В чем скрыт личный, глубинный источник творчества? Невероятная книга Моше Сафди великолепно отвечает на этот вопрос.

Стивен Гринблатт, лауреат Пулитцеровской премии

Сафди творит здания, которые невозможно забыть. Мемуары Сафди так же незабываемы, как и все, что он создал из камня, цемента и стали.

Саманта Пауэр, экс-представитель США при ООН, автор 4 книг

Рассказы Сафди о его проектах, от Музея истории Холокоста в Иерусалиме – здании, встроенном в гору, «которое проходит через нее, как шип», – до Marina Bay Sands в Сингапуре, сочетают убеждения интеллектуала с рассуждениями о влиянии пространства, света, звука, земли и воды.

New Yorker

Кто бы мог подумать, что один из ведущих архитекторов в мире так увлекательно и тепло сможет рассказать о своей жизни и объяснить, чего он стремится достичь?..

Air Mail

Как показывают эти с теплотой написанные мемуары, идеи, касающиеся прав человека, социализации и доступа к природе, по-прежнему составляют основу философии города и архитектуры Сафди даже сейчас, когда ему уже за восемьдесят.

Globe and Mail

Информативно и увлекательно… Свободный от терминов монолог о многих успехах и неудачах архитектора, который создает проекты по всему миру.

Quill & Quire

Очень интересный, преимущественно хронологический обзор карьеры Сафди.

Architectural Record

Чудесно!.. Простым и понятным языком Сафди формулирует свою философию художника и блестяще отстаивает архитектуру как средство выражения истины и красоты.

Publishers Weekly

Сафди обладает даром рассказчика. Он красноречиво объясняет, как архитектура может улучшить общество или место, и как она может служить общественному благу.

Дуглас Джонстон, Winnipeg Free Press

Содержательные, трогательные мемуары об архитектуре, творчестве и жизненном предназначении.

Kirkus Reviews

Мемуары, сопровождаемые манифестом об ответственном, тщательно продуманном проектировании.

Cultured

Знаменитый архитектор размышляет о своей жизни, о проектировании знаменитых зданий, таких как Habitat’67 в Монреале и Marina Bay Sands, и ратует за архитектуру, которая сосредоточена не только на красоте, но и на социальных функциях.

New York Times Book Review

Моше Сафди продолжает заниматься архитектурой в самом чистом и полном смысле этого слова, не обращая внимания на моду и стремясь придерживаться идеалов и идей мирового масштаба.

Президент Бостонского общества архитекторов Эмили Грандстафф-Райс – в своем письме о выдвижении Моше Сафди на Золотую медаль

Американского института архитекторов

Moshe Safdie

IF WALLS COULD SPEAK

My Life in Architecture

© Moshe Safdie, 2022

© Левензон С.М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Купание в бесконечном бассейне, Marina Bay Sands, Сингапур, 2010 г.

Офисы Safdie Architects располагаются в четырехэтажном производственном кирпичном здании конца XIX века постройки. Это неприметный объект в одном из переулков Сомервилля, штат Массачусетс, в пятнадцати минутах ходьбы от Высшей школы дизайна Гарвардского университета. В разные годы здесь были производство плетеных изделий, оптовый склад виноторговли, автосервис. Наша компания въехала сюда в 1982 году. Мы расчистили внутреннее пространство здания, но его внешний вид сохранили в основном нетронутым. Кирпичное строение поддерживает каркас из массивных деревянных балок и колонн с элегантными чугунными капителями – самыми верхними характерными элементами, формирующими соединение между колонной и балкой. Большие, разделенные на части окна в стальных рамах подчеркивают кирпичную кладку снаружи. Мы расширили свои владения, добавив с задней стороны три эркера, и надстроили четвертый этаж. Когда мы купили это здание, тут и там на его внешних стенах зеленел плющ. Сегодня оно полностью увито плющом, бостонским и обыкновенным, так что кирпичная кладка с улицы совсем не видна. При дуновении легкого ветерка кажется, будто здание дышит. За окном моего кабинета под сенью плюща устроил себе логово енот. Большую часть дня он спит за оконным стеклом, и его присутствие успокаивает.

Однажды в начале 2020 года, в четверг утром, я приехал в офис на машине, за пять минут добравшись сюда от своего дома в Кембридже. В этот раз я вернулся в офис на целых две недели, что бывает редко. Через два дня я опять уеду. Хотя наш головной офис находится в Сомервилле, в последние годы большая часть работы ведется в Азии. Пандемия быстро нарушила наши привычки, но не саму работу. Мы с коллегами только что побывали на официальном открытии «Жемчужины Чанги» (Jewel Changi), торгово-развлекательного комплекса аэропорта Чанги, расположенного в центре широкого тороидального стеклянного купола, закрывающего террасы тропического леса. Каскад дождевой воды – самый высокий крытый водопад в мире – непрерывно падает из отверстия на вершине купола. На церемонии открытия ленточку перерезал премьер-министр Сингапура. Он весьма восторженно отозвался о дизайне. К празднованию присоединились сотрудники моего офиса и моя семья. Мы также отпраздновали свадьбу нашего партнера Харона Лубина и Хелен Хан, тоже архитектора, на фоне водопада. Харон был одним из двух руководителей проекта Jewel Changi. В Сингапуре мои семья и коллеги останавливались в Marina Bay Sands – эту береговую застройку также спроектировала и построила наша компания; комплексу уже 10 лет, и он стал достопримечательностью Сингапура. Если вы смотрели «Безумно богатых азиатов», то вы видели Marina Bay Sands – место действия во многих сценах фильма. Открытие комплекса Jewel Changi стало кульминацией шестилетних усилий. Сотни тысяч людей пришли в Jewel Changi на спокойную церемонию открытия и продолжали приходить потом. (В первые 6 месяцев ее посетили 50 млн человек.) В офисе после нашего возвращения царило ликование.

Помещение в Сомервилле приятно в любой день, при любых обстоятельствах: оно спроектировано так, чтобы поддерживать и укреплять дух товарищества, который необходим такой компании, как наша, и при этом сдержанно демонстрировать наши достоинства. От стеклянных парадных дверей посетителю, идущему по переходу, открывается вид на внутреннее пространство здания, вплоть до задней стены, где разливается мягкое сияние естественного света. Внутренняя часть просторна и многослойна: мостики и открытые лестницы обеспечивают беспрепятственный обзор. Отовсюду на любом этаже видно, что делается в остальной части помещения на этом уровне, а из различных мест на любом этаже можно увидеть участки других этажей. Интересно, что бы сделал из этого места художник Мауриц Корнелис Эшер?..

Крытый водопад в Jewel Changi, Сингапур

Вы входите в здание там, где на самом деле расположен второй этаж: посетителю кажется, будто это первый этаж, но ниже есть еще один уровень, где находятся наши служебные помещения, а его большую часть занимает макетная мастерская – место, где я бы с радостью проводил много часов в день. В вестибюле на стенах висят фотографии некоторых наших знаковых проектов: Jewel Changi и Marina Bay Sands; Музея американского искусства «Хрустальные мосты» в Арканзасе, выполненного по заказу Элис Уолтон; Habitat’67, жилого комплекса в Монреале, спроектированного к Всемирной выставке 1967 года «Экспо-67» – с этого проекта моя карьера резко пошла в гору. Но по соседству также расположены фотографии Музея истории Холокоста Яд Вашем в Израиле, культурного центра Скирболла в Лос-Анджелесе, штаб-квартиры Американского института мира в Вашингтоне, округ Колумбия, и Центра наследия хальса в Пенджабе, Индия. Также в холле много фотографий восьми новых башен, которые были только что построены в Чунцине, Китай, на стрелке, где встречаются две великие реки, – эти здания обозначили новые границы центра одного из крупнейших городов мира.

Второй и третий этажи состоят преимущественно из открытых чертежных зон, перемежающихся с моделями как законченных проектов, так и тех, что в силу различных обстоятельств так и не были реализованы: например, Коламбус-Серкл в Нью-Йорке (гнетущая история) и Национальный музей Китая, многообещающее предприятие, которое потерпело неудачу по не вполне понятным для меня причинам. Чертежный зал – теперь это анахроничное название для пространства, заполненного компьютерами, где никто, кроме таких старожилов, как я, не чертит карандашом или пером. Почти все в Safdie Architects работают в общем пространстве, разделенном низкими перегородками. В некоторых отсеках у компьютеров по два или три монитора. Я люблю физические модели – на самом деле мне они необходимы, – но в офисе почти все чертежи создаются именно с помощью компьютерного проектирования, когда изображения можно вращать, переворачивать и всячески ими манипулировать.

Мой кабинет (уединенный, если не считать енота), где я могу проводить встречи и небольшие конференции, находится на третьем этаже. Одна стена заполнена книгами и игрушками, вдохновленными нашими проектами, – в их числе LEGO-версия Marina Bay Sands. Стена за моим столом увешана фотографиями детей и внуков. Моя дочь Тааль с семьей в Мачу-Пикчу. Мой сын Орен с семьей в Египте. Мои дочери Кармелла и Ясмин в Иерусалиме. Моя жена Михаль на обложке Newsweek 1973 года. Есть фотография, на которой я показываю исторический музей Яд Вашем Бараку Обаме, в те времена еще молодому сенатору. И карикатура из New Yorker, беззлобно высмеивающая Habitat’67. Большую часть дня я провожу не в своем кабинете, а перехожу от стола к столу, встречаюсь с одной группой за другой, показываю наброски, сделанные накануне вечером или привезенные из поездки, или сижу с коллегой за монитором компьютера и наблюдаю, как разрабатывается замысел и какой вид он приобретает в трехмерном изображении.

Наши офисы в помещении бывшей фабрики и склада в Сомервилле, Массачусетс, непосредственно над железной дорогой из Кембриджа

Самый верхний этаж состоит из очень большого конференц-зала, из которого виден силуэт делового центра Бостона. Зал вмещает сорок человек. Мы построили его, когда работали над проектом Marina Bay Sands, узнав нечто важное о культурном разнообразии и разных стилях ведения бизнеса по всему миру. В ходе реализации гигантских проектов в Азии, подобных Jewel Changi и небоскребам в Чунцине, на встречи будут приезжать клиенты – представители разных народностей, и существует иерархия, которую нужно уважать. Есть люди, которые должны участвовать в каждом совещании. Элементы процесса могут быть столь же священны, сколь и непонятны. Это не похоже на мозговой штурм с набросками, сделанными в кофейне на обратной стороне салфетки.

Моя жена Михаль Роннен Сафди, 1973 г. Журнал отмечал 25 лет со дня создания Государства Израиль

Сегодня мы встречаемся с представителями еще одной незнакомой культуры – командой из Facebook (ныне Meta)[1], прилетевшей из Менло-Парка, Калифорния. Мы только что закончили большую модель нового комплекса, который Марк Цукерберг намерен построить на месте штаб-квартиры корпорации. Модель Project Uplift, как Meta/Facebook называет комплекс, представлена в масштабе 1:240, ее размеры около 2,1 м в длину и 1,2 м в ширину. Проект выиграл конкурс, завершившийся всего три месяца назад. Перед нами стояла задача соединить два существующих кампуса корпорации с предполагаемым третьим. Пространство между ними не пустовало – оно включало скоростные шоссе, болота и часть городской застройки, – нужно было все это как-то связать. А новый кампус должен стать многофункциональным, объединив в себе не только офисный комплекс, но и гостиницу, и сквер. В конце концов наша команда выиграла конкурс, разработав проект, который включает эллиптический парк, нависающий над пространством и соединяющий главные сооружения, а также площадку с садом под куполом – «Форум» – для конференций и общественных программ. К настоящему времени в процессе работы, продолжающейся несколько месяцев, для Цукерберга уже проведены две презентации. Обе встречи стали короткими, им предшествовало напряженное планирование, и они были назначены на очень небольшие окна в его расписании. В конференц-зале на столах были подготовлены модели и чертежи. Цукерберг осмотрел их все и сосредоточился на самом необходимом.

Сегодня с группой инженерно-технических работников компании мы обсуждаем более подробно план «Форума», а также решение вопросов, касающихся согласований с местными и федеральными органами власти Калифорнии. Согласования – проведение проекта через лабиринт строительных норм и правил, законов о зонировании и различных общественных советов, которые в разных местностях отличаются, но везде сулят сложности, – это большая и неблагодарная часть работы, которую делает каждый архитектор. И это лишний раз напоминает о том, что архитектура не существует в каком-то абстрактном, неземном измерении, где полубоги размахивают своими волшебными палочками. Архитектура связана с реальными местами, населенными реальными людьми.

Встреча с Meta/Facebook заканчивается после обеда. Время после полудня я провожу в чертежных зонах, чтобы встретиться с разными группами. Некоторые работают над строительно-технической документацией медицинской школы, которую мы строим в Сан-Паулу, Бразилия. Мы только что получили образцы материалов с места, и необходимо пересмотреть некоторые детали конструкции покрытия из стекла и стали, разработанного и произведенного в Германии. Другая группа работает над новым жилым комплексом в Кито, Эквадор. Мы уже представили общую концепцию и получили одобрение, и теперь начинается этап эскизного проектирования. От инженеров получены новые данные с различными вариантами улучшения геометрии. Через зал наша команда по дизайну интерьеров компонует образцы и цветовые гаммы ковров, кафеля и дерева для больницы, которую мы строим в Картахене, Колумбия. Потом мы рассматриваем палаты, приемные и рестораны.

Встреча с клиентами в нашем офисе, 2019 г.: рассмотрение проекта нового кампуса для Meta/Facebook, строительство которого планируется в Менло-Парк, Калифорния

К пяти часам я возвращаюсь за свой рабочий стол. В электронном почтовом ящике начали накапливаться письма, и на некоторые нужно срочно ответить – это запросы из наших офисов на местах в Сингапуре, Шанхае и Иерусалиме. В любое время наше бюро занято проектами стоимостью несколько миллиардов долларов, и эти проекты находятся на разных этапах разработки. Проекты распределены в двенадцати часовых поясах, каким-то образом со всем этим справляется команда из восьмидесяти человек в Бостоне и из двадцати-тридцати человек в офисах на местах. Я отвечаю на письма с учетом срочности, часто добавляя наброски, чтобы детально проработать вопрос или объяснить мой более масштабный замысел. К семи часам я уже дома, раньше, чем обычно, чтобы спокойно поужинать с Михаль. Я рассказываю о событиях дня; Михаль слушает и дает советы. Хорошим новостям она радуется, а из-за плохих расстраивается даже больше, чем я. Наша жизнь и работа (Михаль – фотограф) тесно переплетены.

Пятница – последний день перед длительной поездкой. Как всегда в такие дни, торопливо стараемся проверить все, что надо сделать. Мы напряженно работаем над презентацией, которую я собираюсь провести в Сингапуре для Управления по перепланировке города (Urban Redevelopment Authority, URA) – это касается большой пристройки к Marina Bay Sands. 3D-принтер загружен до предела, как и макетная мастерская: там заканчивают модель и готовят ее к поездке. Почти все видели архитектурные модели, но лишь немногие задумывались о том, что приходится делать, чтобы безопасно переправить большую модель через половину мира. Надо изготовить не просто ударопрочные контейнеры с большими окнами для досмотра на таможне, а также для того, чтобы операторы багажных служб видели, что содержимое действительно хрупкое. Искусство упаковки представляет собой в данном случае одну из форм архитектуры.

Marina Bay Sands, воспроизведенный в LEGO

Для меня еще с первых дней в архитектурной школе, а потом в период ученичества у Луиса Кана макетная мастерская всегда была волшебным местом. В нашем бюро семь специалистов все рабочее время напряженно трудятся над созданием учебных моделей, моделей для презентаций, макетов – как в больших, так и в малых масштабах. Некоторые модели зданий настолько большие, что можно, засунув голову внутрь, рассматривать интерьеры. В других моделях воссоздаются целые городские районы или неровный сельский ландшафт для того, чтобы показать здание в окружении. Осматривая макетную мастерскую, я вижу пилы и дрели, камеры покраски, 3D-принтеры, лазерные резаки, листы древесины и пенопласта и разноцветный пластик. В шкафах со множеством ящичков стоят крошечные фигурки людей и крошечные эскалаторы в различных масштабах, крошечные машинки, лодки и самолеты. Здесь есть материал для подстриженных газонов и кустарников пустыни, пресной воды и океана, а также самых разнообразных кустарников и деревьев: осины, дуба, клена, веймутовой сосны, пальмы. В своих проектах мы стремимся к экологической стабильности и к объединению архитектуры, места строительства и растительности в единое целое, а для этого необходимо, чтобы модель полностью описывала как здание, так и ландшафт. Ящички шкафов наполнены материалом, который помогает нам добиться этой цели.

Вечером (семь часов вечера в Бостоне – это восемь часов утра следующего дня в Сингапуре) у нас видеоконференция, посвященная пристройке к Marina Bay Sands, с использованием сервиса Webex. С помощью такой формы видеоконференции можно проецировать изображения, чтобы их видели все участники, а во время встреч рисовать и переделывать их иными способами. Позднее, весной 2020-го, когда будет введен карантин из-за пандемии, видеоконференции помогут продвижению наших проектов по всему миру точно по графику. Сегодня в видеоконференции участвуют представители клиента, наш архитектор-компаньон из Сингапура и проектные группы из Нью-Йорка, с которыми мы работаем. Мы обсуждаем, как пройдет встреча во вторник в Сингапуре: чего нужно остерегаться, какие вопросы и какие задержки могут возникнуть.

На следующий день мы с Михаль летим в Нью-Йорк, чтобы пересесть на рейс Singapore Airlines до Чанги. Пару часов между рейсами мы проводим с нашим двухлетним внуком Джином, сыном Кармеллы. Перелет в Сингапур от места отправления до места прибытия очень долгий – без малого сутки. Я устраиваюсь в самолете, совершающем беспосадочный восемнадцатичасовой перелет из Ньюарка, Нью-Джерси, чтобы провести в пути почти все воскресенье. Как всегда, я много работаю и много читаю. Делаю наброски в своих блокнотах – это практика, которой я следую на протяжении 60 лет. У меня накопилось более двухсот таких блокнотов, которые последовательно пронумерованы, еще с начала 1960-х. Во время долгих перелетов я обычно смотрю фильм. На рейсах Singapore Airlines доступно множество иностранных фильмов, и я всегда ищу европейские или азиатские киноленты, которые вряд ли встретятся в кинотеатрах Бостона или даже Нью-Йорка. Во время этой поездки я смотрю изумительный польский фильм «Холодная война» Павла Павликовского. Я сплю по меньшей мере восемь часов – это необходимо, поскольку я начинаю работать сразу же после приземления. Я пользуюсь необходимой роскошью полета бизнес-классом и, проведя десятки лет в поездках в креслах, в которых невозможно спать, даже если путешествуешь бизнес-классом, безмерно рад, что в этих долгих перелетах есть удобные места для сна. В некоторых самолетах предлагаются даже каюты.

Мы приземляемся рано утром в понедельник по сингапурскому времени. Я всегда удостоверяюсь, что в отеле, где мы остановимся, работает бассейн, потому что стараюсь плавать каждый день. В Бостоне в теплое время года, и даже не в очень теплое, как в конце сентября, я плаваю по утрам в озере Уолден в Конкорде – это красивое место, да и дисциплину нужно соблюдать. Во время этой поездки, после заплыва в бассейне отеля, я готовлюсь к встрече с представителями Управления по перепланировке города. Затем, в полдень, мы устраиваем репетицию. К двум часам дня мы собираемся на совещание с чиновниками из правительства: проводим презентацию, обсуждаем, получаем информацию и предложения. У нашей компании долгая история успешного сотрудничества с URA. Мы разделяем позицию Управления относительно роли градостроительного проектирования: объединять множество проектов для формирования целостных районов города. Наши взаимоотношения с URA основаны на взаимном уважении, и встреча проходит хорошо.

Вечером мы с Михаль встречаемся за ужином с моим клиентом и ныне близким другом Лю Мунь Леоном, бывшим руководителем CapitaLand, крупнейшего застройщика Сингапура, для которого мы выполнили несколько мегапроектов. Лю, оказавший нам немалое содействие при создании Jewel Changi, в то время руководил аэропортом Чанги, а также возглавлял крупнейшую сингапурскую архитектурно-проектную компанию Surbana Jurong, для которой мы проектируем новое здание штаб-квартиры. Всякий раз, когда я бываю в Сингапуре, один вечер обязательно посвящен встрече с Лю. Мы посещаем разные рестораны и разговариваем на разные темы, от положения в мире до различных видов деятельности, которой мы оба занимаемся. Мы часто обсуждаем прочитанные книги, недавние путешествия и политические события в США, Израиле, Сингапуре и Китае. Лю подтянут и энергичен – он занимается бегом, говорит он очень быстро и импульсивно. Я должен сосредоточиваться, чтобы все понять.

Во вторник мы снова едем в аэропорт: нам предстоит шестичасовой перелет в Чунцин, город в Китайской Народной Республике, о котором мало кто знает, несмотря на то что это муниципалитет с общим населением 33 млн человек. Чунцин – это также место, где находится крупнейший из разработанных и построенных нами проектов: многофункциональный комплекс Раффлз-Сити площадью 1115 тыс. м² на историческом и стратегическом месте – площади Чаотяньмэнь. Здесь встречаются реки Янцзы и Цзялинцзян, формируя клин, немного похожий на оконечность Нижнего Манхэттена, – он известен как Пристань Императора. Это самое символическое место в городе. Проект выиграл конкурс, в котором мы участвовали вместе с CapitaLand, ведущей активную застройку в Китае.

Раффлз-Сити в Чунцине, Китай, 2020 г.: восемь башен на «стрелке», известной как Пристань Императора

Термин «конкурс проектов» кажется простым, но конкурсы отнимают много времени, их проведение стоит дорого, и это неизбежно. В такой компании, как наша, более половины реализуемых проектов добыты в результате сражений с другими компаниями, чьи руководители – мои ровесники, а в некоторых случаях и близкие друзья, как, например, Фрэнк Гери, Норман Фостер, Ренцо Пиано и другие. Большинство таких конкурсов – закрытые, в них участвует ограниченное число компаний из шорт-листа, обычно с вознаграждением, частично покрывающим затраты, но не более 10 % стоимости выполнения работы. На один крупный проект музея в Китае, ради которого мы прошли четыре этапа конкурса, прежде чем проиграли, наша компания потратила около миллиона долларов. Чем крупнее и сложнее проект, тем больше риск и затраты. Для средней или крупной компании почти невозможно, учитывая накладные расходы и издержки, участвовать в конкурсе проектов ради суммы, не доходящей до нескольких сотен тысяч долларов. Некомпенсируемые затраты могут превышать несколько миллионов долларов, когда речь идет, скажем, о конкурсе на строительство крупного международного аэропорта. А динамика может быть коварной: чем амбициознее компания и заманчивей проект, тем больше рычагов у клиента при включении в шорт-лист архитекторов, чтобы заставить их инвестировать в конкурс все больше и больше собственных ресурсов. Мы выиграли примерно половину конкурсов, на участие в которых подавали заявки, но эта статистика вводит в заблуждение: у нас иногда бывает несколько побед подряд, а затем тяжелая череда неудач, которая вызывает уныние и приводит к финансовой нестабильности. Я часто задаюсь вопросом: как знаменитый архитектор Заха Хадид могла многие годы переносить отказы, прежде чем ее карьера расцвела? Это свидетельство ее глубокой и непреклонной убежденности в достижении цели.

К счастью, в Чунцине мы поднялись на верхнюю строчку. Теперь, после восьми лет проектирования и строительства, проект близок к завершению. Уже несколько лет каждые 6–8 недель я путешествую в Шанхай или Чунцин, пересматривая детали, макеты, материалы. В Чунцине я провел на месте строительства бесчисленную череду летних дней при 38-градусной жаре. Я бывал там и в холодные зимние дни. Экстремальный изменчивый климат Чунцина побудил нас создать на пятидесятом этаже закрытую оранжерею, соединяющую четыре из восьми небоскребов, вместо открытого поднебесного парка, подобного тому, что украсил крышу Marina Bay Sands, словно открытое всем ветрам зеленое плоскогорье. Представьте оранжерею как «горизонтальный небоскреб» – лежащую на боку башню высотой 305 м. Вообразите, что Эмпайр-стейт-билдинг, Крайслер-билдинг, Вулворт-билдинг и Рокфеллер-центр собраны в группу в Нижнем Манхэттене и соединены этим горизонтальным небоскребом – это закрытая версия парка Хай-Лайн в трубе на высоте 243 м над уровнем улицы. Оранжерея вошла в Книгу рекордов Гиннеса как самый длинный в мире крытый переход. Здесь, на «стрелке» Чунцина, создается новый вид лесного полога в городе: мы используем новый способ смягчить плотность застройки с помощью высотной «парковой зоны», где могли бы встретиться люди, которых в ином случае разделяли бы множество высоток и поездки на лифтах.

