настоящими и ненастоящими валунами. Возникает безумное ощущение, что воздух здесь более свежий, чем в других "землях". Обычно это самая малолюдная часть парка и всегда самая красивая. Конечно, онa привлекает определенную группу посетителей в высоких ботинках, но онa привлекает и меня. Я киваю подбородком одному из таких посетителей, который на самом деле является переодетым охранником. Они расставили их по всему парку в костюмах туристов, наблюдая и отмечая почти каждый шаг человека.

Главная достопримечательность парка, помимо огромного каменного пика в форме медведя в его центре, - это крутящийся и поворачивающийся водный аттракцион, который обещает каждый раз вымочить своих пассажиров.

Я стою перед ним, но вода слита, аттракцион временно не работает. Вывешены извиняющиеся таблички. Мы с Кейт часто приходили и стояли на особой площадке, с которой можно было наблюдать, как именно в этот момент обливаются семьи и одиночные пассажиры. Мы делали ставки, кто будет смеяться, кто прищурит глаза, кто наклонится и уйдет, обматерив сидящих рядом людей.

Меня вернуло к одному моменту, который я часто переживаю заново.

Стою на смотровой площадке одна. Накануне утром бабушка не вышла из своей спальни. , стоит . Она никогда не просыпалась рано, но она была способной и сильной, и кто я такая, чтобы делать ей замечания, если она решила немного поспать? Прошло несколько часов, и к тому времени, когда я нашла ее, а затем приехала скорая помощь, она уже не реагировала. Моя бабушка, опора моей жизни, весь мой фундамент, лежала на больничной койке в больнице "Сидарс" в состоянии внезапной комы, а я стояла на этом месте и пыталась понять, как может выглядеть жизнь, даже краткосрочная, без общения с ней. Размышлялa о том, смогу ли я продолжать жить в мире без нее.

Я долго стояла так, и в какой-то момент рядом со мной появилась Кейт.

В тот день у нее было большое прослушивание, и она собиралась ехать прямо с работы. Она рассказывала мне о роли, об экзотических местах съемок и о том, что, по ее мнению, у нее действительно есть шанс на эту роль. И в конце концов она повернулась и спросила:

- А как у тебя дела?

И вот тут-то я расплакалась. Я даже не могла сформулировать предложение. Я плакала над людьми внизу, визжащими и кричащими в брызгах. Не было слов, только эти жалкие глупые слезы, которые я не могла остановить. Кейт схватила меня и обняла. Я напряглась, но она не отпустила меня. Она не отпускала меня, пока я плакала, плакала и плакала.

Я пыталась сказать ей, чтобы она уходила, но в тот день она пропустила свое прослушивание, чтобы побыть со мной, когда я наконец-то смогла вымолвить слова о состоянии моей бабушки. Я почти не была человеком. Я ничем не отличалась от женщины, потерявшей ребенка и рыдающей на глазах у двух молодых незнакомых людей в костюмах. По правде говоря, я не знаю, как бы я пережила тот вечер и ночь без Кейт.

Роль и фильм оказались более значительными, чем кто-либо мог предположить. Кейт участвовала в финальных пробах. И она пропустила их из-за меня. Она никогда не говорила, что сожалеет об этом, вообще никогда не поднимала эту тему. Но когда мы проезжаем мимо рекламных щитов с главной актрисой, получившей роль, когда в разговоре упоминается фильм, Кейт всегда молчит. И я ее не виню.

Я отталкиваюсь от перил смотровой площадки и еще некоторое время брожу, любуясь посетителями парка, солнцем Анахайма, легким ветерком. Та девушка на мосту год назад даже не подозревала, что ее бабушка не выйдет из комы, что в конце концов врачи просто скажут ей, что поддерживать ее жизнь и комфорт - это все, что они могут сделать, что она больше никогда не очнется. Она никогда больше не заговорит. Я даже не могу вспомнить, каким был наш последний разговор, только первый. Я перебираю в памяти все, что у меня есть, но ничего не приходит.

Ничего.

Вернувшись в искусственный Голливуд, я наблюдаю, как маленькая девочка в платье моей принцессы идет позади своей семьи, глядя на все вокруг. Конфеты, одежда, детские истерики, усталость родителей. Я наблюдаю за ней некоторое время. Ее родители заняты младшим ребенком, и девочка отстает. Когда мать замечает это, она оборачивается и сердится на дочь за то, что та не успевает за ней. Девочка не плачет и не кричит, она только смотрит.

Парк - это половина того, что я люблю. Вторая половина - это сама моя героиня.

Конечно, мы знаем и понимаем роли, которые в западных народных сказках и мультфильмах отводятся девочкам и женщинам: главная принцесса, матрона-помощница, юная конкурентка-антагонист (в случае сводных сестер), злодейка. У нас, в общем, не укладывается в голове мысль о том, что юное прекрасное создание может быть только хорошим. Мы не вполне верим, что она на это способна. Если ты обладаешь и молодостью, и красотой, то в этом мире тебе многое может сойти с рук. Вам может сойти с рук все, что угодно. Все мы знаем таких типов.

Но с ледяной королевой произошло нечто иное. Две сестры в скандинавском королевстве, и так получилось, что старшая из них обладает разрушительной силой. По своей сути она добрая и желает всем вокруг только добра. Но когда ее сила слишком долго подавляется и затихает, она переполняет ее, и она удаляется в свой собственный ледяной замок, чтобы прожить свою жизнь вдали от общества. Приняв свою силу, она становится антагонистом. Воплощая в жизнь жизнь крона - одинокого, странного, властного - в виде молодой красивой женщины, она нарушает все равновесие. И тем не менее... она, пожалуй, самая популярная принцесса, безусловно, последнего десятилетия, а возможно, и всех времен. Можно сказать, что во многом это связано с культовой и чрезвычайно популярной песней, но я считаю, что дело не только в этом. Она не поддается архетипу. Можно ли вообще назвать ее принцессой, если она еще и злодейка? Даже в сиквеле ее неугомонность и стремление к жизни, не связанной общественными ограничениями, во многом противостоит идеальной домашней паре - ее сестре и зятю.

Она - волшебница. Она - аномалия и чудо.

За маленькой девочкой и ее семьей я замечаю фиолетовое платье. Лиз здесь, бродит без костюма, как и я. Играет в туристку. Она нервно стоит перед самым дорогим рестораном парка, теребит низ платья, чего-то ждет. Или кого-то. Она активно вздыхает, что само по себе интересно.

Ее лицо озаряется, что редкость для Лиз, и я прослеживаю ее взгляд. Навстречу ей идет Андрэ, на голове у него мышиные ушки, в руке - планшет, сегодня он одет в синий спортивный костюм. Он улыбается ей, и она улыбается в ответ. Интересно, мне это кажется или между ними что-то есть? Что-то... более чем профессиональное? Интригующе. Я откладываю эту информацию на потом. Сейчас во мне слишком много всего.

Девочка в платье моей героини замечает меня и останавливается передо мной. Она кружится в своем костюме и ждет, что я скажу или сделаю. В ее глазах есть искра. Маленькая девочка, которая может стать чем-то большим, кем-то, кто может оказаться... уникальным.

- Тебе идет это платье, - говорю я.

- Спасибо, - говорит она и пожимает маленьким плечиком. - Я знаю.

В тот вечер мы с Гидеоном сидим внизу, в "Гадюшникe"[15], и я воюю то, , . У меня был еще один длинный день новых обязанностей по уходу за бабушкой: я вытирала ее губкой, мыла ее, как будто она недержащий ребенок. над тем, , . Но она еще жива. Я проверяю снова, и снова. Я не могу перестать проверять. Она все еще здесь, со мной.

с часть, где нужно том, чтобы , что

Он прислонился к банкетке у стены, зеленый и синий свет снова создает ощущение двух глаз разного цвета, которые, возможно, у него и есть, хотя я почему-то не уверена. Он одет в серо-голубое, и, пожалуй, я позволю себе признать, что его размеры и мускулы... они не лишены привлекательности. Это необычный и предсказуемый обмен мнениями, когда мы впервые остаемся наедине и полностью одеты, посткоитальное столкновение. Мы , нас есть, этом друг . Ну, он знает обо мне очень мало. Но я полагаю, что мало кто знает.

- Ты так и не закончила эту историю, - говорит он.

- Какую историю? - спрашиваю я.

На стене висит единственный телевизор, на котором мелькают афиши и объявления о предстоящих концертах. Барменша встряхивает шейкер, ее глаза перебегают то на Гидеона, то на меня, то снова на клиентов. Она привлекательна. Возможно, мы поговорим с ней позже.

- Джек с Фонарем, - говорит он.

- О, - говорю я. Я и забыла. - Просто еще один человек, заключивший сделку с Дьяволом.

- Ты расскажешь мне? - спрашиваeт Гидеон.

Я отпиваю из бокала и готовлюсь сказать ему, что нам не о чем разговаривать, но тут по телевизору показывают новый постер, и мое сердце бьется раз, а затем и два. Там моя бабушка. В костюме мертвой девушки месяца; она распростерта, как искусственный труп, на "Мустанге". А над ее изображением - слова. Название группы и дата: 30 октября, "ГАДЮШНИК".

Группа использовала ее образ. Образ, который мне всегда нравился, который я всегда находила сексуальным, уморительным и прекрасным, его напускную безжизненность. Но теперь, после того, что я увидела, после того, что я сделала...

- Мэйв? Ты в порядке?

Я возвращаюсь в себя. Гидеон сидит рядом со мной. Экран переключается на другую афишу другой группы и на другое шоу. Гидеон рядом со мной. Он хочет историю.

- Да, в порядке, - говорю я. - Я расскажу. Но только не короткую.

- Даже лучше.

Он садится за пиво, и слова сами вытягиваются из меня, как будто я - докладчик, а не я, как будто мы находимся в каком-то месте, которое не является этим баром, но такое же темное. Промежуточное пространство. И все же тело моей бабушки задерживается перед моими глазами и за ними. Запечатленное, настойчивое.

- Скупой Джек был пьяницей, - говорю я. - И он был лжецом. , с он мог найти выход из любой ситуации.

Я закрываю глаза и погружаюсь в историю, погружаюсь до тех пор, пока не вижу только действующих лиц, только персонажей истории. Пока я не превращаюсь из Мэйв в безымянный, безликий, бестелесный голос, и только.

Однажды Дьявол услышал разговоры о Скупом Джеке и сам отправился к нему. Возможно, он завидовал, возможно, жаждал новой души для наказания. Возможно, он не поверил слухам, что такой человек, как Скупой Джек, может существовать в таком виде, в каком он якобы существует, в таком виде, который, возможно, даже соперничает с самим Дьяволом по своей злобе и коварству.

Джек, как обычно, пьяный, посреди ночи наткнулся на труп на дороге. Сначала он подумал, что это красивая, по счастливой случайности послушная и бессознательная женщина. Естественно, он приготовился оседлать ее, как делал это со многими такими же бессознательными женщинами во многие такие ночи. Но в один миг ее фигура преобразилась, в C. В ужасе и с осознанием того, что это его последняя ночь на земле, он обратился к Дьяволу с мольбой исполнить его последнюю просьбу: в последний раз по-настоящему и ужасно .

Дьявол был готов отклонить любую просьбу, это , но он не мог найти в себе силы отказать человеку в выпивке. И они пошли в местный паб; Джек и Дьявол сидели и пили. Дьявол тоже пил, и, несмотря на себя, обнаружил, что ему нравится этот пресловутый Джек. Возможно, они были в некотором роде родственными душами, хотя и родились в двух разных мирах. Эта симпатия никак не могла изменить судьбу Джека, но, возможно, Дьяволу было бы особенно приятно мучить именно эту душу, чтобы провести с ней немного больше времени. Возможно, они могли бы поучиться друг у друга. Или, как минимум, посмеяться друг над другом.

Проблема заключалась в том, что у Джека не было денег, чтобы заплатить за выпивку, а счет был внушительным. И, конечно, Дьявол не носил с собой денег, поскольку обычно в них не было нужды.

- Хм, - сказал Джек. - А правда, что ты можешь превращаться в любую форму?

И Дьявол ответил:

- Да, это правда, конечно могу, как ты уже убедился.

- Ну что ж, - сказал Джек, - тогда почему бы тебе не превратиться в монету и не заплатить за эти напитки, а потом ты сможешь превратиться обратно, когда бармен не будет смотреть.

Дьявол не увидел изъяна в этой логике, ее тут же . Теперь, когда Дьявол превратился в монету, Джек спрятал ее в карман вместе с распятием, которое он украл у буфетчика, и тем самым заманил Сатану в ловушку. Тот был в ярости от того, что его обошли, но у Джека были все шансы договориться. Поэтому, когда он предложил новую сделку, по которой Джек дарует Дьяволу свободу, а тот, в свою очередь, дарует Джеку еще десять лет жизни на земле, Дьявол не смог отказаться. И вот сделка заключена, и они расстались.

Через десять лет Дьявол и Джек встретились снова. Джек несколько лет назад поранился и теперь ходил с тростью. Он решил, что ему пора идти навстречу судьбе, ведь это справедливо. Но когда они приблизились к воротам подземного мира, Джек обратился к своему старому другу:

- Я знаю, что уже многого от тебя прошу, но есть только одна вещь...

И Дьявол приготовился отказать, но опять не удержался. Джек ему нравился. Некоторые люди просто обладают такой силой. Дьявол спросил его:

- Чего ты хочешь, Джек?

И тот ответил:

- Только только один сочный кусочек груши. Видишь ли, я поранился и больше не могу залезть на дерево.

И тогда дьявол сказал:

- Я могу залезть, и я принесу тебе твою грушу.

Но когда Дьявол забрался на дерево, Джек окружил его святой водой, и тот застрял.

Дьявол снова был в ярости, и, возможно, ему тоже было обидно, ведь это его друг, который обманул его уже дважды. Он потребовал, чтобы его немедленно освободили. Но Джек был Джеком, и он мог быть только самим собой. Он сказал:

- Я отпущу тебя на свободу, если ты поклянешься мне, что никогда не заберешь меня в ад, никогда во всей вечности.

И тогда Дьявол был, конечно, обижен. что, должен с собой a, где , которыми и не была пыткой оставалось , как ?

Шли годы, и пьянство Джека стало сказываться. В конце концов, это даже унесло его жизнь. Джек прошел через промежуток к вратам рая, но ангелы не пустили его. Ведь Джек был грешен и недобр, и для такого человека, как он, не было места в Царстве Небесном.

У Джека оставался только один выход. Он спустился в подземный мир и впервые за долгое время почувствовал себя хорошо. Ведь, несмотря на пытки, он воссоединится со своим старым другом. Возможно, через некоторое время они даже смогут считать себя равными. Возможно, Дьяволу нужен был помощник, а кто может быть более подходящим для этой цели, чем сам Джек?

Когда он подошел к воротам в подземный мир, его старый друг был уже там. Джек подбежал к Дьяволу, чтобы обнять его, но тот отказался. Он был глубоко встревожен.

- Что тебя беспокоит, друг? - спросил Джек.

И Дьявол, постаревший от горя, как постарел Джек от выпитого, сказал ему:

- Я не могу впустить тебя, друг. Ты заставил меня поклясться, и клятва эта была вечной. Ты никогда не войдешь в мое царство, и я не могу тебе этого позволить. Я не могу забрать твою душу.

Они оба были в смятении. Но сделка есть сделка. Обратного пути не было.

И вот они приготовились расстаться друг с другом навсегда.

- Я могу дать тебе это, и только это, - сказал Дьявол.

И то, что он протянул Джеку, было ценно, ибо исходило от его друга, но это был лишь маленький знак. Один-единственный уголек, освещающий Джеку путь. У ворот aда лежало несколько умирающих или погибших растений, и одно из них, корнеплод, Дьявол выкопал для своего друга. Вместе они выдолбили тыкву и поместили внутрь единственный уголек Джека.

И больше ничего не оставалось делать. Джек ушел от Дьявола, чтобы вечно бродить в одиночестве, не в царстве добра и не в царстве зла, а застряв между ними. И только маленький фонарик из тыквы освещал ему путь.

"Гадюшникa" на первом этаже, . Я не хотела, но я наклонилась чуть ближе к этому человеку рядом со мной. Музыка, кажется, становится все громче, что-то громкое и тяжелое бьет по моему черепу.

Гидеон говорит:

- Так вот почему ты так любишь Хэллоуин? Из-за этой истории?

Я на мгновение задумываюсь. Возможно, дело в музыке, или в ночи, или в самой истории, .

- Я люблю Хэллоуин, потому что все все время носят маски. Oдну ночь в году они делают это открыто. Те темные и запретные , которыми они хотели бы быть, но отказывают себе в этом, в Хэллоуин они делают это. В целиком. Скрытые части мира обнажаются, хотя бы на одну ночь. И те вещи, которые действительно темны, становятся чуть менее одинокими.

- И этого достаточно. Этого должно быть достаточно."

В пьяном виде мы возвращаемся в дом Гидеона, вместе с барменшей из "Гадюшникa". Дом скромно обставлен элитной дизайнерской мебелью и мало чем еще, но стены, потолок, пол - все изысканно продумано, как будто изнутри это место должно было выглядеть как средневековый замок. Если бы он не был таким ухоженным, из него получился бы самый лучший дом с привидениями.

- Черт, - сказала барменша Клэр.

- Работы еще идут, - отвечает Гидеон.

Мы спускаемся на цокольный этаж с зоной отдыха и бильярдным столом под еще более замысловатыми резными балками из темного дерева и украшениями на потолке. Из колонок на потолке и стенах звучит музыка, а Гидеон наливает нам напитки из углового бара. Свет приглушен.

- Итак... чем ты занимаешься? - спрашивает Клэр у Гидеона.

- Убийствами и казнями, - отвечает он, улыбаясь мне.

, вида. Пирсинг в ее носу блестит в слабом свете. Она татуирована, горячая барменша, как и следовало ожидать. Скорее всего, она зарабатывает на чаевых больше, чем многие люди получают зарплату. Я думаю, что она родом из Солт-Лейк-Сити или, возможно, из глубины штата Айдахо. Она приехала сюда не ради славы, а ради людей, ради края. За жизнью, которая быстрее и грубее, чем та, что она могла бы найти у себя дома. Кто-то приезжает за солнцем, кто-то - за огнями звуковых сцен, а кто-то - за темнотой. Мне кажется, она мне нравится. Если не считать всего остального, она, безусловно, хороша собой. А в этом городе это значит почти все.

- А ты? - oна поворачивается ко мне.

- Я принцесса, - говорю я.

Она также думает, что я шучу. Мы пьем. В голове мелькает образ бабушки за барной стойкой, и я сажусь, возможно, слишком резко.

- Может, сыграем в игру? - говорю я.

- А чего бы ты хотела? - говорит Гидеон.

- А что у тебя есть?

Гидеон на мгновение уходит, а Клэр снимает свою кожаную куртку. Она откидывается назад и с ног головы.

- Я видела тебя раньше, - говорит она.

- Заглядываю в бар время от времени, - отвечаю я.

- Tы актриса? Tы мне кого-то напоминаешь.

Я знаю, кого я ей напоминаю. Она, наверное, по пятьдесят раз в день видит этот плакат на экране телевизора. Не успеваю я ответить, как возвращается Гидеон с вещевым мешком. Он убирает свой стакан с низкого столика и высыпает на него содержимое сумки. Игральные карты, спички, кости, несколько фишек для покера, медиатор для гитары, мятные , свеча, два вибратора, , зажимы для сосков, кляп, веревка, плеть, два , наручники, презервативы, смазка и старая настольная игра "Красотка Красотка Принцесса".

- Да, - говорю я. - У нас все получится.

Мы все находимся в различных состояниях раздевания и дальнейшего опьянения, когда Гидеон заканчивает завязывать узлы на запястьях и лодыжках Клэр, . Гидеон включил хэллоуинский плейлист, и песня Шеба Вули "The Purple People Eater" 1958 года играет сейчас, фактически на повторе. Каждый из нас надел несколько пластиковых украшений принцессы из настольной игры, но корону победителя пока оставил на столе. Я жую мятную конфету. Один из зажимов для сосков украшает грудь Гидеона, другой - Клэр. Когда он впервые снял рубашку, Клэр выдохнула - ох, блядь - и я не могу сказать, что виню ее. На боку у него небольшая татуировка, которую я раньше не замечалa, - восьмерка в галочках. Он берет в руки один из фаллоимитаторов, пока я обхожу его и застегиваю кляп во рту Клэр.

На другом конце бильярдного стола Гидеон не сводит с меня глаз, пока вводит в нее игрушку. Она стонет и выгибает спину. Он медленно, целенаправленно вводит и выводит его из нее, наблюдая за мной, мышцы его предплечья вздрагивают под кожей. Его глаза по-прежнему прикованы к моим, когда он опускается вниз и ласкает языком ее клитор. Я наблюдаю из-за стола за тем, как двигается его язык, за тем, как проступают мышцы и кости в верхней части его плеч. Его руки хватаются за края бильярдного стола.

- Свеча, - говорю я.

Он отстраняется от Клэр и медленно идет к столу, чтобы достать свечу и спички. Его глаза смотрят на мои, когда он зажигает свечу, когда он наклоняет ее над ней. Воск капает вниз. По ее животу, на свободный сосок, вниз по бедру. Клэр стонет. Гидеон опускает глаза на нее, потом снова на меня.

- Вибратор, - говорю я.

Гидеон ставит свечу, снова медленно подходит к столу и выбирает один из вибраторов. Он делает глоток своего напитка, его горло работает, пока алкоголь скользит вниз, и снова располагается между ног Клэр. Он берет вибратор, прижимает его к ее клитору, и она снова выгибает спину. Фаллоимитатор все еще находится внутри нее. Ее дыхание становится все тяжелее и быстрее. Грудь Гидеона украшена фиолетовыми бусами ожерелья "Красотки Красотки Принцессы". Твердые плоскости его живота. Я потягиваю свой напиток, вбирая его в себя, а девушка между нами стонет и задыхается. "Красоткa Красоткa Принцессa" - это детская настольная игра, в которой маленькие девочки по очереди украшают себя пластмассовыми украшениями, пока кому-то не достанется корона. В случае с сегодняшним днем, я думаю, никто ее еще не заслужил.

- Карты, - говорю я.

Гидеон вопросительно поднимает бровь. Но он слушается. Он отстраняется от Клэр, оставляя фаллоимитатор, но убирая вибратор. Грудь Клэр вздымается и опускается. Ее соски пронзают воздух. Гидеон возвращается, и я обхожу стол, чтобы взять у него карты. Наши пальцы сцепляются, и он берет мою руку, на секунду возвышаясь надо мной. Я могу сосчитать дыхание между нами, молекулы, разделяющие его кожу и мою. Всю кровь в нас обоих.

Он отпускает меня. Я выдыхаю.

Гидеон возвращается на свое место у ее ног, а я забираюсь на бильярдный стол рядом с Клэр. Я говорю ей, чтобы она лежала спокойно.

Осторожно, целенаправленно, я прислоняю две карты друг к другу между ее бедрами, еще две карты - у основания ребер. Еще одна пара между ними. Три "подпорки" на плотском фундаменте. Я кладу две карты плашмя сверху.

- Теперь, - говорю я ей, - я построю для нас этот карточный замок. И если ты настоящая хорошенькая принцесса, ты будешь оставаться очень спокойной, что бы Гидеон ни делал с этими игрушками. Понятно?

Она кивает, один раз.

- Хорошо, - говорю я. - Потому что если эти карты упадут, если наш замок будет разрушен, ты будешь наказана.

Я добавляю уровень к карточному замку и смотрю на Гидеона, который переставляет вибратор. Клэр вдыхает, корчится, и карточная башня падает.

Волк в ярости огрызается, но обезьянка говорит, что можно и повеселиться. Эта девушка, которая так часто смотрит на труп моей бабушки в плакате той группы на экране. Которая видит и не видит. Если она пришла за темнотой...

- Будем считать это предупреждением, - говорю я. - Тренировочный раунд.

Я перестраиваю замок, и Клэр остается неподвижной, даже когда ее дыхание снова учащается. Гидеон отводит вибратор в сторону, а затем возвращает его обратно, наблюдая за ней и за мной. Я слезаю со стола и прислоняюсь к спинке дивана, наблюдая за ними, покачиваясь в такт песне. Я кладу в рот еще одну мятную конфету.

Гидеон убирает вибратор и снова погружается в нее ртом. Я любуюсь его спиной и плечами, когда он двигается. Я смотрю на его руки, кисти, ноги и задницу. Он сам почти оружие, его красота и сила.

Через несколько секунд после того, как его язык коснулся ее, она кончает, ее спина резко выгибается, стон и хныканье вырываются из нее через кляп.

Все карты падают.

Обезьяна и волк в полном внимании.

Я щелкаю языком и качаю головой.

- Очень плохо, - говорю я.

Гидеон отступает назад. В трусах-боксерках он очень твердый, рот блестит. Мое тело отвечает ему тем же. Нужно быть мертвым, чтобы не реагировать на образ этого мужчины. Он смотрит на меня с немым вопросом. Я оглядываю комнату в поисках чего-нибудь подходящего, и мой взгляд останавливается на сумке в углу.

- Что это? - спрашиваю я.

- Некоторые вещи Кейт. От наших родителей.

Я подхожу к сумке и достаю оттуда вещи, одежду, книги в мягких обложках на японском, испанском и немецком языках. И я нахожу нечто совершенно идеальное. Я улыбаюсь.

Я несу свой приз к бильярдному столу как раз в тот момент, когда Клэр приходит в себя. Я держу его в поле ее зрения и спрашиваю, готова ли она к наказанию. При этом слове желание вновь загорается в ее глазах, и когда я беру в руки то, что нашла, я наблюдаю, как это желание меняется и превращается в...