Оранжерея в Чунцине, озелененный крытый переход

Мы приземляемся в Чунцине в 13:00 и сразу же отправляемся на место. У нас всего два дня для того, чтобы обойти огромную территорию. Мы должны осмотреть открытую галерею для розничной торговли, жилые башни, офисы, гостиницу и оранжерею, находящиеся на стадии завершения. На этом этапе наша работа сводится в основном к последним штрихам: регулировке освещения, проверке вывесок, улучшению интерьеров. Все серьезные решения приняты давным-давно. Лифты установлены, и, ко всеобщей радости, в большей части помещений уже работают кондиционеры. Но необходимо все проверять самому. На месте я внимательно смотрю на все широко раскрытыми, как у совы, глазами, чтобы контролировать все – в том числе, например, такую деталь: на листьях растений в оранжерее скопилась почти сантиметровая строительная пыль, а это вредит тысячам только что высаженных деревьев и кустарников. Нужно вызвать армию уборщиков, чтобы они вымыли губками каждый листочек.

Тем же вечером у нас ужин за большим круглым столом с нашей командой, клиентом и многими консультантами, которые присоединились к архитекторам из нашей компании, находившимся на месте строительства последние пять лет. Закончив работу в Чунцине, на следующий день, в среду, после полудня, мы летим в блистающий город Шэньчжэнь, расположенный в материковой части Китая и граничащий с Гонконгом. Две недели назад на открытии Jewel Changi мы встретились с вице-мэром Шэньчжэня и руководителем аэропорта этого города. На самом деле они привезли с собой целую делегацию. Разговор шел о Jewel: о том, что этот комплекс изменил всю систему дизайна аэропорта. Американцы, возможно, сами того не осознавая, привыкли принимать как данность неудобство, унылость, а иногда и просто убогость многих нестандартных аэропортов. Однако в Азии дизайн аэропорта является предметом соперничества: в ожесточенной борьбе за превосходство сингапурский аэропорт Чанги несколько лет держал статус «лучшего аэропорта мира» по версии Skytrax, международной организации, составляющей рейтинг аэропортов, а Jewel представляет собой сооружение, с которым не может сравниться ни один другой аэропорт. Но Шэньчжэнь хотел попробовать. Город недавно завершил строительство нового аэропорта (который много фотографируют) по проекту итальянского архитектора Массимилиано Фуксаса. Встреча в Шэньчжэне касалась вопросов создания комплекса, подобного Jewel, но даже еще более крупного, соответствующего аэропорту. Шэньчжэнь стал первой свободной экономической зоной Китая. Муниципальные власти этой зоны считаются просвещенными, к тому же они амбициозны даже по китайским стандартам, в которых не так много видимых границ.

Как только самолет приземляется, прямо у трапа нас встречает исполнительный директор аэропорта – это всегда хороший знак – и сразу же сопровождает на банкет. К нам присоединяются Харон Лубин и Чару Кокате, партнер из сингапурского офиса нашей компании, которые прилетели несколькими часами ранее. За ужином с кантонскими деликатесами (утка, морские ушки, дамплинги) главный исполнительный директор и председатель совета директоров аэропорта вместе с командой описывают свой замысел: масштабы, планы, видение.

На следующее утро, в четверг, мы совершаем обход и осматриваем участок, отведенный под комплекс. Это будет аэропорт-город: соединение элитных офисов и передовых исследований на основе нашего вдохновляющего проекта, который мы назвали «Кристалл». Затем мы идем еще на один банкет, в этот раз к нам присоединяются официальные представители власти Шэньчжэня. Банкет проходит оживленно и весело, с пылкими тостами, частыми и продолжительными. К счастью, тосты не связаны с употреблением маотая – очень крепкого китайского алкогольного напитка. Возможно, из уважения к гостю или с учетом времени каждый тост сопровождается глотком бордо. Во второй половине дня нас провозят по городу. Это место за два поколения превратилось из небольшого поселка на задворках Гонконга в мегаполис с 12-миллионным населением. Китай никогда не перестает удивлять, так же как его правительство и бюрократические системы не перестают создавать трудности. Но из того, что мы узнали во время нашего двухдневного пребывания в Шэньчжэне, следует, что проект аэропорта, кажется, будет нашим.

Это хорошие новости, но настоящая работа и настоящий риск еще впереди. Если отставить в сторону проектирование, то экономическая сторона занятий архитектурой внушает страх. В США десятки лет назад антимонопольное законодательство запретило архитекторам устанавливать единый прейскурант. С тех пор каждый архитектор обязан заранее обсуждать общий гонорар при получении каждого нового заказа. Для того чтобы оценить, насколько это бессмысленно, представьте деятельность юриста, где оплата в основном почасовая и ее размер включает стоимость работы и накладные расходы (и, конечно, прибыль). Размер гонорара архитектора фиксируется на ранней стадии проекта, и здесь перед нами стоят две противоположные задачи. Для ответственного выполнения работы необходимо уделять ей все положенное время, включая надзор за строительством, и в то же время коммерческий директор компании всегда посматривает на часы.

Стоимость проекта такого масштаба, как береговая застройка Marina Bay Sands, исчислялась миллиардами долларов. Наш общий гонорар за проектирование включал гонорары местных архитектурных бюро, игравших вспомогательную роль, и множества инженеров и специалистов в самых разных областях – от ландшафта до графики и акустики, – эти гонорары даже по самым низким расценкам измерялись девятизначными числами. Количество задействованных в проекте сотрудников архитектурных и конструкторских бюро доходило до пятидесяти человек. На строительство отводились определенные сроки (несколько лет), но порой возникали непредвиденные обстоятельства и, соответственно, задержки. Однажды ураган «Катрина» заставил нашу команду пересмотреть проект здания федерального суда, которое мы проектировали в Мобиле, штат Алабама. Также разрушительные последствия могут иметь инфляция и колебания обменных курсов. Например, когда мы приступили к проекту терминала № 1 международного аэропорта имени Лестера Б. Пирсона в Торонто, наш контракт оплачивался в канадских долларах. В начале проекта канадский доллар стоил 90 американских центов, а в конце – 65 центов, поэтому наш гонорар значительно сократился. По сути, каждая составляющая проекта, подобного Marina Bay Sands, или объекту в Чунцине, или в Шэньчжэне, или публичной библиотеке Солт-Лейк-Сити, – величина переменная: время, люди, материалы, цены и положение в мире, в том числе во время пандемии. И тем не менее от архитектора ожидают, что он будет выполнять обязательства в рамках зафиксированного гонорара и нести убытки, если что-то пойдет не так. Можно заранее обозначить непредвиденные обстоятельства и установить размеры надбавок, а иногда и провести переговоры о пересмотре гонорара, но, учитывая диапазон не поддающихся учету обстоятельств, занятие архитектурой – профессия с высоким риском.

Енот за окном моего кабинета

И в то же время она приносит глубокое удовлетворение. Результаты меняют человеческую жизнь: то, как организована работа, сон и путешествия; то, как люди потребляют ресурсы нашей планеты; то, как они черпают вдохновение из окружающей их искусственной среды. Лишь немногое сравнится с удовольствием, получаемым, когда посещаешь построенный объект, который полностью заселен и функционирует, как планировалось, и слышишь от жителей или работников рассказы о том, как их жизнь изменилась к лучшему.

Во второй половине дня мы за два часа добираемся из Шэньчжэня в аэропорт Гонконга, чтобы прямым рейсом Cathay Pacifci улететь домой. Мы приземляемся в Бостоне в 11 вечера в субботу. С начала поездки прошла неделя. В воскресенье я беру выходной, который провожу с друзьями и за прослушиванием музыки. В понедельник я опять совершаю пятиминутную поездку от моего дома до офиса.

Шелестит плющ. Внутреннее пространство офиса манит светом. Мы возобновляем работу с того, на чем остановились.

Хайфа в 1940-х годах, вид со склона горы Кармель – таким я знал город, когда был ребенком. Вид похож на тот, что открывается из нашей квартиры

Сейчас, когда мне уже за восемьдесят и я путешествую по миру несколько раз в год, я думаю о долгом странствии, которое невероятным образом привело меня из Хайфы тех времен, когда государство Израиль еще даже не существовало, к приключениям в архитектуре, которые продолжаются для меня уже шестьдесят лет.

Хайфа, ныне израильский город, во времена моего детства входила в состав мандатной территории Палестина, которой управляли британцы по мандату Лиги Наций. В Хайфе находилась штаб-квартира британцев. Город расположен в южной части побережья длинного серповидного залива, на дальнем краю которого, к северу, раскинулся город Акка (Акра) и виден горный хребет Ливан. Хайфа росла по склонам хребта Кармель ступенями. На берегу был порт, построенный и управлявшийся британцами. Портовая территория простиралась вдоль берега к востоку до границы нефтеперерабатывающего завода трубопровода Ирак – Хайфа (с его знаменитыми трубами). Вдоль порта проходил главный проспект центра города, в те времена известный как Кингзуэй, а сейчас улица Независимости. Здесь находились банки и деловая часть города. За этой улицей начинался Нижний город, или Старый город, как его называли. В этих районах преобладала характерная арабская средиземноморская архитектура с узкими улочками и многолюдными базарами. Воздух наполняли ароматы специй и жаренного на кострах мяса. В Нижнем городе была каменная застройка – теплая, средиземноморская, со сводами и куполами. Я с детства любил купола. В этом присутствует, я уверен, духовный элемент – кругообразность символизирует единство, – но есть и практический, эволюционный аспект, о котором я узнал много позже и который внушает благоговение: в пустынных районах, где мало деревьев для древесины, купола из кирпича или камня служат единственной формой для перекрытия большого пространства.

По направлению вверх от Старого города, как тогда, так и сейчас, цвет и характер города меняются по мере подъема. На полпути к вершине, на склонах хребта Кармель находился район Хадар-Ха-Кармель из белых зданий в стиле баухаус. В центре Хадар-Ха-Кармеля располагался кампус Техниона, ныне израильского аналога Массачусетского технологического института. В отличие от яркой, современной простоты баухауса Технион представлял собой увенчанное куполом здание с симметрично расположенными крыльями с полированными каменными аркадами – попытка воссоздать романтический ориентализм в европейской архитектуре. Дальше вверх по склону находились Сады Бахаи, святое место для бахаитов, где похоронен основатель их религии. В юности я считал эти сады самым красивым местом в мире – воплощением рая. Наконец, на вершине, с которой открывался невероятный вид на гавань и город, находилась огороженная территория с озелененными виллами и малоэтажными многоквартирными домами. На вершине горы жили в основном высокообразованные немецкие евреи-иммигранты с утонченными манерами – профессора, квалифицированные специалисты, предприниматели, – которых менее утонченные обитатели района называли yekkes (от акронима для фразы на иврите, означающей «трудно понять»). Над этими людьми потешались – например из-за выраженного акцента, когда они говорили на новом для себя языке, – и в то же время их глубоко уважали. Именно с ними, а также с другими выходцами из Восточной Европы связано появление архитектуры баухауса в Хайфе и Палестине. В теплый полдень из открытых окон их домов звучала классическая музыка. На вершине горы Кармель росло много сосен. До сих пор всякий раз, почувствовав аромат сосны, я думаю о Хайфе. Это по-прежнему красивый город.

Я родился в Хайфе в День взятия Бастилии в 1938 году – через год с небольшим с момента знакомства моих родителей. Мой отец, Леон Сафди, приехал в Хайфу из своего родного сирийского города Алеппо в 1936-м. Он был девятым из десяти детей в семье еврейского торговца. Я никогда до конца не понимал, что привело моего отца в Хайфу. Был ли он сионистом? Старался ли проложить свой путь в семье, где было слишком много конкурентов? Но он приехал в Хайфу и основал собственное торговое предприятие. Он занимался импортом текстиля, высококачественной шерсти и хлопка из Англии и тканей из Японии и Индии для местных рынков.

Моя мать, Рейчел Сафди, урожденная Эссес, была англичанкой, но тоже родом из еврейской семьи с корнями в Алеппо. Бизнес ее отца тоже был связан с текстилем, и на рубеже XX века мой дед с семьей, эмигрировав в Англию, осел в Манчестере, который в то время был международным центром текстильной промышленности. Моя мать родилась в этом городе и воспитывалась как добропорядочная английская девушка. Она сохранила на всю свою жизнь сильный манчестерский акцент.

В 1937-м мама (ей тогда было 23 года) отправилась из Манчестера в путешествие на корабле, чтобы навестить свою сестру Глэдис, которая жила в Иерусалиме. Из Англии корабль прибыл в порт в Хайфе, откуда моя мама намеревалась по суше добраться до Иерусалима. Сойдя на берег, мама почти сразу же познакомилась с молодым человеком, у которого был офис рядом с доками, и через месяц вышла за него замуж. Поскольку вскоре началась мировая война, прошло десять лет, прежде чем мама вернулась в Британию.

Мой отец говорил на арабском, плохо владел ивритом, а образование получил на французском языке, поэтому владел им в совершенстве; мама говорила по-английски и немного по-французски. Так что поначалу у них даже не было надежного общего языка. Я был их первым ребенком, в течение нескольких лет родились еще двое, Габриэль и Сильвия, а Лилиан, четвертый ребенок, появилась на свет, когда мне было восемнадцать и наша семья уже жила в Канаде.

Технион в Хайфе, построенный по проекту Александра Бервальда в 1924 г., – флагман еврейского образования в Палестине

Евреи из Алеппо были широко известны как мизрахим, или восточные евреи, но большинство из них также утверждали, что принадлежат к сефардам, то есть происходят от евреев, изгнанных инквизицией из Испании и Португалии в конце XV века (слово «сефарад» на иврите означает «Испания»). На самом деле в Алеппо жило и множество других евреев, чьи предки никогда не покидали Ближний Восток. Сефарды говорили на ладино (сефардском языке), испанском диалекте, хотя в свое время давние жители Ближнего Востока тоже переняли ладино, и стало трудно провести четкие различия между двумя группами. Еврейский народ строго разделялся на ашкеназов (европейцев) и восточных евреев, а евреи из Алеппо, независимо от их фактического происхождения, принадлежали к восточной группе. Моя семья происходит из города Сафед в Галилее, отсюда и фамилия Сафди, варианты которой (Сафдие, Сафади) также можно встретить среди мусульман, христиан и друзов. Когда-то, в XVI–XVII веках, из-за экономического упадка Сафеда многие евреи переселились из Галилеи на север, в Алеппо.

В Хайфе моя семья сначала жила в трехэтажном многоквартирном доме в стиле баухаус в буржуазном районе Хадар-Ха-Кармель, где проживала основная часть представителей большого еврейского сообщества города. Я ходил в детский сад на территории кампуса Техниона. Помню, с четырех или пяти лет мне разрешали ходить туда одному, а мама смотрела с балкона, как я перехожу улицу Бальфур и оказываюсь в кампусе, до тех пор, пока я не пропадал из виду. В таком раннем возрасте я уже наслаждался независимостью, и это чувство начало проявляться еще ярче, когда я стал подростком, – это знакомо многим израильтянам моего поколения.

Одни из моих самых ранних воспоминаний связаны с началом Второй мировой войны. По вечерам в пятницу на ужин в шаббат мы принимали гостей – солдат-евреев, служивших в австралийской армии. Почти каждую ночь мы спускались в бомбоубежище в подвале нашего дома. Я помню, как с волнением смотрел на привязанные к тросам гигантские серебряные аэростаты заграждения, которые запускали над заливом в качестве препятствия для воздушных атак. Помню поглотительные башни вдоль побережья, выпускающие дым для маскировки нефтеперерабатывающего завода, который был основной причиной, по которой Хайфа становилась первоочередной целью для врага. К счастью для нас, врагами были не люфтваффе, а Королевские ВВС Италии, и хотя итальянцы действительно нанесли несколько ударов, которые причинили ущерб, они не были сокрушительными.

В отличие от Хайфы, Иерусалим во время войны не бомбили. Сестра моей матери, Глэдис, жила в Иерусалиме с мужем и четырьмя детьми. Наша семья, чтобы избежать опасностей на побережье, довольно долго оставалась у них в 1940 году, и именно тогда родился мой брат Габриэль. Путешествие из Хайфы в Иерусалим в начале 1940-х было серьезным предприятием: четыре или пять часов на автобусе по пыльным дорогам с постоянными остановками для перерыва и отдыха у магазинчиков, предлагавших фалафель, апельсиновый сок и сэндвичи.

Торговый центр Хайфы, 1940 г. Очертания многих районов города сформировались под влиянием наплыва архитекторов-модернистов

Мне не нравилось у тети и дяди. Их дом в Иерусалиме был маленьким и тесным, а сами они были очень религиозными и слишком рьяно соблюдали все предписания, в отличие от моей семьи. Дядя, представительный мужчина, однажды предложил мне фунт стерлингов за то, чтобы я не пользовался электричеством в шаббат в течение целого года – это было в те времена, когда за фунт давали четыре доллара. До сих пор вижу ту серебряную монетку в его руке. Но я отказался. Иудаизм и духовное начало в моей жизни тесно переплетены и имеют большое значение, но непримиримая религиозность моих тети и дяди – их попытки навязать ортодоксальность – только усиливали мое сопротивление.

Сам Иерусалим я любил, особенно Старый город с его узкими улочками и ведущими вверх и вниз ступенями повсюду. Я бродил по базарам со стойками для специй и изделий местных ремесленников. Под стать настоящему оркестру языков и диалектов было разнообразие одежд: мусульманки, скромно закутанные в разноцветные хиджабы, британские солдаты в шортах цвета хаки, религиозные иудеи в черном, англичанки в шляпках с цветами. Громкий звон церковных колоколов прерывал призыв мусульман к молитве – в те времена с минарета на молитву призывал настоящий муэдзин, человек из плоти и крови, а не усиленная запись. К Западной стене (Стене Плача), единственным сохранившимся до наших дней остаткам Второго храма, в то время можно было пройти только по переулку шириной около 4,5 м между Храмовой горой и Марокканским кварталом (кварталом Муграби). Для еврея посещение Западной стены, по сути, означало преодоление похожего на каньон прохода через арабский район. Напряженность была осязаемой. Нельзя было предугадать, в какой момент в тебя начнут бросать камнями или случится что похуже. Однако у стены всегда толпились молящиеся иудеи, причем мужчины молились вместе с женщинами, в отличие от дня сегодняшнего. Увидеть стену в перспективе из переулка-каньона было невозможно, поскольку его окружал Марокканский квартал и стена нависала над головой; тогда еще не было широкой площади, благодаря которой в наши дни стена кажется меньше.

За стенами древнего города шумел современный развивающийся центр. Элегантный отель King David с высокими суданцами-швейцарами в великолепных красных тюрбанах взирал на Старый город. С террасы в задней части отеля открывался вид на стены города, Купол Скалы (мечеть Куббат-ас-Сахра) и Масличную гору за пределами города. Улица Бен-Йегуда была наполнена суетой из-за кафе и магазинов.

Мне Иерусалим казался очень космополитичным. Присутствие британцев было неизбежным: чиновники, солдаты, дельцы. Так же обстояли дела со старинной арабской аристократией. Жизнь евреев вращалась вокруг медицинского центра «Хадасса», Еврейского университета и Еврейского агентства, предшественника правительства Израиля.

Мои мать (третья слева) и отец (крайний справа) во время путешествия в Египет, 1938 г.

Путешествие от прибрежных равнин к возвышенности во внутренней части страны давало волнующее ощущение восхождения к Иерусалиму; это точно выражает библейский язык псалмов – «восхождение» к дому Господнему. После того как в 1948 году Израиль обрел независимость и последующие двадцать лет до победы в Шестидневной войне 1967-го Иерусалим был разделен, Старый город оказался недоступен для израильских евреев. Однако в начале 1940-х, когда я впервые его увидел, город был единым. Как правило, мы ездили в Иерусалим два раза в год. Кроме того, каждое лето мы путешествовали из Хайфы в другом направлении – на север, в Ливан. Там жила большая часть наших родственников: они переехали в Бейрут из Алеппо. Еще мы ездили на курорты в горах Ливан[2], такие как Дхур-Шуэйр и Бхамдун. Моя сестра Сильвия родилась во время одной из таких поездок – это была еще одна продолжительная остановка из-за войны. На этот раз состояние тревоги было близко к панике, хотя я осознал это лишь значительно позже. Панику вызвало продвижение Африканского корпуса под командованием немецкого генерала Эрвина Роммеля через Ливийскую пустыню к Египту. Будет ли Палестина следующей?.. Мы оставались в Ливане до сражения при Эль-Аламейне в Египте в 1942 году, после которого успехи английских войск под командованием фельдмаршала Бернарда Лоу Монтгомери ослабили прямую военную угрозу со стороны нацистской Германии.

Наша последняя поездка в Ливан состоялась в конце лета 1947 года. С одной стороны, я знал, что в семье все хорошо. Изобилие было почти осязаемым. Годы войны благотворно сказались на бизнесе – отцу удалось продолжить ввоз товаров, которые отправляли из Индии мои дяди. Родители купили многоквартирный дом на горе Кармель. Мы поехали в Бейрут и купили машину. И не просто машину, а «студебекер-коммандер» 1947 года – первый автомобиль с горизонтально вытянутым багажником, похожим на капюшон. Люди смотрели на это чудо и гадали, в какую сторону оно поедет. Было потрясающе обладать «студебекером» цвета слоновой кости, новый радикальный дизайн которого разработал блистательный Реймонд Лоуи.

Во время этой поездки в 1947 году мы отправились дальше, чем обычно, в сам Алеппо. Это был мой единственный визит в этот город. Наша семья в полном составе, дети и взрослые, загрузилась в три лимузина «крайслер» и отправилась из Бейрута на север, проведать мою хрупкую и миниатюрную бабушку Симбел. Мы посетили древнюю цитадель Алеппо – впечатляющее средневековое строение на месте, которое было укрепленным в течение четырех тысячелетий. Помню, как мои дяди запаниковали, когда увидели на наших с братом рубашках эмблему нашей школы «Реали» с вышитыми на ней словами vehatznea lechet, что означает «поступайте смиренно». Так как надпись была на иврите и обозначала нас как евреев, взрослые боялись выпускать нас на улицу.

Реклама автомобиля «студебекер коммандер» 1947 г. (дизайн Реймонда Лоуи), который мои родители купили в Бейруте

В арабском мире напряженность особенно возросла в последние дни мандата Британии на управление Палестиной. В это самое время страны, входящие в недавно созданную Организацию Объединенных Наций, обсуждали вопрос об образовании Государства Израиль, который имел жизненно важное значение для всех жителей региона. В конце концов дяди срезали с наших рубашек эмблемы и сказали не говорить на иврите на публике. Мы перешли на английский, наш второй язык.

Палестина несколько лет находилась в состоянии гражданского мятежа, когда евреи – борцы за независимость вели партизанскую войну против британских властей. Наша семья была в Иерусалиме в июле 1946-го, когда «Иргун», вооруженная подпольная сионистская организация, которая считала насилие средством убеждения, взорвала бомбу в отеле King David, где британцы устроили свою штаб-квартиру. Мне тогда было восемь лет, и в тот самый момент мы с кузенами стояли у Яффских ворот и смотрели на запад. Мы увидели вспышку, а секунду спустя ужасный звук достиг наших ушей. Десятки людей – британцев, арабов, евреев – были убиты.

ООН согласилась создать независимое израильское государство 29 ноября 1947 года, разделив Палестину, и с этого момента конфликт с британцами расширился до конфликта между евреями и арабами. К весне велась борьба за Хайфу, когда еврейские вооруженные силы – Хагана, ядро израильских войск, – стремились получить контроль над стратегически важным городом, который находился в регионе, предназначенном для еврейского государства. Из нашего дома на склоне горы, выходящем на порт, мы слышали стрельбу. После того как шальная пуля влетела через окно в мою спальню, мы установили защитные стальные листы на веранде и на окнах. Говорят, что после битвы за Хайфу евреи-победители через громкоговорители, установленные на машинах, обращались к арабскому населению, призывая их оставаться в городе, – такой призыв точно не звучал в других городах во время Войны за независимость. На самом деле лишь немногие арабы остались. У моих родителей были друзья-арабы. Сегодня Хайфа представляет собой одно из наиболее успешных сообществ израильтян-евреев и арабов. Но десятки тысяч арабов, испытывая вполне понятный страх, в 1948 году покинули город, устремившись в арабские города на севере, в Ливане и за его пределами.

Мои воспоминания об этом исходе болезненны. Вместе с друзьями я наблюдал, как многие представители арабского населения собрались и уехали, а потом видел, как евреи из более бедных прилегающих районов зашли в арабские кварталы и начали грабить. Они заходили в дома, выдвигали все ящики и опустошали их. Люди часто уезжали очень быстро, оставляя серебряную посуду и другие вещи. Я видел, как кто-то уносил коллекцию марок. В этом юном возрасте я уже чувствовал, что все изменилось и жизнь становится сложнее.

Помню, как в День независимости, 14 мая 1948 года – мне тогда еще не исполнилось десять, – я пошел в центр Хайфы с друзьями. Родителей с нами не было. Мы присоединились к толпе перед зданием муниципалитета и слушали радиотрансляцию, когда Давид Бен-Гурион в Тель-Авиве провозгласил независимость Израиля. Арабские армии соседних стран вторглись на следующий день. Оглядываясь назад, я нахожу примечательным то, что в период постоянной вражды группка десятилетних мальчишек могла свободно гулять по улицам без надзора.

Школа «Реали» представляла собой элитное учреждение, основанное перед Первой мировой войной, и я посещал представительство этой школы на вершине горы Кармель, а не основной корпус рядом с кампусом Техниона. Моим родителям было непросто устроить меня в школу «Реали»; однажды они рассказали, что меня сначала не принимали, как они думали, из-за того, что мы были сефардами. Как рассказывал отец, он пошел к управляющему Англо-Палестинским банком, с которым вел дела, и попросил его вмешаться, чтобы меня приняли. Я был одним из двух учеников-сефардов, позже нас стало трое, а затем и четверо, когда в школу зачислили моих брата и сестру, Габриэля и Сильвию. Ребенком я никогда не испытывал какой-то изоляции, не говоря уже об откровенной дискриминации, из-за своего происхождения. Но мои родители явно обладали иным опытом и были очень чувствительны к проблеме.

Когда я был подростком лет тринадцати-четырнадцати, я вел себя в школе так, будто забыл, что попал сюда исключительно по чьей-то милости, и особо не придерживался правил и условностей. Я примкнул к ребятам, чья резвость и жизнерадостность граничила с дикостью, и часто создавал проблемы. Мой табель успеваемости пестрел записями наподобие этой: «Moshe lo sholet berucho» – «Моше не способен контролировать свое настроение». Маму постоянно вызывали в школу из-за моих проступков или, по крайней мере, сообщали ей о них. Один раз ученика исключили за какую-то шалость, и остальные посчитали это величайшей несправедливостью. Мы собрались всем классом перед зданием школы и, выстроившись в ряд, побили камнями все окна на фасаде. Всех родителей вызвали в школу, и в конце концов им пришлось оплатить ремонт.

Примерно в то же время, когда я поступил в школу «Реали», я также стал участником движения скаутов, как почти все, кого я знал. Это были не бойскауты, а просто скауты – одно из трех или четырех крупных молодежных движений Израиля, представлявшее собой смешанную группу. К основным молодежным движениям также относились «Ха-Шомер ха-ца’ир», которое придерживалось крайних социалистических взглядов, и группа умеренных социалистов «Ха-Ноар Ха-Овед». Скауты, или «Цофим», олицетворяли самое либеральное крыло социалистов. Участие в скаутском движении, в отличие от принадлежности к школе, я воспринимал очень серьезно, меня привлекали дух товарищества, идеализм и погружение в природу, и очень скоро это стало центром притяжения в моей жизни. Родители меня поддерживали. Для скаутов было обязательным посещать собрания два раза в неделю, первый раз в будни, второй – в выходные, а также ходить в трех- и четырехдневные походы в горы и другие места за городом и ездить на все лето в кибуц в рабочие лагеря.

Я и до этого проводил время в кибуцах: там устраивали летние лагеря, где дети младшего возраста могли поплавать и развлечься, своими глазами увидеть хлев и почувствовать вкус жизни в коммуне. Рабочий лагерь для подростков значительно отличался. Мы жили в деревянных лачугах и ели за длинными столами в общинной столовой. Приходилось вставать в 5 утра и идти на работу, а она была тяжелой: мы копали картошку, делали садки для рыбы, собирали мусор, а также снимали сливы, персики и другие фрукты. Вечером мы бродили по округе. Часто устраивали костры с песнями. У нас в рабочих лагерях были свои мероприятия, но иногда мы встречались с детьми из кибуца, которые жили все вместе, отдельно от родителей. В рабочем лагере каждый по-настоящему становился частью сообщества коммуны. В те времена большинство кибуцев занимались сельским хозяйством; в наши дни в некоторых из них находятся крупные промышленные объекты. Обо всех рабочих лагерях, в которых я бывал, можно сказать одно: вокруг было очень красиво. Например, кибуц Неот-Мордехай к северу от Тивериадского озера (Галилейского моря) рядом с ливанской границей находился в плодородной долине, окруженной горами, а некоторые вершины были покрыты снегом.

Было делом решенным, что после окончания школы мы с друзьями пойдем в армию – в Израиле военная служба обязательна и для мужчин, и для женщин – и запишемся в бригаду «Нахаль» как общинная группа, специализирующаяся на сельском хозяйстве. Было понятно, что после армии группа организует свой кибуц. Лет в пятнадцать я решил, что буду изучать сельское хозяйство, и уже был внесен в список поступающих в сельскохозяйственную школу «Кадури», пансион под сенью горы Фавор. Школа была основана в 1933 году по завещанию филантропа Эллиса Кадури, семья которого происходила из Багдада. Одним из выпускников этой школы был Ицхак Рабин.

Мое будущее оказалось другим. Но, несмотря ни на что, мы с друзьями тех времен остаемся сплоченной группой. Шестьдесят или семьдесят лет спустя мы по-прежнему встречаемся каждые пять лет. Мы понимаем, что нам довелось вместе разделить уникальный момент истории и что когда-то наша группа была центром мира.

Сегодня, будучи архитектором, я действительно «обрабатываю землю», хотя и не так, как я себе представлял. Не помню, чтобы в свои юные годы я осознанно рассматривал архитектуру как предмет особого интереса, и все же, оглядываясь назад, я вижу связь с темами, которые станут основными для моего становления как архитектора. Сады Бахаи, которые находились по соседству, почти как приусадебный участок, внушили мне глубокую и бесконечную любовь к садам и ландшафту. Интуитивно я понимал два архитектурных языка, выраженных в центре Хайфы: вернакулярную средиземноморскую архитектуру, которую можно описать словами «простая, каменная, выразительная, теплая, украшенная куполами», и модернистский интернациональный стиль – «белый цвет, минималистский, холодный, с изогнутыми линиями, формальный». Конечно, я не использовал такие слова, как «язык» или «вернакулярный» в архитектурном смысле, но фиксировал эстетические различия между верхней и нижней частью Хайфы. Тогда я принимал это как должное, но осознавал существование различий, и, вероятно, именно тогда были посеяны семена, которые со временем принесут плоды.

«Я с детства любил купола». Мой первый набросок иешивы «Порат Йосеф» в Иерусалиме, 1972 г.

В начале XX века, когда йишув (еврейское население Палестины) начали обустраивать места для проживания – строить новые города, такие как Тель-Авив, и новые районы, например Верхний город в Хайфе, – они сначала заимствовали элементы романтической ближневосточной архитектуры и возводили здания с арками и куполами. Первоначальный Технион, построенный в 1912 году, был таким местом. Но потом, в 1930-х, из Европы хлынула волна иммигрантов-архитекторов, бежавших от растущего антисемитизма и неизбежно надвигающейся войны. Они были выпускниками Баухауса, обучались в Германии и в Вене и строили целые районы, используя модернистский стиль, который больше нигде в мире не пустил таких глубоких корней. В отличие от Афин, Берлина или Милана, где здания в стиле баухаус стоят вперемешку с более старыми строениями, в Израиле не имелось более старых зданий, с которыми вновь проектируемые могли бы конкурировать. Так называемый Белый город, район Тель-Авива в стиле баухаус, в наши дни внесен ЮНЕСКО в список объектов Всемирного наследия. В этом районе находится около четырех тысяч зданий в стиле баухаус, преимущественно трех- и четырехэтажные многоквартирные дома, а также школы, концертные залы, театры, универмаги. Этот стиль также встречается в кибуцах. Были и некоторые примечательные местные адаптации. В 1918 году британцы издали закон, в соответствии с которым все строения в Иерусалиме должны были возводиться из иерусалимского известняка, мягкого местного материала золотистого цвета, который использовался для строительства с древности. Британские власти надеялись таким образом сохранить гармонию цвета и текстуры в городе. И поэтому в Иерусалиме здания в стиле баухаус выполнены из иерусалимского камня. Я называю эту архитектуру «золотой баухаус».

В Израиле с друзьями-скаутами, 1952 г., кибуц Хульда. Я в нижнем ряду справа

Сегодня в моих детских предпочтениях я нахожу и другие смутные предвестники будущего. Размышляя сейчас о том, насколько высокого мнения я был об отцовском «студебекере», я понимаю, что уже тогда, по-видимому, интуитивно чувствовал дизайн, хотя имя Реймонда Лоуи, разработавшего дизайн обтекаемого локомотива Pennsylvania Railroad S1, логотип нефтяной компании Shell и классическую цветовую гамму и оформление «Борта № 1», ни о чем мне не говорило.

Повседневные нужды жизни в Израиле также давали представление о том, что необходимо общинам для самосохранения. Во время и после Войны за независимость и в первые годы становления Государства Израиль в условиях строгой экономии все нормировалось: по два яйца на человека в неделю, очень мало мяса. Нашей семье было легче, чем некоторым, потому что братья моей мамы, переехавшие из Манчестера в Ирландию – в Дублин, – присылали нам посылки с продуктами. Тем не менее на фоне экономии нас всех поощряли становиться фермерами. И я тоже этим увлекся. Поскольку не все было застроено и превращено в городские районы, мы выращивали овощи на древних террасах вокруг дома. В саду у меня был курятник и 25 кур, которые несли довольно много яиц в день. У меня был ослик и голуби.

Я также держал пчел, очарованный их социальным поведением и архитектурным развитием. Все началось как школьный проект: школа помогла заказать ульи, и я получил из Италии пчелиную семью вместе с инструкциями. Я был абсолютно заворожен социальной организацией пчел и той точностью, с которой они научились возводить свои структуры. В современном пчеловодстве пчелам дают небольшой оттиск воска, но это всего лишь контур гексагональных ячеек – пчелы самостоятельно строят стены сот из выделяемого ими самими воска. Пчелы не примут восковые соты, созданные машиной, – такая архитектура для них недостаточно точна. В те времена я не мыслил категориями архитектуры и не думал о процессе создания материальной конструкции. Гораздо позже я узнал о геометрии, плотной упаковке, платоновых телах и других полезных идеях. Тогда мне просто нравилось пчеловодство.

Еще один школьный проект имел долгосрочные последствия: нам дали задание, связанное с идеей использования сил природы. Все должны были разработать проект. Мы с моим другом Майклом Силигом, который впоследствии тоже стал архитектором, сделали огромную модель, взяв за основу старую дверь размером приблизительно 0,9×2,4 м. Поверхность покрыли глиной и гипсом. Мы создали горы с водопадами и расписали ландшафт, чтобы он выглядел реалистично. Потом мы добавили гидроэлектрические установки и ветряные мельницы для производства электричества. Модель весила тонну. Родителям пришлось нанять грузовик, чтобы привезти ее в школу. Но модель стала сенсацией. Я до сих пор с увлечением работаю в макетной мастерской в офисе – к счастью, мы используем более легкие материалы, чем глина и гипс.

Наконец, когда я думаю о том, что оказало на меня влияние – какие семена гораздо позже дали всходы в виде моей страсти и профессии, – невозможно забыть о моем родном доме. Я родился в трехэтажном модернистском многоквартирном доме. Наша квартира с маленьким балконом занимала второй этаж. Общей лестницей пользовались несколько семей. Когда мне было десять, мы переехали в район на склоне горы, ближе к вершине. Мы жили на третьем, последнем этаже многоквартирного дома на склоне, и в нашу квартиру можно было попасть по мосту из сада; поскольку здание находилось на холме, у каждого этажа был отдельный вход. Из нашей квартиры открывался великолепный вид на город, и в нашем распоряжении была целая крыша, чтобы им наслаждаться.

Моя церемония бар-мицва[3] состоялась на этой крыше в июле 1951 года. Это были времена экономии – на иврите она называлась tzena, – но нашей семье было намного легче благодаря посылкам с фруктами, мясными консервами и другими деликатесами, которые приходили от моих дядей из Ирландии. В 1951 году Ирландия казалась мне страной изобилия – по одному этому можно судить о том, какой была повседневная жизнь в Израиле в те времена.

1951 г., мне исполнилось тринадцать. Наш дом повлиял на мои более поздние представления о том, каким может и должен быть дом

Квартира в доме на склоне расширила мой идеальный образ «родного дома», который дополнялся каждый раз, когда мы бывали в гостях у моей тети, Рене Ситтон, и ее мужа Джозефа, заместителя директора Англо-Палестинского банка. Они жили на вилле на вершине горы Кармель. В доме имелся гараж на улице и огороженный стенами сад с дорожками. Дом, расположенный почти на самой вершине отлогого склона, был одноэтажным, из каждой комнаты открывался вид на пышный зеленый сад и на море внизу. Вскоре я стал считать, что дом моей тети – само совершенство.

Со временем, когда мне было двадцать с небольшим, в моем представлении сложился образ идеального дома, и эти идеи родом из моего детства. Я пришел к выводу, что дом должен иметь собственную территорию – частную и четко определенную, пусть даже маленькую. В нем обязательно должен быть сад, или внутренний дворик, или какая-то иная форма внешнего пространства – переходная зона, создающая связь между закрытым миром внутри дома и миром снаружи. Желательно, чтобы из дома открывался какой-нибудь вид – не обязательно на побережье Амальфи или Гранд-Титон, это может быть вид на сельскую местность, на деревья, на воду, или даже на соседние здания, если они красивы и гармоничны. Много лет спустя все это будет отражено в концепции Habitat.

В новообразованном Государстве Израиль моя семья столкнулась с серьезными трудностями. Мой отец особенно ощутил, что ему, мягко говоря, усложняют жизнь, а если говорить как есть, то намеренно уничтожают. Новое правительство Израиля, основу которого составляла социалистическая партия МАПАЙ, находившаяся под сильным влиянием профсоюзов, душило бизнес отца: не выдавало ему лицензии на импорт, отдавая предпочтение своим союзникам, и требовало долю в его предприятиях. У отца был большой запас товаров – преимущественно тканей, ввезенных до 1948 года, – однако из-за новых форм контроля цен продавать их стало невыгодно. Некоторые конкуренты отца продавали свой товар на черном рынке и хорошо на этом зарабатывали, но отец не имел ничего общего с нелегальными сделками. Отец считал, что к нему все равно относятся как к спекулянту: внимательно за ним следят и причиняют беспокойство всеми возможными способами. Он стал называть правительство «большевиками». Но было также и нечто более серьезное: мой отец считал, что он и его друзья были выбраны в качестве объектов для травли, потому что они сефарды, а также потому, что наш относительный достаток вызывал зависть.

Отца также беспокоило, что в школе «Реали» и в движении скаутов мне внушают идеи социализма. Я действительно считал себя социалистом и был приверженцем движения кибуцев и кооперативного движения, отражавших ценности сионистского социализма, которые были тесно сплетены с нашим образованием. В те первые дни после рождения нового государства меня восхищало, что автобусной компанией может владеть и управлять кооператив и что различные производства – стекольные, сталелитейные, молокоперерабатывающие – тоже кооперативы, которыми владеют сами рабочие. Я видел свое будущее в кибуце. Однажды в родительский день в школе мой отец произнес речь о социалистической идеологии и о том, почему для образовательного учреждения неприемлемо навязывать такую повестку. Должен сказать, к стыду своему, я с тревогой ожидал этого события еще до того, как все произошло, – не только из-за темы выступления отца, но и из-за его недостаточно хорошего иврита и сефардского акцента.

Выборы в Израиле не сулили каких-то послаблений для таких предпринимателей, как мой отец. На первых выборах, состоявшихся в 1949 году, отец активно поддерживал небольшую партию сефардов, которая получила четыре места из 120 в кнессете – израильском парламенте. Один из представителей этой партии стал министром внутренних дел – «символическим министром-сефардом», как сказал мой отец. Во время вторых выборов, в 1951-м, отец поддерживал «Общих сионистов», партию частных предпринимателей, надеясь, что они добьются большего и принесут облегчение бизнес-сообществу. «Общие сионисты» действительно добились большего и получили 20 мест в парламенте, но этого было мало, чтобы сбросить «большевиков из МАПАЙ».

Все больше отчаиваясь, мой отец поехал в Италию – в Милан, чтобы попытаться организовать новое дело. Он разработал планы по созданию в Израиле завода по производству гвоздей и шурупов и, насколько я помню, отослал эти планы на одобрение правительству, а не вернулся домой, чтобы представить их лично. В первые годы независимости эмиграция из Израиля не поощрялась, и это была не просто риторика правительства, а практические меры – например, было очень трудно получить выездную визу. Опасения отца были оправданны: когда профсоюзы узнали о его замыслах, они потребовали 51-процентную долю в новом предприятии, а для отца это было неприемлемо. Для моих родителей настало время принимать трудные решения.

Мама на три месяца отправилась к отцу в Италию; британская подданная, она не испытывала с визой никаких проблем. Так как я был в некотором роде неуправляемым – был груб с братом и сестрой и, как правило, не слушался, когда взрослые старались подавить меня своим авторитетом, – меня оставили с семьей двух учителей из моей школы. С моими более послушными братом и сестрой остался старший кузен.

За те три месяца, что я жил с учителями, я угомонился, начал делать домашнюю работу и неожиданно стал получать хорошие оценки. Когда назначенный трехдневный поход отменили и несколько моих одноклассников решили сесть на поезд и сбежать в Тель-Авив на три дня, я, как ни странно, проявил зрелость и беспокойство о семье, с которой жил, и решил не присоединяться к друзьям в этом приключении.

В начале 1953 года родители приняли решение уехать из Израиля и пустить корни в другом месте. Мама сообщила нам эту новость сразу после возвращения из Милана. Эмиграция из Израиля в 1953 году была серьезным делом. Евреев, которые уезжали, называли yordim – «диссиденты». Это унизительное прозвище было больно слышать. Эмиграция рассматривалась властями как своего рода национальное оскорбление. Билеты на корабль или на самолет нужно было оплачивать из денег, присланных из-за рубежа. Мои учителя из школы «Реали», узнав о нашем отъезде, пригласили маму вместе со мной в школу. Они признали, что в классе я был смутьяном, но сказали, что будут рады принять меня обратно, если я вернусь. Казалось, будто Израиль стремится удержать даже своих неудачников.

Известие о том, что наша семья покидает Израиль, было для меня очень тяжким. Я прочно здесь закрепился и был счастлив. К тому же я жил в просторном доме – а это было доступно в Израиле не всем – и наслаждался комфортом. Но у меня, пятнадцатилетнего подростка, был небольшой выбор. Оглядываясь назад, я могу оценить реальность, о которой не особенно задумывался в то время: какую жгучую боль вызвало это решение у моих родителей. Моему отцу было сорок пять, матери – тридцать восемь. Они были совсем еще нестарыми, но все же переезжать в другую страну в этом возрасте было несладко. Мама начала распродавать имущество. Она оставила рояль «Бехштейн» и часть мебели, отдав их на хранение до тех пор, пока мы окончательно не определимся с местом жительства, – но продала «студебекер». Семейный бизнес был закрыт.

Что касается финансов, то наше положение оказалось более шатким, чем мы ожидали. Отец потратил большую часть своих сбережений, когда его дела пошли плохо, однако он рассчитывал на один резерв. Во время Второй мировой войны, когда мои дяди отправляли товары в Палестину, часть товаров шла в Бейрут, где мой отец основал компанию на пару с кузеном. Отец предполагал, что в Бейруте скопилась значительная часть прибыли, и рассчитывал на эти деньги, пока тратились средства в Израиле. В течение нескольких лет контактов с офисом в Бейруте не было из-за закрытия границы между Израилем и Ливаном с момента объявления независимости. Отец подумывал о том, чтобы в Бейрут для улаживания дел отправилась моя мама с ее британским подданством, но отбросил эту идею – в те времена подобная поездка была для мамы слишком опасной, учитывая ее проживание в Израиле. Уже распрощавшись с Израилем, отец сумел попасть в Бейрут и обнаружил, что кузен истратил все деньги. Резервный фонд отца исчез.

Помимо денежных проблем, был еще один сложный вопрос: куда ехать? Большая часть родственников отца уехала из-за негостеприимной обстановки, сложившейся в Сирии и Ливане, и временно жила в Милане. Они рассматривали различные варианты и остановились на Бразилии. Дело в том, что одного из членов семьи отправили в Южную Америку и он вернулся с лицензией на строительство целлюлозно-бумажного комбината. Поэтому Бразилия оказалась подходящей страной, и многие родственники, объединив ресурсы, отправились в Южное полушарие. Семьи быстро разрастались и процветали, занимаясь производством и банковской деятельностью. В наши дни в Сан-Паулу существует огромный клан Сафди.

Маме подобный план совсем не нравился. Она хотела поехать только в англоязычную демократическую страну. В моей памяти до сих пор живы эти слова девушки из Манчестера: «англоязычная демократическая страна». И поэтому нашим пунктом назначения стала Канада. У моего отца было несколько знакомых в Монреале, в том числе и старший брат, который помог с визой. Младший брат отца, Заки, одолжил ему $20 000 для начала нового дела. Для оформления въездных виз требовалось время, кроме того, мы должны были пройти медицинское обследование и получить свидетельства, и на время оформления документов нам нужно было где-то остановиться. Естественно, мои родители предпочли присоединиться к родственникам в Милане.

В аэропорту Лод, 1953 г. Через несколько минут мы покинем Израиль и в конечном счете направимся в Канаду

В феврале 1953 года мы сели на рейс до Рима в аэропорту Лод (ныне международный аэропорт имени Бен-Гуриона; так случилось, что я заканчивал дизайн большей части этого аэропорта). Это было мое первое путешествие на самолете. Стюарды были одеты настолько элегантно, что израильскому мальчику это казалось недостижимым; нашей одеждой почти на все случаи жизни были рубашки и брюки цвета хаки. (Серые брюки считались буржуазными.) Меня поразило, что в самолете подают еду. Двумя годами ранее мой отец оказался на рейсе El Al из Лода в Париж, который разбился при взлете. Самолет взлетал во время снежной бури, и крылья не очистили ото льда как следует. Чудесным образом все выжили. Конечно, во время взлета меня не оставляли мысли об этом происшествии. Но когда мы оказались в воздухе, я быстро приспособился, как будто летал уже много лет.

В Риме нас встречал отец. Было непривычно видеть его после года разлуки, и я уверен, что он испытывал такое же удивление при виде нас. Дети быстро растут и меняются. Помню, в аэропорту я пошел перекусить и впервые попробовал кока-колу. Я все еще могу почувствовать тот вкус на губах. В тот вечер я ел пасту и бифштекс с кровью. В последующие дни мы побывали на Вилле Адриана, в Колизее, Пантеоне, Термах Каракаллы. Мне понравились римские сосны – зонтичные сосны, которые, казалось, обозначали линию горизонта, куда ни глянь, – и итальянский пейзаж в целом. Затем мы поехали на север, в Милан, где оставались месяц. Мы ездили на экскурсии на озеро Комо и в Стрезу, на Лаго-Маджоре, где дворцы на островах поднимаются из воды. Однажды вечером мы с братом поднялись на крышу миланского Дуомо. Я оказался под чарами орнаментальной готики, ее чистой архитектуры – наконец для меня это стало словом, с которым я начал считаться. Теперь я понимаю стратегию своих родителей: чтобы смягчить удар из-за необходимости оставить наш дом в Израиле, нам, детям, подарили три месяца чуда в Европе. Эта стратегия даст эффект на всю жизнь.

За два месяца путешествия мы также побывали в Париже и Лондоне. Впечатление было сильным. Архитектура, музеи, ландшафты и кухня – все это оказалось совершенно новым для пятнадцатилетнего юноши, который никогда не покидал пределы небольшого участка в Восточном Средиземноморье. Лувр, Версаль, Нотр-Дам, огромные парки Лондона, собор Святого Петра, Вестминстерское аббатство. Конечно, пунктом обязательной программы было посещение Музея восковых фигур мадам Тюссо – высокая культура была не единственным источником, к которому я приникал. Я впитывал все, радовался и лишь позже осознал, насколько изменил меня этот опыт.

Воспоминания о первом посещении крыши кафедрального собора в Милане остаются незабываемыми

Период взросления в Израиле в первые годы становления государства оставил во мне неизгладимый след. Но я осознаю, насколько замкнутой была среда. До пятнадцати лет я встречал не так много иностранцев, не пробовал незнакомую еду. Наш рацион состоял из традиционной кухни Алеппо – фаршированных баклажанов, жареной курицы и, конечно, хумуса (пюре из нута) и оливок. Лобстеры? Устрицы? Я даже не мог представить, что это можно есть. Я практически ничего не знал о мире, за исключением маленького мирка, который я ошибочно принимал за целую вселенную. Это было до эпохи телевидения и даже до магазинов со стеклянными витринами. А потом, совершенно неожиданно, меня бросили с головой в новую среду, точнее, во множество новых сред. Каждый день приносил открытие. К тому моменту, когда я попал в Монреаль после трех месяцев пребывания в Европе, я стал другим человеком.

Мы приехали в Монреаль в конце марта 1953 года, и нас встретила серость затяжной зимы и ранняя темнота. Нас окружали здания из мрачного кирпича, а не из сияющего известняка с белоснежной штукатуркой, к которым я привык. На земле еще лежал снег, но становилось все теплее, так что он потихоньку таял, и все собачьи кучки, скопившиеся за три месяца, смешивались с грязью и мусором, и улицы превращались в скользкое месиво. Несколько дней мы прожили в Queens Hotel на Пил-стрит, прежде чем смогли переехать в квартиру на Шербрук-стрит в Уэстмаунте, англоязычном районе города, говорящего на двух языках. Да, через несколько месяцев улицы станут зелеными, воздух – теплым, а небо – цветным. Но в тот момент я находился в состоянии абсолютного шока.

С. 54: Рисунок «системы домов» из моей дипломной работы по архитектуре «Оболочка для жизни в городе» (A Case for City Living), 1961 г.