Смятение. Неверие.

И когда я не двигаюсь и ничего не говорю...

Ужас.

Она пытается сесть, но ей мешают веревки. Она смотрит на меня, как бы говоря: Ты не можешь быть серьезной, - бормочет и неразборчиво говорит сквозь кляп, смотрит на Гидеона в поисках помощи. Но Гидеон смотрит только на меня, ожидая.

- Я сказала, что будет наказание, - говорю я.

Она качает головой и борется с веревками.

Песня продолжается. Одноглазый рогатый летающий фиолетовый пожиратель людей![16]

- Я всегда думалa, что одни из них были бы потрясающей игрушкой, - говорю я. - Я имею в виду... пока ты их не включишь.

Она борется изо всех сил.

Я беру в руки щипцы для завивки и облизываю их, медленно, от основания до кончика, не сводя глаз с Клэр. Я плюю на них и разглаживаю слюну, чтобы она равномерно покрывала металл.

Я подмигиваю Клэр, и она тянется к веревкам, пытаясь освободиться. Я вынимаю фаллоимитатор и ввожу в нее кончик щипцов для завивки. Она трясет головой и пытается закричать, пытается отстраниться. Но не может. Я снова плюю на щипцы для завивки и ввожу их до упора между ее губами, мягкие ткани, легкая податливость, уже настолько подготовленные этим громадным мужчиной рядом со мной, даже несмотря на ее попытки сопротивляться.

Я держу шнур и перекидываю его туда-сюда между ладонями.

- Я имею в виду, интересно, почувствуешь ли ты это вообще, - говорю я. - Ну, конечно, почувствуешь, но при таком ожоге нервы могут на мгновение растеряться, как при прижатии пальцев к плите, прежде чем начнется боль. И я полагаю, что расплавление ткани не займет много времени. Скорее всего, она прилипнет к металлу. Но, наверное, я действительно не знаю.

Я повернулась к Гидеону. Его лицо ничего не выражает, что меня удивляет. Я сужаю на него глаза, осмеливаясь попытаться положить этому конец. Но он только наблюдает, прислонившись к стене и потягивая свой напиток.

- Я читалa, что эти штуки могут нагреваться до трех-четырех сотен градусов по Фаренгейту[17], - говорю я, не сводя глаз с Гидеона. - По-моему, это многовато, но мы можем просто попробовать и посмотреть.

Клэр уже громко плачет, все еще пытаясь говорить и кричать через кляп.

Гидеон ничего не делает, чтобы остановить меня. Он даже не напрягается. Он просто прислонился к стене и держит меня в поле зрения. Волк рычит.

- Как ты думаешь, сколько времени это займет? - говорю я, все еще обращаясь к Гидеону. - Чтобы расплавить плоть. Наверное, несколько секунд.

По-прежнему ничего.

- Возможно, они не смогут удалить их, когда плоть расплавится. То есть, я уверена, что они смогут сделать это хирургическим путем, но представляешь, какой будет беспорядок? Твоя "киска" никогда не будет прежней, это точно.

Клэр кричит через кляп. Гидеон ничего не делает.

Я делаю шаг к розетке.

Он отставляет стакан и откусывает от кубика льда.

Я делаю еще один шаг к розетке.

Он проглатывает лед. Клэр всхлипывает.

Я наклоняюсь и делаю паузу. Я держу вилку совсем рядом с розеткой. А Гидеон только и делает, что смотрит вниз и поправляет зажим для сосков.

Мне хочется сорвать его с него. Ярость пылает в глубине моего горла. Теперь он даже не обращает на меня внимания.

- Гидеон! - кричу я.

Когда он оглядывается на меня, он выглядит... скучающим.

Я опускаю вилку и встаю перед ним.

Мои глаза находятся на одной линии с его грудью, и моя собственная грудь поднимается и опускается, когда я дышу через нос, глядя на него. При моем приближении он снова становится твердым, я в ярости и, возможно, немного растерянa, но он, должно быть, блефует. Должно быть, это его попытка удержать меня от причинения вреда этой девушке. Так и должно быть. Его лицо ничего не выражает. Он смотрит на меня снизу вверх взглядом, который говорит: Это утомительно. Может, теперь вернемся к веселью?

Он не думает, что это весело.

Он в ярости. Оскорблен. Он...

Мой взгляд останавливается на его длине, и я теряю ход мыслей.

Я закрываю рот и снова смотрю ему в лицо. Он улыбается, самодовольный, довольный собой. Клэр вскрикивает. Он наклоняется вперед, чтобы прижаться своими губами к моим. Но я отстраняюсь. Я напряжена сильнее, чем натянутый лук. Я задираю голову и... я в замешательстве. Я не знаю, чего я хочу.

- Я хочу жареный сыр, - говорю я.

Это, кажется, впервые заставляет Гидеона сделать паузу.

Он кивает, снимает с моего уха одну из симпатичных сережек в виде принцессы и прикрепляет ее к своему.

- Так уж получилось, что это мое фирменное блюдо.

друг доносятся .

Когда мы заканчиваем, я помогаю ему убирать, растягивая моменты, стараясь не касаться его, пока мы оба стоим перед раковиной, наши бедра в дюйме друг от друга. Я не замечаю этого.

В конце концов, убирать больше нечего, и мы молча спускаемся вниз. Я иду впереди него. Ясно, что все, что произойдет сегодня вечером, не будет связано с Клэр. Она потеряла свою привлекательность. Я вздыхаю, глядя на ее непрекращающиеся крики и слезы, и вынимаю из нее щипцы для завивки волос. Гидеон работает над узлами на ее лодыжках и запястьях, а я наливаю себе еще выпить.

Она освобождается и садится, срывая кляп.

- Сумасшедшая сука! - кричит она мне.

Макияж стекает по ее лицу. Глаза по-прежнему бешеные.

- И что именно я сделала? - спрашиваю я.

- Ты...

- Вместе с ним, - говорю я, - заставила тебя кончить.

, не , , не так.

- Ты... щипцы для завивки волос.

- Какие щипцы? - спрашиваю я.

Лицо Гидеона остается нейтральным, пока он работает с веревками. Клэр напряженно моргает и пытается разобраться в своих мыслях. Ее глаза обшаривают комнату и натыкаются на меня.

- Думаю... - oна качает головой, отстраняясь от нас с Гидеоном.

- В любом случае, - говорю я. - Может быть, мы как-нибудь повторим это снова.

Когда Клэр уходит, я поворачиваюсь к Гидеону. Он все еще молчит, и я полагаю, что я... настороженно отношусь к нему. Я сажусь и надеваю на голову корону "Красотки Красотки Принцессы", следя за его движениями и выражением лица. Я допиваю свой бокал и беру себя в руки. Меня раздражает, что он сохраняет нейтралитет, не решается играть со мной в мои игры, я разочарована, заинтригована, возбуждена и все еще насторожена. Я не знаю, как он поступит, и это тревожит меня. Я поправляю корону и обдумываю свой следующий шаг.

- Ты притворился равнодушным, чтобы я остановилась? - спрашиваю я. - Чтобы я отпустила ее?

Гидеон наблюдает за мной. Я чувствую это. Он стоит рядом с диваном, облокотившись на него.

Он не отвечает.

- Ты думал, что я это сделаю? - спрашиваю я.

- У меня для тебя сюрприз, - говорит он.

Я делаю паузу.

- У тебя... что?

- У меня для тебя сюрприз, - повторяет он.

- Ты не ответил на мой вопрос.

- Какой ответ сделает тебя счастливой, Мэйв?

Я крепче сжимаю бокал и делаю большой глоток. Я чувствую себя не в своей тарелке. На неустойчивой почве. После долгой паузы я спрашиваю:

- Что это?

- Твой сюрприз?

- Да.

- Я закончил одну комнату в доме. Хочу показать тебе.

- Ты... хочешь показать мне комнату.

- Да.

- Ладно, - говорю я.

И, возможно, будь я любой другой девушкой, я бы подумала, что меня сейчас могут убить. Акула, может быть, и не самый сложный зверь, но все же смертельно опасный. И все же я - это я.

Гидеон поворачивается и зовет меня за собой. Я держусь на расстоянии нескольких футов от него. Мы идем по коридору на этом же уровне подвала до комнаты в конце.

Он щелкает выключателем за дверью и говорит:

- Предполагалось, что это будет комната для гостей внизу, я думаю, или, может быть, тренажерный зал. Но у меня возникла идея, и...

Он открывает дверь, и я делаю шаг к порогу.

Теперь это я сомневаюсь в реальности.

Я качаю головой и пытаюсь понять, что передо мной, но это слишком красиво, слишком идеально. Мое сознание не в силах осмыслить это. Приходится разбирать все по кусочкам.

Дым от туманной машины вырывается из комнаты и проносится над моими ногами, а передо мной - настоящий хэллоуинский рай из моих снов.

Фиолетовый, зеленый и оранжевый цвета освещают разные части темной комнаты сквозь туман на полу. С одной стороны помещения появляются надгробия, между темными потолочными стропилами свисают летучие мыши и целые темные ветви. А с другой стороны - цепи, прикрепленные к стенам, распятия и кровь, стекающая со всех сторон.

И там, черная и сияющая во всей своей красе, кровать в форме огромного гроба.

Это комната для Хэллоуина из всех комнат для Хэллоуина! Профессиональная комната для дома с привидениями, в которой царит макабрический восторг. Это... за гранью.

Он меняет песню, и через динамики в комнате играет песня The Ghouls "Be True to Your Ghoul".

- Как ты...? - с трудом выдыхаю я.

- Знаешь, в этом городе очень легко найти много странного дерьма, - говорит он.

Я захожу в комнату и подхожу к надгробиям. Они каменные, или что-то очень близкое к этому. Они выглядят потрясающе реальными, скорее всего, со съемочной площадки. Вокруг них - поддельные части тел, некоторые скелетные, некоторые еще с кожей и кровью. Я поворачиваюсь, Гидеон смотрит на меня.

- Ты сделал это... для меня, - говорю я.

Он пожимает плечами.

- Это было весело. Ничего особенного.

Я поворачиваюсь и пытаюсь воспринять все это, пытаюсь воспринять его. Он удивил меня. Гидеон удивил меня.

- Тебе нравится? - говорит он.

Между нами туман, играет песня, и он такой массивный, что я поражена. Слезы застилают глаза. Но слов нет. Даже если для него это был маленький жест, даже если он просто хотел подготовить сцену для убийственного траха. Возможно, особенно тогда. Я ничего не могу сказать, чтобы передать свои чувства.

Я прыгаю на него и показываю, как мне это нравится.

Мы двигаемся друг за другом в тумане между могилами. Мы приковываем друг друга к стене под окровавленным распятием. Мы кусаем, тянем, хлещем, зажимаем, лижем, пожираем. Мы засовываем его банку, полную резиновых глазных яблок для Хэллоуина, во все отверстия, в которые они могут попасть. А когда он приносит яйца, сваренные всмятку, я выгибаю спину, когда он вводит одно из них в меня, когда он глотает желток, который вытекает. Изысканно, преданно. Часами... часами я ни о чем не думаю. Ни о чем, кроме этого тела, этой комнаты и всего, что мы можем сделать друг с другом. В этой комнате моей мечты.

, , , представляет собой нечто , .

В середине 1960-х гг. появились две тенденции, которые навсегда изменили мир и историю музыки для Хэллоуина: карикатурные фильмы о жуткиx монстрах и "хот-род" мелодии. и продюсер Гэри Ашер объединил их в своей студийной группе The Ghouls, вдохновившись успехом альбома Бобби "Бориса" Пикетта "Monster Mash", к этого . В 1964 году на лейбле "Capitol Records" вышел единственный альбом группы "Dracula's Deuce", сочетавший в себе опыт опытных лос-анджелесских сессионщиков и сильное влияние монстромании. Лучшая песня на альбоме - "Be True to Your Ghoul", та самая, которую Гидеон включил, когда мы занимались сексом под фальшивым туманным ночным небом и нанизанными на струны летучими мышами. Припев: Rah, rah, rah, rah, hiss, boom, slash! - в то как Рик Бернс поет о своем упыре Сьюзи, ужасе кладбища.

Это, пожалуй, моя самая любимая песня.

Песня играет в моей голове, остается со мной, когда я меняю бабушке простыни, когда я встречаю детей под присмотром Андрэ, когда я трахаю Гидеона в туннелях под ареной, в туннелях под парком, в туннелях, проходящих через Зал звукозаписи в центре города. Когда я меняю катетер своей бабушке и мою ее губкой. Когда Кейт появляется в Интернете под руку с Дереком на красных ковровых дорожках, когда она наблюдает за мной боковым зрением на работе, когда на ее коже появляются все новые синяки во все новых местах. Когда я смываю с тела моей бабушки и переворачиваю ее, чтобы у нее не образовались пролежни. Пока мы с Гидеоном трахаемся с Ирен, стриптизершей из "Бэбс", и Аароном, барменом из "Пещеры "Кингз", и четырьмя фанатами Гидеона, а может, пятью или шестью.

Город взрывается тыквами, пауками, паутиной. Туристы приходят ко мне домой, чтобы сфотографироваться с моими украшениями. Парк начинает превращаться в райский уголок на Хэллоуин. Каждый парк развлечений, каждый крытый и открытый торговый центр, каждый пригородный район. Ветра и пожары еще не наступили, но ночи наступают раньше, задерживаются чуть дольше. Я разоблачаю в Интернете двух педофилов и одного инцела, и подставляю двух людей, которые совершенно ни в чем не виноваты. Кот Лестер прекрасно выздоравливает.

И вот до Хэллоуина остается всего неделя.

Rah, rah, rah, rah, hiss, boom, slash!

- Ну и что ты теперь думаешь? - спрашиваю я Гидеона, когда мы бок о бок прогуливаемся среди надгробий и туристов по кладбищу "Голливуд Форевер".

День соблазнительно клонится к вечеру, набухшие синяками сумеречные облака управляют нами не хуже, чем отработанная актрисой улыбка, диктуя непередаваемое бессмертное настроение. Гидеон одет в свитер и джинсы, на расстегивание которых, как я знаю, уходит примерно три четверти секунды, и от него пахнет душем, хоккейным катком и водой из туманной машины. Я досконально знаю движения его плеч и локтей, бедер и коленей. Жесткий изгиб его бедер и точная мера каждой руки. Удивительно, что я могла смотреть на его руки, не представляя, как они могут проникать в меня (и с помощью каких предметов). Мое тело пульсирует рядом с ним, пульсирует. Что-то животное, не одомашненное. Я чувствую... присутствие. Здесь.

Мы проходим мимо толпы туристов, окруживших участок ДеМилля[18], которые фотографируются, наслаждаясь, хотя бы в этот раз, неподвластным времени великолепием этого города, наслаждаясь его вкусом, чтобы, возвращаясь к повседневной суете, они могли вспомнить тот единственный раз, когда они на мгновение соприкоснулись с истинным величием, раз в жизни смертного.

- Что я думаю о чем? - спрашивает Гидеон, его звучит как ,

, , с , а и от исходит .

Мы идем, и я не отвечаю ему, потому что мы оба знаем, о чем я спрашиваю. Он понимает, что я имела в виду единственное, что переживет нас всех, то, что поддерживает нас даже сейчас. Если бы я взяла его за руку и потянула к одному из мавзолеев, он трахал бы меня, прижав к стене, до тех пор, пока я не забыла бы обо всем на свете, пока у меня не заныли бы лопатки, а на поверхности камня не остались бы клетки кожи и кровь, как единственный признак нашего мимолетного присутствия. Как моя жертва и дань уважения за территориальные притязания.

Он останавливается, возможно, у него та же мысль, что и у меня, и я продолжаю идти вперед, пока он не ловит меня за запястье и не притягивает к себе. Я медленно наклоняю голову, смотрю ему в лицо. И в этот момент последние лучи солнца уходят с нашей сцены. Сразу же загораются кладбищенские фонари, на мгновение освещая Гидеона так, что я вижу перед собой только его силуэт. Его черты не видны, пальмы и надгробия очерчены позади него. Онo нависает над ним и над нами. Гидеон, я и все мертвые. "Голливуд Форевер". Он втягивает нас обоих в тень.

Наши глаза привыкают к окружающей темноте, отбрасываемой большим монументом, возвышающимся над нами, хранящим кости и воспоминания, к которым мы никогда не получим доступа. Теперь надо мной материализуется его лицо. Полные улыбающиеся губы и острые зубы, некоторые фальшивые, все функциональные. Вокруг нас расселись вороны, и кладбище забывает все следы дня. Туристы, пришедшие на ночное мероприятие, просачиваются сюда, но мы здесь от них скрыты.

Быстрее, чем я успеваю уследить, Гидеон хватает меня за затылок и сильно притягивает к себе. Я резко вдыхаю. Он такой сильный - даже сейчас это шокирует. Если бы я попыталась бороться с ним, попыталась бы вырваться, я бы не смогла. Он одолеет меня. Это страшно и захватывающе, и я чувствую, как его сердце ровно бьется о мою грудь. Я чувствую, как моя кровь пульсирует в горле. В этот миг я не имею никакой власти. У меня нет ответственности. Я существую только по отношению к этому более сильному существу, и я полностью в его власти. Эта мысль...

Он отступает назад и впивается зубами в мое горло. Я вздрагиваю в ночи и наклоняюсь так, что они почти протыкают его, полностью представляя ему свою плоть. Он вдыхает рык и говорит мне прямо в ухо:

- Я люблю этот город, Мэйв.

Его дыхание греет мою кожу, пальцы глубоко зарываются в мои волосы, натягивая их так, что становится больно. Еще одна дрожь, более сильная, пробирает меня до костей и затрагивает древнюю часть меня.

Гидеон. Теперь он понимает. Он наконец-то видит.

Скоро на главной лужайке начнется фильм ужасов с проектора. После этого мы сможем занять свое место среди могил и кинозрителей. подчиняюсь

- Мне все здесь нравится.

У нас с Кейт есть традиция делать совместные покупки в -, поскольку ей всегда нужна новая одежда для свиданий, прослушиваний или просто для повседневной жизни. Кроме работы, это первый раз, когда она смогла вписать меня в свой график между переговорами по контракту, примерками и, естественно, длительными и в основном поздними встречами с Дереком. Мне нужно купить новые простыни, потому что я не успеваю менять бабушкины достаточно быстро.

Мы стоим на верхнем этаже рядом с магазином дизайнерских сумок, и Кейт осматривает других покупателей как бы с высоты, уже примеряя на себя новую роль женщины, которую узнают в таком месте. Возможно, она даже не придет, это сделает ее помощник. Она разминает эту будущую личность, как только что открытую мышцу, пробуя ее в этом взгляде, в этом наклоне головы. С этим осторожным шагом по проходу между вешалками с одеждой. Так же, как я делаю это с мизантропами. Все мы постоянно формируем и лепим себя.

В последнюю неделю или около того, ее то и дело мучили головные боли, и она забывала разговоры, которые мы вели по телефону ночью. Она была озабочена и, возможно, немного более рассеянна, чем обычно. Провалы в памяти, отстраненный взгляд.

- Кейт, - говорю я, - все в порядке?

- Что ты имеешь в виду? - oна вскидывает голову, как будто только что поняла, что я здесь.

- Я имею в виду, - говорю я, - ты же знаешь, я видела синяки. Ты теряешь сознание. Это Дерек?

Она на мгновение замирает, а затем откидывает волосы на плечо.

- Как Таллула? - спрашивает она.

Она никогда не спрашивает об этом, знает, что это не тот вопрос, на который я могу ответить. Это жестоко с ее стороны спрашивать, и она это знает. Мы останавливаемся между специализированным магазином нижнего белья и веганским безглютеновым мексиканским рестораном. Над нами висят искусственные пауки.

Я не знаю, что сказать, поэтому поворачиваюсь и захожу в магазин нижнего белья. Я открываю рот, чтобы сказать ей, что с моей бабушкой все в порядке, а может быть, и чтобы затронуть тему Дерека, но вместо этого у меня вырывается:

- Ты когда-нибудь видела то видео, где Майкл Джексон ходит за продуктами?

Она скорчила гримасу, не уверенная, что позволит мне сменить тему, хотя сама только что сделала то же самое.

- Да, я помню его, - говорит она. - Это было так грустно.

.

- Правда? - говорю я.

- Да. Я имею в виду, что его друзья организовали это мероприятие, так что у него были друзья. Но, на самом деле, он был так одинок. Вероятно, он нанимал этих людей. Думаю, что это действительно расстраивает.

Я не думала об этом в таком ключе, но сама идея и ее непринужденная манера излагать ее заставили меня почувствовать себя раздраженной и защищенной. Это не может быть правильным. Этого не может быть.

- Ты можешь стать знаменитой, как он, - говорю я.

- Мэйв, ты сравниваешь меня с Майклом Джексоном? - oна говорит это с издевкой, закатив глаза, и я слегка улыбаюсь.

- Ну, я имею в виду, просто у вас такие похожие интересы.

Она ударяется своим плечом о мое и говорит:

- Прекрати.

Она шутит, но под ее словами все равно скрывается какое-то настроение. Они с Гидеоном оба такие меркантильные, оба иногда задумчивые. Мы выходим из магазина и подходим к эскалатору. Прежде чем ступить на него, она кладет свою руку на мою.

Краем глаза я вижу, как за мной наблюдает девушка. Примерно моего возраста, одета в черное. Я поворачиваюсь, и она скрывается за колонной, а затем быстро заходит в магазин товаров для дома. У меня по рукам бегут мурашки.

- Кейт, ты видела...

- Эй, - перебивает она. - Я знаю, что была занята своей карьерой и всем остальным. Но... я знаю, что с Таллулой тяжело. Мне жаль, что она больна. Мне жаль, что ты справляешься с этим в одиночку.

И вот так мы вернулись. Моя подругa здесь, и я не одна. Потому что у меня есть она. В голову закрадывается мысль, что, возможно, у меня есть и Гидеон. Это беспокоит меня, сбивает с толку. Я сплю с Гидеоном. Я сплю со многими людьми. Я откладываю эту мысль в сторону, чтобы разобраться с ней позже. Так же как и с Кейт и Дереком. И почему-то я чувствую, что хочу снова увидеть ту девушку, ту, что в магазине товаров для дома, но она не появляется, и я качаю головой. Я вся в раздумьях.

- Мэйв, - говорит Кейт, - ты и Гидеон...

Как будто она прочитала мои мысли. Она пожевала губу, нахмурив брови.

Я прочищаю горло.

- Да?

Ее глаза ищут мое лицо, и я чувствую то, что я то и дело чувствовала в отношениях с Кейт на протяжении всех наших отношений. Мое сердце замирает в груди. Единственный момент, вызывающий ужас. То, от чего я не могу прийти в себя, о чем я каждый день молюсь и на что отчаянно надеюсь, что это не повторится.

в cы .

Мы общались, проводили время вместе в тот начальный отпускной сезон работы в парке. Это было логично, нам все равно приходилось работать вместе каждый день, и ей, похоже, нравилось быть рядом со мной. Моя бабушка всю жизнь проводила дни в одиночестве и настаивала на том, чтобы я всегда была чем-то занята. Один из главных уроков Таллулы Флай: Hикогда не прекращай двигаться, заполняй свое время, и заполняй его с умом. Если не можешь заполнить его с умом, заполни его изысканно. Хотя, собственно, какая разница? Она требовала, чтобы мы жили независимо друг от друга, чтобы мы делили пространство и жизнь, но при этом блуждали сами по себе. Меня это вполне устраивало. Мне всегда нравилось жить в одиночестве. Но была еще Кейт, и, наверное, мне нравилось с ней встречаться. Она была немного поверхностной, мелочной в том смысле, который я находила слегка неприятным, но ничто в ней не вызывало у меня отвращения. Ничто не вызывало у меня желания отдалиться или уничтожить ее.

Однажды мы выпивали, и она спросила, чем еще можно заняться в городе. Она была подавлена после очередного неудачного прослушивания, ей уже несколько кастинг-директоров сказали, что она слишком стара для тех ролей, на которые она пробовалась, тех ролей, которые она хотела. Тренировки в меховом костюме были изнурительными, и Кейт не питала такой любви к парку, как я, поэтому ее мало что поддерживало там, кроме моей компании. Ей нужно было что-то новое. Я сказала, что знаю подходящее место.

В этом мире нет ничего лучше, чем наблюдать за смертоносной древней cмолой, бурлящей из невидимых глубин, когда машины проносятся мимо по бульвару Уилшир. Я люблю cные ямы. Я люблю музей. Я люблю само вещество. Cу. Ямы. Мы начали с музея. Мы прошлись по экспонатам, по возвышающимся над нами останкам чудовищ, которые правили этой землей в ледниковый период. Каждый из них на робких или уверенных лапах забирался в воду, чтобы напиться, только для того, чтобы мгновенно и надолго увязнуть в зыбучих песках смолы и умереть с голоду в том самом месте, куда они пришли за пропитанием. Более тридцати пяти целых мамонтов, триста бизонов, двести пятьдесят лошадей. Но травоядные составляют лишь малую часть этого количества. Смоляные ямы, которые даже сейчас бурлят вокруг Хэнкок-Парка и внутри него, ловушки для туристов и музеи - все они полны хищников.

- Ну, ты не шутила, Мэйв. Это просто потрясающе.

Кейт стояла под колумбийским мамонтом, откинув голову назад, чтобы полюбоваться его бивнями, возвышавшимися над ней в воздухе. На на бретельках . Каждый наряд всегда был рассчитан на то, чтобы привлекать внимание. В этом смысле она была идеальным дополнением ко мне. Взгляды всегда были притянуты к Кейт, и я могла ускользнуть в тень. Мужчина повернулся и, следуя за своей девушкой к скелетам птиц, выразил ей свое восхищение.