Именно в Монреале я решил стать архитектором. Город сформировал меня и в других важных аспектах, открыв ряд новых дверей, даже когда другие навсегда закрылись. Если бы моя семья не вырвала себя с корнями из привычного окружения, я вполне мог бы пойти по другому пути в жизни. Но Монреаль стал моим домом, и люди, с которыми я там встретился, повлияли на мой выбор.

Вскоре после нашего приезда в Монреаль я поступил в девятый класс средней школы Уэстмаунта. Администрация школы решила, что имя Моше слишком сложное и необычное и Моррис будет звучать лучше, и записала меня в своих документах «Моррис Сафди». Был уже апрель, и до конца учебного года осталось немного. Мы поняли, что мой английский слаб: я мог говорить по-английски – в конце концов, моя мама была британкой, – но письменный английский оставлял желать лучшего. Мой отказ делать домашнюю работу в Израиле обернулся против меня. Чтобы исправить ситуацию, родители отправили меня в летнюю школу в Лаврентийских горах, к северу от Монреаля. Школа состояла из трех или четырех хижин у реки, и в ней насчитывалось около десятка учеников.

Хотя школа располагалась в глуши, были здесь и положительные моменты. Например, одной из учениц была Николь, девочка моего возраста, при виде которой мое сердце трепетало от радости. В школе также был граммофон и хорошая коллекция классической музыки. До этого я редко слушал музыку: дома в Израиле у нас не было граммофона, да и радио включали не слишком часто. Здесь, среди деревьев у реки, я открыл для себя классическую музыку. Я начал с Римского-Корсакова, Чайковского и опер «Мадам Баттерфляй» и «Богема». Всего за два месяца, проведенных здесь, я превратился в меломана.

Когда осенью я вернулся в школу в Уэстмаунте, картина изменилась. Мой письменный английский стал гораздо лучше. Я мог писать слева направо почти так же легко, как писал на иврите справа налево. Мистер Бернард, мой учитель английского, познакомил меня с «Юлием Цезарем» и Книгой Иова – это была моя первая встреча с Шекспиром и Библией короля Якова. Конечно, я изучал Библию в Израиле и наизусть знал отрывки на иврите. Но меня никогда особенно не привлекало Писание, и я терпеть не мог манеру его преподавания, которая часто была неуклюжей. Теперь же, читая английскую версию Библии вместе с мистером Бернардом, я открыл чистую красоту Книги Иова во всей ее сложности с точки зрения морали и философии. Меня заинтересовала Библия в целом и эволюция иудаизма. Я стал все больше интересоваться самим английским языком и полюбил его. Увлекшись языком, я начал получать хорошие оценки и поразил всех. Средняя школа Уэстмаунта была особенным местом. За четыре года до меня ее окончил Леонард Коэн. Вице-президент США Камала Харрис, которая жила в Монреале, когда ее мать занималась исследовательской и преподавательской работой в Университете Мак-Гилла, стала выпускницей Уэстмаунта через 26 лет после меня.

Там же, в средней школе Уэстмаунта, я впервые встретил евреев, которые не были израильтянами. Ученики еврейского происхождения составляли примерно 25 % от всех учащихся школы, но эти канадские евреи были совершенно не похожи на тех евреев, которых я знал. Я был гордым израильтянином, который принимал как должное свою национальную идентичность и принадлежность к еврейскому народу. Еврейская идентичность была фактом, а не проблемой или чем-то таким, над чем надо работать. Иврит для меня был родным языком и говорить на нем было делом естественным.

Других учеников-евреев в Уэстмаунте волновали те же вопросы, что и всех остальных евреев Северной Америки: принадлежность к меньшинству, антисемитизм, необходимость отмечать праздники и соблюдать обычаи, которых ни у кого больше нет. Идентичность этих евреев была сложной и широко варьировалась. Некоторые выросли в ортодоксальных семьях, ревностно чтущих традиции. Меньшинство, посещавшее еврейские школы, могло говорить на иврите. Многие ничего не знали о еврейском наследии вообще. Они могли чувствовать сильную связь с еврейской общиной, но при этом постоянно осознавали свою принадлежность к меньшинству. В иврите есть слово «галут», означающее «изгнание», и мои одноклассники-евреи, будучи частью диаспоры, вызывали в памяти именно это слово. Я не мог по-настоящему считать себя одним из них. С некоторыми я дружил, но не общался с ними как с группой.

Я начал искать израильтян моего возраста, которые находились в Монреале в то время. Нашел шестерых, все они учились в разных школах. Я опять вернул свое имя – Моше, отрастил усы, что выглядело очень странно в канадской средней школе в 1950-х годах, но не было необычным в Израиле. В то же время я активно переписывался со своими друзьями в Хайфе и клялся, что, как только окончу среднюю школу, вернусь и вместе с ними пойду в армию. Этот план стал причиной ужасных ссор с родителями, особенно с отцом. Он неустанно работал, чтобы начать новую жизнь, а я все болтал о возврате к старой.

В нашей группе была девушка по имени Нина Нусинович – израильтянка, хотя она родилась не в Израиле. Нина выжила во времена Холокоста в Польше и приехала в Израиль в 1946 году, когда ей было девять. Нина не попала в нацистский концлагерь: в годы войны она скрывалась в польских лесах и на фермах, пережив ужасные испытания. Родители Нины оказались разделены во время войны, и после воссоединения и переезда в Израиль они развелись. Мать Нины по-прежнему жила в Израиле, а отец переехал в Канаду, снова женился и у него родился ребенок. Со временем отец пригласил Нину к себе. Нина была на год старше меня – ей было семнадцать – и оканчивала среднюю школу. Когда мы познакомились, Нина жила (несчастливо) со своими тетей и дядей – воссоединение с отцом и его новой семьей оказалось слишком трудным и привело к ссорам.

Нина была голубоглазой блондинкой – такая внешность в Польше во время войны не казалась характерной для евреев и, возможно, помогла ей выжить. У нее была обаятельная улыбка. Мы стали очень близки, но моих родителей эти отношения не радовали. Нина была из неполной семьи и не принадлежала к сефардам – «нашему народу». Мои родители представляли и желали для меня совершенно другого.

Между тем в средней школе, чтобы помочь семье, каждое лето я работал полный рабочий день, а во время учебного года – неполный: сначала в магазине фототоваров, а потом в хозяйственном магазине. Мой отец создавал предприятие, и в семье не было свободных денег. Каждое утро отец уходил в офис, моя мама, которая умела печатать и свободно владела английским, присоединялась к нему и выполняла секретарскую работу. (Когда я стал учиться в университете, мама и мне помогала печатать курсовые.)

Помню, каким событием стала покупка родителями велосипедов для меня и моих брата и сестры.

Ближе к окончанию школы я, естественно, стал задумываться о том, чем буду заниматься в жизни. Всем в нашем классе раздали тесты на профориентацию. Результаты моего теста показали, что, благодаря способностям к искусству и к математике, в качестве сферы деятельности мне стоит рассмотреть архитектуру. Идея показалась интригующей. Я никогда не встречался с архитекторами и не был в архитектурном бюро, но вообще я уже очень давно рисовал на досуге (в основном эскизы машин). И я так и не забыл, какой восторг испытывал во время посещения архитектурных памятников Европы. Наверное, что-то назревало внутри меня. Путь, о котором я никогда не задумывался, неожиданно стал казаться мне единственно возможным.

Я объявил родителям, что поступаю на архитектурный факультет. Мой отец настаивал, чтобы я вместе с ним занялся семейным бизнесом – такова была старая сефардская традиция в отношении старшего сына. Я отказался. Чтобы найти выход из тупика, отец отправил ко мне посредника – человека, с которым он работал и который мог говорить без эмоций и привести убедительные доводы в пользу занятий бизнесом. Я выслушал и сказал посреднику, что по-прежнему стою на своем. Поэтому мы заключили сделку: я, в меру своих сил, буду работать у отца каждое лето, стараясь впитать побольше знаний и опыта, чтобы сделать осознанный выбор в будущем. Тем временем я буду учиться на архитектурном.

Единственным местом, которое я рассматривал, был англоязычный Университет Мак-Гилла. До эпохи поездок в колледж было еще далеко. В Монреале никто даже не думал о Гарварде или Йеле. В Университет Мак-Гилла можно было поступить, имея хорошие оценки, а мое отношение к учебе изменилось к лучшему. И я поступил в Университет Мак-Гилла.

В целом архитектурное образование представляло собой основную программу высшего образования, по окончании которой выпускник получал квалификацию и степень бакалавра архитектуры. На некоторых факультетах архитектуры обучение длилось пять лет, в Университете Мак-Гилла была шестилетняя образовательная программа, а после окончания университета выпускник работал три года в профессиональном бюро и становился лицензированным архитектором. Те, кто был заинтересован в дальнейшем обучении, могли получить степень магистра, но в то время для практической деятельности в этом не было необходимости. Со временем в США, а теперь и в Канаде, система изменилась. Сейчас чаще всего выпускник получает традиционную степень бакалавра – в области естественных наук, психологии, экономики, истории, философии, да чего угодно, – а потом поступает в магистратуру для получения степени магистра архитектуры.

В Университете Мак-Гилла, куда я поступил в семнадцатилетнем возрасте в 1955 году, на первом курсе факультета архитектуры программа включала преимущественно общеобразовательные предметы – английский, математику, физику и другие курсы по выбору. Архитектурный факультет в Университете Мак-Гилла был частью инженерного отделения, и это оказывало значительное влияние: архитектура рассматривалась с точки зрения строительства, а строительство требовало технических знаний во многих областях. Атмосфера в Университете Мак-Гилла очень отличалась от, скажем, Пенсильванского университета и других вузов, где архитектуру изучали на факультете изящных искусств.

Архитектурная школа Университета Мак-Гилла уже претерпела изменения: вместо погружения в традиции Парижской школы изящных искусств в ней стали ориентироваться на современную архитектуру и современные методы преподавания. Это произошло как раз перед началом Второй мировой войны, когда руководителем стал Джон Бланд. На многие элементы обучения явно повлиял Баухаус. К тому же в это послевоенное время женщинам наконец разрешили поступать и преподавать на этом факультете.

Глядя с высоты прожитых лет, я понимаю, что начал свой путь в архитектуре в удачный момент. К тому времени, когда я выбрал эту профессию (конец 1950-х), уже на протяжении двух поколений ее интеллектуальную и философскую основу составляло четкое понимание социальной ответственности. До появления современного движения[4] архитектура была элитарным занятием. Архитекторы работали исключительно для клиентов, у которых имелись деньги, и строили просторные виллы, дворцы, церкви, музеи. Современное движение, пионерами которого стали такие мечтатели, как Фрэнк Ллойд Райт и Ле Корбюзье, школа Баухаус и Амстердамская школа, открыло совершенно новую перспективу: его представители настаивали на том, что архитектура должна быть полезна каждому. Необходимо обеспечивать жильем широкие массы людей, а не только богатых, и рассматривать города как целостную среду, а не просто как место для нескольких грандиозных общественных зданий. Архитектура должна затрагивать инфраструктуру – такие вещи, как транспорт, оказание коммунальных и других услуг, – все, что охватывает и способствует совершенствованию общества в целом. Эти идеи были созвучны тем ценностям, которые я впитал в юности в Израиле.

Джон Бланд был элегантным человеком, который подарил миру элегантные здания. В мою бытность студентом он спроектировал здание мэрии Оттавы – модернистское здание, в котором отчетливо видно влияние Людвига Миса ван дер Роэ. Деловым партнером Джона Бланда был Шарль Трюдо, брат Пьера Трюдо, будущего премьер-министра Канады. Канадцы французского происхождения еще не были доминирующей силой в Монреале, хотя они составляли численное большинство среди населения города и провинции Квебек. Верхушка общества и бизнеса, в том числе и в области архитектуры, по-прежнему состояла из «белой кости» (англосаксов). В деловых кругах доминировали банки и корпорации, такие как Alcan и Air Canada, восходящие корнями к англоязычной части Канады.

Каждый архитектор моего поколения пережил то, что я называю «моментом Айн Рэнд»: архитектора воспринимали как самоуверенного всемогущего создателя, с особым пониманием Истины. Я прочел роман Рэнд «Источник» (1943) на ранних порах учебы в Университете Мак-Гилла и, помню, с большим волнением. Если вкратце, главный герой книги Говард Рорк – рэндовский архитектор-ницшеанец – стал моим идолом. Гэри Купер, сыгравший роль Рорка в фильме, только усилил мой энтузиазм, хотя я не мог представить себя Гэри Купером. Энтузиазм продлился недолго, по крайней мере в моем случае. Я понял, что Рорк был помешанным на себе нарциссом, не имеющим никаких благородных побуждений. Моим идеалом архитектора стала полная противоположность Рорка. Архитектура – это миссия, и у архитектора есть ответственность перед клиентами и перед обществом, которая выходит за рамки собственной персоны.

Как не быть архитектором: обложка романа Айн Рэнд «Источник», по которому в 1949 г. был снят фильм с Гэри Купером в главной роли

Многие считали, что прототипом Рорка послужил Фрэнк Ллойд Райт, и в словах и поведении Райта действительно наблюдались некоторые черты, свойственные Рорку. Когда в 1920-х годах в зале суда Райта попросили указать его профессию, он назвал себя величайшим архитектором в мире. Когда потом его упрекнули в нескромности, он заметил, что отвечал под присягой. Вместе с тем я стал понимать, что Райт был великим архитектором, чьи работы обладали истинной скромностью. Он заботился о жизни тех, для кого строил.

Летом после первого курса – я все еще работал на отца – мы с однокурсниками ходили на занятия архитектурным рисунком и провели три или четыре недели, делая зарисовки в городах и деревнях за пределами Монреаля. Поскольку архитектура была частью инженерного образования, мы также посещали занятия по геодезической съемке, где учились проводить измерения с помощью инструментов и составлять карту местности. Однажды летом я даже работал землемером. Изучение геодезии подчеркивало, насколько важен рельеф местности – скрытые уклоны, дренажная система, общий характер участка. Я также обнаружил, что, имея под рукой ручку или карандаш, я могу мысленно воспроизвести образ в трех измерениях и передать это в наброске. Со временем – понадобились десятилетия – я обрел способность воссоздавать образ в трех измерениях даже без ручки или карандаша и без набросков. В сериале «Ход королевы» юная шахматистка, лежа в постели, может представить в трех измерениях движущиеся фигуры на шахматной доске так, будто доска вверх ногами находится над ее головой. Я был поражен тем, насколько это знакомый образ.

На втором курсе университета занятий архитектурой стало больше, и меня это увлекло. У нас началась практика в первой собственной проектной мастерской: мы работали с преподавателем факультета почти как подмастерья, но разрабатывали настоящие проекты. Мы все начали с проектирования маленького дома. Не буду притворяться, будто моя первая попытка представляла собой нечто особенное. Это был дом на сваях, стоявший на склоне, с наклонной крышей и с большими окнами, открывающимися на юг. Он был очень простым. Вместе с проектированием мы создавали элементы дома с использованием настоящих материалов. Эта строительная лаборатория была ключевым элементом. Работая в ней, мы думали над тем, как построить здание, даже когда просто представляли его.

В современном архитектурном образовании – и даже временами на практике – наблюдается склонность рисовать что-нибудь так, словно это не надо будет строить, как будто гравитация не действует, а под рукой имеются волшебные материалы. Один из моих университетских преподавателей, легендарный профессор Стюарт Уилсон, боролся с такой тенденцией. Он говорил: «Мы сделаем модель. Используем деревянные плашки и нарисуем, как мы собираемся соединить эти настоящие плашки». Мы сооружали настоящий угол здания почти в натуральную величину из дерева, гвоздей и болтов. Представление о том, что архитектура должна быть построена, а не просто нарисована, стало основным в моем понимании. Архитектура – это строительное искусство. Это язык настоящих материалов, а не абстрактные словесные концепции или визуальные образы, которые нельзя воплотить в реальность.

А строительство – дело непростое, даже когда речь идет о самых базовых элементах. Лестницы знакомы всем, но создание лестницы, подходящей для определенной цели, может оказаться удивительно сложным. Измените высоту подступенка (высоту ступени), или ширину проступи (ширину ступени), или соотношение между этими параметрами – изменится вся эргономика подъема и спуска. Все мы когда-нибудь оказывались на лестнице (внутренней или наружной), где ширина ступени слишком велика для одного шага и недостаточна для двух шагов.

На втором году обучения я посещал курс механики грунтов и узнал, как проектировать фундамент. Профессор Реймонд Юн, канадец китайского происхождения, страстно увлеченный характеристиками грунта под нашими ногами, задал нам задачу по построению десятиэтажного здания на грунте определенного типа с известным коэффициентом упругости. Он говорил: «Вот участок, где вы должны строить на мелкоземе, а под ним находится слой глины. Получится у вас или нет?» В то время в Монреале было одно здание, которое начало крениться из-за ошибок в проекте фундамента, и его пришлось снести. Это послужило предупреждением. Курс, который читал Юн, был основополагающим в буквальном смысле, поскольку вопросы, которые в нем освещались, очень важны. Здания стоят на грунте, а грунты ведут себя по-разному. Глина отличается от песка. Галечник не похож на основную породу. Я научился рассматривать архитектуру и геологическую структуру как единое целое.

На третьем курсе у нас начались более сложные работы в проектных мастерских. Одной из них руководил Стюарт Уилсон, увлеченный дизайнер, которого я хорошо знал. Он также служил примером невероятно одаренного архитектора, у которого отсутствовала коммерческая жилка для того, чтобы управлять собственным бизнесом. Особым талантом Уилсона было преподавание, и он был глубоко предан своему делу и отдавал ему все силы. Особенно подробно он разъяснял, какие невероятные сложности связаны с любым строительным проектом – все эти бесчисленные переменные, которые перекрывают друг друга. На самом деле при проектировании здания может возникнуть любой вопрос или проблема, связанные как с разными сферами теоретических знаний (естественные, социальные и гуманитарные науки), так и с жизненной практикой.

В то время как учебная программа по архитектуре в основном сосредоточена на курсах, дающих базовые знания (как строить здание, как обеспечить его безопасность), занятия в мастерской, на которых под руководством преподавателя разбираются конкретные примеры, рождают интеллектуальный синтез: студент решает задачи с использованием концепций, знакомых прежде лишь в виде абстракций. Рассмотрим, например, вопрос о пропорциях и связанной проблеме композиции. Пропорции управляют почти каждым шагом процесса проектирования. Пропорции фасада. Пропорции комнаты. Соотношение ширины к длине и высоте. Комната, которая кажется слишком маленькой из-за слишком высокого потолка, выглядела бы именно такой, какой нужно, если бы потолок был ниже. Пропорции на протяжении всей истории были предметом жарких споров и серьезного изучения. Архитекторы Античности (Древней Греции и Древнего Рима) и эпохи Возрождения были одержимы золотым сечением. В прямоугольнике, соотношение сторон которого дает золотое сечение – как, например, фасад Парфенона – можно удалить квадрат, и стороны оставшегося прямоугольника тоже будут соотноситься в золотом сечении. Идеалом Ле Корбюзье был его «модулор», основу которого составляла высота фигуры человека с поднятой рукой. Манипулируя пропорциями, можно заставить большое здание казаться меньше – сгруппировав несколько этажей так, что снаружи они воспринимаются как один. Или заставить здание казаться вообще безразмерным, будто оно сливается с небом. Именно с пропорциями и формой Пьяцца-дель-Кампидольо в Риме, созданной Микеланджело – на самом деле она представляет собой не квадрат, а трапецию, и ее поверхность не горизонтальна, а незаметно поднимается к центру, – связан тот факт, что площадь кажется одновременно грандиозной и камерной.

Проектирование в мастерской раскрывает студенту все аспекты архитектуры, от объективных и практических до интуитивных и субъективных.

Один из предметов на третьем курсе университета вел выпускник Баухауса художник Гордон Уэббер, и сами занятия были построены на основе знаменитого курса, который читал в Баухаусе Ласло Мохой-Надь, а потом его жена Сибил. Гордон Уэббер в детстве серьезно пострадал в автомобильной аварии, и в результате его физическое развитие было затруднено. Уэббер обладал обостренным чутьем в отношении удобства, того, как окружение влияет на самочувствие и благополучие, он умел постигать красоту посредством органов чувств и понимал, как они взаимодействуют. Уэббер преподавал дизайн, и на его занятиях мы создавали ряды моделей различных форм, которые были облицованы материалами с разной текстурой, от зеркал до образцов меха. Это позволяло исследовать особенности дизайна, которые воспринимаются органами чувств.

Питер Коллинз, британский ученый, преподавал историю архитектуры. Он был нашим проводником от Античности (Древней Греции и Рима), через романский стиль, готику, Возрождение, Браманте, Альберти и Палладио, до современности. Коллинз был специалистом по Огюсту Перре – представителю первых французских модернистов эпохи до Ле Корбюзье – и написал его биографию. Перре был пионером в использовании железобетона и сборных элементов, и через несколько лет у меня появились причины снова вспомнить о нем. Меня особенно увлекало наблюдение Перре о том, что один из признаков хорошего здания – если оно хорошо выглядит в разрушенном состоянии. Коллинз учил нас, что архитектура – это рациональный процесс. Хотя интуиция и страсть играют большую роль, есть и логическая последовательность: структура, представление структуры и материальное воплощение структуры. Коллинз цитировал и развивал мысли классиков, таких как Витрувий – римский архитектор-историк, по мнению которого архитектура должна ориентироваться на пользу, прочность и красоту. «Польза» означает полезность здания, соответствие его назначению. «Прочность» означает устойчивость конструкции, а «красота» – приятный внешний вид и удовольствие, доставляемое архитектурой. К тому же, как считал Коллинз, архитектуру нужно продумывать. Это не просто вопрос «ощущений». Ощущения не являются предметом для размышлений.

Знаменитый «модулор» Ле Корбюзье, попытка соотнести архитектурные пропорции с пропорциями тела человека

Питер Коллинз не только заставил меня думать, но и развивал мою способность к исследованию предмета. Помню, как писал курсовую работу о том влиянии, которое оказывают на профессию журналы, подобные Progressive Architecture, на примере их материалов, опубликованных в 1930-х и 1940-х годах. Это был период, когда Фрэнк Ллойд Райт проектировал свой знаменитый «Дом над водопадом» в Пенсильвании, а журналы по-прежнему были полны классических зданий и даже не упоминали о «Доме над водопадом». Я видел в этом влияние рекламодателей и моды тех лет.

Другую курсовую я написал о неприятии обществом крупных урбанистических проектов. Главной темой стало планирование Центрального парка на Манхэттене и парка Мон-Руаяль в Монреале – оба проекта разработал Фредерик Ло Олмстед. Доклад был основан на документах из архивов Нью-Йорка и Монреаля. Оба проекта встретили яростное сопротивление. Заинтересованность землевладельцев была понятной. Некоторые задавались вопросом о самой необходимости обширных городских парков, расположенных так далеко от существовавшего тогда центра города. В то время урбанизированная часть Манхэттена заканчивалась в районе 40-й улицы, и некоторые критики утверждали, что Центральный парк находится далеко и неуместен. Действительно, долгосрочное планирование всегда встречает сопротивление, и для того, чтобы его преодолеть, нужны изобретательность и заинтересованность. Этот урок я снова и снова извлекал на протяжении всей своей карьеры. Необходимо понимать, какие силы действуют вокруг проекта. Пурист, который их просто игнорирует, не сможет осуществить ни одного из своих крупных честолюбивых замыслов.

К пятому курсу мы с однокурсниками познакомились с большим числом преподавателей факультета. Дуглас Шэдболт, канадец из Ванкувера, был вдохновляющим учителем. Еще одним приглашенным преподавателем был Артур Эриксон, выпускник Университета Мак-Гилла и ведущий канадский архитектор того времени. Он спроектировал Университет Саймона Фрейзера в Британской Колумбии и здание канадского посольства в Вашингтоне, округ Колумбия. Но мое образование не сводилось только к аудитории. В 1959 году в конце пятого курса я увидел объявление о стипендии, выделяемой Канадской ипотечной и жилищной корпорацией для зарубежной стажировки. Из каждой архитектурной школы Канады выбирали по одному студенту для летней поездки по США и Канаде в целях изучения жилищного строительства. К тому моменту я уже был близок к началу работы над дипломным проектом, которая должна была продлиться весь последний (шестой) курс. Сначала я выбрал для диплома новый проект для кнессета, парламента Израиля. Я собирался спроектировать его не как классическое здание, а как нечто более органичное в стиле Ближнего Востока. Я провел много времени, делая наброски кнессета, и задумал его как здание со множеством куполов – нечто с оттенком романтической оттоманской архитектуры, прочитанной заново, в современном ключе.

Я подал заявку на стипендию, и меня выбрали как студента – представителя Университета Мак-Гилла. Программа оказалась исключительно важным опытом. Я познакомился с новыми людьми, моими коллегами, которые получали такое же образование, как и я, но представляли разные точки зрения. Один из них, Мишель Барсело из Монреальского университета, был канадцем французского происхождения, и благодаря ему я больше узнал о быстро растущем движении, известном как сепаратизм. Активное знакомство с реалиями жилищного строительства в США и Канаде – высотной и малоэтажной, плотной и растянутой застройкой в городах и пригородах – заставило меня отказаться от темы дипломного проекта, связанной с кнессетом, и кардинально пересмотреть свои замыслы.