- Это все еще активные раскопки, - сказала я. - Они постоянно находят новые кости.

- Это... на самом деле, довольно странно. То есть, я, конечно, слышала об этом месте, но... дико.

Я слегка улыбнулась. В конце концов, "дикое" - не самое плохое слово для этого места.

Мы продолжали экскурсию, а зеленоватый свет от банановых деревьев, пальм и папоротников в атриуме танцевал над экспонатами, одаривая всех нас своим блеском.

Мы читали о кондорах и аборигенах, которые жили здесь раньше. О вымерших хищных птицах и пернатых охотниках. А потом мы подошли к самому интересному. Той части, к которой я часто возвращаюсь сама и которая привлекает многих посетителей музея.

- Вау, - вздохнула Кейт.

Такая же реакция была и у меня, когда я впервые увидела это место, хотя я не уверена, что произнесла это вслух. Даже сейчас я испытываю благоговение перед этим экспонатом, перед его огромными размерами, точностью исполнения. Зубами.

Стена. Захватывающее, незабываемое зрелище. Оранжево-желтое сияние, освещающее жемчужину музейной коллекции: четыреста нетронутых, совершенно целых черепов диких волков.

Через стену, на расстоянии примерно в один трупный рост, расположена диорама со скульптурными воссозданиями диких волков, рычащих и остервенело общающихся друг с другом. Чтобы заманить бесчисленных хищников в эти смертоносные водоемы, достаточно было одного застрявшего и голодного мамонта, одной слабой или мертвой твари, уже попавшей в ловушку. Это был слишком заманчивый жребий для хищника, чтобы упустить возможность схватить нечто гораздо большее, чем он сам, столько мяса для захвата. В ямах было найдено более двух тысяч саблезубых кошек, но они уступают волкам. На стене, которой любовалась Кейт, прислонившись спиной к информационному дисплею диорамы, хранится лишь малая их часть. На сегодняшний день их найдено более четырех тысяч. Когда-то эта земля кишмя кишела волками. Все эти древние хищники, и почти все они теперь вымерли. Их привлекло сюда обещание крови, а затем они навсегда оказались в ловушке.

- В первую неделю моего пребывания здесь я ходила в заповедник в горах, где можно гулять с волками и гладить их, - сказала Кейт, не отрывая глаз от стены с черепами. - Я поехала с одной супер-пронзительной девушкой, с которой познакомилась через своего агента, пытавшегося подружить нас, актрис, и создать сообщество, и бла-бла-бла, я думаю, одна из девушек, которых он снимал, покончила с собой в прошлом году... Ну, ты понимаешь... Это так раздражает, кстати. Этот голос, я просто не могла его терпеть. Будет чудом, если она когда-нибудь выступит на концерте, где не будет играть пятилетнюю девочку или психически больного человека. В любом случае, это место было настоящей ловушкой для Инсты, но я имею в виду, что это были волки. Так что... на самом деле это довольно круто. Но эти - намного больше. Боже, я бы хотел увидеть их живыми. Можешь представить, как ты дотрагиваешься до их челюстей?

Я вместе с ней любовалась стеной, всеми глазницами, костями морды и зубами, только здесь, перед нами.

- Это было бы великолепно, - сказала я.

- А сейчас их просто нет.

Я кивнула, во мне шевельнулось какое-то чувство.

- Семьдесят процентов видов здесь вымерли в конце ледникового периода.

Я не была уверена в цифре, которую бросила, но это не имело значения. Суть истории была в этом. Люди так часто зацикливаются на фактах, на правдоподобии или деталях. Но каждый день в этой жизни мы рассказываем друг другу и самим себе истории. И мы можем сделать их хорошими.

- Ушли навсегда, - сказала я.

- Кроме костей.

- Да. Кроме костей.

Здесь многое сделали жара и климат, а остальное сделал человек. Потому что люди понимали смолу, использовали ее для укрепления своих лодок, охотились на гигантских мамонтов, чтобы накормить бесчисленные рты, выживали, несмотря на хрупкость своих тел, благодаря разуму, которым они обладали. Уже тогда было предначертано, что эта земля будет сформирована видением человека. Лос-Анджелесу суждено было стать именно таким, каким он был. Фантазией человека для его удовольствия. Его фантазии для удовольствия человека. Даже когда большая часть этого континента была покрыта льдом.

- Итак, самая страшная смерть в истории? - сказала Кейт. - Просто застрять там и ждать смерти?

Я обдумала ее слова и наклонила голову. Я повернулась к ней, стена была за моей спиной, и сказала:

- Нет, если волки придут быстро.

Я не знаю, что было на моем лице, что я сделала или что она увидела. Но когда она открыла рот, чтобы ответить, ее взгляд остановился на мне, и она замерла. Оранжевый свет от стены с черепом отразился на ее лице, и она посмотрела на меня, как будто увидела впервые. Она посмотрела на мертвецов позади меня, а затем снова на меня. И цвет исчез с ее кожи.

У нее было такое выражение. Страх, понимание, растерянность, может быть, узнавание. Я думала об этом снова и снова, но так и не смогла понять. Я сама не могу этого понять. Но в тот момент я подумала: Нет, она не может. Но, может быть... Да. Она может. Она видит. Она может видеть? Это было опасно для нас обеих, если бы она могла. . Я видела это, и мы обе знали. Это было нарушение, спасательный круг, зонд, толкающий куда-то в нежное и защищенное, мясистое и уязвимое место. Я ненавидела это. Я хотела большего. Я была потрясена и растеряна, а может быть, и напугана. Когда это случилось с Таллулой, все было иначе. Мы с Кейт были не похожи. Я знала это уже тогда. Но каким-то образом, словно ей дали на мгновение линзы, чтобы проникнуть сквозь завесу, отделяющую меня от других людей, она увидела меня.

Она медленно моргнула и отвела глаза. Я наблюдала за тем, как вращаются ее мысли, как она обдумывает свой следующий шаг, не отрывая от меня взгляда. Она боялась. Это была поза животного. Она решала, бежать ей или нет. участился. Увидеть что-то, чего не должно было быть, что-то, чему суждено было остаться скрытым навсегда. Как она увидела?

Через мгновение она покачала головой, сделала дразнящее лицо и сказала:

- Мне обещали, что я увижу киску.

Она быстро улыбнулась мне и направилась к североамериканскому льву и саблезубым кошкам. Я не знала, что делать, и пошла следом.

Когда мы закончили осмотр экспозиции, она продолжала вести себя так, как будто этого вообще не было. И я подумала, не привиделось ли мне все это. Но потом наступили миллисекунды напряжения, Кейт держала свое тело на полшага дальше от моего, чем обычно. Она держала себя чуть настороже.

На улице была открыта лучшая скамейка, чтобы мы могли посидеть и полюбоваться смоляной ямой на озере. Кейт играла убедительно, и если бы я не знала ее лучше, я бы подумала, что действительно все это выдумала. Она сплетничала о работе, об одном из меховых персонажей, о том, как нашла в Инсте аккаунт Белоснежки с Рейки и поющими чашами, и как ей не терпится мне его показать. Мы подошли к скамейке, и из ямы вырвался новый пузырь черного газа. Это было прекрасно. Я наблюдала за ним через ограждение, защищенное от людей, рассматривала скульптуру матери и детеныша мамонта, застрявших и умирающих от голода в грязи, и прижималась к ним, чтобы хоть как-то успокоиться, продолжая наблюдать за Кейт.

Ее голос прервался. И я поняла. Это был тот самый момент. Она увидела меня, увидела что-то, что ее ужаснуло или вызвало отвращение, и все это должно было закончиться. У нее ничего не было на меня, не совсем, но если бы она знала, что бы это значило? Как минимум, то, что мы больше не можем быть друзьями, или...

Но ее глаза были не на мне. Не на мамонтах и не на смоле. Они были устремлены на одно здание, суровое и внушительное рядом с парком. Сбоку напечатаны крупные буквы, которые все здесь слышали столько же раз, сколько слово "привет". SAG-AFTRA[20]. Она уставилась на них и вздохнула. Она заставила себя посмотреть. Держалась очень спокойно и слегка дрожала.

Затем она повернулась ко мне.

В ее глазах не было ничего, кроме остекленевшего, голодного отчаяния девушки, напуганной тем, что ее время может никогда не наступить. Если она и видела меня, то теперь это не имело значения. Потому что боги, которым поклонялась Кейт, были жестоки и вечны. Ее глаза и мысли были полностью поглощены, и так будет всегда. И я здесь совершенно ни при чем.

Вернувшись в Сенчури-Сити, я вспомнила об этом. Я убеждала себя, что мне привиделся этот момент, но потом это случилось, еще раз или два в течение нескольких лет. После этого я каждый раз наблюдала, как она сознательно решила забыть то, что видела. Заставляла себя забыть. Это одновременно самый великолепный, необходимый обмен, и в то же время душераздирающий. Но все же, чтобы он вообще произошел. В эти мгновения я могу поверить, что она видит кровь на моих руках, видит рукоятку булавы, зажатую в моих пальцах. Вот что делает Кейт такой особенной, такой жизненно важной. Как редко, как потрясающе и заманчиво встретить человека, который видит. Пусть даже на мгновение. Даже если она этого отчаянно не хочет.

Мы долго стоим у входа на эскалаторы, эта девушка, которая совсем не похожа на меня, но которую я люблю, как сестру, та, чья жизнь вот-вот отклонится, навсегда, - я знаю навсегда, - от моей собственной. К самым верхним эшелонам славы и великолепия. Наконец, к своей мечте.

Женщина подходит к эскалатору и говорит:

- Извините, - но мы не двигаемся с места.

Она обзывает нас "пездами" и маневрирует вокруг Кейт, чтобы зайти.

Ее слишком длинная юбка зацепилась за механизм. Она спотыкается и с силой бросается вперед, время от времени падая с металлических ступенек, ее волосы зацепились. Крик. Кровь. Люди подходят снизу и останавливаются, чтобы засвидетельствовать это. Охранник стоит, онемев от изумления, прежде чем вызвать медицинскую помощь. Люди кричат.

После долгой минуты Кейт поворачивается ко мне и прислоняется своим плечом к моему, всего один раз. Она говорит:

- Я думаю, мы можем найти простыни внизу.

Мы с Кейт попрощались, она пошла навестить Дерека, а я зашла в маленький книжный магазин за большим книжным магазином на Стрипе, чтобы купить редкое первое издание "Бойцовского клуба". Я уже выхожу из магазина, когда вижу девушку моего возраста, одетую в неброскую черную одежду, и замираю. Это та самая девушка из -. Та самая, что для дома , как мне теперь кажется, следит за мной, как бы безумно это ни звучало. У нее более темные волосы, чем у меня, и она задерживается возле виноградных лоз в ограде между "Планеты суши" и музыкальной студией "Зеленая летающая тарелка". не .

Когда до меня остается метров двадцать, она медленно поворачивается ко мне лицом и улыбается улыбкой Пеннивайза. Она симпатичная, возможно, даже моложе, чем я думала раньше. Долгое время мы не двигаемся, а потом она поворачивается и уходит.

себе , с , стояла , что то, , как , .

Ужас висит в воздухе, а шаги девушки стучат по тротуару. Она бежит. Убегает от меня. Мне кажется, я слышу ее смех.

Там кукла. В лианах. Новая.

Я отпрыгиваю от нее, непроизвольно издавая звук, о котором не подозревала. Новая кукла, еще одна, с двумя головами и телом обезьяны, с кровью в зубах. Меня трясет, я едва дышу, но заставляю себя повернуться и посмотреть на девушку. Это сделала она. Она создала этих мерзостей и впустила их в мою жизнь.

Я ругаюсь и бегу.

Я бегу за этой девушкой, которая проникла в мое царство. За этой ужасающей девушкой. Я бегу и бегу, пока не задыхаюсь и не потею, а на глаза не наворачиваются слезы.

Я бегу, пока мои ноги не перестают двигаться, и я вынуждена уступить, признаться себе, что я потеряла ее.

Но я видел ее. Я нашла ее. Она реальна, и я не сошла с ума. Эта мысль не приносит того утешения, на которое я рассчитывала.

Меня трясло всю дорогу домой, я пробежала несколько кварталов дальше, чем когда-либо ходила. Звонит телефон, и я не могу ни с кем и ни o чем разговаривать. Я ставлю одну ногу перед другой и думаю о "Подпольном человекe". Я думаю о Жорже Батае, которого заставили сидеть и смотреть, как его отец мочится в банку, снова и снова.

Снова звонит телефон. Я лезу в сумку. Возможно, это Кейт, и у нее появилось больше свободного времени, или она хочет зайти ко мне и поесть на вынос. Минута нормальной жизни, уверенность в том, что все, что я люблю, не вырвано из моей жизни.

Но это не Кейт.

Это ГОРЯЧИЙ БРАТ КЕЙТ.

Я отвечаю.

- Мне нужно надраться, - говорю я, входя в дом Гидеона, и он поднимает бровь, но достает бутылку виски, когда мы спускаемся вниз.

Мы выпиваем всю бутылку. Открываем еще одну.

Мы трахаемся в комнате Хэллоуинa, и он чувствует, что я не хочу говорить, что внутри меня бьются силы, которые настолько сильны, что я предпочла бы никогда больше не говорить. Но, к великому сожалению, он снова заставляет меня забыть. Он заставляет меня чувствовать... меньше. И больше. Гораздо больше.

Через некоторое время, измученные, потные и запыхавшиеся, мы лежим бок о бок в гробу на красном шелке изнутри, верхняя часть которого частично закрыта над нами.

- Эта комната потрясающая, - говорю я, выглядывая через отверстие.

- Мне было весело ее делать. Мне нравится декорировать.

- Невероятное хобби.

- У меня много хобби, которые могут тебя удивить.

- А есть ли среди них те, что связаны с использованием вон того колеса?

Гидеон принес еще игрушек, и это правда, что некоторые части моего тела готовы к большему, но в основном я устала, и я думаю, что он тоже. Он тихонько смеется, и я задвигаю гроб до упора. Я поворачиваюсь, позволяя себе поблажку - прислониться к нему. Как будто темнота может стереть эту близость с лица земли. Нам всегда позволено большее вдали от сурового взгляда света. И мне это нужно. Мне... нравится с ним.

- Твоя татуировка, - говорит он, проводя большим пальцем по коже над бедренной костью, хотя я знаю, что сейчас он ее не видит. - Муха...

- М-м-м, - говорю я.

- за , во внимание , что , о думаешь - .

Я удивлена этим. Это задевает нервы, которые я не хотела бы сейчас трогать, но, возможно, он прав, хотя бы отчасти. Это не должно заставлять меня чувствовать печаль так глубоко, как я ее чувствую. Я прочищаю горло.

- Она... - я запнулась. - Она была хорошим другом.

так и

Он издает звук, который, как я понимаю, означает, что он в этом не уверен. Я не хочу спорить об этом сейчас. Я вообще не хочу с ним спорить. Возможно, это более чем что-либо новое. Я просто хочу быть здесь. Чувствовать это. Забыть, хотя бы на несколько секунд, обо всем остальном.

- Твоя татуха? - говорю я, протягивая руку, чтобы коснуться места на его боку.

- Мой друг. Джаред. Кейт сказала, что рассказывала тебе о нем?

- Как он умер? - спрашиваю я.

Гидеон делает паузу, дышит.

- Он упал, а может, прыгнул с моста. Этого так и не выяснили. С этого моста прыгало много детей. Но он был один, когда его нашли. Он ударился головой о камень.

- Мне жаль, - говорю я и понимаю, что говорю серьезно.

- Ты этого не делала.

- Вы были очень близки?

- Настолько близки, насколько это вообще возможно, - говорит он, и в этих словах звучит боль десятилетий. - В конце концов, у нас ничего не получилось. Он... не подходил Кейт. И с ним она была совсем другой. Я смирился с тем, как она ведет себя с мужчинами, но на это потребовалось время. И я не имею в виду странные сексуальные штучки в стиле брата-защитника. Просто... она принижает себя. И на это тяжело смотреть. В общем, мы с Джаредом были в плохом положении, сильно поссорились в ту же ночь, когда он умер, и я... жалею об этом. Он играл в хоккей. Я никогда... Я думал, что стану кем-то другим в жизни, не знаю. Но он умер, и я хотел снова почувствовать его рядом. Я хотел, как бы извиниться, чем мог, за то, что у нас все так получилось. Поэтому я начал играть. И... я никогда бы не подумал... но вот я здесь.

Жизнь и весь ее выбор и отсутствие выбора то толкают нас вперед, то удерживают на месте. Я хочу вечно лежать здесь в темноте, в подвешенном состоянии, вне времени. Я хочу перестать желать многого, чего у меня нет. Чтобы все перестало двигаться вперед и вращаться от меня с таким жестоким безразличием.

- Мы оба здесь, - говорю я.

Я просто хочу этого.

Мы лежим вместе в темноте, , исходящем , . Это нечто, распространяющееся во мне, заставляющее меня забыться, успокаивающее волка и интригующее обезьяну. Этот человек, способный привести меня в это тело и удержать здесь. Наверное... Он мне нравится. Мне нравится быть с ним. Его тепло вокруг меня и эти стены, наполненные тем, что я люблю. Эта комната, которую он заполнил для меня.

Когда он снова заговорил, мне пришлось моргнуть и вдохнуть, чтобы перефокусироваться. Должно быть, я погрузилась в сон или что-то близкое к нему. Я прижалась к нему всем телом. Это так не похоже на меня, и все же я не отстраняюсь. Если я пошевелюсь, то все снова станет реальным. Если я смогу сделать паузу и свести все к этому, то, возможно, ничего не произошло. Может быть, я не потеряю Кейт, бабушку или что-то еще.

- Ты не Джек, Мэйв, - говорит он.

- Хм? - спрашиваю я, не двигаясь с места и думая, что, возможно, эти слова мне приснились.

- Ты не обязана быть Джеком с Фонарем, если не хочешь.

Я полностью открываю глаза и смотрю на его грудь в темноте, на его слабый силуэт, на его слова.

- Если я Джек, то ты, что, Дьявол? - говорю я.

В его словах я слышу улыбку.

- Я имею в виду, что у Дьявола есть влияние и репутация, но Джек действительно коварен. Кажется, это подходит.

Я обдумываю его слова. Я прижимаюсь лбом к его груди.

- Какова же тогда альтернатива? При таком раскладе, если я не Джек, то кто же я? - говорю я.

- Наверное, я имею в виду, что если ты Джек, то история не обязательно должна развиваться таким образом. Может быть, Джеку не нужно просить Дьявола дать последнее обещание. Может быть, Джек просто поймет, что его судьба с Дьяволом лучше, чем вечно скитаться по земле в одиночестве и пьянстве.

- Значит, Джек должен сдаться и позволить Дьяволу мучить его в вечном адском огне? - говорю я.

- Ну, мы оба знаем, что ты любишь немного помучиться, - oн находит и быстро покусывает мое ухо, отчего по моему телу пробегают мурашки. Волк поднимает голову. Он продолжает, гул его голоса отражается от его кожи, проникая в мой череп. Ровный ритм его пульса. - Я просто хочу сказать, что жизнь - это пытка, и загробная жизнь, наверное, тоже, если она есть. А может, и нет. Но найти... родственную душу во всем этом... Я не знаю. Не думаю, что это случается так уж часто. Джек был дураком, что не увидел этого, когда даже Дьявол увидел.

Я отстраняюсь и пытаюсь разглядеть его лицо. Через мгновение я говорю:

- Я думаю, что это немного натянуто с точки зрения...

- Эй... - говорит он, протягивает руку и обнимает меня, запустив свою большую ладонь в мои волосы.

В темноте я могу различить его глаза, или то место, где они должны быть. Он серьезен. . По причине .

- Я просто говорю, - говорит Гидеон. - Ты не одна, Мэйв.

Волк скулит, обезьяна наклоняет голову. То чувство, которое не ярость, не ужас и лишь отчасти состоит из печали, пульсирует во мне, бурлит в животе и поднимается к груди. Это что-то новое, другая боль.

Ты не одинока.

Может быть, это алкоголь, или темнота, или мое отчаяние забыть девочку, кукол, бабушку и все, что разворачивается в моей прежде контролируемой жизни. Но здесь, в этом гробу, с этим человеком, я думаю...

Только на этот миг я позволяю себе поверить ему.

Я проснулась в полуоткрытом гробу и с запиской:

На следующий день я прихожу на работу на час раньше, готовая проглотить свою гордость и есть дерьмо для Лиз, пока она не простит мой проступок. Когда я прихожу, Золушка стоит в моем платье, властно потягивая кофе, как будто собирается устроить бал в комнате отдыха.

- О, привет, - говорит она.

- Слышала, ты вчера меня подменила. Спасибо, - говорю я. - А теперь убирайся из моего костюма, ты, чумная сука с карбункулами.

- Я не подменяла, - говорит она. - Ой. Ой! Я не должна была ничего говорить. Ну ладно...

Она пожимает плечами и улыбается за своей кружкой "Let It Snow".

Прежде чем я успеваю спросить или сказать что-то еще, входят Андрэ и Лиз, невыносимо улыбаясь, Андрэ несет большой пакет с пончиками "Рэнди", а Лиз - два кофе. Они видят меня в один и тот же момент, и выражение лиц каждого из них меняется. Андрэ помрачнел, а Лиз засияла. Мой желудок опускается.

- Мэйв. Привет, - говорит Андрэ. - Не моглa бы ты оставить нас на минутку?

Он говорит это Золушке, которая комично надувается, затем поворачивается и идет к раздевалке, в последний момент поворачиваясь ко мне со скупой улыбкой.

- Мэйв, - говорит мне Андрэ, а затем делает длинный выдох. - Мы должны тебя уволить.

- Я... - я попадаю в другое царство. Я качаюсь на ногах. Вот так. Он сказал это именно так. Я нахожу слова, я думаю. - Потому что я пропустила смену? Я думалa, нам разрешено...

- Пропуск смены был последней каплей, но нам все равно пришлось бы тебя уволить, - говорит он.

- Почему? - выдавливаю я.

- Ну...

- Боже мой! - вклинилась Лиз. - Нет, нет, ПОЖАЛУЙСТА, позвольте мне показать ей видео. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Она не дожидается ответа Андрэ, который звучит следующим образом:

- Лиз, давай не будем этого делать. Я не думаю, что нам нужно...

- Она сделала свой выбор, - говорит Лиз.

Она открывает видео на своем телефоне и поворачивает его так, чтобы я могла видеть. Это мы с Гидеоном трахаемся у стены в туннелях для сотрудников, снятые на телефон. Это, несомненно, я. Лиз держит его слишком долго, убеждаясь, что я все вижу, что она все поняла. Затем она разворачивает экран к себе и любуется им еще мгновение, после чего убирает его в карман и наклоняется к Андрэ, чтобы поцеловать его в щеку.

- Правда, он такой милый, когда увольняет кого-то? - говорит она мне.

Она - новая Лиз. Я никогда не видела ее такой, такой радостной. Победоносной, самодовольной до невозможности. А где же невыносимые вздохи?

Я впитываю это. Я подозреваю, что это новое романтическое развитие - то, о чем говорила Кейт. Я попала в чужую реальность. Но вот Лиз торжествует, а я стою на коленях.

- Полагаю, вы двое нашли способ обойти корпоративные процедуры? - говорю я, и в моем голосе звучит отвращение к поражению.

Кейт входит в комнату отдыха и рассматривает нас всех, стоящих здесь. Она снимает наушник с одного уха.

Лиз еще больше наклоняется к Андрэ и не обращает внимания на Кейт.

- Меня повысили, - говорит она, растягивая это слово, словно для детского понимания. - Это значит, что мы с Андрэ равны в компании. А это значит, что нет никаких правил, запрещающих это. Я хотела поблагодарить вас двоих, - теперь она признала Кейт. - Если бы вы не указали мне на то, как привлекателен Андрэ, я не уверена, что позволила бы себе такие... пошлые мысли.

Слово "пошлые" все еще не кажется настоящим в ее устах, и, похоже, она тоже это понимает. Ее лицо заливается краской.

- О Боже, кажется, мне плохо, - говорит Кейт. - На самом деле.

- Подожди, - говорю я. - Так... ты следила за мной? В туннелях, только чтобы снять это видео? Это было в два часа ночи, мы были одни там.

- О, и это делает это нормальным? - говорит Лиз.

- Я просто спрашиваю. Ты следила за мной в два часа ночи, чтобы снять это, чтобы меня уволили?

Девушка, которая следила за мной вместе с Кейт, и на Стрипе. Лиз следила за мной. Но это не могла быть Лиз, с этими куклами. То есть, я знаю, что это была не Лиз, потому что я видела эту девушку, и она совсем на нее не похожа. Лиз сняла это видео, и я схожу с ума. Я теряю работу. Мою работу, которую я люблю больше всего на свете, которая не связана с моей бабушкой или Кейт. Мою идеальную прекрасную работу.

Лиз на секунду смущается, а затем вновь обретает свой победный блеск.

- Я зашла, потому что кое-что забыла, нашла тебя там и сняла на камеру, потому что это совершенно незаконно и противоречит корпоративным правилам, - oна откидывает волосы за ухо.

- Что ты забыла, что тебе понадобилось в два часа ночи? - спрашиваю я.

Лиз смотрит на меня долгую минуту, а потом говорит:

- Это не я на суде. Я не нарушала никаких правил. Вопрос в том, что вы двое можете сказать в свое оправдание?

- Кейт ничего не делала, - говорю я.

- О, нет? Хм. Чем же ты был занят, Андрэ, до того, как получил эту работу?

Андрэ выдыхает через нос и потирает лоб.

- Я был... э-э... судебным адвокатом.

- Верно, - говорит Лиз, кивая. - Так что ты там говорил мне про обоснованные доказательства?

- Нам не нужно...

- Он сказал, что твоя маленькая флешка, Кейт, с этими мерзкими фотографиями всех этих детских штучек, которые ты держала надо мной все эти годы, говоря, что ты покажешься корпорации и скажешь, что я сделала эти фотографии в парке, и погубишь меня навсегда, он сказал, что они никогда не смогут доказать, что они мои. Так что ты ничего не имеешь на мeня. Абсолютно ничего. Ничего. Так что в следующий раз, когда ты подставишься, а так оно и будет, ты уйдешь, и я избавлюсь от вас обоих. Навсегда.

- Хорошо, - говорит Кейт. - Да... я так не могу. Я ухожу.

- Ты...? - говорит Андрэ.

- Да! - кричит Лиз и вскидывает руки вверх. - Черт, да!

- Кейт, не надо, - говорю я.

- Ты думаешь, я останусь ради этого дерьма? - говорит она, указывая на голубков. - Честное слово, я бы предпочла, чтобы мне скормили мои собственные мозги.

Она поворачивается к Лиз.

- В любом случае, я собиралась вскоре уволиться, потому что получила большую роль в большом фильме как настоящая актриса, так что соси, блядь, уродка в меховом костюме!

Кейт забегает в раздевалку и появляется в своем костюме. Она выхватывает пончик из рук Андрэ и размазывает его, весь в шоколаде, по всей передней части своего костюма принцессы.

- Вы видите? Ты видишь это неуважение? - говорит Лиз.

Она счастлива как никогда. Она в восторге, в самом прямом смысле этого слова, и хихикает, как ребенок.

Андрэ только грустно качает головой.

- Не нужно было этого делать.

Теперь я понимаю, что он надел мышиные уши. В нерабочее время и не по служебной необходимости. Он просто их надел. из- треска .

Кейт подходит к Лиз и засовывает порванную и измазанную пончиками ткань в ее выдающиеся сиськи. Она наклоняется к ней и говорит:

- Ты бы все равно в него не влезла.

Это первое, что заставило Лиз замолчать. Кейт идет к двери и поворачивается ко мне.

- Ты идешь?

Я киваю и, когда за ней закрывается дверь, говорю Андрэ и Лиз единственную правду, которую только могу придумать:

- Я люблю эту работу.

Это мольба и извинение, и я рассказываю о себе больше, чем когда-либо собиралась показать Лиз, но я здесь. Мы здесь.

- Ну, все не так уж плохо, - говорит она.

Она улыбается и откусывает пончик.

Снаружи Кейт прислонилась к стене здания, ее грудь вздымается и опускается. Она изображает беззаботность, но она взволнована. Она этого не ожидала. Я тоже не ожидала. На задней площадке вывешивают и раскладывают декорации для предстоящей ежегодной вечеринки в честь Хэллоуина. Это мое любимое событие в году в одном из двух моих любимых мест в мире.

- Украла у Лиз кофе, - говорит она. - Там одни сливки и сахар. Ебаная гадость.

- Кейт, - говорю я. - Мне очень жаль.

Она долго и пристально смотрит на меня, а потом наконец кивает.

- Я не могу представить себе целый день с Золушкой, - говорю я, прислонившись к стене рядом с ней.

- На нее набросился двухлетний ребенок, - отвечает она.

- Наверное, ей это понравилось.

- Ты была с Гидеоном? Поэтому ты не пришла? - спрашивает она.

В вопросе есть вес, но мы обходим эту тему стороной, и я не совсем понимаю, в чем дело.

После слишком долгой паузы я киваю один раз.

Она собирается что-то сказать, поэтому я говорю раньше, чем она.

- Я порвала с ним. Он слишком хорош для меня. Я знаю.

И правда этих слов, вырвавшихся из моих уст, ударяет меня сильнее, чем все оскорбления в мире. Я задыхаюсь и вынуждена прислониться спиной к лепнине здания, чтобы поддержать себя. Солнце падает на нас, не переставая.

Мои слова заставляют Кейт тоже приостановиться, и я чувствую, как она изучает мое лицо. Она снова открывает рот, но потом, похоже, решается.

- Хорошо, - это все, что она говорит.

И она наклоняется, чтобы прижаться своим плечом к моему.

Я сразу же чувствую, что она делает это в последний раз. Что в этот момент Кейт больше нет, и вместо нее осталось только воспоминание о том, как ее плечо прижалось к моему. Мимо нас, проскользнув мимо утренней охраны, проносится бродячая парковая кошка, ищущая грызунов. Это наш с Кейт последний момент в парке, возможно, навсегда.

Сердце бешено бьется в груди.

Я пытаюсь все это воспринять, запомнить, запечатлеть в своем мозгу навечно. Но я едва могу думать и видеть. Наш последний миг здесь.

Наш последний...

Кейт бросает кофе на пол и уходит.

Я каким-то образом добралась до дома.

Я стою в гостиной бабушки. Она умирает. Кот Лестер разорвал шесть рулонов туалетной бумаги и разбросал их по всему дому. Я потеряла единственную работу, которую любила, и теряю свою лучшую и единственную подругу. Гидеон - это ошибка, которую я не должна была совершать, а по улицам бегает девушка, вливающая в мою жизнь этих отвратительных демонических существ. До Хэллоуина осталось три дня.

Я думала, что Гидеон позвонит, даже после того, как я отправила сообщение. Я думала, что, может быть... но он не звонит. И это идеально. Потому что мне не нужно заново говорить, что мы должны все закончить. Потому что отрезать его от себя - это правильно для нас обоих. Это, несомненно, правильно, и моя слабость в ожидании его сообщения только подтверждает это. Как я запуталась. Как... типично.

Я здесь со своими мыслями и со своим "я".

Мне двадцать семь лет, и передо мной простирается целая длинная жизнь. Целая пустая и бессодержательная жизнь.

Я захожу в комнату бабушки и придвигаю стул к ее кровати. Я тянусь к ее руке и тут же роняю ее. Она безвольно падает на край кровати, еще больше демонстрируя сине-фиолетовые вены, тонкую кожу. Ее рука, словно мертвая, лежит между нами, выныривая из простыней, и я поспешно беру ее и кладу обратно рядом с ней, от холодного ощущения ее плоти у меня на глаза наворачиваются слабые горячие слезы. Пульс есть. Я натягиваю простыню и одеяло на ее руку и вытираю лицо дрожащими руками. Она бы ужаснулась, увидев меня в таком виде. Она была бы так разочарована.

Наша встреча в первый день, за несколько часов до того, как мы вместе сели за столик в "Джонсе", Таллула открыла дверь в своем шелковом халате, держа на руках кота Лестера, и уставилась на меня снизу вверх, хотя мы были одного роста. Она была самым величественным существом, которое я когда-либо видела. Больше, чем эта жизнь. Настолько величественнее, что я не знала, каким может быть человек. Ее глаза внимательно изучали мое тело, внимательно изучали меня.

- Я думала, что однажды ты появишься.

Сидим в "Джонсе". Сидим за стойкой в кофейне "Фонтан". (Все ходят в "Поло Лаунч", Мэйв. A мы сидим за стойкой.) Сидим в автобусе "Star Watch", в баре "Тауэр", в самых разных кабинках, банкетках, табуретках, бок о бок на двух передних сиденьях "Мустанга", на 10-й, 101-й, 405-й. На черно-белых фильмах в "Египте" и "Китае". Всегда вместе, всегда она учила меня, показывала, помогала понять этот мир, в который я попала и для которого, как и она, была неправильно предназначена. Неподходящая для того, чтобы выжить без уловок. Мы вдвоем, бок о бок, напротив или рядом друг с другом.

Никогда не так, как сейчас. Часто молчаливые. Но никогда не неживые. Никогда не инертные.

Я прочищаю горло. Я не сказала ей ни слова с тех пор, как она впала в кому. Я знаю, что так поступают люди, пережившие тяжелую утрату, как мне объяснили врачи, и мне сказали, что, возможно, она сможет меня услышать. Но я знала, что если бы она и смогла, то ей было бы противно от мысли, что я настолько слаба, чтобы разговаривать с тем, кого, скорее всего, здесь вообще нет. Нет, в ее сознании есть только небытие - темная пустота, которая придет, чтобы забрать нас всех, и та самая, из которой мы выросли, когда дикарями пришли в этот мир.

И все же...

- Бабушка, - говорю я вслух.

Мой голос хриплый и густой от всего, что я пытаюсь удержать внутри себя, от всего, что хочет вырваться наружу.

- Я знаю, что ты...

Я делаю вдох и откидываю волосы с лица. Я снова прочищаю горло и говорю только тогда, когда мой голос становится достаточно ровным, чтобы быть услышанным, пусть даже только собственными ушами.

- Мне нужно кое-что. Пожалуйста. Я знаю, что это нелогично и, может быть, бесполезно, но мне просто... нужна ты. Скажи мне, как я могу это сделать. Как я могу жить этой жизнью. Эта штука во мне, она слишком велика. Это слишком...

Ее губы дрогнули, и мое сердце остановилось. Я наклоняюсь вперед, и каждый клочок или обрывок или осколок надежды, которую я ношу в себе, всплывает на поверхность. Ее губы шевелятся, пытаются двигаться, пытаются что-то произнести в ответ на мои слова.

- Бабушка...

Ее губы неподвижны.

И ничего нет.

Я сижу рядом с ней так долго, что у меня болят мышцы. А губы ее не шевелятся. Она не слышала меня и не пыталась говорить. Я - глупая бесполезная девчонка, у которой ничего нет.

Ноги механически двигаются, неся меня обратно в мою комнату. Я стою возле своей кровати и оглядываюсь вокруг. Шторы задернуты. В комнате темно. Компьютер, телевизор, видео, музыка.

Отвлекающие факторы.

Отвлекающие факторы.

Ничто.

Они ничего не значат.

Я подхожу к своей книжной полке и встаю перед ней. Это последнее место, где может быть хоть какой-то ответ. Должно же быть хоть что-то. Я открыто плачу, с ужасом понимаю я. Слезы беззвучно текут из моих глаз, которые теперь не видит бабушка. Я и сама не знаю, плачу ли я в одиночестве в этом доме. Если я женщина, которая верит, что ее умирающая бабушка может с ней разговаривать, или что этот жестокий поганый мир когда-нибудь подаст хоть какой-то щедрый знак.

Я вырываю одну за другой свои книги и бросаю их за спину, где они врезаются в лампы и тумбы, и не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что там еще. Тупые, мать их, Батай, Паланик и Достоевский. Марлоу, Гете. Мильтон. Джеймс. Кант, Уайлд, Сартр. Тупой гребаный Сад. Они не могут мне помочь. Я пробовала, я была ими всеми, и они ни хрена не работают. Я бросаю книги, этих бесполезных людей. Я использую каждый мускул, который у меня есть. Я кричу. О Боже, я кричу. Гортанно, сыро и ужасно даже для моих собственных ушей.

А потом...

Но нет. Этого не может быть. Я тяжело дышу, но заставляю себя молчать.

Я стою прямо.

Этого не может быть. Но это так.

Теперь между занавесками снаружи пробивается единственный луч света. Луч, которого раньше не было, и он освещает одну книгу передо мной.

Если есть хоть какой-то знак, если есть хоть что-то сострадательное в той жестокости, с которой мы живем...

Я протягиваю руку вперед и провожу пальцами по корешку. Книга, которую я раньше не рассматривала, не воспринимала всерьез, как поучительную. Образ жизни, который не является тихим, тайным или укромным. Как глупо с моей стороны. Как глупо с нашей стороны думать, что мы должны делать в тени то, что люди делают на свету. То, что они всегда делали. Как же я был слепа.

Я беру книгу с полки.

Я не кричу сейчас. , c

Я испробовала путь мизантропа, путь девианта, философа, наблюдателя, притворщика. Но есть один путь, который я не рассматривала всерьез, не позволяла себе. Возможно, пришло время.

Обезьяна и волк стоят наготове. И я думаю: зачем морить голодом одного из них, если можно накормить обоих?

Я подношу экземпляр книги к свету, и все меняется.

Она уже наполняет меня.

- Здравствуйте, мистер Бэйтман[21].

Среди фанатиков фильмов ужасов принято считать, что звание самого жуткого и ужасающего превращения человека в монстра принадлежит не кому иному, как Дэвиду Кесслеру из фильма "Американский оборотень в Лондоне". Две минуты и тридцать секунд агонии, которая излучается через экран в зрителя и остается с ним надолго. Крики, пот, ломающиеся кости, полное страдание. Глаза выпучиваются, конечности удлиняются и выгибаются назад, мышцы напрягаются. В чужой квартире, в городе за океаном, вдали от семьи и оставшихся друзей. Один. Волосы всклокочены, ноги вытянуты, плачет и зовет кого-то, кого угодно, на помощь. Зубы, позвоночник, ногти, туловище, налитые кровью глаза. Лицо удлиняется, трещат кости и ткани, уши растягиваются, глаза желтеют.

Крики о помощи, и никто не приходит. Никто даже не слышит.

Равнодушная пластмассовая игрушка Микки Маус смотрит на это с улыбкой. Полная луна молча и выжидающе смотрит на нас.

Сегодня вечером, когда я мчусь по шоссе на бабушкином "Мустанге", луна почти полная.

Mчусь, чтобы в последний раз посетить парк.

Ежегодная вечеринка в честь Хэллоуина - величайшее произведение искусства, которое когда-либо создавалось, и проводится она в парке. В моем парке. Вечеринка в октябре, после наступления темноты, которую устраивает грозный злодей в рогожном мешке, обладающий немалой развязностью. Парк полностью украшен к Хэллоуину и заселен злодеями. Гостям предлагается приходить в костюмах, хотя, наверное, на меня смотрят как-то странно. В конце концов, принцессы парка не должны быть здесь сегодня. Но у меня есть незаконченные дела. К тому же, так приятно было украсть платье Золушки. Эта стерва украла мое. В последний раз заглянув через черный ход в раздевалку и комнату отдыха, я отправляюсь на небольшую прогулку по празднику.

По всему парку проложены маршруты "Угощение за угощением", на которых можно посмотреть представления, увидеть всевозможных злодеев и собрать много конфет. Будет и парад, и детские представления, и гигантский фонтан-дымо-свето-видеопостановка, в которой девочка должна выбрать между костюмом принцессы и костюмом злодейки. Спойлер: она выбирает последнее, и впоследствии получает наставления от разных известных злодеек о том, как быть плохой. Я направляюсь к самому интересному месту праздника.

В лесной части парка "Медвежья вершина" лесные тропинки наполнены туманом, разноцветными хэллоуинскими огнями и всякими ползучими тварями. А лес злодеев - самый лучший из всех. В начале пути вывешена карта, на которой указаны различные миры фильмов, но все они - мрачные подземелья вымышленных миров. Логово морской ведьмы, логово злой колдуньи. И в каждом - сами злодейки. Будущие голливудские актрисы, стремящиеся, изливающие душу в своих монологах перед детьми и родителями, желающие, надеющиеся, молящиеся о телефонном звонке после очередного прослушивания. Телефонный звонок. Не за горами, всегда рядом. Отдавая все силы. Возможно, сегодня вечером по парку будет прогуливаться директор. Возможно, кто-то из них наконец-то будет обнаружен.

Я останавливаюсь у одного из киосков с едой, чтобы съесть отравленное яблоко и побродить среди злодеев и детей. Я проверяю время и дрожу от предвкушения того, что ждет меня впереди. Среди деревьев раздается шепот, над головой летают летучие мыши, всех нас окружает призрачная хоровая музыка, мерцают канделябры. И точно в назначенное время среди деревьев и дыма я замечаю двух влюбленных, которых так ждала.

Лиз в костюме ведьмы с оранжевыми и фиолетовыми блестящими мышиными ушками и оранжево-фиолетовыми полосатыми носками. Андрэ одет так же, как и всегда, но его уши заменены на такие же, как у Лиз. Они улыбаются в восхищении, бродя по тропинке в лесу с привидениями. Я наблюдаю за ними, как они рассматривают актрис-злодеек, как открывают свои сумки для конфет. Как они протягивают друг другу руки, как переплетаются их пальцы. Когда Андрэ, наконец, набирается смелости и наклоняется для поцелуя. Я пробираюсь сквозь тени деревьев. Их тела так неуверенно прижимаются друг к другу, что я думаю, не первое ли это их объятие. А может быть, они влюблены. Возможно, эти отношения так же реальны и волшебны, как и парк, окутывающий нас. Возможно, каждый их поцелуй так волнителен, так нежен и чист.

Андрэ покупает Лиз светящийся попкорн, и они делят тыквенное пирожное чурро, каждый откусывает кусочек и улыбается словам, которые произносит другой. Лиз краснеет. Андрэ проводит большим пальцем по ее рту, чтобы очистить его от сахара. Я откусываю еще один кусочек от своего яблока.

Маленькая девочка дергает меня за юбку, и я наклоняюсь к ней.

- Боже, какая милая русалочка из тебя получилась! - говорю я.

Она смущенно улыбается и зарывается лицом в ногу матери, а потом снова поворачивается ко мне.

- А знаешь ли ты, - говорю я, и девочка наклоняется ближе, чтобы послушать, - что в настоящей истории о русалочке она убивает принца? Она бьет его ножом снова и снова, пока вся его кровь, мозги и кишки не оказываются вне его тела. По всей земле и по ней. Потому что морская ведьма не собиралась допустить их счастья. Они были обречены с самого начала. Как и большинство людей в этом мире.

Я смотрю на нее и заправляю ее волосы за ухо.

Ее крик раздается только тогда, когда я уже ухожу.

Я бросаю яблоко за спину, и мой взгляд задерживается на человеке, стоящем в очереди за конфетами, - взрослой женщине, которую я никогда не думала, что увижу перед собой в реальной жизни.

Я останавливаюсь, застыв на месте от столкновения миров.

Я оказываюсь лицом к лицу со Сьюзен, мать ее, Паркер.

- Нет. Ни за что, - говорю я вслух.

На ней бейсбольная кепка YETI, низко надвинутая на лицо, чтобы скрыть его, даже здесь, ночью, но я знаю это лицо. Я знаю эту одежду. Я подхожу к ней, медленно, как принцесса.

Она поднимает голову и улыбается мне.

- О, привет, - говорит она, - я думала, что сегодня здесь только злодеи!

Мой взгляд пробегает по ее лицу. Морщин стало больше, чем раньше. Темные круги, но она улыбается. Она грустная, да. с толку. Но ее плечи откинуты назад, и даже в низко надвинутой кепке ее голова держится высоко. Сьюзeн Паркер не сломлена. Я не разрушила ее. Сьюзен Паркер, которую, как я была уверена, я ввергла в темное непреодолимое одиночество отчаяния, в тот настоящий ужас, когда у человека ничего и никого не остается. Самое страшное, что человек может сделать с другим, хуже даже, чем убийство. Я думала, что, возможно, она покончит со всем этим, или, что еще хуже, ей придется смириться с этим, найти какой-нибудь способ выжить в одиночестве. Я была уверена, что сделала это с ней. Я была уверена.

Она стоит передо мной, и с ней все в порядке.

- Ну, я просто не хотела пропустить веселье, - говорю я, мой голос застревает на словах, пока я пытаюсь синтезировать эту информацию.

- Смотрите, дети, смотрите, кто здесь! - говорит она через плечо. Она оборачивается ко мне и шепчет: - Моей младшей больше всего нравится ваш фильм. Она будет в восторге.

И не успеваю я оглянуться, как они все появляются. Кейли, Карлей, Чейзен, Брантли и Бун. В разных костюмах персонажей, даже старшие. Все они здесь, со своей матерью. А за ней следует ее муж, Джоэл. Он обходит их выводок опьяненных конфетами отпрысков и обхватывает Сьюзeн за талию, наклоняясь для поцелуя.

Сьюзeн Паркер, чью жизнь я должна была разрушить, которую, как мне казалось, я раздавила, полностью уничтожила, не была разрушена. Святоша Сьюзен Паркер, отмененная сторонница ККК... счастлива. Возможно, потрепанная жизнью, но в порядке. Не одинока. Она здесь, с этими детьми и мужем, которые, несмотря на то, что я с ней сделала, поддерживают ее. Я потерпела неудачу. Я не погубила ее. У нее есть семья. У нее есть люди, которые ее любят. Даже сейчас.

А я...

- Ну, это благословение Иисуса, если я когда-либо видел такое, - говорит Джоэл. - Брантли, иди и обними ее, - a мне он говорит: - Ты не поверишь, наша дочь хотела видеть тебя сегодня вечером, и когда мы сказали ей, что это только злодеи, она разрыдалась.

Маленькая девочка, действительно опухшая от слез, бросается всем телом на меня и душит меня в липких объятиях, отчаянно прижимаясь лицом к моему бедру.

- Я же говорил, что будет знак. Это знак или не знак! - говорит Джоэл Сьюзен, целуя ее в щеку.

Сьюзeн позволяет себе улыбнуться и говорит мне:

- Мы только что переехали сюда. Новый старт и все такое, - она смотрит на Джоэла и сжимает его руку. Между ними промелькнуло несказанное послание, что-то вроде прощения. Мой желудок вздрагивает. Она снова поворачивается ко мне со слезами на глазах. - Спасибо, возможно, это лучший Хэллоуин в жизни Брантли.

Возможно, они говорят мне больше, а возможно, и нет. Я больше не воспринимаю ни слов, ни смысла. Сьюзeн Паркер стоит передо мной, улыбается, живет своей жизнью. Не разрушенной.

Не брошенная.

Не одинокая.

Просто... счастливая.

В конце концов, я возвращаюсь к себе. Семья Сьюзен ушла, а у меня остались только размазанные остатки сопливых объятий ребенка и пустота и жуткая боль. Я думаю, не привиделось ли мне все это, но тут же ощущаю на своем платье грязь и тепло ребенка, тошнотворно задерживающееся на моей коже. Я потеряла контроль над своим разумом, над своим планом.

Я проверяю время и ругаюсь. Я оглядываюсь по сторонам в поисках Лиз и Андрэ, но их нигде не видно. Я бегу к служебному помещению, а в голове со всех сторон мелькают лица детей Сьюзeн. Сьюзeн и Джоэл, влюбленные как никогда.

Я добегаю до выхода для сотрудников и останавливаюсь, оборачиваясь назад к парку и всему его гротескному и чудесному волшебству, и отгоняю от себя образы Сьюзeн и ее семьи.

В последний раз я позволяю себе, заставляю себя принять красоту этого места. Кричащие дети, матери-алкоголички или изможденные матери, далекие или слишком увлеченные отцы. Чахлые двадцати-, тридцати- и сорокалетние, которые просто любят это место больше всего на свете. Они все крепче цепляются за мягкие и простые фантазии своего детства. Их тела разрушаются и увядают, а фантазии все равно остаются. Тыквы, магия Хэллоуина. Я ничего не могу с собой поделать. Я люблю этот парк. Люблю каждый липкий пластиковый дюйм. Возможно, мы с Лиз похожи больше, чем когда-либо признавались себе. Возможно, мы со Сьюзен похожи. От обеих мыслей мне становится плохо. Я закрываю глаза и качаю головой. Открыв их, я в последний раз оглядываю свои владения.

Это мое бывшее королевство.

Которое у меня отняли.

Я не готова уйти, не готова оставить его, но таков поворот моей жизни. И мне нужно многое успеть сделать до того, как закончится эта ночь. У нас впереди много работы, и меня охватывает новая ярость. Большая ярость, чем я чувствовала уже давно.

И в этот раз я ничего не делаю, чтобы заглушить ее.

Над головой висит толстая и тяжелая луна, проливая белый свет на фонарные столбы автостоянки, и мне все-таки немного везет. Лиз и Андрэ стоят возле машины Лиз, но она никак не может вставить ключи в замок. Возможно, потому, что это брелок, который она пытается как-то вставить, а они оба, похоже, об этом забыли. Андрэ покачивается на ногах.

- Привет, - говорю я.

Они не сразу понимают мои слова, но Лиз поднимает голову и смотрит на меня с прищуром.

- Что ты здесь делаешь? - говорит она, даже немного невнятно. - Тебя уволили.

- Я знаю, - говорю я, прислонившись к своей машине, припаркованной рядом с ее, между нами одно пространство. - Разве это не безумие?

Андрэ берет у нее брелок и пытается каким-то образом засунуть его в дверь машины.

- Зачем ты его надела? - говорит Лиз.

- Аx это? - говорю я. - Я взяла его в качестве прощального подарка. Мне очень идет, правда?

- Но ты не Золушка, - говорит Лиз и качает головой.

- Нет, - говорю я. - Нет, я не Золушка, - я скрещиваю руки перед грудью и через минуту говорю: - Ну, вам двоим спокойной ночи!

Я отпираю свою машину.

Я уже проскальзываю внутрь, когда Лиз говорит:

- Я неважно себя чувствую, - а Андрэ ворчит в ответ.

- О... Вам двоим нужна помощь?

Андрэ поворачивается ко мне, и по его губам течет слюна. Он напряженно моргает. Его мышиные ушки кривятся.

- Почему бы мне не отвезти вас домой?

Андрэ и Лиз сутулятся на заднем сиденье "Mустанга", когда мы разгоняемся по шоссе. Когда я уворачиваюсь от машин, их тела сотрясаются от каждого движения. Возможно, я виляю и петляю больше, чем нужно. Возможно, я еду чуть-чуть слишком быстро. Поворачиваю слишком резко.

- Очень жаль, что вы плохо себя чувствуете, - говорю я. - Ты не так уж часто болеешь, Лиз, и Андрэ, похоже, достаточно вынослив.

Лиз что-то бормочет.

Я задыхаюсь.

- Подождите... О, нет! Вы случайно не ели сегодня пончики в комнате отдыха?

Лиз нахмурила брови.