В программе нас было пять человек и сопровождающий преподаватель с факультета. Мы путешествовали по континенту. Посетили «Дом над водопадом». Встретились с Вильгельмом фон Мольтке, бывшим руководителем Комитета по градостроительству Филадельфии, и с Эдом (Эдмундом) Бэконом, в те времена действующим руководителем Комитета по градостроительству Филадельфии, который отвечал за реконструкцию пристани Пенна и создание парка Индепенденс-молл. Я помню, какое сильное впечатление на меня произвело построенное по проекту Луиса Кана здание лабораторий медицинских исследований Ричардса в кампусе Пенсильванского университета, который мы посетили. Но главное, в рамках этой поездки мы увидели строительство высотных зданий на всей территории США и Канады. Мы ездили по извилистым улицам с бесконечными типовыми домами, окольцовывающими каждый крупный город. Мы посетили Левиттаун и роскошные многоквартирные высотки Миса ван дер Роэ в Детройте и Чикаго. В общем, это было проведенное на месте невероятное исследование американского урбанизма и жилищного строительства середины XX века.

Так в 1949 г. выглядел знаменитый растянутый поселок Левиттаун, штат Нью-Йорк, который я увидел во время поездки благодаря полученной стипендии

Меня глубоко огорчили проекты жилых домов, которые мы видели. Это были монотонные, штампованные башни с кирпичной кладкой и маленькими окнами. Наружные подъездные дороги обнесены заборами из проволочной сетки, как будто жильцы заточены в камерах. Здания, как правило, размещались посреди моря асфальта. Осмотр таких проектов разбивал сердце. И все же я отмечал, что с точки зрения дизайна они не слишком отличались от роскошных многоквартирных высоток: такие же лифты, такие же коридоры, такая же связь (или ее отсутствие) с основанием внизу. Роскошные дома были лучше, их отделка отличалась большей фантазией, но архитектурная ДНК была та же. Помню, как гулял по спроектированному Мисом ван дер Роэ району Лафайет-парк в Детройте и увидел своими глазами, как эстетика дизайна вступает в навязанный конфликт с существующим образом жизни людей. Все здания были в стекле – и башни, и малоэтажные таунхаусы. Проходя перед таунхаусами, можно было заглянуть внутрь. Людям приходилось вешать за зеркальным стеклом портьеры с вырезанным в них окном меньшего размера. Не было ни балконов, ни террас. Никаких отдельных выходов на улицу из каждого блока. Эти дома выглядели безжалостными: «универсальный» стальной каркас и непроницаемая стеклянная оболочка. Я тогда подумал, что люди хотели бы жить по-другому.

Павильон Германии, который Мис ван дер Роэ спроектировал для Всемирной выставки 1929 года в Барселоне, – это шедевр архитектуры. Но то, как эволюционировали представления этого архитектора о многоквартирных и офисных высотных зданиях, оставляет желать лучшего. В барселонском павильоне Мис ван дер Роэ сотворил сооружение, грани и колонны которого создают своего рода открытую сеть, чудесным образом охватывающую окружающее пространство. Но когда речь зашла о жилых и офисных зданиях, он предпочел элегантные, но упрощенные контейнеры с недифференцированными плитами пола, уложенные штабелями один на другой, как будто это могло создать среду, в которой людям понравилось бы жить или работать.

Комплекс Кабрини-Грин в Чикаго – типичный образец унылых проектов муниципальных жилых домов, которые мне встретились во время поездки

Во время этой поездки меня также поразило, как много в США появилось супружеских пар, которые покупали дома в пригородах, если могли себе это позволить. Они бежали от стресса и соперничества, свойственных центрам городов, но прежде всего они хотели иметь свой дом на одну семью с садом и забором, с зоной уединения. То, чего они желали, было полной противоположностью жизни в городских высотках.

Но были и промежуточные варианты, только их нужно было поискать. Я вспоминаю, например, о таких местах, как Чатем-Виллидж по проекту Кларенса Стайна и Генри Райта в Питтсбурге. В Чатем-Виллидже таунхаусы с пешеходными дорожками и рядами парковок предлагали образ жизни более компактный, чем в любом пригороде, однако при этом сам район обладал многими чертами, желанными для жителей пригородов, – там были зеленые зоны, уединение и соблюдался баланс между личной и общественной жизнью.

К моменту возвращения в университет я уже знал, какой хочу видеть свою дипломную работу. Я хотел описать, почему жизнь в пригородах считается желанной, но чего эти районы не могут достичь и почему люди терпеть не могут многоквартирные дома, несмотря на то что с их помощью стремятся решить неизбежную проблему плотности городского населения. Обеспечить качество жизни как в пригородном доме с садом, но сделать это в высотном здании – именно такую задачу я поставил. Я стал размышлять не о конкретном проекте для конкретного места, а о «системе домов» – таком подходе к жилищному строительству, который был бы применим везде и который содержал бы определенные ключевые принципы. Эти принципы касались не только дизайна отдельных жилищных блоков, но и того, как их можно построить. Моя дипломная работа называлась «Оболочка для жизни в городе» (A Case for City Living), и одна из целей звучала так: «Каждому – собственный сад».

Казалось бы, Дуглас Шэдболт лучше всего подходил для научного руководителя дипломного проекта, поскольку он был преподавателем факультета. Однако я обратился к архитектору Сэнди ван Гинкелю, которого мне однажды посчастливилось услышать на лекции. Он был не преподавателем факультета, а только приглашенным лектором. Ван Гинкель работал с влиятельным датским архитектором Альдо ван Эйком и был участником группы, известной как «Команда 10», члены которой критиковали модернистов-догматиков, но не потому, что сами были противниками модернизма, а потому, что надеялись сделать шаг вперед в его развитии. В группу входили также Луис Кан, Джанкарло Де Карло и Джордж Кандилис, и вся ее деятельность была направлена на то, чтобы вернуть в современное движение эмоциональность местной архитектуры и традиционного урбанизма. Ван Эйка часто упоминают в связи с его поиском casbah organisée, концепции, подразумевающей оживленность касбы, или старого города, в городских зонах Ближнего Востока и Северной Африки. Эти архитекторы стремились уйти от строгого понимания безупречных башен в безупречном парке и расширить концепции развития города, чтобы в них была лучше представлена сложность настоящей жизни.

Первые наброски моих идей для дипломной работы, 1960 г.

Сэнди Ван Гинкель был личностью своеобразной – эксцентричный, мудрый, искушенный, имевший тесные связи с европейским архитектурным миром. Он был участником датского Сопротивления во время Второй мировой войны. Светлые волосы с коричневатым оттенком и усы смягчали резкие черты почти квадратной головы. Говорил он на безупречном английском с характерными для его родины приятными модуляциями. Он носил красивые шелковые галстуки, и я какое-то время в подражание ему тоже носил галстуки. Ван Гинкель любил музыку, особенно Баха, и в разговоре мог вдруг упомянуть структуру фуги в «Музыкальном приношении» Баха, связав ее с ритмическими структурами архитектуры. Мы говорили о живописи – в те времена я увлекся кубизмом и находил в его пространственных смыслах источник радости. Я обсуждал с Сэнди книги, которые читал. В то время я был увлечен книгой Бернарда Рудолфски «Архитектура без архитекторов» (Architecture without Architects), в которой исследовалась вернакулярная архитектура – та, что создается обычными людьми и встречается в итальянских горных городках и в центрах ближневосточных городов: мир базаров, внутренних двориков и соответствующих форме участка земли зданий с террасами. По мере чтения приходило осознание того, что городской пейзаж древних Афин не выглядел как коллекция Парфенонов в миниатюре. Он больше напоминал скопления домов, которые и в наши дни можно увидеть на Миконосе или Тире (Санторине).

Еще один черновой набросок, сделанный, когда тема дипломной работы «Оболочка для жизни в городе» обрела форму

Я приходил к ван Гинкелю домой каждую неделю и приносил с собой все, что сделал со дня нашей последней встречи: большие листы кальки с набросками и аккуратными заметками – дневник идей. Я по-прежнему работаю так же, используя альбомы для зарисовок в твердых обложках, но тогда мои альбомы были большими и громоздкими. Когда я выносил их на улицу, ветер заставлял их вздыматься, как паруса. Я также приносил модели к своей работе, тщательно выполненные из картона или деревянных брусков. Это было задолго до того, как благодаря 3D-печати создание моделей стало гораздо проще. Я должен был сам вырезать каждое крошечное окно макетным ножом, который иногда соскальзывал. На этих первых моделях остались полоски красного.

Набросок на обратной стороне визитной карточки, сделанный в 1962 г., – предшественник Habitat

То, что я называл в своей дипломной работе «системой домов», на самом деле представляло собой три системы – вариации на тему, но с разными способами строительства и разной плотностью.

Первая система применялась по отношению к высоким конструкциям – зданиям высотой от 20 до 40 этажей. Она состояла из каркасной структуры, в которую были встроены «блоки», представляющие жилые модули. Каждый модуль опирался на тот, что находился ниже, формируя спиральную структуру, и таким образом крыша одного модуля могла поддерживать часть сада для модуля, находящегося прямо над ним. Вторая система была похожа на первую, но применялась не к таким высоким строениям. Блоки устанавливались один на другой похожим образом, что обеспечивало для каждого верхнего модуля сад на крыше нижнего, но при этом отсутствовал несущий нагрузку каркас – модули могли поддерживать друг друга. Третья система состояла из сборных стен, которые смещались под углом 90° от этажа к этажу, оставляя пространство для открытого сада у каждого модуля; сами модули немного напоминали таунхаусы.

На факультете были несколько озадачены тем, что я делаю, и моей «системой». Все остальные разрабатывали проекты музеев, оперных театров и библиотек для своих дипломных работ, и я, конечно, понимал их стремление. Я сам потратил месяцы на проекты кнессета. Мои однокурсники создавали проекты конкретных зданий для конкретных мест. Одной из тех, кого не смутила моя необычная мечта, была Джейн Дрю, выдающийся британский архитектор, которая вместе с Ле Корбюзье разработала генплан индийского города Чандигарх. Джейн Дрю посетила Университет Мак-Гилла, и ее привели в мастерскую, чтобы показать работы шестикурсников. Она зашла посмотреть на мои модели, и я изложил ей концепцию. Ей понравилось то, что она увидела и услышала. На факультете стали обращать на мою работу более пристальное внимание. Это стало поворотным моментом. Однако в среде профессионалов «система домов» по-прежнему воспринималась тяжело. В тот год Университет Мак-Гилла номинировал мой дипломный проект на специальный приз за лучшую учебную работу – каждая канадская школа могла выдвинуть одного кандидата, – и, вероятно, он прошел незамеченным. Приз в тот год получил проект оперного театра в Торонто. Сейчас я осознаю, насколько радикальной выглядела со стороны моя дипломная работа.

За работой над дипломным проектом в двух и трех измерениях. На заднем плане – профессор Стюарт Уилсон

Я окончил Университет Мак-Гилла в 1961 году. Годы моей учебы были успешными. И изматывающими. Архитектура требует тяжелого труда и больших затрат времени, и эта интенсивность начинается во время учебы. Студенты-архитекторы работают круглыми сутками, когда готовят презентацию проекта, которая называется по-английски charrette («последний рывок для завершения проекта перед сдачей»). Это слово происходит от французского charrette («карета») и относится к временам Школы изящных искусств, когда карета приезжала поздно вечером, чтобы доставить чертежи, которые собирались представить жюри. Моменту, когда чертежи прикреплены к стене, предшествует множество бессонных ночей и дней, насыщенных кофе.

Мне также нужно было уделять внимание семье. Мы с Ниной поженились в 1959 году, когда я учился на пятом курсе, и наша дочь Тааль родилась, когда я работал над дипломом. Я был молод и не испытал того, что называют нормальной холостяцкой жизнью, – мои отношения с Ниной были первыми в моей жизни. Мы сняли квартиру рядом с университетом, и Нина устроилась на работу секретарем в «Телефонную компанию Белла». Мне нравилось быть отцом. Несмотря на погружение в работу, я всегда старался выделить время, чтобы сходить с ребенком на детскую площадку или покататься на санках зимой (а зимы были длинными). Оглядываясь назад, я с изумлением думаю, что начал растить детей, когда мне было двадцать два – вполне типично для тех времен, – а мои дети обзавелись своими, когда им было уже за тридцать.

Мы жили скромно, иногда нам помогали мои родители. На том же факультете, где и я, учились девушки Бронфман – наследницы состояния, в которое входила компания Seagram, – и, помню, мой отец однажды заметил, пока мы ехали на машине, что можно просто влюбиться в богатую женщину. Это было еще до моей женитьбы. Я весело ответил, что сам он не поддался подобным чарам.

В чем я был уверен, когда окончил университет, так это в том, что смогу реализовать себя в профессии архитектора, и это уже происходило. Я даже начал получать признание. По окончании университета меня наградили золотой медалью и другими бонусами, наряду с финансированием зарубежной поездки. Мои родители гордились мной. Отец успокоился. При помощи ван Гинкеля мою дипломную работу опубликовали в серьезном датском архитектурном журнале Forum, редактором которого был Альдо ван Эйк.

Год я работал у Сэнди ван Гинкеля в его офисе в Уэстмаунте – маленькой студии на пять человек в подвале его городского особняка. Я стремился получить опыт в настоящем строительстве, но так случилось, что большую часть этого года я провел, разрабатывая план нового города Мидоувейл за пределами Торонто, а не отдельных зданий. Работа велась так же, как над дипломом: я делал наброски и модели, а потом мы их разбирали вместе с Сэнди. Критика и предложения Сэнди дали мне инструментарий градостроителя и заставили осознать, что архитектор не может проектировать здание в вакууме, в изоляции, а подобное естественное стремление свойственно архитекторам. С тех пор я всегда осознавал, что здание является частью целого – окружающего города, района, ландшафта. Целое так же важно, как проектируемое отдельное здание. Я не получил специального образования в области градостроительного проектирования, но всегда считал тот год работы у ван Гинкеля своей аспирантурой.

Лаборатории медицинских исследований Ричардса, построенные по проекту Луиса Кана в 1960 г. в Филадельфии, штат Пенсильвания

Знакомство с Сэнди ван Гинкелем сделало мой вкус более утонченным, но это не значило, что я стал самодовольным, – все происходило естественным образом и имело отношение к вечным ценностям. Помню, как на все свои сбережения – 50 долларов – я купил ему в подарок чашу доколумбовой эпохи в знак признательности за все, чему он меня научил.

Между тем мои мысли все чаще обращались к Луису Кану – во время стипендиальной поездки мы посетили лаборатории медицинских исследований Ричардса, и я восхищался работой Кана. Я с безрассудной смелостью рассчитывал, что его офис и есть то место, где я могу получить желанный опыт строительства. Удастся ли мне добиться встречи? Жена Сэнди, Бланш Лемко ван Гинкель, была специалистом по урбанизму и профессором Пенсильванского университета и хорошо знала Кана. Она написала рекомендательное письмо.

Луис Кан, ок. 1970 г.

Из исследований и наблюдений я знал, что Кан привнес в процессы строительства душевное участие и чуткость к «языку» материала, с которым он работал. Увидев башни и расположенные друг над другом помещения в зданиях лабораторий Ричардса в кампусе Пенсильванского университета, я осознал, что здесь использовано нечто совершенно радикальное. Кан понял, что вентиляционные шахты лабораторий сами по себе могут стать архитектурным элементом – из труб, которые надо прятать, они превратились в выставленные напоказ пилоны. Он говорил о полезных и служебных пространствах. Полезные пространства – это основные помещения, используемые людьми; служебные пространства вмещали лестницы, кладовки и сложное оборудование, такое как системы отопления и охлаждения полезных пространств. Здания прошлого представляли собой уникальные строительные системы из камня, кирпича, дерева или из сочетания камня и дерева. Их суть составляли конструкция и оболочка – и только. При строительстве новых зданий идет монтаж множества систем – электропроводки, лифтов, кондиционеров. Необходимы многочисленные воздуховоды для притока и отведения воздуха. Кан был тем, кто впервые сказал, что нет необходимости прятать эти системы внутри – мы можем создать архитектуру, которая обеспечивает всем этим системам правильное выражение. Мы можем позволить им быть видимыми. Говоря словами Кана, «позвольте зданию быть таким, каким оно хочет быть». Архитектура станет от этого только богаче.

Кан сказал нечто новое и оригинальное, имевшее далеко идущие последствия. Большинство людей не осознает, как тесно связана с философией Кана практика таких последователей стиля хай-тек, как Ричард Роджерс, Ренцо Пиано и Норман Фостер. Вспомните о Центре Помпиду в Париже (Роджерс и Пиано), штаб-квартире компании Lloyd в Лондоне (Роджерс) и здании Hongkong and Shanghai Banking Corporation (HSBC) в Гонконге (Фостер). Однако влияние Кана заметно повсюду: в отремонтированных лофтах в Трайбеке, восстановленных фабриках в Питтсбурге, в моих реконструированных проектных мастерских в Сомервилле. Во всех этих примерах «мышцы и сухожилия» зданий видны и при этом прекрасны.

Луис Кан в детстве серьезно пострадал от ожогов, оставивших рубцы. Кожа на его лице была деформирована и в некоторых местах казалась оплавившейся. Это был человек невысокого роста, тучный, с копной седых волос и острым взглядом голубых глаз. Кан был впечатлительным и мог быть обаятельным (у него была целая вереница возлюбленных). Кан также был поэтом, который знал, какими словами выразить свое видение. Когда он хотел высказать свои соображения о материальности, о важном влиянии материалов на архитектуру, то рассказывал небольшую притчу о том, чем хочет быть кирпич: «Если вы думаете о Кирпиче, вы говорите ему: “Чего ты хочешь, Кирпич?” А Кирпич отвечает: “Мне нравится арка”. А если вы говорите ему: “Слушай, арки – дело дорогое, и я могу использовать над тобой бетонную перемычку. Что думаешь об этом, Кирпич?” Кирпич говорит: “Мне нравится арка”. Поймите, важно, чтобы вы уважали используемый материал… А это возможно только в том случае, если вы почитаете и превозносите кирпич, а не обманываете его».

Суть в том, что конкретные формы и методы строительства заложены в самих строительных материалах. Но эта идея не ограничивается только тем, чем хочет быть кирпич, она гораздо шире – каким хочет быть само здание.

Рекомендация Бланш Лемко ван Гинкель, судя по всему, подействовала: Кан согласился встретиться со мной. Я поехал в Филадельфию в апреле 1962 года, и Кан пригласил меня к себе в офис. Это было воскресное утро, но в помещении работали несколько человек. Кану предстояла операция по удалению катаракты, и линзы в его очках казались невероятно толстыми. Я привез с собой чертежи к дипломной работе. Мы открыли их, и Луис Кан внимательно рассматривал каждый лист, переворачивая их друг за другом. А потом он сказал: «Хорошо. Я ложусь на операцию. Вы можете приступать в сентябре». Я ликовал.

Благодаря тому что работа начиналась в сентябре, лето оставалось свободным. По окончании университета меня наградили еще одной стипендией на зарубежную поездку, и ею было необходимо воспользоваться. Мы с Ниной купили «пежо» и, оставив годовалую Тааль под присмотром моих родителей, отправились в двухмесячную поездку через север США к побережью Калифорнии, в Мехико и на полуостров Юкатан, а потом, проехав вдоль побережья Мексиканского залива и через Глубокий Юг, возвратились домой в Монреаль. Поездка на 403-й модели «пежо» 1959 года выпуска, конечно, была ошибкой. Машина часто ломалась, а детали к ней в США были редкостью. У американцев даже не было метрических инструментов. На обратном пути мы повстречались с членом ку-клукс-клана, который владел автозаправочной станцией в Алабаме, где нашу машину починили после самой серьезной поломки. Этот человек не любил евреев, но ему нравились израильтяне: он думал, что израильтяне – это нечто другое.

Фрагмент настольного календаря Кана, апрель 1962 г., с отметкой о нашей встрече – случайная находка в архивах Луиса Кана

Мы с Ниной приехали в Филадельфию в сентябре. Когда я начал работать в бюро Кана, мне было двадцать три года, я был самым молодым сотрудником и единственным, кто не учился у Кана и не знал его много лет. Я с головой погрузился в работу – ее было очень много. Кан в то время разрабатывал проект синагоги Микве-Исраэль в Филадельфии, который так и не был реализован. Он получил заказ в Индии на создание проекта Индийского института управления в Ахмадабаде – это здание будет построено. Луис Кан был также глубоко вовлечен в разработку проекта Института биологических исследований имени Дж. Солка в Ла-Хойе, штат Калифорния, которому предстояло стать одним из его знаковых достижений.

У Кана работало двадцать пять человек, из которых двое стали моими близкими друзьями. Одной из них была Анна Тинг, возлюбленная Кана и мать его дочери Алекс. Анна Тинг – сама великолепный архитектор, и благодаря ей Кан был вовлечен в ряд проектов, в которых исследовалась геометрия платоновых тел и пространственных конструкций. Другим моим другом стал Дэвид Райнхарт – выпускник Пенсильванского университета, на несколько лет старше меня, одаренный дизайнер, обладавший прирожденной способностью к созданию великолепных набросков.

Случилось так, что на меня возложили большую ответственность. Я начал работать над проектом музея Калифорнийского университета в Беркли, чтобы представить его на конкурс, в котором участвовали Кан и Анна Тинг. Потом Кан привлек меня к работе над синагогой. Возможно, на его решение повлияло то, что я был израильтянином. Меня пригласили участвовать во встречах с клиентом и тесно сотрудничать с Аланом Леви, менеджером этого проекта. Это был невероятный опыт. В таком маленьком бюро удавалось впитывать все. Я мог общаться с инженерами и обсуждать детали строительства с гораздо более опытными архитекторами. Я научился делать более точные и изящные рисунки. В архитектуре требуется точность – необходимо гарантировать, что чертежи, рисунки, цифры и обозначения совершенно понятны, и при этом презентации выглядят привлекательно для клиентов. И это одна из причин, почему так сложилось исторически, что у архитекторов изящный почерк. Переживет ли эта традиция эпоху компьютеров – никто не знает.

Луис Кан. Набросок синагоги Микве-Исраэль, строительство которой планировалось в Филадельфии, 1963 г.

Во время работы с Каном даже маленькие детали оказывались более значительными, чем выглядели на первый взгляд. Я наблюдал, как Луис Кан пользуется углем для зарисовок, по сути, как инструментом для размышлений. Его пальцы были продолжением его мозга. Удивительное свойство угля заключается в том, что можно нарисовать план или участок, поразмыслить над ним и, если что-то не нравится, просто стереть это и пробовать снова. Рисуешь окружность, и, если она получилась не идеальной, ты проводишь по ней рукой и рисуешь эллипс. Уголь податлив. Боюсь, что молодые современные архитекторы в эпоху компьютеров утрачивают подобную гибкость мышления – органическую связь глаза, руки и мозга, которая порождает особую форму творчества. Компьютеры производят удивительные образы и дают возможность для бесконечного экспериментирования. Они необходимы. Но можно стать заложником компьютера и влюбиться в проект, потому что компьютер роскошно его представляет. На компьютере небрежные формы, заметки и пятна со страницы альбома для зарисовок превращаются в образ, который мог бы появиться из студии Джорджа Лукаса Industrial Light & Magic.

В бюро Кана, еще до появления компьютеров, мы иногда восхищенно шутили над Ромальдо Джургола, выдающимся архитектором, близким к Кану. У него были золотые руки. Он рисовал настолько хорошо, что все что угодно выглядело восхитительно. Свет, тени, деревья, блики на окнах, фигуры, движущиеся снаружи, – все это было само совершенство. Можно было почти почувствовать легкий бриз летнего полудня и вдохнуть аромат жасмина. Но идеальное изображение может быть обманчивым и приукрашивать действительность.

Мой рисунок к проекту Микве-Исраэль, сделанный во время работы подмастерьем у Кана, 1963 г.

Луис Кан стремился участвовать во всех этапах разработки архитектурного проекта. Стадия рисунка углем – «эмбриональная», придание формы. Стадия рисунка пером – проработка во всех подробностях. Стадия конструирования – соединение материалов, изучение макетов, и в результате – изменение чертежей. Наконец, Кан лично вникал в процесс строительства вплоть до мельчайших деталей и принимал решения на всех его стадиях.

В бюро Кана прошел счастливый и плодотворный год. В свободное время я также участвовал в других проектах – вне бюро, однако не выходя из его тени. Был объявлен конкурс на перестройку центра Тель-Авива. Кан был членом жюри, поэтому никто из его компании не мог участвовать. Но Дэвид, Анна и я решили разработать план для Тель-Авива просто в качестве тренинга, даже при том, что мы не могли выдвинуть его на рассмотрение. Нами руководили представления о том, как новый город мог бы расти – органично и в то же время рационально. Мы думали о гномоническом росте, таком же, как рост раковины наутилуса, которая увеличивается без замещения частей, сформированных на более ранних этапах существования. Кроме того, я был увлечен дальнейшим продвижением идей, разработанных в моей дипломной работе, и превращением их в нечто реальное.