- Я имею в виду... Я очень надеюсь, что нет, - говорю я. - Потому что у меня просто ужасное чувство, что в этих пончиках была большая доза "Диазепама". Tак много... "Диазепама". О, ты не знаешь об этом? Я думала, ты разбираешься в наркотиках, Лиз. Ну, это бензонал, похожий на "Pогипнол", но он совершенно легален по рецепту и широко используется в паллиативной медицине. Разве это не... здорово?

Лиз что-то булькает, и слюна Андрэ скапливается у нее на коленях.

Я включаю радио.

- Ты знаешь эту песню, Лиз? Нет, полагаю, что нет. Насколько мне известно, она не входит в канон парка, хотя я могу и ошибаться. Может быть, мы могли бы подать петицию? - я подмигиваю ей через зеркало заднего вида. - Леон Пейн[22], "Слепой балладник" - так его называли, написал эту песню, скорее всего, имея в виду Эдди Ноака[23], который должен был ее исполнить, что Ноак и сделал, в конце шестидесятых. Знаешь, эти кантри-парни. Йуу-хууу! Говорят, что Пейна вдохновил разговор между его отцом и другом о серийных убийцах, но я предпочитаю верить, что он просто написал ее о себе. Божественное вдохновение, можно сказать. - .

Я вздыхаю, желая провести руками по певцу, услышать его голос прямо у своего уха, внутри своих костей.

- Джек Киттел - так его зовут, - говорю я. - О нем почти ничего не известно, и, насколько я знаю, он больше ничего не записывал. Но он записал эту песню, единственную песню, в 1973 году в Маскегоне, штат Мичиган. Tы слышалa о Маскегоне? Раньше не слышала. То, как он использует свой голос, то, как он чувствует ноты и текст, накладывая их на эту витиеватую, мечтательную, лилейную стальную струну, - я дрожу. - Это действительно меня заводит. Заводит меня. Понимаешь, Лиз? Да, понимаешь.

Андрэ бормочет, пытается сесть и снова падает.

- О, ты знаешь эту песню, Андрэ? Я подумала, что ты, возможно, немного круче, чем ты думаешь. Знаешь что, я думаю, мы должны спеть под нее. Что скажешь? Разве это не весело?

о него

Сегодня я заехала в хозяйственный и винный магазины. Я оставляю Андрэ и Лиз в машине и иду в дом, чтобы позаботиться о бабушке и коте Лестере. Когда с этим будет покончено и я буду уверена, что в ближайшее время им ничего не понадобится, я вернусь к своим друзьям в гараж. Я планировала спустить Андрэ и Лиз в подвал, но Андрэ оказался слишком тяжелым для перемещения. Просто вытащить его из машины на пол гаража - это почти выше моих сил. Он слишком велик для меня целиком. В любом случае, поразмыслив, я не уверена, что пытки человека, который носит повседневный спортивный костюм и мышиные уши, принесут мне хоть какое-то удовлетворение. Просто... слишком грустно.

Поскольку я не могу сдвинуть его с места, я решаю перерезать ему горло и оставить в гараже. В спокойной задумчивости я крашу себя его кровью. Должна сказать, мне кажется, что это улучшило внешний вид.

Я долго и крепко целую его в губы и, наконец, краду его уши.

Тащить Лиз из гаража в дом и спускаться в подвал приходится дольше, чем хотелось бы. Возможно, дело в сиськах. Полагаю, мне не помешают физические упражнения.

Внизу, мускулы болят, а пот пачкает мое прекрасное окровавленное платье, я раскладываю ее среди костей, чтобы, когда она очнется, они были первыми, что она увидит. Я распаковываю купленные сегодня принадлежности, маленьких мышек - импульсивную покупку, потенциальный подарок коту Лестеру, который еще не простил меня за пропущенную дозу лекарства и пролежни. Они щебечут и пищат, шныряя туда-сюда в своем маленьком пластиковом контейнере с опилками на дне. Из сумки хозяйственного магазина я достаю гаечный ключ и плоскогубцы. Все равно мне нужны были новые наборы этих инструментов, а также конопатка, серная кислота, трубы, кабельные стяжки, крючки и медная проволока.

В винном магазине я купилa себе бутылку водки с праздничным тортом. Потому что я это заслужила.

Лиз никак не может очнуться, поэтому я смотрю хентай-порно и слушаю саундтрек к "Шоу ужасов Рокки Хоррора". Я выпускаю одну из мышей в гостиной для кота Лестера.

Пластинка проигрывается уже в третий раз, и я кончаю дважды, когда она приходит в себя.

- Привет, спящая красавица, - говорю я. - Готова повеселиться?

Глаза Лиз открываются, и она сонно осматривает комнату, нахмурив брови, в замешательстве.

Я крепко сжимаю в руке гаечный ключ, пока ее мозг проделывает тот же путь, что и мозг Хильды. Она дергается от веревок и скотча, которыми я привязалa ее к прикрученному винному стеллажу. Она вдыхает кровь, заливающую меня, пока рассматривает уши Андрэ на моей голове. То есть я отрезала настоящие уши Андрэ и прикрепила их к ободку в виде мышиных ушей. , оторванных , их , которые части его , . В завершение я прикрепила к ним маленькие бантики. Лиз кричит из своего неподвижного положения, сидя на полу, или пытается это сделать. Это трудно, потому что ее рот заклеен скотчем, так что в кои-то веки она не может говорить со мной.

- , что образование , - говорю я.

Она брыкается, бьет ногами, ударяется затылком о стойку, опрокидывая бутылку вина, которая разбивается вдребезги на полу. Я огибаю стекло, тянусь вниз и поднимаю большой осколок, на котором осталась часть этикетки. Я качаю головой.

- Лиз, это был прекрасный винтаж.

Лиз плачет. Я подбрасываю гаечный ключ взад-вперед между ладонями, кручусь в своем красивом платье принцессы.

- Знаешь, ты права. Мы заслуживаем выпить. Тост за давнюю дружбу.

Я откручиваю крышку бутылки с водкой и выливаю ее на лицо Лиз, пока она не задыхается, а затем делаю несколько долгих крепких глотков сама.

Лиз корчится и кричит, ее глаза прикованы к моим ушам.

На нашей вечеринке раздается жужжание, и я подхожу к своему телефону, который, видимо, принесла сюда. Я смотрю на экран и медленно осмысливаю то, что вижу.

Он звонит и звонит.

.

Он звонит. В то время, как я просила его не звонить. Когда я думала, что он позвонит, а потом... И снова во мне шевелится эта штука, эта колючая растрепанная штука, чувство, опасно похожее на надежду, на желание, на...

Оно превращается в ярость.

То, что я должна чувствовать что-либо, кроме ярости, наполняет меня еще большей яростью, разжигает огонь, который, как я теперь понимаю, никогда не погаснет. Как он смеет так поступать со мной. Как он смеет думать, что может.

Я беру гаечный ключ и разбиваю телефон. Оттягиваю его назад и бью снова и снова, пока от него не остаются только стекло, микросхемы и детали. Бессмысленно. Не важно. Даже смешно, что такой предмет вообще может иметь какую-то ценность.

Я задыхаюсь, тяжело дыша. Я поправляю уши. Лиз все еще борется, трясется, плачет и так далее. Но я снова спокойна. Спокойна в своей ярости. Спокойна в своей жажде крови. Волк, обезьяна и я. В ярости есть такая простота, такая прекрасная неподвижность.

Но Гидеон позвонил. Моя грудь. Это давление, когти, тянущие меня. Гидеон на другом конце телефона, в моем сознании, проникший в мой разум и мой мир. Гидеон...

Крик банши проносится по подвалу, отскакивая от стен и возвращаясь к нам, оглушительный и полный жестокости. Лиз закрывает глаза и хнычет еще громче. Но крик принадлежит не только ей. Я - банши. Это я выкрикиваю свою ярость в этом нечестивом звуке.

А потом...

Я закончила. Я закрываю рот.

Я вдыхаю воздух в комнате, прочищаю горло и поправляю платье.

Я поворачиваюсь к Лиз и медленно, целеустремленно иду к ней.

Я сажусь напротив нее, бутылку кладу между ног.

- Я открою тебе секрет, - говорю я. - Раз уж мы здесь вдвоем. У меня уже давно не было а с . в детстве у меня их было не так уж много, - мой голос немного охрип от звука, который я только что издала. Я прислонилась спиной к стене винных стеллажей напротив ее. - , у . Не пойми меня неправильно. У меня были друзья. Но... более ? не На самом , в и ради этого Иногда вопросом у когда ты , все чувствуешь себя , тебе не , у что что- есть у всего, что , все , по-.

Лиз хнычет, и я наклоняюсь вперед. Она вздрагивает в ответ.

- Хочешь еще? - говорю я, протягивая ей бутылку.

Она качает головой, отворачивается от меня в сторону винного стеллажа и закрывает глаза.

- Ты нашла настоящее счастье с Андрэ, не так ли? - говорю я.

Она снова поднимает глаза к моим ушам - ушам Андрэ - и всхлипывает.

- Вот в чем дело, Лиз, - говорю я, снова садясь напротив нее и делая глоток, вытирая рот тыльной стороной ладони. - Мы с Кейт все усложнили для тебя. Отчасти. Конечно, мы делали то, что не должны были делать за кулисами, но когда дело доходило до работы, мы появлялись на каждой смене - кроме одной, и я действительно могу объяснить, почему, - и мы делали хорошую работу. Мы приносили людям настоящую радость, и никогда не было ни одной жалобы от клиентов. Мы с Кейт выкладывались по полной и никогда не подводили. Мы все могли бы стать друзьями, ты и мы, если бы ты только вытащила голову из своей зажатой корпорацией задницы и увидела это, увидела, что мы действительно принцессы во всех отношениях, которые имеют значение. Конечно, Кейт иногда может быть немного не в духе, но это часть ее очарования.

Лиз все еще плачет, но уже беззвучно. Она держится очень спокойно, как иногда делаю я, предчувствуя, что сейчас произойдет что-то гораздо худшее. Молясь на бессознательном уровне, чтобы эта неподвижность избавила ее от этого. Но сознательно понимает, что это не так.

- Ты уволила нас с Кейт не потому, что считала, что так будет лучше для Компании. Мы были полезны для парка. Руководство считало так же, иначе не держало бы нас здесь. Ты убрала нас, потому что была несчастна, одинока, тебе не хватало той дружбы, которую мы с Кейт нашли друг в друге, и потому что ты больше не могла быть принцессой. Ты чувствовала, что не можешь участвовать в этом, и поэтому отправилась разрушать. Я все это поняла.

Я делаю еще один глоток и поправляю платье на ногах так, чтобы было видно больше крови. Так красивее.

- Но потом ты нашла Андрэ, - говорю я. - И то, что мне показалось в те несколько мгновений, когда я видела вас вместе, было настоящим и неподдельным счастьем. И все равно ты хотела отнять у нас. Даже когда у тебя было что-то свое. Мы могли бы быть друзьями, Лиз. Мы могли бы вместе творить волшебство.

Лиз смотрит на меня. Слезы все еще текут из ее глаз, но она слушает.

- Это всегда было твоей проблемой, Лиз. Ты просто такая гребаная жертва. Честно говоря, меня от этого тошнит. Мне хочется делать ужасные вещи, на самом деле. Мне хочется доказать, что ты права. Ну, что ж. Теперь мы ничего не можем изменить. Что ты мне сказала? Ты помнишь?

Лиз молчит, окаменев.

- Я тебе напомню. Ты сказала, что я сделала свой выбор. Ну, Лиз... - я беру гаечный ключ и держу его между двумя руками, взвешиваю, поворачиваю. - Что ты сделала, когда мое счастье было в твоих руках?

Она качает головой, слезы текут ручьем. Глаза умоляющие.

- Правильно, - говорю я, останавливая движение гаечного ключа. Держу его крепко в одной руке. - Ты его раздавила.

Я подползаю вперед и гаечным ключом по ее лицу. Ее голова ударяется о винный стеллаж.

, так все что залитому :

- Я буду с тобой откровенна. Возможно, я тебе очень обязана. Ты была ужасно раздражающей коллегой, но в остальном ты хорошо выполняла свою работу, и это то, что я уважаю. Из уважения я скажу тебе правду. Это будет долгая ночь. Видишь вон те инструменты? Видишь эту трубку? Mожешь угадать, куда я воткну эту трубку, Лиз? Я не думаю, что ты много читаешь. Но для этого нужно лишь немного воображения.

Лиз вскрикивает и пытается отстраниться, но ей это не удается. Я сильнее упираюсь коленями в ее бедра.

- Ты ведь девственница, да? - говорю я.

Лиз всхлипывает, вскрикивает и откидывает голову назад.

- Да. Я подумала, что ты приберегала это для Андрэ, - говорю я, с жалостью качая головой.

Лиз вырывается из пут. Еще одна бутылка падает и разбивается об пол. Я отпускаю ее, подползаю и прижимаю руку к осколкам стекла на полу. Я поднимаю осколок бутылки, и по моей ладони струится кровь со слабым привкусом хорошего пино нуар. Я глажу ее по лицу.

- Очевидно, что сейчас это не произойдет, - говорю я. - И вот что. Если верить литературе, то эта трубка при ее размерах не поместится в твоей девственной "киске" без химической помощи. Вот тут-то и пригодится кислота, естественно. Нам придется выжечь часть тканей, чтобы она могла поместиться. По крайней мере, так я читала, но мы просто попробуем и посмотрим, что получится. Я не слишком боюсь испачкаться. И что такое труба без кого-то, кто может проползти, верно? Так что мы позволим кое-кому просочиться в трубу, и как только оно заползет внутрь тебя, мы его там замуруем, чтобы оно не смогло выбраться, хотя, я думаю, оно может быстро задохнуться само по себе. У нас есть несколько вариантов, с которыми мы можем попробовать. Опять же, это все предположения. Конечно, у меня также есть много других инструментов, назначение которых я не совсем понимаю, и, возможно, мы могли бы разобраться вместе. Как я уже сказала, это будет долгая ночь.

Лиз стала биться головой о винный стеллаж, снова и снова, вскрикивая.

- Я знаю. Это очень хреново, когда у тебя есть то, что ты любишь, а кто-то отнимает это у тебя. Это действительно хуже всего.

Я отхожу назад и улыбаюсь, слизывая кровь, вино и стекла со своей руки.

- Вот. Может быть, это принесет нам обоим покой, - говорю я. - Музыка умеет это делать.

Когда звучит песня, я закрываю глаза и вдыхаю мелодию фортепиано. Лиз поднимает голову и понимает, о чем идет речь. Даже ребенок поймет. Особенно ребенок. Я улыбаюсь, грустно, но серьезно. Это действительно не должно было быть так. Но тогда...

- - - , что нас будут бояться, не , -то самими что лучшие , что на самом , что

Я улыбаюсь улыбкой женщины, говорящей свою главную правду другой женщине, владеющей своей силой, принимающей узы сестринства, и говорю ей:

- ...а самом деле, я все равно могла бы все это сделать.

Песня звучит во мне и через меня, и через нее, и через нас, и повсюду вокруг. Она наполняет меня таким же вдохновением, как и в тот раз, когда я впервые услышала ее, когда впервые надела этот костюм, когда впервые почувствовала себя королевой, обладающей властью. Прекрасная, непонятная, беспокойная принцесса, которая хотела и нуждалась в большем. Которая бросала вызов стереотипам, архетипам принцессы-героини, злой или услужливой старухи. Нет, она всегда была чем-то большим. В ней было всего понемногу. И благодаря ей я была всем понемногу. Герой и антигерой. Протагонист и антагонист. И она, в конечном счете, была принята. Ее видели и любили такой, какой она была.

- Знаешь, у всех нас есть мечты в этой жизни, - говорю я, - но иногда все получается не так, как мы хотим. Я думала, что навсегда останусь принцессой, а ты думала, что твоя вишенка будет сорвана Андрэ в бережной и любовной ночи, которая запомнится тебе надолго. Ты думала, что проживешь с ним всю свою жизнь. Но с твоей помощью, Лиз, - говорю я, - я получила большой урок.

Великолепный голос пресловутой песни кружит вокруг нас, заполняя пространство, как свежий искрящийся снег голливудской звуковой сцены.

- Мы думаем, что знаем, что имеем в жизни, и думаем, что будем иметь это и дальше, - говорю я, впитывая красоту всего этого, удивляясь ей. - Но у мира на нас другие планы, и нам приходится идти по головам. Мы такие, какие есть. И мы просто должны...

Я откидываю голову назад и пою:

- Let it go, let it go!

Я беру еще одну бутылку вина и разбиваю ее о стойку прямо над головой Лиз. Она вскрикивает.

Я тянусь за трубкой и кислотой, напевая песню, позволяя словам течь через меня, внутрь и наружу.

Я останавливаюсь перед Лиз, пораженная песней, тронутая ею, как всегда. Почти до слез.

- И последнее, - говорю я и, наклонившись, заправляю ее волосы за человеческие уши и поправляю мышиные ушки, чтобы она выглядела еще красивее.

Я бросаю взгляд на трубку и кислоту, а затем снова на нее, чтобы убедиться, что она точно поняла, что я собираюсь делать.

Лиз качает головой и плачет. В носу у нее образуется сопливый пузырь.

- Мы будем использовать мышь, Лиз, - говорю я и смотрю, как на ее лице отражается ужас.

Ужас, в самом прямом смысле этого слова. Она обмочилась. Она пытается оттолкнуться и освободиться, но мы обе знаем, что уже слишком поздно. Я вижу, что она понимает, что уже слишком поздно.

- Понятно? Мышь, - я улыбаюсь ей и подмигиваю.

Ее голова откидывается назад, и она тихонько всхлипывает про себя. Смирилась, окаменела.

- Ты прекрасно выглядишь, Лиз, - говорю я. - Прямо как принцесса.

Я привела себя в порядок и оставила Лиз в подвале. Тело, ранее известное как Лиз. привести , занимает . Когда гараж чист, а мясные части Андрэ варятся рядом с его любовью в подвале, я снова принимаю душ и навещаю бабушку.

Я не могу усидеть на месте. Я брожу по ее комнате, следя за тем, как поднимается и опускается ее грудь. Ярость, у меня ни из- , из-за э. , был все , , .

В это время мы с ней молча встречаемся на кухне: я - за кофе, она - за своей утренней порцией из четырех миндальных орехов и одного маленького квадратика темного шоколада. Я никогда не виделa, чтобы она съедала больше того, что могла удержать в ладони. Я часто размышляю над фразой "существование на парах", думаю о том, могут ли эти пары принадлежать кому-то или чему-то другому. Возможно, ее поддерживал сам Голливуд.

- Мэйв, - сказала она мне однажды утром, глядя на Стрип, и свет раннего утра отразился на ее лице, выбив меня из привычной тишины, - люди будут пытаться забрать то, что принадлежит тебе. Как только ты обладаешь чем-то стоящим, кто-то другой неизбежно вылезет из щелей, чтобы пробраться внутрь и попытаться это украсть.

Я смотрела на нее, пытаясь определить, что именно у нее чуть не украли, и размышляя, что же у меня может быть такого, что кто-то может украсть.

Она повернулась и вперила в меня свой пристальный взгляд, от которого я научилась не вздрагивать, но никогда не теряла инстинкта. Неподвижность была уроком, который она мне подарила. Умение маскироваться, бороться с инстинктом во всех его проявлениях.

- Ты обладаешь многим, что стоит украсть, - сказала она в своей сверхъестественной манере, точно зная, что проносится у меня в голове.

Как будто благодаря моему пребыванию в этом доме ни одна мысль не принадлежала только мне. Все они были разделены с Таллулой, все они принадлежали ей. Как, возможно, и я сама. Это были ее владения, а я просто существовала в них.

- Идем, - сказала она, завязывая на талии шелковый халат. - Я хочу показать тебе кое-что. Я хочу рассказать тебе одну историю.

Я медленно спустилась за ней в подвал.

Вернувшись на Стрип, в то самое место между суши-заведением и музыкальной студией "Зеленая летающая тарелка", где я увидела девушку, я спряталась за деревом и плотно прижалась к задней стене ресторана, запах рыбы и карканье ворон пронизывают и пробивают вечерний воздух.

Темноволосая девушка, которая положила куклу в первом месте между домом моей бабушки и "Вавилоном", вернулась и забрала ее. Она вернулась на Стрип, в этот тайник в нескольких кварталах от дома, когда я ее увидела, чтобы оставить эту новую. Поэтому можно предположить, что в какой-то момент она придет, чтобы вернуть ее. Возможно, мне придется ждать несколько дней, возможно, ничего не получится, но даже если есть небольшой шанс вывести ее на чистую воду, это будет того стоить. После ночи в гробу я почти перестала спать. Похоже, мне это больше не нужно, учитывая все то, что бурлит во мне. Кроме того, у меня есть предчувствие. Она придет.

Я знала, что должна быть уверена в том, что смогу заманить ее, привлечь ее внимание. И меня до сих пор трясет от того, что я сделала. Если бы я протянула руку и прикоснулась к этой штуке, меня бы просто затошнило, но уничтожить ее, положить руки на куклу, а потом бросить ее на землю, будет для ...

Я должна была это сделать. Осколки разрушенной куклы передо мной на асфальте.

Даже когда я в сотый раз говорю себе об этом из своего укрытия, мои руки дрожат, и я потею. Разбить идола, раздавить его на земле. Засохшая корка крови и пластик. Двойная фарфоровая голова куклы. Прекрасное, значительное создание.

Я должна была это сделать.

Проходит несколько часов. Солнце проходит свой полный путь и опускается за горизонт. Я провожу весь день неподвижно. Молчу. Жду и наблюдаю. Если она не придет, мне придется снова прикоснуться к этой штуке, придется заново ставить ловушку. Или я просто останусь здесь. Если понадобится, несколько дней. В такой близости от маленького существа, которое я осквернила.

И в тот самый момент, когда я убеждаю себя в том, что это глупое решение, после нескольких часов неподвижности, почти полного отсутствия, она избавляет меня от этой леденящей душу мысли.

Она приходит.

Я напрягаю мышцы, когда она приближается, эта девушка, похожая на меня, но темнее. Я готовлю свое тело к нападению.

Она подходит к сломанной кукле, лежащей на земле, и резко вдыхает, словно пораженная. Она останавливается, наклоняется вперед, чтобы взять ее, нежно погладить в руках, свое ужасное творение, свою отвратительную работу, то, что от нее осталось. И в одно мгновение она поднимает голову.

Ее взгляд устремляется на меня.

Я вскакиваю.

Она отшатывается, оставляя на асфальте рассыпавшееся в прах божество. Я бегу к ней так сильно и быстро, как только способно мое тело. Но она бежит так же быстро.

всех сил в напрягаются . Я поймаю ее и убью. только, на только, , это . Волк облизывается. Его голод только усиливается.

Мы попадаем на перекресток, по которому движутся машины. Ей придется остановиться или повернуть. Я уже чувствую ее волосы в своих руках, треск ее черепа о тротуар, ее тело, прижатое к моему. Она видит машины и замедляет ход. Я почти настигаю ее, я в нескольких секундах от нее.

Она бросается в поток машин и делает движение, настолько быстрое, что мне приходится моргать, чтобы поверить в то, что я это вижу.

Секунды. Всего лишь секунды. Проходят две машины, три. А потом они замедляются. Свет меняется. Но девушки нет. Я перебегаю улицу и обыскиваю каждый угол, заглядываю в каждый проход. Напротив салона эпиляции лежит бездомный.

- Куда делась девушка? - спрашиваю я.

- Какая девушка? - отвечает он.

- Тут была девушка. Моего роста, моего возраста. Она просто побежала в ту сторону. Куда она побежала?

- Я не видел никакой девушки.

- Она была прямо здесь. Прямо перед тобой, - говорю я. - Она была одета как я.

- Ты уверена? - говорит он.

Ярость - это не то, что нужно.

Ярость. Неистовство. Дикость. Безумие. Злоба. Желчь. Гнев.

Нет слов для того, что наполняет меня.

Кричащая обезьяна, воющий волк.

Она убежала.

Я прикоснулась к кукле. Я осквернила ее.

Девушка убежала.

Я возвращаюсь на Стрип, брожу по улице, чтобы двигаться. Если я перестану двигаться, я не знаю, что произойдет. Я не верю, что способна на это. Я иду, пока не пройдет еще час, пока из клубов и баров не зазвучит музыка, пока не появятся люди.

Я прохожу мимо "Гадюшника", взрослый , . чем- размеренным, они, . И я понимаю, почему я остановилась. Группа, выступающая сегодня вечером, та самая, что рекламировалась на афише с моей бабушкой.

Та самая.

Внутри, группа уже на сцене. доносится визг, в то как а также ее . Более молодая Таллула в джинсовой куртке, прислонившаяся к капоту "Кадиллака". Она смотрит прямо в камеру, ее солнцезащитные очки отражают кинжалы света. Знаковый момент времени из фильма, получившего две премии "Оскар", и все же эта группа использует ее образ как реквизит. Как дешевую ностальгию.

Я неподвижно стою в зале и жду. Танцоры роятся вокруг меня. Свет фар, пот, алкоголь, дым от вейпа, закрытые глаза, зубы, мелькающие в смехе, рты, поющие слова. Все эти тела движутся. Группа раскачивает их всех.

Таллула над всеми.

Я стою очень тихо.

Оказывается, гастрольные автобусы оснащены потрясающими звуковыми системами. И это действительно впечатляет, что у артистов "Гадюшника" вообще должен быть гастрольный автобус, но я, конечно, не жалуюсь.