Также в свободное время, помня о своем дипломном проекте, я начал разрабатывать план жилой застройки для палестинских беженцев в городе, который, по моему замыслу, можно было построить в Египте рядом с пирамидами Гизы. Сейчас это кажется чистой фантазией, и я признаю, насколько бестактными и даже грубыми были эти благие намерения иностранца, решившего, что у него есть ответы на все вопросы. Но тогда я отнесся к идее и возможности ее продвижения очень серьезно. Я сделал несколько планов и послал их принцу Садруддину Ага-хану, который в то время был Верховным комиссаром ООН по делам беженцев. Я также написал обращение, в котором просил о встрече. Не помню, чтобы я получил ответ, но рисунки у меня сохранились.

Недавно я просматривал материалы в архивах Кана, которые не видел много лет, а некоторые – никогда. Вдруг обнаружился – я о нем совсем забыл – проект водостоков, который я разработал для Института имени Солка. Я также предложил сориентировать здание Индийского института управления так, чтобы обеспечить больше тени и чтобы лицевая сторона была обращена к преобладающим ветрам, и это предложение было принято. В архивах Кана я обнаружил его личный настольный календарь, где на странице с датой моего первого интервью было написано «Моше Сафди». Также я нашел оригинал рекомендательного письма, написанного Бланш Лемко ван Гинкель.

Нас с Ниной связывала с Дэвидом Райнхартом незабываемая и глубокая дружба. Дэвид был, можно сказать, членом семьи. Помимо прочего, я надеялся поехать с Дэвидом в Индию, чтобы контролировать строительство Индийского института управления, и взять с собой Нину и Тааль. Но судьба распорядилась иначе. В начале 1963 года в Филадельфию приехал Сэнди ван Гинкель, который вернулся в мою жизнь с новостями: Монреаль планирует принять всемирную выставку. Намеченный срок – 1967 год. Ван Гинкель будет отвечать за подготовку генерального плана. Он спросил, вернусь ли я в Монреаль, чтобы возглавить команду, ответственную за разработку.

Пример наивности: сделанный мной в 1963 г. план города для палестинских беженцев, предполагавшийся к строительству рядом с пирамидами Гизы в Египте

Перешагнув отметку в полвека: Habitat’67 в Монреале в наше время

Под руководством Луиса Кана я погрузился в мир, тесно связанный с концепцией зданий, а также с ремеслом строительства. Под ремеслом я подразумеваю, что, помимо пространственного представления о том, как будет выглядеть здание, ты понимаешь и разрабатываешь процесс его возведения с учетом материалов, изготовления и сборки конструкции. Без такого погружения, пусть и недолгого, я никогда не смог бы возглавить группу молодых, не имеющих опыта архитекторов и реализовать проект Habitat’67, который теперь признан одним из наиболее трудных и технически инновационных объектов строительства своего времени.

Кан не был особенно рад тому, что я уезжаю из Филадельфии. И ему не очень понравилось, когда через полгода после отъезда я пригласил Августа Коменданта работать со мной над проектом Habitat’67. Комендант был проектировщиком строительных конструкций для большинства искусных проектов Луиса Кана, созданных им из бетона: лабораторий медицинских исследований Ричардса в Пенсильванском университете, Института биологических исследований имени Дж. Солка в Ла-Хойе и, позднее, Художественного музея Кимбелла в Форт-Уэрте, Техас.

В августе 1963 года наша семья сняла квартиру рядом с Университетом Мак-Гилла, в районе, который называли студенческим гетто. Ниже по улице нашим соседом был Леонард Коэн, тоже выпускник Уэстмаунта. Писатель Мордехай Рихлер жил на другой стороне кампуса. Монреаль бурно развивался, и в городе царило возбуждение по поводу «Экспо-67» – никто не называл это мероприятие его официальным названием «Всемирная выставка 1967 года». Волнение вызывало и то обстоятельство, что выставка была приурочена к столетию существования Канады как государства. Это был период неопределенности, как раз перед тем, как сепаратистские настроения начали серьезно сотрясать политику провинции Квебек, хотя брожение в сообществе канадцев французского происхождения уже ощущалось. Мэр Монреаля Жан Драпо был лидером со стороны французов и главной силой в развитии города. Драпо, лысеющий господин с темными усами и в массивных очках, культивировал образ популиста, и он действительно им был, хотя и имел склонность к дорогим вещам. «Уолт Дисней и Аль Капоне в одном» – так его называли. Монреаль был двуязычным городом двух культур, но в то время смешения в основном не было: англичане жили в западной части, а французы – в восточной. Город по-прежнему выполнял функции финансового и корпоративного центра Канады, которые сейчас преимущественно сместились к Торонто.

Жизнь в Монреале в начале 1960-х была волнующей, и казалось, что подготовка и планирование «Экспо-67» касаются всех и вся. Монреаль стал походить на водопой в джунглях, место, где безопасно собираются все виды животных, поскольку проектировать здания для выставки приехали знаменитые архитекторы со всего мира – Фрай Отто из Германии, Бакминстер Фуллер из США.

В своей новой роли я отвечал за два направления. Первое – работа вместе с Сэнди ван Гинкелем и командой над генпланом для «Экспо». Это был всеобъемлющий проект всемирной выставки, который включал планировку и подготовку самого места проведения, планы павильонов, схемы движения транспорта и пешеходов, степень интеграции с Монреалем. Второе направление моей работы, которое было неразрывно связано с первым, состояло в превращении идей, изложенных в моей дипломной работе, но существовавших пока только на бумаге, в настоящий проект – то, что не только будет построено, но и обретет жизнь благодаря людям. Эта вторая задача, которая привела непосредственно к появлению Habitat, не касалась генерального плана, а была связана с проектированием здания или группы зданий, которые стали бы эквивалентом одного из множества павильонов всемирной выставки, хотя их назначение совершенно отличалось от остальных. В команду, которую ван Гинкель собрал для разработки генерального плана «Экспо», входили следующие специалисты: я (руководитель группы); Адель Науде (Сантос), которая впоследствии станет деканом факультета архитектуры в Массачусетском технологическом институте и очень влиятельным преподавателем и практиком; Джерри Миллер, который окончил Университет Мак-Гилла и Гарвард; архитектор-урбанист Стивен Стейплз и ряд других.

Мой наставник в Монреале Сэнди ван Гинкель, 1960-е годы

Мой эскиз к генплану «Экспо-67», декабрь 1963 г. Всемирная выставка занимала два острова. Habitat был спроектирован для узкого полуострова рядом с портом

Хотя средства, выделенные на генплан «Экспо-67», предусматривались и для работы над будущим проектом Habitat, я понял, что нам понадобится постоянное дополнительное финансирование. Спасение явилось в лице представителя канадских компаний – производителей цемента, архитектора Жана-Луи Лалонда из Монреаля, который вился вокруг офисов «Экспо», располагая фондом $50 000 для того, чтобы поощрять использование бетона на всемирной выставке. Я тогда еще не решил, строить ли Habitat из бетона, но ухватился за возможность и принял грант без обязательств по фактическому использованию бетона (хотя в конечном счете обойтись без него не удалось). С современной точки зрения грант кажется маленьким, но он решил исход дела и дал мне средства для создания ядра команды Habitat. Я собрал небольшую группу, которая включала, в числе прочих, Дэвида Райнхарта из Филадельфии. Также я пригласил Августа Коменданта, и как только он увидел наши исследовательские модели с множеством маленьких блоков, нагроможденных во множестве возможных конфигураций, он загорелся идеей и принял предложение – его привлекла концепция и инженерная задача, которая была поставлена в связи с нашим замыслом.

Разработка генплана, безусловно, имела первостепенное значение по сравнению с работой над Habitat. По замыслу Драпо, «Экспо-67» должна была расположиться на двух островах на реке Святого Лаврентия напротив порта и центра Монреаля. Один из островов уже существовал, но его надо было расширить, а другой создать с нуля. Необходимо было построить линии метро и автомобильные мосты, чтобы соединить острова с городом.

У ван Гинкеля и команды были другие планы – они рассматривали «Экспо» как средство вновь вдохнуть жизнь в портовую зону Монреаля на том берегу реки Святого Лаврентия, где находился город. Для этого площадку «Экспо» нужно было расширить и включить в нее не только острова, но и сам берег до мола Маккея, который позже переименовали в Сите-дю-Гавр, – это была узкая лента полуострова в области порта, развитие которой, как мы полагали, поможет вернуть активную городскую жизнь в промышленный портовый район. Глава администрации порта возражал, не желая никаких изменений в своей песчаной вотчине, но его возражения были отвергнуты. Размещение на этом участке Habitat – динамичного городского района смешанного пользования – представляло собой часть такого более широкого видения. Связь Habitat с «Экспо», а «Экспо» – с городом в целом предполагалось обеспечить за счет новой транспортной сети, состоявшей из трех отдельных систем, движение по которым шло в разных направлениях, с разной скоростью и с разными целями, но при этом синхронизировалось благодаря тому, что системы соединялись друг с другом в определенных точках.

Для расширения одного острова и создания другого грузовики круглосуточно привозили породу и драгированный заполнитель. Участок Habitat, первоначально представлявший собой немногим больше, чем скалистый гребень, защищавший порт, необходимо было увеличить и превратить в место, на котором можно строить. Между тем выше по течению поперек реки Святого Лаврентия был установлен заслон, или «ледяной мост», для разбивания льда, идущего вниз по реке. Плавучие льдины и айсберги могли легко повредить острова и другие искусственные насыпи или даже полностью снести их. «Ледяной мост» по-прежнему необходим и все еще существует.

Поскольку «Экспо» была совместным предприятием трех уровней власти – федерального правительства, правительства провинции и муниципалитета Монреаля, – то дело оказалось сложным. На федеральный бюджет первоначально приходилось 50 % финансирования всемирной выставки, на бюджет провинции – 37,5 %, а на город – 12,5 %. Для превращения генплана в реальность под эгидой Министерства торговли был создан триумвират с привлечением представителей истеблишмента и политических деятелей. Эти люди часто спорили, вставали в позу, проявляли нерешительность, и много времени было потрачено впустую. В конце концов первый триумвират заменили вторым, который состоял из людей, способных засучить рукава и заняться делом. В их числе был Пьер Дюпюи, посол Канады во Франции. Дюпюи обладал опытом переговоров с представителями других стран – такой опыт был необходим для всемирной выставки. Еще одним членом триумвирата стал Роберт Шоу, президент Foundation Company of Canada, генерального подрядчика. Третьим участником группы был полковник Эд Черчилль, начальник инженерного корпуса канадской армии. Шоу и Черчилль только что завершили строительство так называемой линии Дью (DEW) в Канадской Арктике – системы удаленного раннего предупреждения советской ракетной атаки. Второй триумвират, имевший полную власть, но отвечавший перед федеральным правительством, довел до конца проекты «Экспо» и Habitat.

Выставка должна была стать тематической, а не простой демонстрацией павильонов, построенных странами и компаниями, – в этом и состояла оригинальная концепция «Экспо-67», в отличие от всех прежних всемирных выставок. Основная тема «Человек и его мир» включала подтемы «Человек в обществе» и «Человек в природе». Поощрялось стремление стран создавать не павильоны, олицетворявшие национальную гордость, а выставки, которые можно разместить в павильонах, посвященных различным темам. Кроме того, символом «Экспо-67» должен был стать не какой-нибудь гигантский монумент, башня или шпиль – ее самым могущественным символом станут идеи. Все это было решено на конференции в Шато Монтебелло, где собрались полномочные представители всех избирательных округов Канады, чтобы обсудить видение «Экспо-67». За исключением использования слова man («человек» и одновременно «мужчина»), первоначальная концепция «Экспо» неплохо сохранилась даже по прошествии полувека.

Но в реальности концепция столкнулась с препятствиями. Страны настаивали на собственных павильонах, и их все же построили. Тематическая направленность так и не нашла горячего отклика у международных участников, как надеялись организаторы, и темы представляли в основном канадцы. К тому же Жан Драпо, мэр Монреаля, был непреклонен в вопросе установки материального монумента в память о выставке.

Осенью 1963 года, когда работа нашей команды над завершением генплана была в самом разгаре, Пьер Дюпюи, вероятно с одобрения Жана Драпо, пригласил парижского архитектора Эжена Бодуа, работавшего в стиле бозар, для участия в разработке альтернативного плана, чтобы предложить его триумвирату. До сих пор непонятно, о чем думал Дюпюи. Эжен Бодуа представил концепцию, которая предлагала отказаться от любой связи с берегом и сосредоточиться на одном острове, придав ему форму корабля с установленным на носу шпилем высотой с 40-этажное здание. Участников проектной группы «Экспо» привел в ужас этот китч, и мы решили бороться. Мы наняли восходящую звезду юриспруденции, напористого молодого юриста Клода-Армана Шеппарда, которого я знал по Университету Мак-Гилла, и предали огласке наши опасения. Что это нам дало? Нас по-новому, внимательно выслушала группа управляющих, особенно Шоу и Черчилль, которые пригласили нас на встречу для того, чтобы мы могли изложить в деталях наш план и обсудить его в сравнении с планом Бодуа. Помню, какой оживленной была эта дискуссия с участием остальных управленцев с «Экспо». В итоге Бодуа отправили домой. Триумвират решил, что его план несерьезен: в нем не был учтен целый ряд связанных вопросов.

Мэр Жан Драпо с моделью падающей башни, которую он хотел построить для Монреаля, 1964 г.

Однако Драпо все еще долго грезил башней. Однажды он предложил разобрать Эйфелеву башню и вновь собрать ее в Монреале на время выставки. В другой раз на церемонии в ратуше он стал красочно расписывать собственный проект башни высотой 600 м – совершенно неподъемный с точки зрения финансов. С самого начала было ясно, что на статус символа «Экспо-67» претендуют лишь два кандидата: Habitat’67 и башня Драпо – и что мэр никогда не забудет неудачи, которая в конечном итоге постигла его башню. Несколькими годами позже, когда Монреаль принимал Олимпийские игры 1976 года, Драпо не позволил мне даже приблизиться к проекту, который находился под его жестким контролем.

Бодуа вернулся в Париж, а мы продолжили работать над завершением генплана. Разумеется, предстояло еще много доработок и изменений. В какой-то момент провели расчеты, и оказалось, что дноуглубительные суда на реке Святого Лаврентия не смогут добыть достаточно песка и другого материала для того, чтобы сформировать острова как планировалось. Началась паника, поскольку казалось, что это угрожает открытию выставки. Команда проектировщиков выдвинула новаторскую идею, которая превратила кризис в новую возможность. Мы предложили вырыть пруды, каналы и озера на островах, таким образом сократив необходимость в материалах. Эти водные объекты как часть ландшафтного дизайна общественного пространства стали одной из самых захватывающих особенностей выставки.

В 1964 году, когда с генпланом наконец все было в порядке, настало время обратить внимание на Habitat. Мы работали, располагая очень небольшими средствами. Бюджет «Экспо» был невелик для финансового обеспечения технико-экономического обоснования, а средства на сам проект были гораздо меньше. Но тут появился Жан-Луи Лалонд с грантом. Он также предложил и еще кое-что – название Habitat, отметив, что это слово означает «жилище» и в английском, и во французском языках.

Первоначальная идея, лежащая в основе Habitat, заключалась в том, чтобы создать район с городским населением, целое сообщество, занимающее большую часть расширенного мола Маккея. Несколько лет назад в своей дипломной работе я представил жилые модули, собранные в мозаичную башенную структуру высотой от 20 до 30 этажей, но теперь я подумал, что, если расположить модули многоэтажных домов уступами, а в целом наподобие сходящихся вверху наклонных плоскостей, с внешних сторон мы получим садовые и другие общественные зоны под открытым небом, доступные для солнца и дождя. «Склоны холмов» служили бы навесом над зонами общего доступа внизу, на земле, при этом через каждые четыре этажа нужно проложить внешние переходы. Для устойчивости конструкции требовались опоры – А-образные каркасные структуры. Мы поместили наклонные лифты в А-каркасы для вертикального сообщения, а компания Otis пообещала изготовить такие лифты. Ближе к оконечности мола участок земли был слишком узким, чтобы вместить А-образные каркасы, поэтому для него мы спроектировали меньший, 12-этажный кластер, похожий на городок. В целом мы представляли Habitat как комплекс из 200 домов и различных объектов общественного пользования, включая школы, магазины и офисные пространства. Проект Habitat мы придумывали вместе с Дэвидом Райнхартом во время бесчисленных ночных совещаний. Во всем этом ключевая роль отводилась Августу Коменданту, который изобретал инженерные решения, чтобы то, к чему мы стремимся, не нарушало законов физики.

Концепция Habitat была основана на двух типах представлений о частном жизненном пространстве и общественной жизни, которые, как я сейчас понимаю, во многом сформировались во время моего взросления. Индивидуальные модули, будь то дома или квартиры, нужно было четко выделить, подчеркнув их своеобразие. Из них должны были открываться интересные виды более чем в одном направлении. Был необходим доступ к частному наружному пространству, такому как сады, а также к общему наружному пространству. Террасы проектировались с расчетом на озеленение солидной растительностью – не жалкими кустарниками, как во многих застройках, а чем-то более близким к природе. Жилой комплекс предполагалось сделать безопасным, а детям – предоставить возможность самостоятельно перемещаться внутри кластеров. Расположение садов, пешеходных дорожек и общих комнат отдыха должно было способствовать общению жителей друг с другом, сделав неизбежным случайное взаимодействие. На земле, под жилыми модулями и частично под открытым небом, находился общественный центр с видом на реку и порт: школы, магазины, детсады – сеть активных городских пространств, отделенная от автомобильного движения.

Модель первоначального проекта Habitat’67 (1964) до того, как возникла продиктованная бюджетом необходимость уменьшить размах

Все наши замыслы, касающиеся Habitat, – всеобъемлющие представления и их физическое воплощение – в конечном итоге нашли свое выражение в большой детализированной модели размером примерно 1,5 × 2,7 м. Не могу не вспомнить модель, которую мы с моим другом сделали в школе «Реали», – она была примерно такого же размера, но намного легче. Все, что нам теперь было нужно, – это знак одобрения со стороны правительства. Я поехал в Оттаву в Канадскую ипотечную и жилищную корпорацию – аналог американского Министерства жилищного строительства и городского развития. Это было ведомство, которое я хорошо знал, поскольку они были спонсорами одной из моих зарубежных учебных программ. В тот период я также какое-то время работал в их бюро. Корпорацию возглавлял Иэн Макленнан, архитектор и энергичный руководитель – человек из тех, кто редко попадает в заголовки, но знает, как обернуть бюрократию на пользу обществу. Макленнан пришел в волнение, увидев проект Habitat, и загорелся идеей, которая могла бы, по его мнению, дать нам необходимые средства для воплощения нашего замысла в реальность, – связаться с застройщиком. Застройщиком, о котором думал Макленнан, был Уильям Цекендорф.

В качестве первого шага Макленнан предложил нам воспользоваться услугами двух компаньонов Цекендорфа – Стюарта «Бада» Эндрюса и Эрика Белла – для составления технико-экономического обоснования и предоставления подробной информации, которая понадобится финансистам. В то время Цекендорф был одним из самых крупных застройщиков в Северной Америке. Ему принадлежал Крайслер-билдинг на Манхэттене. Он построил небоскреб «Плас Виль-Мари» в Монреале по проекту Гарри Кобба и Ио Мин Пея, которые стали «придворными» архитекторами Цекендорфа. Цекендорф был невероятным человеком – он устраивал в частном самолете обеды с лобстерами, когда путешествовал, как паша, из одного места в другое. Эндрюс и Белл присоединились к команде, чтобы понять, смогут ли они связать наше видение Habitat с финансовыми реалиями. И им это удалось. Консультанты оценили стоимость проекта в $42 млн, а также придумали гениальную финансовую стратегию: если Цекендорфу предоставят федеральную налоговую льготу, предусмотренную для канадской промышленности на проведение исследований, финансовая поддержка сделает проект коммерчески выгодным для частного застройщика. Идея об «исследованиях» решила исход дела для инвесторов, но и сами притязания были небезосновательными. Habitat был инновационным экспериментальным проектом, идеи и методы которого, в случае удачи, стали бы применимы не только в Канаде, но и во всем мире.

Располагая рабочим финансовым планом и убедившись в заинтересованности Цекендорфа, мы собрали все документы и нашу увеличенную модель Habitat, чтобы представить идею в Оттаве и получить окончательное одобрение от канадского премьер-министра Лестера Пирсона и его кабинета. Вместе с триумвиратом «Экспо» и еще несколькими людьми мы отправились из Монреаля в Оттаву чартерным рейсом на двухмоторном самолете. На встрече присутствовал премьер-министр, министр финансов и другие члены правительства.

Я начал с общей презентации и говорил об упадке разросшихся пригородов, о потребности в большей плотности, о нелюбви канадских семей к традиционным квартирам, о необходимости воссоздания плотной городской застройки. Я сказал и об индустриализации процесса строительства. Модули Habitat должны быть сборными и, в идеале, изготавливаться на местах. Это новый способ строительства в больших масштабах, весьма многообещающий для канадской промышленности. Казалось, обсуждение пройдет удачно.

Но затем прозвенел тревожный звонок. Министр финансов не одобрял налоговой льготы на исследования для Цекендорфа. По мнению министра, это могло создать опасный прецедент – даже если использование налоговой льготы для исследований законно, в то же время ее можно рассматривать как особую благосклонность к частному застройщику, и другие застройщики могут потребовать такого же отношения. Политики удрученно задумались о прецеденте, риске и перспективах. Они удалились посовещаться, и в конце концов решили, что предложение о налоговой льготе рассматриваться не будет. Цекендорф вышел из игры. Более приятные новости звучали так: федеральные власти, правительство провинции и муниципалитет согласились сыграть свою роль и увеличить финансирование, но только в размере $15 млн – и это для проекта, стоимость которого оценили в $42 млн. «Делайте, что сможете», – сказали нам.

День или около того я пребывал в шоке, убежденный, что в истории Habitat написана последняя глава – мечта так и останется мечтой. Затем я начал спрашивать себя: а что мы могли бы сделать с $15 млн? Мы не могли построить проект так, как его первоначально представляли – городской район на всей площади мола. Но мы, скорее всего, могли бы отделить одну его часть. Мы провели ряд вычислений, и оказалось, что завод сборных железобетонных конструкций на месте будет стоить $6 млн, а на строительство остается $9 млн. Возможно, мы могли бы возвести секцию Habitat, включающую от 150 до 200 жилищ-модулей.

Следующую неделю я провел, делая наброски и экспериментируя с моделями, и в конце концов мы пришли к конструкции, которую можно увидеть сейчас на моле Маккея на реке Святого Лаврентия. По существу, мы построили лишь небольшую 12-этажную секцию-городок – изначально ее собирались возвести на оконечности полуострова.

Из всего этого я извлек один урок, который помнил на протяжении всей карьеры: неожиданное принуждение не обязательно означает конец – иногда оно дает начало совершенно другой истории.

Посмотрите на Habitat’67 – и вы поймете, что это не самая простая вещь в мире для рисования. В 1963 году, до эпохи автоматизированного проектирования, или CAD (computer-assisted design), было еще несколько десятилетий, а до 3D-принтеров – пятьдесят лет. Все нужно было делать вручную. В те времена архитектурная мастерская была пристанищем рейсшин, масштабных и логарифмических линеек, перьев и карандашей, ластиков, циркулей и бесконечных рулонов бумаги. Работа была трудоемкой. Черчение занимало много времени, и его необходимо было выполнять тщательно. Если приходилось стирать и чертить заново огромный документ из-за какой-то небрежной ошибки, то это было мучительно. Любое изменение в здании требовало создания новых рисунков или стирания большей части уже созданного и перерисовки. Дуги, двойные искривленные поверхности и трехмерные изгибы делали работу еще более сложной. Для многих наших современных проектов автоматизированное проектирование необходимо. Однако модели ни в коей мере не устарели. Меня привлекает их красота и польза.

Когда я начал работать над дипломом, модели стали моим основным инструментом. Размышляя о том, что нам следует сгруппировать и скомпоновать квартиры в высотное строение совершенно новым образом, я вырезал из дерева маленькие блоки, каждый из которых представлял отдельное жилище в объеме, и начал исследовать различные способы их установки один на другой. Со временем этот процесс стал более упорядоченным. Я вырезáл блоки таким образом, чтобы они были одинакового размера, причем их длина была в два раза больше ширины. Я мог укладывать их, как костяшки домино – один поверх другого, в спиралеобразные структуры. В каждом случае оставалось пространство для открытого сада на крыше нижележащего бокса. Модели стали мощным инструментом.

Презентация моего дипломного проекта включала в себя демонстрацию большого многоуровневого каркаса наподобие лесов, сделанного из брусков бальзового дерева, в который вставлялись модули в различных конфигурациях. Четыре года спустя мы смогли воспользоваться преимуществами крупного достижения цивилизации – изобретения конструктора LEGO, который позволял соединять похожие на кирпичи модули в разнообразных конфигурациях. Наша команда, работавшая над Habitat, боюсь, скупила все наборы LEGO в Монреале. В то время LEGO выпускали кирпичики только одного размера, но, используя их в качестве стандартного модуля, мы создали невероятное количество возможных вариантов, соединяя кирпичики в отдельные группы, из которых затем формировались еще более крупные. Тем не менее, поскольку кирпичики LEGO твердые, невозможно было представить жилое пространство внутри блоков, то есть внутри настоящих жилых модулей, поэтому его мы строили из картона, сначала вручную. Это была утомительная работа, в результате которой мы остались с покалеченными пальцами. В конце концов мы стали умнее и заказали на фабрике сотни листов картона, заранее разрезанных и с размеченными сгибами, так что их можно было собрать в идентичные полые коробки,́ а затем устанавливать так, как мы задумали.