Вряд ли можно назвать лучшей песней на Хэллоуин, но та, которая действительно находит отклик во мне раз за разом, - это песня Тами Сагер, Роберта Кэрлока, Джеффа Ричмонда, Дональда Гловера и Трейси Морган "Werewolf Bar Mitzvah", созданная для телевизионного ситкома как пошлый бит, описывающий маловероятный сценарий, когда, как говорится в тексте, мальчики становятся мужчинами, мужчины - волками! Откровенно говоря, использование классических музыкальных тем песен о Хэллоуине и игривость, присущая многим лучшим песням, прочно вписывают эту песню в канон и ставят ее на первое место среди других песен, если судить по мне. Она смеется над собой, в чем и заключается вся прелесть праздника. Обнажить тьму и найти в ней удовольствие. Так что мы слушаем ее, группа и я, и получаем огромное удовольствие. Просто джемминг! Я где-то читала, что Дональду Гловеру пришлось подменять некоторые куплеты в полном варианте песни и подражать голосу Трейси Морган, и сейчас я делюсь этой информацией с группой, хотя им, похоже, не очень интересно учиться.

Для начала я вывела из строя двоих из них, чтобы потом сосредоточиться на каждом по отдельности. Я сделала это с помощью самурайского меча, который использовала моя бабушка в крайне расистском и устаревшем фильме, о котором Голливуд благополучно забыл. У меня была минутка, чтобы проскользнуть обратно в дом и дать им возможность устроиться в своем автобусе, прежде чем я нанесу им визит. Полагаю, что трое парней в туристическом автобусе не ожидают, что девушка набросится на них со всей силой, так что впустить меня было не так уж сложно. Элемент неожиданности и все такое. Войдя в автобус, я быстро проткнула грудь вокалиста, затем взяла меч и проткнула басисту живот. Эфесом я сбила барабанщика с ног. Барабанщик был в полной отключке, но уже практически успел позвонить своему менеджеру, а я добралась до телефонов двух других, прежде чем они успели кому-либо дозвониться. Я связала каждого из них различными предметами одежды и мелочами, которые нашла в автобусе, и вот мы здесь. Барабанщик по-прежнему лежит без сознания, басист, привязанный к креслу, и вокалист на водительском сиденье сильно истекают кровью. Чтобы он не создавал проблем, я вырубаю и басиста.

Когда мы с вокалистом остаемся фактически одни, я делаю небольшой разрез на его лбу по линии скальпа, а затем по одной стороне лица делаю надрезы в виде галочек на расстоянии около дюйма друг от друга перпендикулярно разрезу. Используя их в качестве ориентира, я сдираю с него кожу, кусочек за кусочком, полосками, пока не обнажится все лицо. Он кричит, и я включаю музыку погромче. Внутри играет вторая группа, а ночью Стрип всегда оживлен. Все звуки питают богов Голливуда, дух этого места. Возможно, мы и есть боги. Возможно, Таллула. Я смотрю, как двигается его лицо, когда он кричит, без кожи, чтобы скрыть то, что находится под ней. Мышцы, сухожилия, связки, кости и кровь. Это так красиво, в таком виде. Как можно смотреть на что-то, не желая узнать, что скрывается под этим?

Он завывает, задавая мне вопросы: Кто ты? Зачем ты это делаешь? Я никому ничего не сделал. Я не заслуживаю этого. Почему я?

Это упущение мужчин. То же самое насилие, примененное к женщине, она не спрашивает, почему его совершают над ней, она лишь безуспешно пытается освободиться и оплакивает то, что она оплакивала всю свою жизнь, то, что она понимает фундаментально и врожденно. Это насилие просто происходит.

Его крики продолжаются, и даже при красоте его движений звук мешает мне оценить песню, которую я выбрала для нас, поэтому я встаю и с помощью меча прорезаю ткань прямо перед его ухом на другой стороне лица и опускаюсь вниз, прорезая сухожилия, мышцы и связки с каждой стороны, пока наконец не удается отсоединить челюстную кость. Его крики не прекращаются на протяжении всего процесса. Это трудная работа и занимает много времени. Я нажимаю кнопку "повтор", чтобы песня не заканчивалась.

Барабанщик приходит в себя в своем кресле. Освободив челюстную кость вокалиста, с которой еще свисает немного мяса, я с силой бросаю ее в него. И промахиваюсь. Барабанщиков всегда как бы много. Я не в настроении. Тем не менее, он единственный, кто очнулся, так что он следующий, с кем можно поиграть. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на вокалиста, без челюсти, ссутулившегося и потерявшего сознание. Его лицо кровоточит. Обвисшая кожа нижней части рта болтается вместе с языком, который нечем удержать. Ну, теперь он точно молчит.

С барабанщиком - скотч на рот (найденный в автобусном аварийном наборе инструментов) и палочки в уши. Я напеваю вместе с песней, пока кровь брызжет из лопнувших барабанных перепонок, а его приглушенные крики усиливаются. Я засовываю их дальше и кручу. В песне звучит шутка про обрезание, и это наталкивает на, возможно, усталую, но все же достойную идею. Думаю, это будет очень весело.

Я оставляю барабанные палочки на месте, решаю засунуть их еще чуть дальше и толкаю его назад, чтобы расстегнуть молнию на его слишком тесных брюках. Оказывается, он уже обрезан. Я щелкаю языком. Что я могу сказать, наверное, я немного разочарована. Но он у меня здесь, и я решаю снять еще немного. Только кончик. Просто чтобы посмотреть, каково это.

Наверное, можно ожидать, что отрезание пениса будет похоже на отрезание хот-дога, и так оно и есть. Это гораздо интереснее, чем я предполагалa, поэтому я отрезаю еще немного. Режу-режу-режу. Он плачет навзрыд. Из ушей течет кровь. Он воет сквозь пленку.

Когда его промежность становится похожей на фарш, я наношу ему сильный удар по горлу, чтобы больше не слышать его, хотя он, скорее всего, все равно потеряет сознание через минуту. Люди так легко теряют сознание, что это действительно разочаровывает. По моему опыту, женщины, похоже, дольше сохраняют сознание при сильной боли. Но, возможно, моя выборка данных недостаточно велика, чтобы сделать точное заявление. Возможно, мне нужно собрать больше.

Басиста я приберегла напоследок. Басисты, по моему опыту, обычно тихие, и они всегда самые умные в группе, или, по крайней мере, не очень. Этот кажется мне умным, не знаю почему, но я просто чувствую это. Он все еще в отключке, я рассматриваю его и решаю заняться руками. Сломаем кому-нибудь пальцы, и он обязательно очнется. Pаботаем со всеми десятью, и к третьему он уже приходит в себя. Я заклеилa ему рот, и он достаточно связан, так что делать ему особо нечего. Я отрезаю ему пальцы и разбрасываю их по автобусу, а несколько кусочков кладу в забавные тайники, чтобы кто-нибудь потом нашел. Как в охоте на мусор. Пальчиковое конфетти для всех! Я отрываю скотч, целую его и втягиваю его язык в рот. Я кусаю его, сильно. Это занимает несколько попыток, но, наконец, я откусываю его. Я открываю рот и выпускаю его язык, который падает с легким шлепком ему на колени. Его глаза безумствуют от ужаса, пока не закатываются обратно. Он снова падает вперед.

Я делаю паузу и потягиваюсь. Выплевываю на него остатки крови. Мои руки напряжены и устали от всех этих недельных забот, и мне действительно нужно сосредоточиться на музыке, чтобы закончить свою работу. .

-

Качающая мелодия. Бэк-вокал, который появляется ближе к концу. Это просто волшебство.

Я сдираю еще много кожи и засовываю множество частей тела во множество отверстий, и, наконец, отступаю назад и делаю глубокий вдох. Я вытираю лоб тыльной стороной ладони, и с моего мизинца свисает кусок кожи, связки или что-то еще, каплевидное и сухожильное. Я рассматриваю его с минуту, затем открываю рот и кладу его на язык. Я задумчиво жую.

Гастрольный автобус весь в крови и расколотых костях, и я конфисковываю пакет "Зиплок" для заморозки, в котором находится изрядное количество кокаина, и добавляю туда кусочки мозга каждого из членов группы. Достаточно, чтобы стать достойным сувениром. Древнеегипетское искусство экзекуции занимает очень мало времени, если только правильно использовать имеющиеся инструменты и знать, что делаешь. У них было достаточно инструментов, чтобы у меня все получилось. Я достаю из заднего кармана свои новые плоскогубцы и захватываю несколько зубов, для банки в "Тэйта Тайки Лаунчe". Для "Пинья Kолады". Для бармена. Я беру с собой один из телефонов, так как мой теперь разбит на кусочки в погребе моей бабушки.

Я возвращаюсь в бар и бросаю еще несколько кусочков мозга в невостребованные напитки по всему залу, чтобы придать им дополнительный хэллоуинский колорит. В этом городе больше каннибализма, чем многие думают. Возможно, я только добавляю в коктейли, которые и так уже полны мозгов. Возможно, я только сейчас присоединяюсь к вечеринке.

За барной стойкой знакомое лицо общается с клиентами, наливает порции. Татуированная кожа и полностью черная одежда, демонстрирующая декольте, достаточное для того, чтобы заработать на аренду сегодня. Она хорошо выглядит. Я представляю ее голой там, на посту, представляю ее с Гидеоном, вставляющим и вынимающим из нее дилдо. Чувства, при напоминании о Гидеоне. Чувства, которые я не могу и не хочу идентифицировать. Я напряженно моргаю. Я цепляюсь за ярость. Я питаю ее.

Я пробираюсь сквозь толпу, не сводя глаз с Клэр. Я останавливаюсь возле барной стойки. Когда она поднимает глаза и видит меня, я слегка машу ей рукой и улыбаюсь.

Она отпрыгивает назад. В ее глазах - чистый дистиллированный страх. Травма, - понимаю я. Вот что я сделала с этой женщиной. Я подумываю остаться, попросить выпить, устроить ей долгую ночь, но у меня есть идея получше. Она настороженно наблюдает за мной, этот ужас непоколебим, пока я провожаю ее взглядом и иду вдоль барной стойки. воздушный .

У стойки вышибалы, перед тем как уйти, я спрашиваю, можно ли мне взять перманентный маркер. Я пишу имя Клэр на пакете с кокаином и мозгами и спрашиваю вышибалу, не откажется ли он отдать его ей. Я говорю ему, что она будет знать, от кого это. В благодарность я слегка сжимаю его член.

Потому что я могу.

Я не возвращаюсь в дом. Я подключена к сети, жива и украшена кровью мужчин, о которых я ничего не знаю и которые уже совсем не мужчины. Я заглядываю во все бары на Стрипе - мой собственный маленький паб, - и получаю множество комплиментов по поводу моего кровавого хэллоуинского образа, на одну ночь раньше срока. В итоге я оказываюсь в баре притона, потому что только он открыт всю ночь напролет. Женский туалет, в общем-то, один из самых дерьмовых (без каламбура) в городе, полностью занят щебечущими женщинами, поправляющими макияж, декольте и волосы, поэтому я заглядываю в мужской.

Я замираю, когда дверь захлопывается за мной. Я поражена. В туалете стоит диван и телевизор. Телевизор настроен на местные новости и встроен в зеркало над раковиной. В женском туалете мягкое освещение, широкие зеркала, пахнет духами и "Febreze", а в мужском - кушетка с мерцающей боковой лампой и телевизор. Это отвратительно, а диван представляет собой некую франкенштейновскую мерзость, состоящую, возможно, из трех диванов, сшитых или сдвинутых вместе в один, темно-коричневого и зеленого цветов, хотя при слабом освещении это трудно определить. Помещение не маленькое. Сюда можно прийти и почитать. Можно делать все, что угодно. Волосы с лица или лобка марают раковину. На диване темное пятно, похожее на кровь. Диван пахнет сигаретным дымом и плохими поступками. Все помещение воняет, правда. Но оно такое большое, такое... просторное.

Заходит парень, и я поворачиваюсь к нему.

- Ты это видел? - говорю я, указывая на диван, телевизор и всю комнату в целом.

- А... что ты здесь делаешь? - спрашивает он.

- Ты не думаешь, что это безумие? Это помещение, этот диван, все это пространство. Я имею в виду, какого хрена? Это... великолепно.

- Хм, - говорит он, - это - мужской туалет.

Я отвожу взгляд от красоты дивана и смотрю на него. На нем дизайнерская футболка с V-образным вырезом и только что отполированный бриллиантовый жетон на цепочке, брови тщательно ухожены, а его одеколон "Tom Ford" конкурирует с запахом дерьма и спермы, витающим в этом помещении. Он недоверчиво смотрит на меня, его нелепые племенные татуировки ведут к ухоженным рукам, унизанным коллекцией колец.

- Боже. Не бери в голову, - говорю я.

Я закатываю глаза и вваливаюсь в кабинку.

Мы с парнем писаем рядом, а по телевизору в туалете местная журналистка рассказывает о вечеринке "Разговоры в городе" в честь Хэллоуина и говорит, что все желающие либо уже имеют приглашение, либо пытаются его получить. Я встаю, не смывая, и иду мыть руки. На экране мелькают изображения различных знаменитостей, а женщина рассказывает о том, какие студии устраивают вечеринки в тех или иных отелях и заведениях. Я тянусь за бумажным полотенцем и останавливаюсь. У меня отпадает челюсть. На секунду в телевизоре, в зеркале, в котором сейчас отражается мое окровавленное тело, появляется изображение Гидеона и Кейт. Вот оно появилось, а потом исчезло. На смену им приходят другие изображения - знаменитостей, известных спортсменов и продюсеров. Я думаю, может быть, мне это привиделось. Наверное, мне показалось.

- Э, ты собираешься стоять там всю ночь или...

Парень за моей спиной ждет раковину. Я стою, застыв с текущей водой и бумажным полотенцем в руке. Он поднимает на меня свои нитевидные брови. Я поворачиваюсь и засовываю мокрое бумажное полотенце ему в рот.

Выйдя из туалета, я спотыкаюсь о пустой барный стул и достаю свой телефон. Раньше это был телефон вокалиста, но теперь он стерт и перезагружен. Я набираю их имена, и на TikTok появляется одно и то же изображение Гидеона и Кейт.

Двойная неприятность: cамый горячий новичок "Кингз" и многообещающая кинозвезда Дерека Попова - это дуэт Брата и Сестры, О котором все говорят!

Я чувствую чье-то присутствие у своего локтя и поднимаю глаза. Надо мной нависает мужчина в костюме с расстегнутым галстуком и открывает рот, чтобы спросить, что я пью. Я говорю первой.

- Ни слова, если не хочешь, чтобы тебе разъебали череп бутылкой "Svedka".

Он бледнеет и уходит. Я возвращаюсь к видео.

И вот они здесь. Гидеон и Кейт. Я хватаюсь за столешницу бара для поддержки. Согласно этому сообщению, они оба попали в список "эксклюзивных и желанных" гостей на вечеринку в честь Хэллоуина в студии "Chateau Marmont". В сообщении также предполагается, что Кейт пойдет в качестве спутницы Дерека Попова, и вставляются кадры, на которых они запечатлены вместе в городе. Она выглядит счастливой. Худая и уставшая, но счастливая. Появляется фотография Гидеона рядом с фотографией актрисы из бассейна "Шато". Той, что родилась мертвой. Затем они сменяются одной совместной фотографией, которая, должно быть, была сделана в тот день, когда я там была, и оба они были одеты в то, в чем я их видела. Он обнимает ее за плечи, отхлебывая напиток, она улыбается в камеру, о которой явно знала. В статье говорится, что она уехала в ашрам, и никто не видел ее несколько недель, и высказываются предположения, кого Гидеон мог взять вместо нее, показывается фотография, на которой он так же уютно устроился в ресторане с темноволосой моделью по имени Светлана. Его глаза устремлены на модель, руки лежат на столе между ними на расстоянии дюйма друг от друга.

Тема вечеринки - "Хэллоуин - иконы фантастики и кошмаров".

Я бросаю телефон на барную стойку, и он разбивает бутылку "Файербола".

Я распахиваю дверь в "Тэйта Тайки Лаунч". Я не знаю, чего ожидать, ведь я никогда не бывала здесь в другое время суток, кроме как во время своих дневных встреч раз в две недели. Солнце только что взошло над Стрипом, и я не уверена, что мне вообще удастся попасть внутрь. Но дверь открыта, и внутри я нахожу Джонни, и я нахожу Бармена. Все как всегда.

Тот бросает на меня взгляд, переключает станцию на музыку Хэллоуина и наливает мне "Пинья Kоладу". Я медленно вхожу и осматриваю помещение. Здесь только Джонни и Бармен. Ничем не отличаются друг от друга. Я с опаской делаю еще один шаг в это хорошо знакомое мне пространство. Но я была уверена, что в этот час здесь все будет по-другому. То, что оно вообще открыто...

- Что? - говорит Бармен.

У него настроение хуже, чем обычно.

- Вы двое просто... здесь? - говорю я.

Бармен пристально смотрит на меня. Джонни сидит, опустив голову, и рассматривает свои ладони.

- Больше никого, - говорю я.

Бармен выдерживает мой взгляд и без слов ставит мой напиток на стойку.

Хорошо. Я оглядываюсь в поисках куклы, которая, к счастью, исчезла. Я не позволяю себе думать о том, что это означает, что девушка вернулась, чтобы забрать ее. После еще одного долгого мгновения я смиряюсь с тем, что в "Тэйта Тайки Лаунчe" все как всегда. Случались и более странные вещи. Я с благодарностью беру свой бокал. Бармен делает мне еще один.

, во весь на его лице , потому, такой же, и на , что -то нем что- .

Ни один из мужчин ничего не говорит о моем кровавом внешнем виде, который я считаю мягко говоря оскорбительным.

- В чем проблема? - говорю я Джонни, вытирая рот тыльной стороной ладони и ставя пустой бокал на стойку.

Гидеон и актриса. Гидеон и Светлана. Кейт и гребаный Дерек.

Джонни, самозваный Джонни, качает головой, и мне так хорошо знакомо это чувство. Это и кукла на земле, и девушка, уходящая прочь, и Гидеон, и Кейт, и моя бабушка, и моя работа, и вся моя гребаная жизнь.

- У , - говорит Джонни.

.

Трезвый.

Ни хрена себе. Это заставляет меня на время забыть о своих проблемах. Джонни стоит передо мной трезвый. Я не могу в это поверить.

- Его... нет, - говорит он.

Он протягивает руки так, словно никогда не видел их без вина, без бокала и бутылки. Как будто он не знает, кто он сам в этот момент и как он вообще здесь оказался. Он смотрит на меня так, словно я могу разгадать эту загадку. Как будто у меня должен быть ответ на этот вопрос, вопрос всех вопросов.

В колонках звучит песня Talking Heads "Psycho Killer". Бармен направляется в подсобку, чтобы что-то принести, или, что более вероятно, чтобы избежать нас. На стойке меня ждет новая "Пинья Kолада". для в нее .

- Эй, Джонни, - говорю я, беря свой напиток и опрокидывая его в себя.

- Да? - наконец, отвечает он с тем же выражением полной непонимания на лице.

- Хочешь трахнуться?

Поскольку Джонни, - я теперь убеждена больше, чем когда-либо, в том, что это настоящий Джонни, - впервые за все время, что я его знаю, трезв, он на удивление искусен в упомянутом трахе.

Он пришел в себя после того, как я задала этот вопрос, - видимо, сработало одно из немногих слов, которые он знал, чтобы быть конкретно связанным со своей личностью. Теперь мы занимаем всю небольшую ванную комнату, исписанную граффити и тайки, я прижата к нему задницей, а мои сиськи нависают над раковиной. В зеркале он наблюдает за собой, за своим все еще хорошим телом, проводит рукой по волосам, позируя так, как, очевидно, позировал уже тысячу раз, каждый раз вжимаясь в меня, чуть наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Если он и заметил кровь на моей коже, то, похоже, это не имеет значения.

Мои глаза находят себя в зеркале. Эти глаза - последнее, что видела группа, последнее, что видели Лиз и Андрэ, последнее, что когда-либо увидит девочка с куклами. Кровь на моем лице, как военная краска. Я похожа на себя как никогда. Подумать только, я когда-то боролась с этим. Подумать только, я когда-нибудь захочу это скрыть.

Глаза Таллулы Флай.

Глаза Мэйв.

Сегодня Хэллоуин.

Я иду домой с новой целью. Я найду девушку и покончу с этим.

Я захожу в дом и готовлюсь к предстоящей ночи. Я сделаю бабушке макияж. Я приведу в порядок ее лицо, накрашу ногти в классический красный цвет, возможно, даже расчехлю некоторые из ее украшений. Она заслуживает того, чтобы встретить этот святой день самой собой.

Я прохожу через дом и иду по коридору. Дверь ее спальни слегка приоткрыта, и я полагаю, что найду там кота Лестера. Так и есть, и я чуть не споткнулась об него. Он сидит посреди пола, смотрит на меня и громко мяукает. Это обвинительный звук, острый и резкий.

Я пытаюсь протолкнуться мимо него, но он впивается когтями в мою ногу. Я ругаюсь и стряхиваю его. Может, ему нужно больше внимания? Я могу принести ему другую мышь. Может быть, кошачье дерево.

Моя бабушка выглядит спокойной, когда я подхожу к ее кровати. Я прижимаю пальцы к ее горлу и прикидываю, какие драгоценности я вытащу. Все они хранятся в сейфе внизу, и я знаю комбинацию. Возможно, в банке их еще больше, но все, что у нее здесь, будет достаточно.

Проходит несколько секунд, а может быть, и больше, прежде чем приходит осознание.

Оно медленно и мучительно пробивает себе дорогу в мое сознание.

Пульса нет.

Под моими пальцами, нет пульса.

Нет...

Тишина.

Внутренняя работа разума просеивает и сортирует жидкость, просачивающуюся сквозь проницаемые камни, почву, золу, смолу и прах нашего "я" в поисках места, где можно осесть. Только еще дальше падает, еще больше просачивается. Только еще глубже погружается в бездонную тьму.

. Так же, как и с Кейт. Сначала его .

Что такое "я", когда одна его половина исчезает? А что, если это была более сильная половина? Что такое "я" вообще?

В жизни нет спойлеров. Есть только один конец.

Но происходит нечто чудесное. То, чего я не ожидала.

Я чувствую ее.

Таллула, я чувствую ее внутри себя.

Она не исчезла. Почему я думала, что ее больше нет?

Она не умерла.

Ничто не может убить Таллулу.

Почему я вообще думала, что что-то может?

Мы спускаемся по лестнице по очереди, бабушка и я. Она прекрасно выглядит с макияжем. С драгоценностями. Она легка в моих руках, как будто никогда ничего не весила. Как будто ее вес и мой вес - одно целое, и нести нас обоих не труднее, чем всегда.

- Мы просто хорошо поужинаем, - говорю я. - Мы просто проведем приятную ночь в нашем городе.

- Осторожно, Мэйв, - говорит она. - Это моя любимая блузка. Она не должна помяться.

- Нет, - говорю я. - Не должна.

Вернувшись в дом, я меняю бабушкины простыни, разглаживаю края и плотно заправляю их. Все взрослые заправляют постель. Тот, кто этого не делает, откровенно играет в крайне неубедительную игру в личность. А моей бабушке эта кровать больше не понадобится, потому что она больше не болеет.

Хильда была не права. Я знала, что она ошибалась.

Я включаю свой хэллоуинский плейлист, и звучит хит группы Oingo Boingo 1986 года "Dead Man's Party". Это абсолютный успех. Я танцую в бабушкиной комнате, а кот Лестер кусает меня за пятки, вьется вокруг моих ног. Я открываю ее шкаф, перебираю "Chanel", "Gaultier" и "Laurent", пока не нахожу в глубине маленькую коробочку, в которой лежит то самое, что я ищу. Я сдуваю пыль с крышки и несу коробку к ее кровати, где осторожно открываю ее. Внутри костюм все так же прекрасен, как и тогда, когда он был сшит для нее. Я поднимаю его и любуюсь корсетом с косточками, шелковым и тугим, как раз моего размера.

Я тщательно и аккуратно наношу бабушкин макияж, сверяясь с фотографией. Красиво и кроваво. Застегиваю наручники на запястьях и шее, брызгаю себя бабушкиными духами. Выбираю туфли на каблуках из ее шкафа и, наконец, надеваю ушки а.

Я стою и любуюсь собой. Мы оба любуемся мной.

- Ты прекрасна, - говорит она.

- Я выгляжу так же, как ты.

- Черт возьми, вы на нее похожи! Это фото, это безумие! - говорит парковщик.

Я бросаю ему ключи от "Мустанга", останавливаюсь и поворачиваюсь. Я хватаю его за затылок и просовываю язык ему в рот. Когда я отстраняюсь, он ошеломлен стоит в .

- Молодые мужчины просто восхитительны, - говорю я.

Я начинаю подниматься по ковровой дорожке, свет и музыка изнутри выплескиваются в ночь, зовя меня внутрь. Приветствуя меня дома.

"Шато" выглядит так, словно Хэллоуин взорвался на каждой поверхности, в каждом уголке. Открытый бассейн был огорожен и преображен висящими привидениями и ведьмами, бар и вестибюль полностью обновлены паутиной, огнями и дымом, заполнены костюмированными посетителями вечеринок, темны и полны движения. Повсюду висит реквизит из знаменитых фильмов ужасов и Хэллоуина, а из бассейна появляются аниматроники - большая белая рыба из "Челюстей", существо из Черной Лагуны и Болотная тварь, между которыми по поверхности стелется туман.

Внутри с потолка свисает бутафорское оружие: топоры, бензопилы, мечи. И костюмы. Костюмы изысканны. Здесь есть Чаки, Призрачное лицо, Пинхед, Тыквоголовый, Зефирный человек, Норман Бейтс, монстр Франкенштейна, Тайлер Дерден, Дэвид Кесслер, Двуликий, Дарт Вейдер, Дракула.

А вот и я.

В конце концов, мы такие, какие мы есть. И я - мертвый кролик из "Playboy", и я - муха, и я - волк, и я - худший кошмар любого мудреца.

Ди-джей крутит не хэллоуинскую песню, басы бьют в пол, а Майли Сайрус и Билли Айдол в костюмах персонажей из "Шоу ужасов Рокки Хоррора" поют в микрофоны вместе с песней - судя по восторженной реакции остальных посетителей вечеринки, это произошло совершенно неожиданно. Я не вижу ни Кейт, ни Гидеона среди ликующих и танцующих костюмированных голливудских королевских особ. Я направляюсь к бару и беру три подряд заранее налитые рюмки на подносе. Я выпиваю еще одну и, проходя мимо, позволяю своим пальцам коснуться промежности Фредди Крюгера.

Я дохожу до середины танцпола и начинаю раскачиваться. Я - мертвая девушка на вечеринке мертвой девушки, и я собираюсь вести себя соответственно. Может, Мэйв и не жаждет внимания, но Таллула живет ради него. И мы обе здесь. Моя бабушка заслуживает хорошего времяпрепровождения.

Я закрываю глаза, размахиваю руками, кручу бедрами, выгибаю спину, бью ногами, падаю на пол и тянусь к потолку. Я двигаюсь, кручусь, верчусь и извиваюсь, как настоящая королева Хэллоуина, как будто собираюсь вызвать всех духов мертвых, разбудить волков и бесплотных, демонов и всех монстров. Я танцую и танцую, пока не почувствовала, что сделала это. Я дала им жизнь. Внутри и вокруг.

Когда я открываю глаза, пол уже расчищен, и есть только я. Пеннивайз, Ганнибал, Бэтмен, Кожаное лицо - все смотрят на меня. Я улыбаюсь. Я втягиваю их в себя. Пот, пластик из хэллоуинского магазина, от кутюр, ликер, слюна. Я втираюсь в Джека Торранса, скольжу руками по груди, животу и бедрам Джокера, втискиваюсь между Майклом и Джейсоном, качаюсь вместе с Пилой, откидываю голову назад и вою.

Сквозь свет, пот и туман я вижу ее. Кейт одета как некая сексуальная версия Линды Блэр из фильма "Экзорцист", ночная рубашка меньше и теснее, рваные раны подчеркивают тонкие линии ее лица. Для этого она наняла профессионального визажиста, и получилось эффектно. Голливуд традиционно дарит нам так мало культовых женщин-злодеев, и почти все они стали такими, какими были, после того как были жестоко убиты мужчинами или одержимы демонами-мужчинами. Но кто не любит хороший экзорцизм? Рядом с Кейт, конечно же, Дерек, одетый в форму священника или, я полагаю, экзорциста. Символизм был бы более уместен, если бы Дерек был мелким демоном, одержимым ею, но ощущение все равно есть. Но, возможно, это и слишком большая заслуга Дерека. Кейт владеет нечто большим, чем Дерек. И оно владеет почти каждым человеком в этой комнате. Это этот город и все, что нам здесь обещано. Оно уже в нас.

Я пробираюсь сквозь толпу, чтобы поговорить с Кейт, но она поворачивается и направляется к выходу с актрисой, которую я видела в разных вещах, но имени которой я не помню. Кейт меня не заметила. По крайней мере, я не думаю. Дерек берет двa новыx бокала и ставит их на высокий столик в конце комнаты. Он достает что-то из кармана и опускает в один из бокалов. Напиток шипит и оседает. Он готовится выйти вслед за Кейт на улицу.

Я встаю рядом с ним.

- Эй, ты... - говорю я.

Он вздрагивает и поворачивается ко мне, его глаза пробегают по моему телу. Одурманенный наркотиками бокал стоит на моей стороне, другой - на его. Его зрачки расширяются, и он облизывает губы. Я действительно выгляжу потрясающе. Он пытается вспомнить, где встречал меня раньше, и его взгляд останавливается на моей груди. Я наклоняюсь к его уху и шепчу:

- Ты меня не знаешь, Дерек, но я твоя большая поклонница. Я смотрела все твои фильмы. И я просто хотела прийти сюда и сказать тебе, как я ценю твою... - я провела рукой по его животу и задела чуть ниже пояса. - ...работу провидца. Я бы очень хотела провести с тобой немного времени, чтобы сказать, как ты меня вдохновляешь.

Я отстраняюсь, и он несколько раз моргает. Он приходит в себя, и моя рука оказывается на ближайшем ко мне бокале.

- Тост? - говорю я. - За новых друзей и вдохновение?

Его слабый разум прикидывает, какая готовая и едва одетая девушка держит перед ним бокал, полный "Pогипнола", переключается на девушку, с которой он пришел сюда, взвешивает, сможет ли он справиться с обоими, что ему удастся сделать. Но ни один мужчина, применяющий "Pогипнол", никогда не приносит с собой только одну таблетку, и каждый мужчина любит вызов.

Он стучит своим бокалом о мой.

- За новых друзей и за то, чтобы вдохновлять друг друга, - говорит он.

Я улыбаюсь и осушаю свой бокал. Он делает то же самое.

- Слушай, - говорю я, - не мог бы ты встретиться со мной в туалете через несколько минут?

Я снова наклоняюсь к нему и шепчу, какое именно вдохновение он получит.

Песня сменяется, и поп-звезды по-прежнему поют вместе с ди-джеем, но на этот раз это уже что-то знакомое мне. Я подпеваю, снова пробираясь через комнату и медленно направляясь в сторону туалета.

Мертвец, я - единственный сын-истребитель...[25]

Дерек пришел раньше. Я затаскиваю его внутрь.

Мы бьемся в темноте туалета, когда слова Роба Зомби заполняют комнату. Дерек пахнет дорогим дурманящим одеколоном и новой кожей бумажника. Одной рукой я расстегиваю пряжку его ремня, а другой лезу в карман.

- Я принесла кое-что прикольное, - говорю я.

Поглаживая его член, не впечатляющий своим полувниманием, я расстегиваю пакет с наркотой и хватаю свободной рукой две таблетки. Я бросаю пакет на пол и кладу обе таблетки ему на язык.

- Что это? - спрашивает он.

- Хорошее времяпрепровождение, - шепчу я.

Я провожу языком по его уху, глажу его уже почти твердый член и закрываю ему рот. Он сглатывает и стонет в ответ. Я дразню его, целую и делаю так, что он чувствует себя достаточно достойно, чтобы остаться, пока идет отсчет времени. Я проверяю бабушкины часы "Cartier". Это должно быть примерно...

Дерек покачивается на ногах.

Я опускаю сиденье унитаза и усаживаю его на него. Я сажусь на него и вынимаю стяжки из своих грудей. Я прижимаюсь к нему и тычусь сиськами ему в лицо, а его руки завожу за спину и связываю вместе. Третьей стяжкой я привязываю их к трубе в стене.

Он улыбается и облизывает губы в знак благодарности. Все эти мужики-творческие личности с вялыми членами - такие предсказуемые ничтожества.

- Эй, Дерек, - говорю я, и он стонет. - Я просто хочу знать, - говорю я, облизывая и посасывая его ухо, его челюсть, его горло. - Как ты мог подумать, что ты можешь прийти на вечеринку, полную людей, и подсыпать что-то такое простое, как "рофли", в напиток своей главной актрисы? Ты что, застрял в 2007 году?

Он стонет, потом делает паузу. Он пытается напрячься и отстраниться от меня, но его мышцы не дают ему этого сделать.

- Мы уже встречались, но ничего страшного, что ты не помнишь. А вот что тебе, наверное, стоило бы вспомнить, так это то, что Кейт - не чертова дура, и у нее есть друзья. Друзья, которые готовы убить за нее.

- Что... Как ты...?

- О, как это я не под наркотой? Я подменила бокалы. Честное слово, Дерек, это просто детская забава. Тебя обманули, подменив бокалы, потому что девушка в костюме кролика дотронулась до твоего пениса. Я могу только предположить, что дело было в силе, потому что мы оба знаем, что Кейт все равно бы переспала с тобой. Но тебе нравилось накачивать ее наркотиками и быть немного грубым, и тебе нравилось, что она не всегда помнит. Ты полностью контролировал другого человека. Но сейчас у тебя нет такой власти, правда, Дерек? Нет...

Я сочувственно улыбаюсь.

Дерек начинает обычную попытку борьбы, бла-бла, но наркотик подействовал, и последующие два скоро одолеют его. Я провожу руками по распятию, висящему у него на шее, обдумывая забавные способы его использования. Под костюмом у него есть вторая цепочка, и я достаю ее. Я держу ее между нами, закатывая глаза так сильно, что они могут застрять.

Он говорит что-то, чего я не слушаю, и я снимаю с его шеи серебряную ложечку для кокаина, а другой рукой откидываю его голову назад. Я откидываю его голову назад до упора, беру его тупую металлическую ложку для кокаина и выковыриваю его глазное яблоко.

Он кричит. Как и все они. Я выкручиваю ложку.

Он издает булькающий звук, и мне не удается отсоединить глазное яблоко, поэтому я просто оставляю его висеть из глазницы, свесившись вниз по его лицу.

Он что-то бормочет, пытается говорить, но я слышу только Роба Зомби.

Я хочу сделать гораздо больше для этого человека. Но я не могу убить его, если Кейт хочет получить то, что хочет, и я не могу вырвать ему второй глаз, если он собирается продолжать заниматься режиссурой, опять же, потому что это влияет на Кейт. Обидно, но я считаю, что добилась своего.

Я ласкаю его лицо и облизываю губы. Он засыпает, его глазное яблоко болтается и бьется о кожу лица на этом маленьком усике блестящей красной ткани.

- Дело в том, - говорю я, - что ты уйдешь отсюда и, если ты вспомнишь, что произошло под действием наркотиков, что кажется мне маловероятным, ты расскажешь кому-нибудь о том, что я сделала. Но, Дерек, вот в чем секрет... - я наклоняюсь к нему и шепчу на ухо: - Они тебе не поверят, - я приглаживаю его волосы. - Никто тебе не поверит. Никогда.

Я засовываю ложку с кокаином ему в нос, пока не чувствую, что она ударяется о хрящ или кость, и его голова откидывается назад, а кровь брызжет мне на руку. Он снова вскрикивает и падает вперед.

Я наклоняюсь и провожу языком по глазнице.

Я освобождаюсь от него и наношу ему один сильный удар ногой в горло.

- Не могу дождаться, когда увижу фильм, Дерек. Уверенa, он будет просто охуенным.

Когда я . в аромат . Это самая лучшая ночь в году, ночь, когда завесы опускаются, и духи могут свободно гулять между мирами. Канун Дня всех святых, Самайн, ночь колдовства. Магия наполняет воздух, и я - ее часть.

- Что? Какого ХРЕНА, Мэйв!

Я открываю глаза, и передо мной стоит Кейт. Ее ярость и макияж наводят на меня ужас.

- Ух ты, Кейт. Ты выглядишь потрясающе.

- Да пошла ты, Мэйв! У меня тут друзья говорят, что девушка, одетая как Таллула Флай, целуется с Дереком у бара?

- О. Нет, это не...

- Что не...? Тебе мало моего брата, ты еще и за моего парня взялась? И мою гребаную карьеру? Если ты лишишь меня этой роли, Мэйв, клянусь Богом, я не знаю, что я сделаю!

Слезы ярости наполнили ее глаза. Слезы страха. Она думает, что я могу так поступить с ней, что я могу поставить под угрозу то, что ей дорого. Я ошеломлена.

- Кейт, все не так.

- А как же тогда? - говорит она.

- Я... Он - нехороший человек, - говорю я. - Тебе не стоит проводить время с таким парнем.

- О, это чертовски интересно.

- Что именно?

Кейт вскидывает руки вверх.

- Я не должна проводить время с ним, с человеком, который делает мою карьеру и дает мне то, чего я всегда хотела, потому что он нехороший? Что, а ты хорошая, Мэйв? Ты образец добродетели?

- Я просто имею в виду, что...

- Ты проводишь все свое время в затворничестве, смотришь эти странные гребаные видео и зацикливаешься на музыке, которую никто никогда не будет слушать, подвергая нас всех этому снова и снова, и ты делаешь все это так, будто это что-то изменит. Все это не делает тебя более личностью, Мэйв, и не делает тебя менее одинокой. Что, честно говоря, тебе и предстоит. Чего ты вообще хочешь? У тебя нет ни целей, ни будущего, поэтому ты просто разрушаешь все надежды и желания тех, у кого они есть.

Сейчас она открыто плачет. Из-за меня. Кейт плачет, и все это выливается из нее, как будто бурлит внутри нее и ждет, когда же оно вырвется наружу и попадет в мои уши, и ее ужасающий великолепный макияж размазывается из-за меня.

- Это - вся моя жизнь, Мэйв. У меня есть мечты, у меня есть будущее с людьми, которые меня любят, а ты не можешь с этим справиться.

- Я хочу, чтобы у тебя было все, что ты хочешь, - говорю я.

Я серьезно. Я делаю шаг к ней, смотрю ей в глаза и пытаюсь передать, что я действительно говорю это всерьез. Я протягиваю ей руку, и она отдергивает ее с отвращением, оскорбленная тем, что я сделала такую попытку.

Она делает шаг ко мне, выглядя более смертоносной и дикой, чем я когда-либо видела ее, и я так полна любви к этому человеку и так полна ужаса, что это тот самый момент, понимая, что он наступил... наступает, даже когда она говорит:

- Неужели? Правда? Твоя бабушка - королевская особа старого Голливуда, и тебе никогда не приходило в голову потянуть за какие-то ниточки, чтобы устроить мне встречу? Ты живешь в этом большом доме на холме и в этой фантастической жизни, и ты даже не представляешь, каково это для всех нас. Но ты хочешь заманить меня туда вместе с собой, и знаешь что, Мэйв. Тебе это не удалось. Я стану чем-то огромным и славным, а ты будешь чахнуть и умирать на этом холме, как твоя бабушка.

Земля под нами дрожит, совсем чуть-чуть.

Достаточно.

Кейт замирает на месте, напрягаясь от слов, которые она не хотела произносить, но произнесла. Они повисли между нами, и она не знает, не может знать, что произошло, но даже если она сожалеет о своих словах, они принадлежат ей, и она имела их в виду.

Она хотела их сказать.

Она открывает рот, потом закрывает его и качает головой. Она поворачивается, пинает стену и кричит:

- Блядь!!! - затем она снова поворачивается ко мне и говорит: - Только, пожалуйста! Не лезь в мою жизнь, Мэйв. Никогда.

Никогда.

Я стою там в течение многих песен. Люди проходят мимо, хвалят мой костюм. Некоторые пытаются открыть дверь в туалет, которая, конечно же, заперта. Включается "Thriller", и я заставляю себя принять то, что пришло, то, что, как я знала, неизбежно должно было прийти. Спойлеров нет. Все приходит к концу.

Таллула не грустит, Таллула говорит, что такие девушки, как Кейт, приходят и уходят.

Таллула говорит, что надо танцевать.

И я двигаюсь. Я не перестаю двигаться. Я не позволяю себе останавливаться надолго. Песня за песней. Я позволяю волку взять верх. Я позволяю Таллуле взять верх. Я теряю себя. Пока...

Кто-то тянет Мэйв. Словно кто-то натягивает веревку, о существовании которой она не подозревала. Я открываю глаза и осматриваю помещение. У туалетов какая-то суматоха, толпа людей проталкивается ближе и убегает. Я слышу крики, всего несколько. Дерек, должно быть, очнулся, или кто-то нашел способ проникнуть внутрь. Девушка кричит, что кто-то должен позвонить в 911. Вышибалы целеустремленно двигались, переговаривались по рациям, официанты пытались разглядеть все получше и перешептывались друг с другом. Но ничего из этого не привлекло Мэйв. Ничто из этого не вернуло меня в ту ночь.

Сквозь тела, огни и туман, сквозь все то, что танцует внутри меня, мужчина не делает никаких движений ни в сторону, ни в направлении суматохи. Он стоит напротив меня на танцполе, не шевелясь. Целеустремленный. Глаза, которые, как мне кажется, двух разных цветов, но я так и не знаю. Глаза, которые видят меня, в темных комнатах и на свету. Настолько, насколько я могу быть видимой.

Гидеон там, а я здесь.

Он пробирается сквозь толпу в красном колпаке, незнакомая мне красивая женщина в сексуальном костюме охотника смотрит ему вслед.

Гидеон смотрит на меня.

И больше никого нет. Нет никакой вечеринки. Нет суматохи. Ни истекающего кровью режиссера, ни разбитого сердца подруги.

Почему я вообще думала, что есть что-то еще?

, чему , потраченные на себя , , , , вопросом, была на самом к себе Он смотрит мне

Mолча.

Земля снова содрогается, на этот раз сильнее. Я не знаю. Мне все равно.

Он смотрит мне .

Есть только Гидеон и Мэйв.

Только мы.

раз в тот момент, когда На бегут по коже в том, со об и , не былa .

Мы подходим к дому, и я останавливаюсь на пороге. Я поворачиваюсь к нему, нащупывая пальцами ключ, над нами нависают кости Хильды, светятся и двигаются украшения для Хэллоуина. Дети давно уже бегают по улице за конфетами. Я расставила миски с ними перед Франкенштейном и одержимой девушкой, перед мумией и привидением, и они были успешно расхватаны.

В доме моей бабушки еще никогда не было мужчин. В нашем доме. В моем доме.

Я жду, что Таллула заговорит, но она ничего не говорит.

- Хочешь... - вздыхаю я и понимаю, что тоже едва могу говорить с этим мужчиной, стоящим передо мной.

С этими чувствами, которые я не позволяю себе назвать. Мне тесно в груди, и я слишком полна, слишком полна желаний, слишком полна жизни. Ядовитые кактусы по обе стороны от меня.

- Хочешь войти?

Kрасный колпак падает на пол в фойе.

Ушки кролика.

Рубашка. Корсет. Штаны.

Он толкает меня к стене, и бутафорская ваза разбивается вдребезги. Я стону, когда его язык находит мою шею, когда его руки находят части меня, которые кричат о нем. Я толкаю его в гостиную, прижимаю к дивану, рву его трусы, и мы опрокидываемся на него. На диване, на полу, на журнальном столике и креслах. Его руки на мне, мои пальцы на нем, языки, губы, зубы, пот, пальцы в волосах, горячее дыхание на горле, сосках, бедрах и ляжках. Мы пожираем друг друга. Мы берем и отдаем, и этого слишком много, и этого никогда не будет достаточно. Я не могу подойти к нему достаточно близко, я не могу ощутить его кожу на своей коже. Я не могу...

Неоновый свет и шум вечеринок нa Стрипе и в городе заливают нас через стекло.

То, что росло во мне - не ярость, не злость, не страх и не боль. Оно расширяется, толкает и тянет меня внутрь, освещает меня изнутри и снаружи. Это по-своему изысканно и болезненно, и это всепоглощающе, всевозбуждающе. Этот человек вдохновляет меня. Благодаря ему я так жива.

Мы не играем никаких песен. Мы не используем никаких игрушек. Обезьяна, волк и моя бабушка молчат.

Есть Гидеон, и есть я.

Его глаза и мои глаза.

Ничего больше.

Я понятия не имела.

Я не знала.

Я не знала.

Он снова входит в меня, и мы извергаемся вместе.

Я просыпаюсь на смятых простынях и чувствую, что рядом со мной на кровати лежит большое тело. Я прохожу в гостиную и обнаруживаю, что Гидеон сидит и читает вместе с котом Лестером. Они сидят в одном кресле, которое прошлой ночью было использовано лучше, чем когда-либо прежде. Мое тело откликается на воспоминания, и в нем снова просыпается голод. Я хочу больше, больше его.

Первым делом, я иду на кухню за кофе. Он уже сварил. Я съедаю четыре миндаля и маленький квадратик темного шоколада, а потом иду садиться в кресло рядом с его креслом.

- Что за книга? - спрашиваю я.

- "Фауст" Гете, - отвечает он, дочитывая страницу и откладывая книгу.

Этот экземпляр на немецком языке.

- Ты умеешь читать?

Он поднимает бровь.

- Tы все еще думаешь, что я - только спортсмен, без других интересов и талантов.

- Ты обладаешь некоторыми другими талантами, - говорю я и делаю длинный медленный глоток кофе, надеясь, что он не видит моего лица.

- Мэйв Флай. Tы краснеешь?

- Я не краснею.

Гидеон опускает кота Лестера на пол и поворачивается ко мне.

- Знаешь, - говорит он, вставая и наклоняясь над моим креслом. - Твое лицо становится примерно такого же цвета, когда ты кончаешь, - oн наклоняется и целует меня, долго и медленно, а затем говорит: - Закругляйся.

Я отстраняюсь и гримасничаю.

- Ты действительно только что сказал "закругляйся"?

- Да, Мэйв, - говорит он, - сказал.

Мы используем большую часть мебели в доме. Свет раннего утра проникает в дом, и пространство наполнено движением, сердцебиением, дыханием. Двух людей и кошки. Жизни. Я думала, что Гидеон будет чувствовать себя здесь чужим. По всем правилам, он должен был. Но каким-то образом он подходит этому месту, и оно подходит ему. Возможно, я наложила на него достаточный отпечаток, чтобы его существование здесь стало реальностью. Стены не отвергли его. И я не отвергла.

Проходят часы, но я их не чувствую. Время, впервые за долгое время, не кажется чем-то, что должно быть заполнено, что тянется бесконечно и жестоко. Здесь, сейчас, время работает по-другому. Мы отстранены и находимся вне его. Мы освобождены от его правил.

Я позволяю этой мысли сформироваться, это уголек надежды, которая росла и горела с тех пор, как он пришел сюда. Я видела его здесь, в этом доме. Я могу увидеть себя вместе с ним. Может быть, со временем. Вместе вешаем украшения на Хэллоуин.

Солнце уже опускается за горизонт, когда его желудок заурчал. Мы заказываем еду, и я достаю из прикроватного ящика ключи от погреба, чтобы спуститься вниз и принести нам шампанского. Гидеон гладит меня по волосам, я прижимаюсь лбом к его груди, и мы вдвоем стоим в моей комнате.

- Я не ожидал этого, - говорит он. - Переезд в Лос-Анджелес. Я даже не представлял.

- Я рада, что ты это сделал, - говорю я.

Я серьезно. Я уже почти не знаю, кто я, но меня это не смущает. Не сейчас.

- Я знал, что ты придешь вчера вечером, - говорит он.

- Как?

- Вечеринка в честь Хэллоуина в "Шато". Где же тебе еще быть? Поэтому я и пошел.

Я прикусываю его сосок, чтобы он не видел, что я улыбаюсь. Его кожа горячая в месте соприкосновения с моей. Он здесь, со мной.

Он отстраняется, и мы видим друг друга. Он выглядит... нервным.

- Мэйв, - говорит он, и в комнату входит кот Лестер, громко мяукая. Гидеон снова прочищает горло. - Мэйв, я принес кое-что... кое-что хочу тебе показать.

Кот Лестер кричит на меня, и три раза громко стучит в металлическую входную дверь. Гидеон проводит рукой по лицу.

- Хорошо, - говорю я. - Я принесу еду, покормлю его, принесу нам шампанского, а потом я хочу посмотреть.

Я бросаю ключи и достаю свитер, чтобы надеть его на голую кожу.

Гидеон кивает и выдыхает. Он наклоняется и снова целует меня. Я наклоняюсь к нему. Наклоняюсь до конца.

Я открываю входную дверь не перед едой, а перед двумя полицейскими, теми самыми, которые заходили спросить о Хильде. Старший и новичок.

Я плотнее натягиваю на себя свитер, и полицейский-старший с впечатляющим самообладанием пытается не смотреть вниз, на мои голые ноги. Кости Хильды разбросаны над нами. Большинство из них.

- О, здравствуйте, офицеры. Чем могу помочь? - говорю я.

Мой голос слегка дрожит, и я изображаю милую девичью улыбку.

- Здравствуйте, мисс Флай. Извините за беспокойство. Мы здесь, чтобы расследование .

Я не ожидала, что они придут сюда.

- О, да, - говорю я, сохраняя ровный голос. - Конечно. Она уже вернулась?

Я замедляю пульс. Я дышу.

Старший из них прочищает горло, а стоящий за ним полицейский с лицом младенца внимательно осматривает все украшения для Хэллоуина. Он смотрит на кости.

- Нет, мэм, мы просто ненадолго заехали. Возможно, вам будет тяжело, но, как друг Хильды, мы хотели, чтобы вы услышали это от нас, - oн делает паузу, чтобы снять фуражку - сочувственный жест. - Мисс Флай, на данный момент мы считаем, что мисс Свонсон пропала без вести.

Я молчу некоторое время.

- О, Боже, - наконец говорю я. - Пропала... Пропала? Хильда? Как, исчезла? Как такое возможно?

Я слегка покачиваюсь на ногах.

- Вам нужно присесть, мисс?

Я опираюсь рукой на дверной косяк.

- Нет-нет, я в порядке. Спасибо. Я просто не могу поверить... - я поднимаю на них глаза. - У вас есть какие-нибудь версии?

Офицеры наблюдают за мной, кажется, очень долго, а затем молодой наклоняется вперед, чтобы заглянуть в дом, его рука лежит на пистолете на поясе.

- Извините, - говорю я. - Где мои манеры? Пожалуйста, заходите. У меня, правда, сейчас гости, но...

Коп-старший краснеет, и его глаза проскакивают за моей спиной и ловят одежду, все еще разбросанную на полу, а затем осторожно возвращаются к моему лицу.

- Нет-нет, в этом нет необходимости, - говорит он, - но, спасибо. Извините за беспокойство и за плохие новости. Просто подумал, что вам будет интересно узнать, и, пожалуйста, сообщите нам, если что-нибудь услышите или если что-нибудь придет вам в голову.