За прошедшие с тех пор более чем пятьдесят лет технологии революционизировали наше восприятие структуры. И тем не менее макетирование остается важнейшей частью нашей работы. Сегодня в нашей мастерской в Сомервилле работают семь изготовителей моделей. Некоторые из них изучали архитектуру и испытывают страсть к созданию моделей. Тони Депас, наш главный модельщик на протяжении 35 лет, изучал плотницкое дело и начинал подмастерьем в архитектурной макетной мастерской. Сегодня два создателя моделей переводят чертежи CAD в форму, которую можно загрузить в лазерный резчик или в 3D-принтер. Разумеется, у нас по-прежнему есть пилы и дрели, а также краска и клей. У нас все еще есть вакуумно-формовочная машина, чтобы создавать пресс-формы и затем формовать из акриловых листов прозрачные изогнутые поверхности для моделей таких сооружений, как Музей Пибоди-Эссекс в Сейлеме, штат Массачусетс, или тороидальный купол над Jewel Changi в Сингапуре.

С изобретением LEGO стало легче уменьшить размеры Habitat’67. Эксперименты с новыми конфигурациями стали проще

Наши 3D-принтеры также могут быстро изготовить все элементы 50-этажной новой башни для Marina Bay Sands в Сингапуре: каждый балкон и оконный переплет, а также массу различных деталей. В центре нашего офисного атриума с цокольного этажа поднимается 3,6-метровая модель комплекса Раффлз-Сити в Чунцине, Китай, площадью более миллиона квадратных метров. Это рабочая модель, которую сокращали, обрезали и меняли в процессе разработки проекта.

Сегодня многие архитектурные бюро перестали создавать материальные модели. Разумеется, можно загрузить в компьютер пространственные и геометрические данные и моментально смоделировать перемещение в виртуальной среде, в теории показывающее все, что может продемонстрировать настоящая модель. Зритель может скользить по коридорам, как будто находясь в виртуальной реальности, и наблюдать, как сменяются виды за окном. Это завораживает! И все же я считаю такую возможность недостаточной: я так и не могу достичь той же полноты ощущения пространства, его масштаба и его взаимоотношений с окружением, которую дает изучение материальной модели. Хотя, конечно, материальные модели имеют свой недостаток: обычно на них смотрят сверху, а необходимо видеть и нижний уровень тоже. В нашей работе общение с клиентом с помощью «полетов» сквозь виртуальную реальность не настолько эффективно, как общение посредством материальных моделей. Люди реагируют на материальность построенного пространства, будь то законченное сооружение или предшествующая ему модель.

Что касается Habitat, многие из созданных нами моделей разных размеров и конфигураций по-прежнему существуют. Большинство из них теперь находится под охраной Университета Мак-Гилла на складе в Монреале. Кроме того, как будто контур замкнулся, в интернете есть множество изображений моделей Habitat, собранных из LEGO разными любителями. Несколько лет назад компания LEGO провела опрос среди покупателей, желая выяснить, какие знаменитые сооружения должны появиться следующими в архитектурных сериях LEGO, и добавила Белый дом, фонтан Треви и другие чаще всего встречавшиеся предложения, хотя, к сожалению, по какой-то причине LEGO отказались производить комплект Habitat. В качестве своего рода компенсации компания сейчас продает набор-конструктор другого нашего проекта – Marina Bay Sands.

В связи с необходимостью урезать проект Habitat мы снова оказались за работой, и, когда пыль улеглась, мы пришли к 12-этажно-му комплексу, состоящему из трех кластеров. В общей сложности 354 сборных модуля были собраны в 158 квартир. Два внешних перехода должны были обеспечивать доступ от шахт лифта. Переработанный проект был готов.

Кульминация этого момента в моем сердце всегда будет связана с глубоко личной трагедией. По возвращении в Монреаль у нас с Ниной родился второй ребенок, мальчик, которого мы назвали Дэн. Через несколько дней после того, как Habitat получил одобрение кабинета министров, звонок обезумевшей от горя Нины заставил меня помчаться домой. Она обнаружила Дэна мертвым в его колыбели – как мы узнали, это был синдром внезапной детской смерти. Дэну было три месяца. Скорая сразу же приехала, но ничего нельзя было сделать. Это был момент потрясения, и я никогда не стану даже пытаться описать его. Воспоминания о том дне омрачили мою душу на всю жизнь. Я искал спасение в погружении в работу. Нине пришлось нести тяжкое бремя, которое еще больше усугублял тот факт, что очень многое в моей работе было связано с пристальным вниманием общества. Постоянно предъявлялись какие-то требования. Многие из них были связаны с публичностью положительного характера. Но возникали и разногласия. Это был тяжелый период. К счастью, вскоре у нас родился еще один ребенок – наш сын Орен.

Примерно в то же время Эд Черчилль, член триумвирата, вызвал меня в свой кабинет. К тому времени мы стали друзьями. Эд, круглолицый обладатель курчавых рыжих волос, имел чувство юмора – он называл наше ожесточенное сопротивление плану Бодуа «дворцовым переворотом» – и сбивающую с толку привычку усмехаться, казалось бы, даже тогда, когда он был рассержен. На этот раз он не сердился. С привычной усмешкой и огоньком в глазах он сообщил хорошие новости: нам окончательно одобрили бюджет. А потом с невозмутимым видом сказал: «А ты уволен».

Модель Habitat’67 в том виде, в котором он будет построен

Эд пояснил: «Habitat был твоей идеей. Ты не должен осуществлять этот проект как государственный служащий, как будто чиновник, просто реализующий чью-то идею. Ты должен открыть независимое дело – архитектурное бюро – и самостоятельно строить Habitat. “Экспо” станет твоим клиентом». Черчилль предложил, чтобы я искал поддержку в лице известного канадского архитектурного бюро.

Это была только одна из многих запоминающихся встреч с Черчиллем. Много месяцев спустя, когда нам понадобились разрешения на строительство, стало ясно, что в Монреале нет инженерно-технического отдела, который мог бы соответствовать уровню нашего инженера-проектировщика строительных конструкций Августа Коменданта, а тот был просто чудом. Немецкоязычный эстонец, он обладал тевтонской внушительностью, которая заставляла людей внимательно его слушать. Благодаря толстым линзам очков его голубые глаза казались больше, а их цвет – глубже. На позднем этапе Второй мировой войны он служил инженером-консультантом армии США в Европе и работал, помимо прочих, с генералом Джорджем Паттоном. В одной знаменитой истории, которая приводится в биографии Луиса Кана, рассказывается о поврежденном мосте, который Паттон должен был немедленно пересечь. Август Комендант проанализировал грузоподъемность моста, а потом нарисовал краской изогнутую белую линию на поверхности, чтобы показать путь, по которому могут безопасно пройти танки. Комендант был пионером в использовании преднапряженного железобетона. Он разработал множество новых теорий структуры. Август был абсолютно уверен в надежности инженерно-технического проектирования Habitat, и я ему полностью доверял.

Эд Черчилль (на фото вверху), член управляющего триумвирата «Экспо-67», и Август Комендант, легендарный инженер-проектировщик строительных конструкций

Другие не были так уверены, и конфигурация Habitat в виде нагроможденных модулей заставляла некоторых традиционалистов волноваться. Профессура инженерных факультетов Университета Мак-Гилла и Университета Торонто провела анализ планов и выпустила отчет, в котором, по сути, утверждалось, что, если Habitat будет построен в соответствии с проектом, он рухнет. А если не рухнет сам по себе, то его разрушит землетрясение. Эд Черчилль вызвал меня и обрисовал ситуацию. Отчет его ошеломил, но он сказал: «Давай посмотрим, что мир думает о Коменданте». Я сидел в кабинете Эда, пока он звонил клиентам из Филадельфии, где Комендант работал вместе с Луисом Каном. Я также слышал, как Черчилль поговорил с кем-то, кто знал Августа Коменданта еще по работе во время войны, и с тем, кто знал о работе Коменданта в зоне землетрясения. После трех или четырех звонков стало ясно, что Комендант – это уникальный талант. Черчилль был удовлетворен.

«Я – повелитель!» – драматически провозгласил он. Но всего лишь имел в виду, что в рамках своих официальных полномочий он действует от лица федерального правительства, и в этом вопросе его власть – это закон. И Черчилль отправил критический отчет в ящик своего стола. Ближе к открытию «Экспо» я получил медаль Месси за достижения в области архитектуры – проект и создание Habitat’67. Это был прекрасный момент, но я считал, что единственный, кто заслужил эту медаль, – Черчилль. Вскоре я пришел в кабинет к Черчиллю и вручил медаль ему. «Она принадлежит вам», – сказал я. Когда Эд Черчилль умер в 1978 году, я, к своему удивлению, узнал, что он завещал эту медаль мне. Я убедил его сына оставить медаль в семье.

Моя первая команда: весь персонал, работавший над Habitat’67, в офисах «Плас Виль-Мари», Монреаль, 1965 г.

Когда я искал партнера для моей новой деятельности в области архитектуры, моей первой мыслью было обратиться к одному из крупных модернистских бюро – John B. Parkin Associates в Торонто, канадскому аналогу международной многофункциональной компании Skidmore, Owings & Merrill. Джон Барнетт Паркин был директором и занимался общими вопросами. Главный проектировщик Джон Кресуэлл Паркин – как ни странно, не родственник директора – был учеником Миса ван дер Роэ, спроектировал множество модернистских общественных зданий в Канаде и работал с самим Мисом ван дер Роэ над его зданиями в центре Торонто.

Компания John B. Parkin Associates была большой, в духе корпорации, и когда я обратился к ним, то почувствовал, что на меня смотрят как будто свысока. Допускаю, что мое впечатление было неверным, но различие в стиле чувствовалось. Представители John B. Parkin были хорошо одеты, отличались официальным стилем общения и утонченностью. Моя команда была более демократичной: мы работали без пиджаков и обращались ко всем по имени. У нас не существовало жесткой иерархии. Представители Паркина сказали, что были бы рады реализовать Habitat с нами. Но, конечно, они будут контролировать проект и настаивают на том, чтобы выполнить проектирование строительных конструкций собственными силами. Я сказал: «Нет, Комендант – мой инженер, и он никуда не уйдет». Паркин попытался действовать через мою голову, но Черчилль и Шоу поддержали меня, и я начал искать другого партнера, на этот раз в Монреале. David, Barott, Boulva очень хотела сотрудничать и не стремилась к доминированию. Эта компания отправила трех человек из руководящего состава в мой офис, где они и проработали с нами следующие три года.

Я заключил контракт с «Экспо» – то есть с Эдом Черчиллем и его персоналом – о нашей оплате: в общей сложности $600 000. С этого момента все затраты офиса – рента, зарплаты, профессиональная страховка – должны были поступать вплоть до завершения проекта. В самом разгаре работы над проектом в процессе были заняты 40 человек – некоторые коллеги из Университета Мак-Гилла или архитекторы, с которыми я познакомился в Филадельфии. Я арендовал помещение в «Плас Виль-Мари». Я нанял секретаря, грозную Мерседес Опи, раньше работавшую в офисах «Экспо». Она была из тех людей, которые по-настоящему знали, как управлять чьей-то жизнью. Я также нанял бухгалтера. Несколько недель мы все работали по четырнадцать часов в день. Это был единственный раз в моей жизни, когда я мог работать долгое время, не отвлекаясь, только над одним проектом. Главные архитекторы, направленные David, Barott, Boulva, – на поколение старше всех остальных – внесли серьезный вклад и делились опытом. Их технические знания в таких вопросах, как гидроизоляция и общие детали, оказались незаменимы.

Дэвид Райнхарт (придерживает чертеж) со мной и остальными в «Плас-Виль-Мари», 1964 г.

Как только проект получил финансирование и стал реальностью – хотя его еще надо было построить, – неведомо откуда стали появляться критики и оппоненты, и среди них Поль Трепанье. Архитектор по профессии, он был мэром маленького города Грэнби в провинции Квебек, а также бывшим президентом Ордена архитекторов Квебека. Трепанье начал писать о нашем «сумасшедшем проекте», «безумном и безрассудном примере преступной наивности» и в 1965 году призвал королевскую комиссию провести расследование, почему собираются строить нечто столь нелепое. На какое-то время Трепанье оккупировал первые полосы газет, но люди с более трезвой головой распознали его мотивы – публичность с прицелом на занятие более высокой должности, – и проблема исчезла.

Приблизительно в это же время французская компания-застройщик, работавшая с некоторыми местными архитекторами, вдруг обнародовала свой проект и предложила его «Экспо». Компания объявила, что может построить экспериментальное жилье – на том самом месте, которое мы выбрали, – за половину цены. Такой поворот событий оказался особенно неприятным, поскольку французская компания была одной из тех, с кем мы консультировались по поводу изготовления сборных блоков. Мы поделились с ними запатентованными чертежами, нашими инженерными изысканиями, нашими расчетами стоимости – всем. А они потом стали действовать за нашей спиной. Такого рода «пробный шар» должен был немедленно лопнуть. Но из правительственных кругов в Оттаве пришло указание, что французский план «Y67» (строения были представлены в виде буквы Y) следует принять всерьез – как мы предположили, по политическим мотивам. Результат напоминал конкурс на лучшую выпечку: команда Habitat и французская группа представили свои проекты дирекции «Экспо», которая руководила всемирной выставкой в целом. Французская компания подготовила толстый пакет документов на дорогой бумаге в гладком кожаном переплете. Мы со своей стороны имели все копии документов (на обычной бумаге) и детализированную материальную модель. Французское предложение было отвергнуто как неподходящее. Ни дизайн, ни метод строительства не были достаточно инновационными. Несколько месяцев спустя изумленные руководители «Экспо» получили от французской компании счет на возмещение затрат на ее работу.

С моей дочерью Тааль на строительстве Habitat’67, 1966 г.

Даже The New Yorker обратил внимание, 1967 г.

Еще больше проблем подстерегало нас впереди, включая перетасовку кабинета министров в федеральном правительстве. «Экспо» в целом находилась в юрисдикции Министерства торговли, и новый министр, Роберт Уинтерс, озвучил опасения, что всемирная выставка выходит за рамки бюджета. Уинтерс тоже претендовал на более высокий пост и стремился стать суровым наблюдателем и контролерем. В конце концов он решил, что от Habitat просто следует отказаться. К этому времени – к январю 1966-го – мы уже изготовили около сорока сборных железобетонных модулей. Министерство заказало исследование, чтобы посмотреть, можно ли просто выбросить эти модули в реку Святого Лаврентия, – то есть чтобы определить, достаточно ли глубока река для этого. В результате выбросили само предложение Уинтерса. Мы уже продвинулись слишком далеко, и руководство «Экспо», а также более разумные представители правительства выступили за Habitat. Тем не менее в конечном итоге мы действительно столкнулись с необходимостью уложиться в сроки. Рабочей силы не хватало – вся площадка «Экспо» превратилась в рабочую зону, где кипела бурная деятельность по возведению 90 отдельных павильонов. Для того чтобы снизить напряжение, было решено, что мы выполним сборку модулей с тем расчетом, чтобы во время выставки Habitat выглядел завершенным, но интерьер в модулях будет закончен только на две трети, а оставшуюся треть мы доделаем позже. Мы также решили сохранить целым завод сборных бетонных конструкций и не затрачивать время и деньги на снос – пусть служит для демонстрации процесса строительства Habitat.

Основная идея: модули из сборных конструкций изготавливались на заводе, расположенном на самой площадке, а затем поднимались на место

Habitat всегда был связан не просто с исключительно визуальной привлекательностью и качеством жизни его обитателей. Речь шла о революционном подходе к строительству и сборке жилья. Мы стремились показать, что можно производить жилые модули на заводе, действующем на месте. Каждый модуль представлял собой завершенную трехмерную единицу со всеми составляющими элементами на местах: дверями и окнами, сантехникой и электропроводкой, ванной комнатой и кухней. Кран поднимал модуль на предназначенное для него место в более крупной структуре, а затем его подключали ко всем коммуникациям.

Ясно помню день, когда на место был поставлен первый модуль. На специальную церемонию пригласили Нину – она разбила бутылку шампанского о бетонную поверхность, как будто мы спускали на воду корабль.

Мы вместе с промышленностью занимались разработкой новых продуктов и компонентов. Например, мы хотели устанавливать в модулях цельную готовую ванную комнату. В 1930-х годах Бакминстер Фуллер разработал такую ванную комнату из металла для своего знаменитого дома «Димаксион», но подобные вещи никогда не производились в промышленных масштабах. Стеклопластик, покрытый гелькоутом – в то время перспективный материал, использовавшийся в судостроении, – казался правильным выбором. Мы нашли компанию в Торонто, Reff Plastics, занимавшуюся изготовлением мебели из стеклопластика. Вдохновленные проектом Habitat, Reff Plastics создали пресс-форму и модель для ванных комнат. Схожим образом компания Frigidaire спроектировала модульную кухню. По нашей просьбе компания также разработала комбинированную стиральную машину с сушкой, которую можно было встроить в ванную комнату в наших модулях. Такие машины значительно экономили место и были очень удобны в эксплуатации. Сегодня стиральные машины с сушкой широко распространены, но в середине 1960-х о них еще не слышали.

7 апреля 1966 г. Нина официально дает начало возведению Habitat’67 с первого модуля

Улицы и аллеи Habitat должны были находиться на втором, шестом и десятом этажах и потенциально могли подвергаться атмосферному воздействию, в том числе сильных снегопадов и бодрящего канадского ветра с реки Святого Лаврентия. В Монреале есть места, где тесно сгруппированные здания создают эффект аэродинамической трубы, и иногда бывает невозможно перейти улицу. Мы тщательно изучали ветровой режим, оценивая, как воздух будет двигаться вокруг такой сложной и пористой структуры, как Habitat. Нашим консультантом был руководитель факультета аэродинамики Университета Мак-Гилла, который проводил испытания, помещая масштабную модель Habitat в дымовую аэродинамическую трубу. Мы пришли к выводу, что улицы нуждаются в ветрозащите вдоль всей длины и что криволинейная форма будет лучше всего отклонять потоки ветра. Мы выбрали еще один относительно новый материал – акрил, крепкий и прозрачный. Компания Rohm and Haas взялась предоставить то, что нам было нужно.

Аэродинамический тест прозрачных щитов, которые расположены вдоль дорожек Habitat и отклоняют ветры, дующие с реки

Угрозы нарушения целостности проекта так и не исчезли совсем. Сейчас я вспоминаю одну из них – «дело Шатлен» – по названию канадского женского журнала, руководство которого желало оформить интерьеры модулей Habitat в различных стилях, но я яростно возражал против этой затеи. Однажды я пришел на строительную площадку и обнаружил там розово-лаймовый шар из папье-маше диаметром около 2,5 м, с забавными дырочками. На мой вопрос, что это такое, мне ответили: это скульптура для детской площадки, которую только что доставили из Chatelaine. Я позвонил Черчиллю – попросить, чтобы шар убрали, но Эда не было на месте. Поэтому в тот же вечер мы с Ниной отправились на участок. Шар стоял на залитой лунным светом площадке. Мы попытались оттащить его, но вся эта возня привлекла внимание охраны. Завыли сирены, и появился начальник охраны «Экспо». Нас не арестовали, но на протяжении двух следующих недель я умолял руководство выставки, чтобы они заставили Chatelaine забрать скульптуру куда-нибудь в другое место.

Чем меньше времени оставалось до открытия «Экспо», тем сильнее становился общественный и профессиональный интерес к выставке. Работая над проектом, мы подружились с Артуром Эриксоном, который был знаменитостью в канадской архитектуре того времени. Он проектировал павильон Канады на «Экспо» и несколько других. Артур пригласил меня на прием в свой дом в Ванкувере, чтобы поговорить о Habitat. Одним из особенно запоминающихся моментов стал визит на строительную площадку Habitat архитекторов Ио Мин Пея, Пола Рудольфа и Филипа Джонсона, которые вместе совершили обход стройки. Джонсон, что неудивительно, производил впечатление импресарио – элегантного и эрудированного. Это было за несколько лет до того, как он стал носить свои фирменные очки с круглыми линзами в массивной черной оправе. Джонсона в основном интересовала визуальная сторона. Помню, как он говорил: «Вы превзошли Пиранези! Вы превзошли Пиранези!» Уверен, что не я первый получил от Джонсона такую завышенную оценку и похвалу.

Пол Рудольф говорил тихо, почти запинаясь. Это был архитектор из архитекторов, и рисовал он просто божественно. Он тоже – я это видел – разбирался во всем, понимая, каким потенциалом с точки зрения пригодности для жилья обладает обычное жилое здание, если взять и разделить его на множество составляющих, и позднее воспользовался идеями Habitat и развил их в ряде своих проектов.

Пей всегда был аристократом, благодарным, но державшимся несколько отстраненно.

Бакминстер Фуллер, автор проекта геодезического купола «Экспо-67», посещает мой офис во время строительства Habitat и дарит мне браслет с брелоками

Во время строительства нас также несколько раз посетил Бакминстер Фуллер. Он отвечал за проект массивного геодезического купола, формировавшего центральную часть павильона США на выставке. К тому времени Баки, как все его звали, стал легендой. Он впервые построил легкий купол, придумал дом «Димаксион» и разработал революционные новые формы картографии. Он был знаменит своими захватывающими лекциями на самые разные темы, которые могли продолжаться часами, – я был на одной из таких лекций в Университете Мак-Гилла. Первый раз Фуллер пришел, чтобы увидеть Habitat, тогда существовавший только в виде модели, по просьбе руководства «Экспо» – они хотели убедиться, что он даст проекту свое благословение. Фуллер так и сделал и, уже собираясь уходить, достал из своего кармана браслет с брелоками и подарил его мне – дружеский жест, который я никогда не забывал.

Мы с Ниной и нашими детьми, Тааль и Ореном, переехали в квартиру № 904 в Habitat’67 непосредственно перед открытием. Мы устроили вечеринку, которая выплеснулась на несколько террас Habitat. Музыка, исполняемая карибской группой на стальных барабанах, разносилась над гаванью, а на заднем плане мерцал силуэт Монреаля. Наша семья жила в этой квартире в период всемирной выставки. Это было похоже на жизнь на карнавале. Поскольку одна треть комплекса была открыта для посещения публики, в нашу квартиру часто заходили заблудившиеся посетители. Услышав шум и суматоху, можно было выглянуть в окно и увидеть Шарля де Голля, прибывшего на встречу с генеральным комиссаром «Экспо», официальная резиденция которого находилась в квартире № 1011. Освещение Habitat’67 в прессе для меня было удивительным: казалось, будто о комплексе говорилось в каждой газете, в каждом журнале и во всех телевизионных программах в Северной Америке (и за ее пределами), а кульминацией стала статья с иллюстрацией на обложке Newsweek. Со всего мира потоком хлынули приглашения приехать с лекциями: из Индии, Британии, Латинской Америки, Израиля и других мест.

Как часто бывает в подобных случаях, восприятие такого инновационного архитектурного проекта со стороны критиков было неоднозначным. Ада Луиза Хакстейбл, архитектурный критик New York Times, назвала Habitat прообразом будущего. Она начала свой рассказ с описания того, как почтальон идет по одной из улиц Habitat и доставляет почту, а потом отметила, что это «небесная улица» и находится она на 10-м этаже. Хакстейбл продолжала: «Habitat нарушает почти каждое правило жилищного строительства, ранее существовавшие обычаи, традиции и условности». Проект, пишет она, «является значимым и ошеломляющим примером экспериментальной застройки, а также самым важным сооружением на “Экспо”, где архитектурное искусство представлено в изобилии». Некоторые критики, придерживавшиеся более традиционных взглядов, подобно Рейнеру Бэнему, отнеслись к проекту скептически и утверждали, что эта модель невоспроизводима и плохо подходит к климату Монреаля. Бэнем назвал Habitat’67 «дипломным проектом студента-пятикурсника, который каким-то образом оказался построен». Он ошибался – это был дипломный проект студента-шестикурсника.

Статья с иллюстрацией на обложке, 1971 г. Всемирная известность сохранилась на годы

Луис Кан ответил журналисту, писавшему статью для Newsweek, на удивление сдержанно. Кана можно было понять: я не только переманил его инженера, Августа Коменданта, но и заслужил международное признание в молодом возрасте с первым же проектом. Кан десятилетиями боролся, прежде чем получил высокую оценку, которой он действительно заслуживал. Как бы то ни было, потом мы встречались с Луисом Каном в различных местах и наши встречи проходили очень тепло. Я перед ним в большом долгу.

После закрытия «Экспо» в конце 1967 года в Habitat стали заселяться постоянные жильцы и пускать корни. Среди жильцов была семья Гопник, в которой дети Адам и Блейк стали писателями. Несколько лет назад, когда Habitat исполнилось пятьдесят лет, Блейк Гопник опубликовал эссе-воспоминание в New York Times:

Молящиеся у Западной стены в Иерусалиме, 1920 г. В те годы мужчины и женщины не были разделены

Во время проведения Всемирной выставки случилось событие, которое со временем окажет серьезное влияние на мою личную и профессиональную жизнь, – Шестидневная война. В июне 1967 года Израиль столкнулся с объединенными армиями Египта, Иордании и Сирии и за неделю победил их все. Было ужасно переживать эти события, находясь в Монреале. Все мои друзья из школы «Реали» были на фронте. Один из моих близких друзей детства, Мордехай Фридман, погиб в битве за Иерусалим. Я не был в Израиле 14 лет, но оставался в тесном контакте с друзьями. Тот факт, что меня не было там во время кризиса, вызывал во мне чувство вины и беспокойства, пусть даже я ничего не мог бы сделать. Я пришел в консульство Израиля, чтобы записаться добровольцем, но война быстро закончилась.