Я выдыхаю и киваю. И как раз в тот момент, когда я думаю, что они собираются уходить, кот Лестер пробирается между моих ног, затем прижимается к ноге офицера и мурлычет. Он хихикает и наклоняется, чтобы погладить его.

- Какой милый малыш, - говорит он и гладит его по спине, которая, как я теперь вижу, покрыта липкой рыжей субстанцией.

Я не знаю, откуда у кота Лестера кровь, во что он мог вляпаться, но это явно так. Мы стоим, кажется, несколько минут, а может быть, всего лишь секунду: кот Лестер мурлычет, косточки на ветках колышутся от дуновения ветерка, пальцы офицера на чьей-то засохшей крови.

Офицер гримасничает, встает и вытирает руку о штаны.

- Что ж, мы оставим вас наедине с вашим вечером. Еще раз прошу вас, не стесняйтесь звонить нам, если вы о чем-то вспомните или вам что-то понадобится. Этот город полон опасностей, даже этот район. Всегда нужно быть в безопасности.

- Спасибо, офицеры, - говорю я, и старший полицейский направляется обратно к машине.

Стажер задерживается еще на мгновение, а затем подходит ко мне. Он достает свой блокнот, возится с ручкой в нагрудном кармане.

- Мэм? - говорит он.

- Да?

- Эти украшения... - oн наклоняется вперед, чтобы осмотреть бедро Хильды, находящееся в нескольких дюймах от него. - Они довольно впечатляющие. Живые. Вы их купили или сделали?

- О... - говорю я. - Спасибо. Это смесь.

Он еще некоторое время смотрит на кости, потом на одержимую девушку, висящую на дереве, на двор. Его взгляд возвращается ко мне.

- Вы случайно не профессиональный декоратор? Мы с женой просто обожаем Хэллоуин, а все это очень-очень хорошо. Мы бы обязательно наняли вас в следующем году.

Вскоре привезли еду. Я быстро кормлю кота Лестера и направляюсь в спальню, чтобы снова наброситься на Гидеона, но его там нет.

Я возвращаюсь на кухню, открываю контейнеры, достаю тарелки. Он все еще не вышел из ванной. Я возвращаюсь в спальню и вижу, что дверь в ванную открыта. Его там нет. Я повторяю свой путь, возвращаюсь в комнату, пробегаю глазами по всему. Неубранная постель, разбросанная на полу одежда и мебель. Книги, которые теперь стоят на моей полке.

Ключи от подвала исчезли.

Я не чувствую своего тела, когда двигаюсь к лестнице. Спускаюсь по ней ступенька за ступенькой. Я не позволяю себе ни дыхания, ни мыслей, ни ощущений. Один шаг, другой. Движение, методичное. Я не позволяю себе ничего.

Я вижу открытую дверь подвала.

Дверь в подвал открыта, и Гидеон внутри.

- Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать, - сказала мне бабушка в то утро на кухне. - Я хочу рассказать тебе одну маленькую историю.

Я спустилась за ней по лестнице, в руках у нее была связка ключей. Возле двери в подвал она повернулась ко мне. В подвал меня не пускали. Бабушка говорила, что она очень бережно относится к своим винам и не хочет, чтобы я или кто-то другой случайно прикоснулся к тому, к чему не должен. Я никогда не была внутри.

- , по , .

На ней был шелковый халат с мехом вокруг воротника и подола. На ней были тапочки, которые делали ее шаги бесшумными.

- Я забеременела твоим отцом в "Шато" от женатого мужчины. Он был довольно знаменит, как и его жена, и он хотел, чтобы я прервала беременность. Естественно, я все равно хотела прервать беременность, и, заметь, тогда это не было нормой, но это было возможно. Но когда этот человек сказал мне сделать это, я поклялась, что не буду. Это было простое решение, возможно, самое быстрое из всех, которые я когда-либо принимала. Он был в ярости. Он угрожал разрушить мою репутацию, мою карьеру, обвинить меня в проступках, которых я не совершала. Прекрасно. Только он думал, что это сойдет ему с рук. Этот человек, которого я впустила в себя. Он думал, что я позволю ему уничтожить себя. Он вообще думал, что переживет меня.

Она пристально посмотрела на меня.

- Если и есть одна истина, которую тебе нужно знать больше всего на свете, так это то, что впустить кого-то сюда, впустить его в себя - значит покончить с ним. Потому что никто никогда не увидит тебя по-настоящему. А когда увидит, для него будет слишком поздно. Ты - такая, какая ты есть, и что бы ты ни думала, ты не сможешь этого изменить. Волк всегда остается волком. Так что, если ты умна, Мэйв, ты никогда не откроешь эту дверь тому, кто пожелает выйти обратно.

Она повернулась и вставила ключ в замок, распахнув большую деревянную дверь.

Она шагнула внутрь темноты.

- Входи, Мэйв, - сказала она, - и познакомься со своим дедушкой.

Гидеон стоит в подвале дома моей бабушки, моего дома, в полной неподвижности.

Как будто комната дышит, как будто стены колотятся, пульсируют жизнью, которая не предназначалась для того, чтобы быть разделенной с живым смертным. Не с кем иным, как со мной.

Гидеон все это воспринимает.

Мой дед в кресле, его кости разложены так, как их разложила моя бабушка много лет назад. Другие кости и части тела, собранные ею, лежат в большой плетеной корзине рядом с ним. Я никогда не знала, кому они принадлежали, но это и не имело значения. А еще там лежат кости других людей, собранные мной здесь и там за эти годы. Тех, кого бабушка научила меня убивать, потому что сказала, что однажды мне понадобится знать, как это делать и как потом от них избавляться. Как всегда, она была права. Я должна была знать, даже тогда.

Вот кости Андрэ, палец Хильды, сувенир, который кот Лестер приберег для меня, в то время как остальные ее вареные и невареные останки отправились в мои декорации. В углу комнаты лежит Лиз, все еще труп, но уже начинающий разлагаться, из ее живота вываливаются кишки и другие органы. Трубка и дохлая мышь все еще там, торчат между ее раздвинутых ног, мышиные уши все еще на голове. В ней больше мякоти, чем тела, она покрыта коркой.

Бабушка лежит на кушетке, которую я притащила, среди своих прекрасных подушек, одетая и накрашенная, и смотрит на все это.

За ее спиной - бутылки шампанского. То, которое я бы взяла для нас, чтобы выпить сегодня вечером.

Я вижу все это так, как Гидеон должен видеть впервые, и понимаю слова бабушки. Если бы он знал об этом раньше, он бы никогда не остался. Как он мог? А теперь он знает. Теперь он знает.

Гидеон медленно поворачивается, на его лице выражение полной непонимания.

Наконец, он заговорил.

- Я думал... то есть, может быть, я подозревал... что-то, но...

В его глазах стоят слезы. Слезы в глазах этого огромного человека, и слезы в моих собственных.

- Гидеон... - говорю я.

И это так ясно. Какой же я была дурой. Позволила себе поверить, что он такой же, как я, позволила ему убедить в этом нас обоих. Этот человек, который потерял своего лучшего друга детства и думал, что это делает его каким-то темным, думал, что это делает его каким-то монстром. Я была такой глупой. Я была такой... такой глупой. , что когда- кем , не .

- Мэйв... - говорит Гидеон, и я делаю шаг внутрь, а потом еще один.

- Зачем ты сюда пришел? - спрашиваю я.

Теперь, когда он знает...

- За шампанским, но...

- Тебе не следовало входить. Я тебя не приглашала.

Я смахнула еще одну слезу рукавом свитера.

- Я должен показать тебе, что я принес, - говорит он.

- Что? - говорю я.

- Пожалуйста, Мэйв. Я должен показать тебе.

Ты сделаешь это, Мэйв, - говорит Таллула. Я смотрю на нее, и она наблюдает за нами, становясь свидетелем всего этого. Я снова поворачиваюсь к нему.

- Мэйв, я не расстроен, - говорит Гидеон.

Ты впустила его в себя, в наш дом, и теперь он заберет все. Он заберет все. Потому что никто не похож на тебя, Мэйв. Никто никогда не поймет тебя.

- Мэйв, послушай меня, - говорит он. Он поднимает руки. - Я не собираюсь ничего делать. Пойдем наверх, и я покажу тебе...

Ты впустила его в наш дом. Ты сама навлекла это на себя. Он видел, и он разоблачит тебя, потому что не может понять.

- Мэйв, пожалуйста...

Мои пальцы находят банку, медленно открывают ее и лезут внутрь. Я плачу, по-настоящему плачу. Слезы текут так, что я едва могу видеть.

Я подхожу к Гидеону, и он замирает, но не отступает.

- Ты не понимаешь, - говорит он со слезами на глазах, на его лице выражение удивления или ужаса. Полное неверие. Он протягивает ко мне руки. - Мэйв, я тоже...

Никогда не открывай эту дверь тому, кто пожелает выйти обратно. Ты - то, что ты есть.

- Я понимаю, - говорю я. - Я правда понимаю.

И я размазываю яд кактуса по его глазам.

- Блядь! Что за хрень!

- Мне жаль, - говорю я. - Мне очень жаль.

Я отступаю от него. Меня трясет. Я вся дрожу.

- Я не видел, - говорит он. - Я ничего не видел. Что это было, черт возьми?

- Ты не должен был ничего этого найти, Гидеон. Мне очень жаль.

- Мэйв, просто замолчи на секунду и выслушай меня. Ты не понимаешь...

Ты знаешь, что ты должна сделать, - говорит Таллула.

- Мэйв, черт возьми, я не видел!

Он что-то кричит мне, но я не слышу. Я слышу визг обезьян, вой двух волков и снова... и снова голос моей бабушки.

Нет никого, похожего на тебя, Мэйв. Никого, кроме меня. Какой глупой девочкой ты была, что забыла об этом. А теперь посмотри, что ты наделала. Ты утащила его за собой. Ты привела ягненка в логово волков. Ты сделала это.

Мои пальцы находят то, к чему я тянусь, и я задыхаюсь от рыданий. Она права. Я так глупа. Я впустила его. Я позволила себе поверить.

Я что-то говорю, снова и снова, задаю вопрос, но даже не понимаю своих слов.

Гидеон никогда не сможет полюбить меня, не такую, какая я есть на самом деле. Не теперь, когда он знает. Он никогда не сможет.

Я все еще обращаюсь к нему, все еще задаю вопрос, но теперь я задыхаюсь в словах. У меня нет выбора. У меня нет...

Я замахиваюсь булавой, и она сталкивается с человеком, которого я люблю.

Он пытается бороться со мной, но он слеп и не знает этого пространства. Потому что оно мое, и ему не суждено его увидеть. Он идет вперед, спотыкаясь о кости, собранные моей бабушкой. Я размахиваю булавой снова и снова.

Пока он не затихнет. Пока он не замолчит.

И тогда я падаю рядом с ним.

Слова все еще льются из моего рта, но теперь я их понимаю. Теперь они - единственный звук в комнате.

- Как ты вошел?!

- Как ты вошел?!

Закрываю и запираю дверь в подвал. Я принимаю душ под горячей и холодной водой. Я не могу перестать дрожать. Я убираюсь в доме. Я возвращаю бабушкин костюм в шкаф.

Я сделала все, что должна была сделать, и оставила одежду Гидеона напоследок. Я стою в своей спальне и смотрю на нее. Я не хочу прикасаться к ней, мне невыносимо чувствовать ее. Но я должна это сделать.

Я аккуратно складываю его рубашку и кладу ее на кровать. То же самое я делаю с его красным колпаком. С его носками. Я поднимаю его брюки и обнаруживаю, что в кармане что-то лежит. Я думаю, что это его бумажник, но когда я достаю его, то понимаю, что это не так.

Это конверт, сложенный. Я медленно разворачиваю его и открываю.

Внутри - фотографии, напечатанные на бумаге. Я роняю их, мой взгляд расфокусируется. Я заставляю свои руки разложить их на пледе. Я моргаю.

Я жду, пока мои глаза воспримут изображения, а мозг синтезирует их.

Тела.

Каждое фото разное. Некоторые из них старые и пикселизированные. Некоторые более новые. Все они только что умерли. И все же... И одна из них - молодой человек, плывущий по реке. Pядом с газетной вырезкой. Джаред Рэй, случай , падение с моста, 2009 г. Изображение в газете молодого Гидеона, Джареда и Кейт. Еще один снимок, самый свежий, актрисы, которую я видела не так давно у бассейна в "Шато", с Гидеоном. Он сказал, что ему не нравится, как все закончилось с Джаредом, что в конце концов все было некрасиво. Он имел в виду самый конец. Он имел в виду последний момент.

Я опускаюсь на колени.

Их восемь. Восемь тел. Татуировка Гидеона.

Я подумала, что, возможно, номер майки Джареда в хоккейной команде был "восемь". Я подумала...

То, что он сказал в подвале. Он сказал мне. Он говорил мне, а я не слушала.

Я не могла его услышать.

Мэйв, я тоже.

Я сажусь в "Мустанг".

Когда я выезжаю на бульвар Санта-Моника, воздух вокруг меня колышется, пронизывая весь город. Мои руки дрожат на руле.

Кожа Гидеона на моей коже. Гидеон сидит рядом со мной. Гидеон рядом со мной в темноте.

Гидеон говорит мне, что я ничего не понимаю.

Голос Гидеона заглушается голосом Таллулы.

Мэйв, я тоже.

Ветер шелестит в пальмах, их стволы слегка покачиваются, сухие листья скребутся друг о друга.

Все громче и громче, по мере того как я приближаюсь.

Я останавливаюсь перед его домом, огромным тюдоровским домом со слишком зеленым двором. Когда я закрываю дверь "Мустанга", надо мной раздается резкий треск. Жестокий звук удара, когда большая масса падает передо мной на землю.

Упала пальмовая ветвь. Я стою и смотрю на нее, на траву.

Как тушки больших птиц, - сказал он. - Как мусор.

Я оглядываюсь вокруг и вижу, что все деревья качаются, что вся атмосфера взбудоражена.

Воздух вокруг меня колышется быстрее, и ветерок толкает меня вперед, к дому. В этот момент еще одна ветка падает в мою сторону. И еще одна.

дверь . У него нет сигнализации. Без него в доме тихо, только мое собственное дыхание и ветер снаружи. Этот дом выщербленный и полый. Пустой.

Я никогда не видела ни одной комнаты на главном или втором этаже, кроме кухни и гостиной. Я захожу в каждую из них, большинство из которых пустые или лишь частично обставленные. С каждой новой комнатой я слышу все больше ветра, все больше движения снаружи. Я слышу, как учащается мое собственное дыхание.

Наверху я нахожу спальню хозяина дома. Две спальни для гостей. И последняя комната в конце коридора. Она заперта, но самый маленький ключ на связке ключей открывает ее.

Я распахиваю дверь и вхожу внутрь.

Здесь лежит тело. Актриса. Ее труп был чем-то обложен, частично законсервирован. Может быть, опилками. Формальдегидом. Она распростерта на полу, как на фотографии. Веревка обмотана вокруг горла. Почти с любовью.

Почти.

Краски лежат по всему помещению, на столах и верстаках. Художественные принадлежности. Принадлежности для разделки тел. Какой-то хоккейный трофей засунут в угол.

А на главном рабочем столе...

Я прикрываю рот рукой. Меня чуть не тошнит. Мне плохо. Очень плохо. Потому что это невозможно.

Ветер бьется о стену дома, шелестят деревья, снаружи раздаются звуки ударов, и я содрогаюсь вместе с ним. Весь город трясется. Весь мир.

И она передо мной...

На рабочем столе Гидеона лежат детали кукол и пластмассовых игрушек. Флаконы с кровью и баночки с человеческими волосами.

А в самом центре - только что законченная кукла. Последняя, которую он сделал.

Тело волка с крыльями мухи. Улыбающееся лицо, из пасти капает кровь. Рядом с ней на столе лежала выдолбленная тыква, вырезанная в виде маленького фонарика.

Четыре слова, написанные кровью на боку куклы.

Четыре слова.

Ветер огромными порывами бьется о стены, грохочет по фундаменту. Сотрясая город, как это всегда было и будет.

Слова в голове, слова, которые ничего не значат.

Меня зовут Мэйв Флай.

Это моя история.

Мэйв, я тоже.

Я не слышала его.

Он говорил мне, а я его не слышала.

Я не...

Кукла с маленьким резным фонариком рядом с ней.

Ты - то, что ты есть.

Слезы текут по моему лицу, и я не смахиваю их. Я позволяю им падать. Я думаю, что они никогда не перестанут падать.

Все всегда должно было закончиться именно так.

В жизни не бывает спойлеров. Это моя история.

Не голос Таллулы заглушил слова Гидеона.

Это был не голос Таллулы, потому что Таллула мертва.

Это был мой.

Мы такие, какие мы есть.

У каждого человека есть одна и та же фантазия, и она заключается в этом.

Четыре слова на кукле, которую сделал Гидеон, и я, стоящая здесь, одна.

Я слежу за тобой.

Анна - главный персонаж полнометражного анимационного фильма студии Walt Disney Company "Холодное сердце" (в ориг. англ. "Frozen"), принцесса (позднее - королева) вымышленного скандинавского королевства Эренделл, младшая сестра принцессы (позднее - королевы) Эльзы. Отправляется в опасное путешествие, чтобы спасти своё королевство и сестру.

Жорж Батай (фр. Georges Bataille; 1897-1962) - французский философ, социолог, теоретик искусства и писатель левых убеждений, который занимался исследованием и осмыслением иррациональных сторон общественной жизни, разрабатывал категорию "священного". Его литературные произведения переполнены "кощунствами, картинами искушения злом, саморазрушительным эротическим опытом".

коктейль-аперитив Международной ассоциации барменов. Смешивается в бокале на основе бурбона, скотча или ржаного виски. В качестве гарнира украшается долькой апельсина и коктейльной вишней. Входит в число официальных коктейлей Международной ассоциации барменов (IBA), категория "Незабываемые".

Национальная стрелковая ассоциация США (англ. National Rifle Association of America, or NRA) - некоммерческая ассоциация в США, которая объединяет сторонников права граждан на хранение и ношение огнестрельного оружия.

Бугенвилле́я (лат. Bougainvillea) - род вечнозеленых растений семейства Никтагиновые (Ночецветные). Распространены в Южной Америке. Вечнозелёные вьющиеся кустарники, иногда невысокие деревья. Растения в природе достигают высоты 5 м. Цветки мелкие, малозаметные, заключены в ярко окрашенные (обычно в пурпурный цвет) широкие прицветники, которые и определяют декоративную ценность представителей этого рода.

Санта-Ана - катабатический ветер в Южной Калифорнии. Сильные периодические ветры несут сухой воздух из района Большого Бассейна в глубине материка к побережью Южной Калифорнии и Нижней Калифорнии. Большей частью ветры дуют осенью и зимой, хотя встречаются и в другие времена года. Осенью ветры Санта-Ана вызывают на побережье кратковременные периоды очень жаркой и крайне сухой погоды, создавая условия для обширных пожаров.

"Скользкий сосок" - это слоеный коктейль-шот, в состав которого чаще всего входят ирландские сливки "Бейлис" и самбука. При правильном приготовлении ингредиенты остаются двумя четко различимыми слоями из-за относительной плотности ингредиентов.

"История глаза" (фр. L’histoire de l’oeil) - книга Жоржа Батая, написанная в 1928 году, которая, как психоаналитическая работа, рассказывает о всё более странных сексуальных извращениях пары подростков-любовников. Книга состоит из нескольких эпизодов, сосредоточенных вокруг половой связи между юношей (повествователем, имя которого не называется) и Симоной, его первой девушкой. В эпизодах встречаются две второстепенные фигуры: Марсель, психически больная 16-летняя девочка, и лорд Эдмунд, английский аристократ-вуайерист в эмиграции.

Аяуа́ска ("лиана ду́хов", "лиана мёртвых") - напиток-отвар, энтеоген и галлюциноген, традиционно изготовляемый шаманами индейских племён бассейна Амазонки и употребляемый местными жителями для "общения с духами" (манинкари) в целях получения практических знаний об окружающей природе и достижения организмом человека целительных способностей.

Я не знаю, как - (франц. яз.)

Шато Мармон (англ. Chateau Marmont) - отель, расположенный в Лос-Анджелесе. Он был спроектирован архитекторами Арнольдом Вейцманом и Уильямом Дугласом Ли и завершен в 1929 году по образцу замка Амбуаз, королевской резиденции во французской долине Луары. Отель известен как долгосрочное, так и краткосрочное место жительства знаменитостей, а также дом для жителей Нью–Йорка в Голливуде. В отеле 63 номера, люкс, коттеджи и бунгало. В 2020 году отель объявил о планах стать отелем только для членов клуба. Эти планы были отменены в 2022 году.

Сибиан, или сибианское седло, - это тип устройства для мастурбации, состоящий из полого седлообразного сиденья, содержащего два электродвигателя, платы управления скоростью вращения двигателя, зубчатую передачу, шкивы и платформу на коленчатых осях, так что на верхней части устройства можно сделать выступ вибрировать можно с различными скоростями, установленными с помощью проводного внешнего ручного контроллера, а направленный вверх вал, установленный под углом к гребню, можно заставить вращаться со скоростью до нескольких сотен оборотов в минуту, опять же с помощью проводного пульта дистанционного управления. Обычно в комплект поставки входят гибкие формованные насадки, которые надеваются на вибрирующий гребень и стержень, в которые, как правило, встроены фаллоимитаторы. При использовании наездник вставляет фаллоимитатор в отверстие в теле для внутренней стимуляции, одновременно надавливая на вибрирующий гребень своими внешними эрогенными частями.

Тайки-кружка - это большой керамический сосуд для питья коктейлей, который появился в тайки-барах и ресторанах с тропической тематикой. Термин "тайки-кружка" - это общее название скульптурной посуды для питья, хотя они различаются по размеру и у большинства из них нет ручек. Они обычно изображают полинезийскую, псевдополинезийскую, тропическую, морскую или ретро-тематику, и, поскольку этот термин используется в широком смысле, не всегда имитируют тайки. При подаче напитков их часто украшают фруктами или декоративными зонтиками для напитков и палочками для коктейлей. За исключением любителей тайки, кружки редко используются в барах и ресторанах, но некоторые коллекционируют их как образцы китча.

на английском: Bernie Knee / Bernie Nee

"Viper Room" (рус. «Гадюшник») - ночной клуб на Сансет Стрип, Уэст-Голливуд, Калифорния. Был открыт в 1993 году и до 2004 года частью заведения владел актер Джонни Депп. Клуб известен смертью Ривера Феникса возле его входа от передозировки наркотиков 31 октября 1993 года. Среди завсегдатаев были Дженнифер Энистон и Шон Пенн. Адам Дьюриц, вокалист Counting Crows, работал здесь барменом в конце 1994 - начале 1995 года. Из-за исчезновения совладельца клуба Энтони Фокса в 2001 году, Депп отказался от права собственности на "Viper Room" в 2004 году. До начала 2008 года владельцами клуба были Darin Feinstein, Bevan Cooney и "Blackhawk Capital Partners, Inc". В настоящее время владельцем клуба является Гарри Мортон, президент и генеральный директор "Pink Taco" и сын основателя "Hard Rock Cafe" Питера Мортона. Мортон планирует превратить "Viper Room" в глобальную франшизу.

"The Purple People Eater" - песня, написанная и исполненная Шебом Вули, которая достигла 1-й строчки в поп-чарте "Billboard" в 1958 году с 9 июня по 14 июля, 1-й строчки в Канаде, достигла 12-й строчки в британском чарте синглов и возглавила австралийский чарт.

около 149 - 204 градусов соответственно

Сесил Блаунт ДеМилль (англ. Cecil Blount DeMille, 1881-1959) - американский кинорежиссёр и продюсер, сценарист, лауреат премии "Оскар" за картину "Величайшее шоу мира" в 1952 году. Долгие годы кинопредприниматели США считали его эталоном кинематографического успеха. Был одним из основателей Академии кинематографических искусств и наук.

Сенчури-Сити - это район площадью 71,2 га и деловой район в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, США. Расположенный в Вестсайде к югу от бульвара Санта-Моника, примерно в 16 км. к западу от центра Лос-Анджелеса, Сенчури-Сити является одним из самых известных центров занятости в столичном регионе Лос-Анджелеса, а его небоскребы образуют характерную линию горизонта в западной части города. Район был застроен на территории бывшей киностудии "20th Century Studios", и его первое здание было открыто в 1963 году. Важное значение для экономики района имеют торговый центр "Westfield Century City", бизнес-башни и территория студии "Fox".

Гильдия киноактеров - Американская федерация артистов телевидения и радио

имеется в виду роман "Американский психопат" (англ. American Psycho) американского писателя Брета Истона Эллиса, в котором повествование ведётся от лица богатого жителя Манхэттена Патрика Бэйтмена, самопровозглашённого маньяка-убийцы. Роман был опубликован в 1991 году и вызвал фурор из-за сцен жестокого насилия. Экранизация появилась в 2000 году. Фильм вызвал высокий интерес у широкой публики.

Леон Роджер Пейн (1917 - 1969), "Слепой балладник" - американский кантри-певец и автор песен.

Де Арманд Александр "Эдди" Ноак-младший (1930 - 1978) - американский кантри-певец, автор песен и руководитель музыкальной индустрии. Наиболее известен своей записью в 1968 году скандальной баллады об убийстве "Psycho", написанной Леоном Пейном, спродюсированной Джоном Кэппсом и выпущенной на лейбле "K-ark Records".

Бар-мицва - термин, применяющийся в иудаизме для описания достижения еврейским мальчиком или девочкой религиозного совершеннолетия.

слова из песни Роба Зомби "Dragula", альбом "Hellbilly Deluxe" (1998)