С тех пор Израиль опять стал занимать мои мысли. И в декабре 1967 года я смог вернуться – впервые после того, как моя семья уехала из страны. В период эйфории после Шестидневной войны, когда тревожные долгосрочные последствия этого конфликта предвидели лишь немногие, в Тель-Авиве проводилась международная конференция архитекторов и инженеров. Благодаря моему происхождению и тому вниманию, которое получил Habitat, меня пригласили на роль главного докладчика, и я охотно согласился. Нина, Тааль, Орен и я приехали в Израиль и обнаружили, что страна значительно отличается от той, которую я знал.

Для меня, как и для всех израильтян и всех палестинцев, арабо-израильский конфликт был неотъемлемой частью жизни. Мы все рассматривали его с точки зрения собственных обстоятельств и перспектив. Поскольку я не принимал участия в военных действиях, я никогда не ощущал себя ни воином в этом конфликте, ни защитником одной или другой стороны. Я всегда считал, что моя личная история дала мне возможность понять проблемы и волнения обеих сторон. При этом я всегда безоговорочно идентифицировал себя как израильтянина.

Хайфа, дом моего детства, представляла собой одно из смешанных сообществ Палестины во времена британского мандата и остается такой и сейчас. Сцены ее «освобождения» – или «завоевания», в зависимости от вашей точки зрения, – Хаганой, предшественником Армии обороны Израиля, в 1948 году по-прежнему живы в моей памяти. Война за независимость воспринималась как война за выживание; пострадала почти каждая семья из тех, кого мы знали. Осада Иерусалима, вторжение множества армий – все это произвело неизгладимое впечатление на молодое поколение, показав, насколько мы уязвимы. Это чувство уязвимости наполняет душу израильтянина до нынешних дней. И оно многократно усиливалось из-за пережитого Холокоста и риторики арабов. В связи с тем, что Израиль стал сильнее, устойчивее и могущественнее в военном отношении, можно было бы ожидать изменений психологической динамики. К сожалению, этого не произошло.

С началом Шестидневной войны я испытал наплыв разных эмоций: прежде всего, усилилась моя тоска по Израилю, с которой я жил 14 лет, но я также испытывал чувство вины из-за того, что изучал архитектуру в далекой безопасной стране, и из-за того, что никогда не служил в армии, в то время как мои друзья жертвовали своей жизнью. Позже, когда я вернулся, чтобы надолго остаться в Израиле и работать там, я служил в армии, но лишь резервистом. Мне никогда не приходилось воевать. В Израиле, когда люди рассказывают, чем они занимались во время той или иной войны – что случается часто, – я чувствую себя посторонним.

Приехав в Тель-Авив на международную конференцию, я сразу же остро почувствовал, что вернулся домой: все было родное – язык, климат, друзья, еда. Иерусалим вновь был единым городом, и можно было ходить везде, как в пору моего детства. Конечно, возвращение в некогда знакомое место может сбивать с толку, как и посещение незнакомого места в первый раз, а возможно даже еще больше.

Я помню, как буквально физически страдал из-за того, что красоте страны был нанесен урон, когда в конце 1950-х годов ее очень быстро застраивали уродливыми пятиэтажными комплексами (мы называли их шикуним), чтобы вместить хлынувший в Израиль поток иммигрантов-евреев, преимущественно из арабских стран. Казалось, эти комплексы дали побеги везде, и я извлек из этого серьезный урок: не стоит слепо стремиться к достижению конечных целей, которые были поставлены мной в случае с Habitat. Вернувшись в Израиль взрослым, я был поражен изменениями в демографии. В школе «Реали» я был единственным сефардом в классе ашкеназов. Но новые иммигранты были преимущественно сефардами, и их присутствие стало заметным. Вскоре после приезда, когда я стал общаться и разговаривать с другими израильтянами, я также начал чувствовать (такого ощущения не было в юности), насколько на самом деле это маленькая страна, особенно в то время, в 1967 году. Я имею в виду не только географию, хотя площадь Израиля действительно мала, но и социум: профессиональные, деловые, военные и политические круги тесно переплетены и их лидеры тесно связаны. В целом же страна казалась менее чарующей и более провинциальной по сравнению с тем, какой я ее помнил. Мне пришлось покинуть город и отправиться в сельскохозяйственные районы, прежде чем я смог снова увидеть ту невероятную красоту, которую знал.

На конференции по архитектуре в Тель-Авиве я впервые встретился с моими коллегами – израильскими архитекторами, такими как Яаков Рехтер, Рам Карми, Ада Карми-Меламед, Авраам Яски и Амнон Нив. Многие стали моими хорошими друзьями. На конференции присутствовали и знаменитые персоны со всего мира: Ричард Майер, Бакминстер Фуллер, Филип Джонсон и мой наставник Луис Кан. Это было время оптимизма – это слово не часто ассоциируется с этой частью света. В последний день конференции заседание проводилось не в Тель-Авиве, а в Иерусалиме, и благодаря этому я познакомился с человеком, который со временем станет важной частью моей жизни и моей карьеры, – мэром Иерусалима Тедди Коллеком.

В Коллеке было нечто притягательное и обезоруживающее. Круглое лицо, сияющие розовые щеки, всегда намек на улыбку, копна русых волос. Коллек был немного грузным, но проворным. Он фокусировал взгляд на собеседнике, полностью сосредоточившись на нем. Мы сразу поладили, и его заинтересованность и сотрудничество обеспечили мне прочное положение в архитектурной среде Израиля, которое поначалу не всегда давало результаты и фактически приводило ко многим горьким разочарованиям, но оказалось весьма значимым.

Никому бы в голову не пришло назвать Коллека типичным израильтянином. Он был родом из Венгрии, вырос в Вене и широко прославился во время Второй мировой войны. От имени Еврейского агентства он работал с британской и американской разведками. Он помогал сделать проще эмиграцию из Европы в Израиль. Он покупал оружие и амуницию для Хаганы. В нем, несомненно, была загадочность. Коллек был членом кибуца, однако курил прекрасные гаванские сигары и обладал утонченностью европейского интеллектуала. Большинство израильских лидеров первых лет производили иное впечатление. Есть старая шутка о том, что жена Бен-Гуриона, Паула, которую спросили, будут ли они с супругом присутствовать на исполнении Пятой симфонии Бетховена, ответила: «О, эту мы уже слышали».

В былые времена Коллек был руководителем аппарата Бен-Гуриона и, как следствие, участвовал в принятии решений, касающихся всей страны. Коллек создал Израильский музей, который сегодня находится на холме недалеко от кнессета; музей представляет собой одно из лучших в мире хранилищ произведений искусства и археологических памятников. Тедди Коллек обладал легендарными способностями в части сбора средств на благотворительность и, казалось, был знаком со всеми не только в еврейском мире, но и в мире филантропов в целом на нескольких континентах. Потом, в 1965 году, он выдвинул свою кандидатуру на выборах мэра Иерусалима и выиграл их. Несмотря на связанный с Иерусалимом эмоциональный резонанс, этот город не был столицей. Это был провинциальный город, половина которого, включая весь Старый город, находилась под контролем Иордании. Коллек был заинтересован в Иерусалиме не потому, что хотел получить политическую власть, а потому, что любил этот город, – он твердо решил, как он сказал однажды, «заботиться о нем и делать это лучше, чем кто-либо другой».

Мэр Иерусалима Тедди Коллек, 1970-е годы

А потом, по итогам войны, город в одно мгновение стал объединенным. Старый город опять оказался в центре. К западу от стен Старого города с севера на юг проходила глубокая рана, оставленная тем, что некогда было нейтральной полосой, – покрытый шрамами участок с бетонными стенами и колючей проволокой, некогда бывший местом ожесточенных сражений. Коллек должен был решить, что делать с объединенным городом, который теперь находился под его управлением и в котором треть населения составляли арабы. Коллек основал Фонд Иерусалима и вдохновил бесчисленные миллионы людей строить школы, парки и другие общественные здания и сооружения. Начался строительный бум; люди говорили, что Коллек – величайший строитель Иерусалима со времен Ирода. Но оставался более серьезный вопрос: как правильно развивать этот древний Священный город?

С момента нашего знакомства Тедди Коллек стремился вовлечь меня в свои планы, что означало и участие монреальского офиса. Произошло сразу множество событий. Министр жилищного и гражданского строительства Мордехай Бентов – загорелый выходец из кибуца в белой рубашке без галстука, который выглядел как фантазийная версия отцов-основателей Израиля, – хотел, чтобы мы использовали концепцию Habitat и лежащую в ее основе технологию в Израиле. Он выделил нам место и заключил с нами контракт. В Старом городе предстояло проделать огромную работу. Еврейский квартал был серьезно поврежден в 1948-м во время Войны за независимость – например, синагоги и семинарии были уничтожены, – и его обитателей-евреев вытеснили. Арабские поселенцы два десятилетия жили среди руин. Теперь была создана корпорация для восстановления и повторного заселения Еврейского квартала, и нашей компании выделили участки квартала для перестройки. Помимо этого, нам заказали восстановление иешивы сефардов, которая была обращена к Западной стене – последним остаткам храма, разрушенного римлянами в 70 году. Сама иешива, открывшаяся в 1923-м, была уничтожена во время Войны за независимость – ее взорвал Арабский легион. Мои родственники раввины, возглавлявшие иешиву, участвовали в восстановлении. Мы тоже вскоре принялись за работу. И наконец в 1972 году Тедди Коллек попросил, чтобы мы взялись за разработку плана реконструкции Мамиллы – участка бывшей нейтральной полосы площадью 10,12 га за городской стеной, расположенного между бывшими израильским и иорданским секторами города.

Министр жилищного и гражданского строительства Израиля Мордехай Бентов, 1966 г.

Израиль быстро стал местом, на котором я сосредоточил свою энергию и внимание. Вновь ступив на эту землю, я знал, что связь с ней сохранится. В 1971 году я открыл в Израиле дополнительный офис и нанял персонал – молодых израильских архитекторов. В течение года или двух я регулярно совершал поездки между двумя офисами, лихорадочно делая наброски в своих блокнотах во время длинных международных перелетов.

Офис в Монреале занимался и другими проектами. После завершения строительства Habitat’67 наш с Ниной семейный доход впервые стал выше, чем требовалось, чтобы просто сводить концы с концами. И я позволил себе одну поблажку. Уступив своей любви к автомобилям, корни которой восходят еще к отцовскому «студебекеру», я купил «Ситроен-DS21» 1968 года выпуска с откидным верхом. Это был автомобиль из ограниченной партии, выпущенной французским дизайнером Шапроном, и самая красивая машина из всех когда-либо созданных. По-моему, было произведено всего около сотни таких машин. Я все еще езжу на ней летом, хотя сейчас она считается старинной. Не уверен, что есть связь, но в одном из своих клипов (на песню In My Secret Life) Леонард Коэн поет в Habitat’67, а на переднем плане – припаркованный «ситроен».

Что касается деятельности нашего монреальского офиса в тот период, результаты в краткосрочной перспективе оказались разочаровывающими. Этот опыт показал, насколько трудно бывает внедрить новые идеи в реальной жизни, даже когда люди говорят, будто «новые идеи» и есть именно то, что им нужно.

Мой «Ситроен-DS21» с откидным верхом, 1968 г. выпуска, все еще на ходу

Благодаря комплексу Habitat’67 я привлек внимание застройщиков и глав штатов. Желающие прозондировать почву насчет реализации проектов, вдохновленных Habitat, начали появляться еще даже до официального открытия всемирной выставки. Первое обращение оказалось особенно интригующим – я получил письмо от студенческого комитета Колледжа Сан-Франциско с предложением спроектировать новый студенческий клуб в центре кампуса. Это был период расцвета так называемой контркультуры, центр которой находился в Беркли и Сан-Франциско. Студенческий клуб собирались строить на средства студентов, выделенные из многолетних членских взносов, так что студенты по праву могли выбирать архитектора. Однако проект должен был получить одобрение совета колледжей штата, потому что студенческий клуб находился на земле штата. Губернатором Калифорнии в то время был Рональд Рейган.

Я поехал в Сан-Франциско на собеседование. Я был почти ровесником некоторых студентов, и атмосфера была приятной. Нашу компанию выбрали, и итоговый проект получился радикальным – это было сооружение из сборных форм, которые изгибались, мнимо хаотично укладывались друг на друга и группировались таким образом, что образовывали похожее на холм здание, по которому можно было перемещаться снаружи, проходить под ним или входить внутрь. Множество внешних наклонных поверхностей были превращены в лестницы, а большая часть остальных наружных поверхностей была покрыта газонами. Студенческий клуб, который мы задумали, представлял собой покрытое зеленью прозрачное сооружение, которое кратко называли «зданием газонов и стекла».

Я поехал вместе со студенческим комитетом в Лос-Анджелес, чтобы представить проект совету колледжей штата. Это была незабываемая сцена: по одну сторону – группа студентов, выглядевших как беженцы с Вудстока, и усатый израильтянин из Канады, а по другую – группа белых мужчин в костюмах. Наверное, это было предсказуемо – совет отверг проект, и отказ стал одной из многих проблем, приведших к студенческим бунтам, которые вспыхнули в кампусе вскоре после этого.

Модель студенческого центра «газонов и стекла», предложенного для Колледжа Сан-Франциско, 1968 г.

Я оказался втянутым в протесты случайно. Поскольку мне часто приходилось ездить из Монреаля в Сан-Франциско, я обычно останавливался в Беркли, в доме архитектора и теоретика дизайна Кристофера Александера, который стал моим другом. У нас с Кристофером были общие вкусы в том, что касалось базовых ценностей и сортов бургундского, но совершенно разные подходы к архитектуре. Во время одного из таких визитов демонстрации в Народном парке в Беркли достигли своего пика. Был введен комендантский час. После ужина мы с Крисом сели в его «порше» с откидным верхом и отправились на разведку. Не могу объяснить, о чем мы тогда думали. Когда мы двигались по направлению к Народному парку, неожиданно на перехват выскочили две полицейские машины. Нас вытолкали из автомобиля, заковали в наручники и бросили в тюрьму Беркли, в большую камеру, в которой уже находилось около пятидесяти человек, многие из них были студентами, причем некоторые уже стали завсегдатаями. Посреди камеры был открытый туалет. Я беспрерывно просил встречи с канадским консулом, как будто это было возможно; наверное, вокруг думали, что я сошел с ума. Утром мы предстали перед судом, а потом нас освободили без предъявления обвинений.

В разгар студенческих волнений прежнего президента колледжа Сан-Франциско на посту сменил бескомпромиссный профессор Сэмюэл Итииэ Хаякава, ученый-лингвист, который носил изысканный шотландский берет, а впоследствии стал героем консерваторов и сенатором США.

Между тем в 1967 году меня позвали на Манхэттен. Кэрол Хауссамен, богатая владелица недвижимости в Нью-Йорке, которая была близка к мэру Джону Линдси, возглавляла группу проектировщиков-градостроителей, занимавшуюся пересмотром вопросов, связанных с застройкой города. Линдси посетил Habitat’67, и Хауссамен уговаривала его построить вариант Habitat в Нью-Йорке. В качестве места застройки рассматривались два участка, принадлежавших городу, – старый асфальтовый завод у магистрали ФДР к северу от особняка Грейси на Ист-Ривер и пирсы ниже морского порта у Саут-стрит, тоже на Ист-Ривер в Нижнем Манхэттене. Второй участок был более интересным и перспективным. Он находился на берегу реки рядом с магистралью ФДР, и с него открывались великолепные виды на Бруклин. Поскольку в соответствии с желаемой жилой плотностью требовалось, чтобы высота сооружения составляла 30 или 40 этажей, модули не могли нести нагрузку – непосредственно укладываться один на другой, – как это было в Монреале. В совокупности они оказались бы слишком тяжелыми, а нагрузка – слишком большой. В виде альтернативы прямоугольному стальному несущему каркасу со вставленными модулями я стал рассматривать идею о том, чтобы подвесить конструкцию на тросах. Сходство с находящимся рядом Бруклинским мостом, одной из старейших современных висячих конструкций, было сверхъестественным. Инженерные проблемы были серьезными, но не непреодолимыми, однако их оказалось достаточно, чтобы отпугнуть потенциальных заказчиков. В конце концов единственной вещью, которая осталась в подвешенном состоянии, оказался сам проект.

Расписка в получении имущества, Беркли, штат Калифорния, 1968 г. Меня и Кристофера Александера освободили после ночи, проведенной в тюрьме во время студенческих протестов

Инициатором двух других предприятий, вдохновленных Habitat, было Министерство жилищного строительства и городского развития США. В наши дни министерство выступает в основном в роли арендодателя и источника льготных кредитов, однако в свое время министерство было источником инноваций, даже при президенте-республиканце. В 1969 году президент Ричард Никсон назначил министром Джорджа Ромни, который возглавлял корпорацию American Motors и был губернатором штата Мичиган. Миссией Ромни (а на самом деле страстью) было внедрение новых индустриализированных систем в жилищное строительство, к тому же он был специалистом по конвейерным линиям. Ромни учредил программу под названием «Операция “Прорыв”» для поощрения экспериментальных начинаний, включая проекты Habitat в районе Форта Линкольна в Вашингтоне, округ Колумбия, и еще одного на окраинах Сан-Хуана, Пуэрто-Рико. Я знал, что стоимость строительства будет играть решающую роль, и, для того чтобы снизить цену, нам нужно было разработать более легкие модули. Мы объединили усилия с инженером-проектировщиком строительных конструкций Эдом Райсом, с которым я познакомился и который был партнером в международной проектной компании T.Y.Lin. Райс разработал особый бетон на расширяющемся цементе, который мог обеспечивать предварительное напряжение в модулях, делая их достаточно прочными для того, чтобы стены толщиной 7,6 см выполняли ту же функцию, что и стены толщиной 12,7 см в Habitat. Каждый модуль весил 30 т вместо семидесяти. В Пуэрто-Рико на месте был возведен завод, и производственная линия начала выпуск модулей.

Однако в Министерстве жилищного строительства возникли проблемы. Давнишние разногласия между Ромни и Никсоном, в том числе насчет десегрегации государственного жилья, в конечном итоге привели к отставке Ромни. «Операция “Прорыв”» была заброшена, и проекты Habitat тоже. В наши дни все еще можно увидеть некоторые модули на заросшем холме над Сан-Хуаном: они выглядят как археологический памятник в джунглях. По иронии судьбы, когда моя фотография появилась на обложке Newsweek в 1971 году, большую часть фона занимала модель Habitat в Пуэрто-Рико.

Модель предполагаемого Habitat в Нью-Йорке в Нижнем Манхэттене, 1968 г.

Эскиз Habitat в Пуэрто-Рико, 1971 г. Проект поддерживался федеральным правительством в рамках инновационной программы, а потом был заброшен

Еще одной жертвой сокращения федерального финансирования стал амбициозный проект, начатый Управлением градостроительства Балтимора, которое возглавлял Роберт Эмбри. Он прочитал мою книгу «По ту сторону Habitat» (Beyond Habitat), представлявшую собой хронику проекта «Экспо» и персональное изложение идей и представлений о жилищном строительстве, которую я опубликовал в 1970 году. Эмбри пригласил нашу компанию возглавить разработку генплана и проекта нового поселка в Балтиморе – Нового города в Колдспринге. Застройка в лесистом районе вокруг заброшенного карьера должна была включать около 4000 единиц. Застройщик – компания Rouse, которая в то время занималась строительством города Колумбия в штате Мэриленд, а позже построит Фэньел-Холл в Бостоне и Внутреннюю Гавань в Балтиморе, – была приглашена в качестве консультанта. Мы потратили два года на генплан и архитектурное проектирование. Встречи с населением, на которых присутствовали представители богатых районов на севере (где жили белые) и более бедных районов на западе (где жили чернокожие), часто проходили очень бурно. Примерно треть домов проектировалась как доступное жилье. В конце концов генплан получил одобрение, и началось строительство. Но Вашингтон прекратил финансирование. Было построено только около двух сотен домов. Это хорошее место для жилья, но ничуть не похожее на тот район, в который оно могло бы превратиться.

Эти первые годы скрашивало предложение, которое я получил в начале 1971 года от Йельского университета. Мне предложили стать приглашенным профессором факультета архитектуры в Девенпорте – это была престижная должность, которую занимали Джеймс Стерлинг и Ричард Роджерс и которая давала возможность преподавать в течение ограниченных периодов времени. Группа состояла из 16 студентов, и я долго раздумывал над тем, какой объект можно дать им для работы в мастерской – для создания их собственного полноценного проекта.

Традиционно определяется задача проектирования, и каждый студент разрабатывает проект, получив важные исходные данные от преподавателей. Просить студентов спроектировать жилой комплекс так, чтобы он соответствовал духу Habitat, казалось мне недостаточно перспективным. Мне хотелось чего-то нового и незнакомого. К счастью или к несчастью, только что был объявлен конкурс на разработку проекта музея в Париже, который станет известен как Центр Помпиду, а сначала он назывался «Плато Бобур». Это был один из самых важных международных конкурсов после проекта Сиднейского оперного театра в Австралии. Я сначала решил сделать его нашей темой. А потом мне пришла в голову еще одна мысль: вместо традиционных практических занятий в мастерской, когда каждый студент разрабатывает свой проект, мы могли бы сделать вид, что мы партнеры и разрабатываем проект, который действительно представим на рассмотрение. Это означало, что мне тоже придется засучить рукава и стать частью команды.

Работа вместе со студентами Йеля над конкурсным проектом «Бобур», 1971 г.

К концу семестра мы подготовили удивительное предложение, но оно еще не было готово для презентации. Оставался месяц до окончания срока подачи заявок. Вся группа переехала в Монреаль и втиснулась в наш временный дом в Уэстмаунте – хаотично спланированный особняк с огромной мансардой. То, что мы вообще смогли предоставить такое жилье, было, возможно, единственным плюсом в этой истории, которая закончилась не очень хорошо. В 1967 году Нина, Тааль, Орен и я покинули нашу квартиру в Habitat и переехали в крашенный белой краской кирпичный викторианский дом на склонах горы Руаяль. Однажды ужасно холодным и снежным вечером мы ужинали с друзьями, а в камине горел огонь. Никто из нас не знал, что в кирпичах камина образовалась трещина. Огонь быстро перекинулся на стены. В три часа ночи в нашу спальню, кашляя, прибежал Орен. Мы за считаные секунды выбежали на улицу, а дом оказался охвачен огнем, когда свежий воздух ринулся внутрь через открытую дверь. Все были в безопасности, но все наше имущество сгорело. Мы переехали в особняк с мансардой в Уэстмаунте, прежде чем снова вернуться жить в Habitat.

Мы с моими студентами, живя и работая вместе, завершили проект «Бобура». Это было не похоже ни на одно здание, которое можно было бы представить в качестве музея в Париже. Со стороны одной из окружающих улиц здание напоминало холм, покрытый зеленью и рядами открытых лестниц, ведущих наверх. Те же, кто подходил к зданию с других сторон, видели два крупных эффектных консольных сооружения, одно из которых пересекало другое снизу. Две конструкции охватывали участок и открывались в нижнюю часть здания, а та спускалась вниз (и вела к метро) в виде террас-галерей. В конечном итоге победил проект Ренцо Пиано и Ричарда Роджерса, и их Центр Помпиду в наши дни – это знаменитое место в старом районе Ле-Аль. Наш проект получил один из нескольких вторых призов. Мы не достигли успеха, но были близки к нему.

Ряд проектов, которые поступили в монреальский офис в первые несколько лет после Habitat’67, были грандиозными по масштабу. Я снова и снова переделывал Habitat, адаптируя его к каждому конкретному случаю. Проекты студенческого клуба Сан-Франциско и Центра Помпиду сегодня считаются революционными, хотя они так и не были реализованы. Но череда фальстартов и тупиков оказалась обескураживающей. Почти ничего не было построено. После «Экспо» я стал считать, что успех первого Habitat станет началом многих других Habitat. Но, переживая одно разочарование за другим, я понял, что «Экспо» была особенным, ни на что не похожим событием. Оказалось, что, по крайней мере в Северной Америке, добиться реализации новаторских проектов в «обычном» мире в ближайшей перспективе будет раздражающе трудно.

С Иерусалимом была совершенно другая история. Город находится на высоте около 760 м над уровнем моря, и дорога к Иерусалиму от прибрежной равнины незабываемо круто поднимается в Иудейские горы. При первом взгляде на Старый город, который расположен на плато, окруженном холмами, открывается вид, который тоже остается в памяти навсегда. Это воздействие не просто визуальное, и оно не связано исключительно с органами чувств. Поскольку город чтят как святыню три авраамические религии, Иерусалим затрагивает душу независимо от религиозных убеждений или их отсутствия, и не важно, что человек вкладывает в понятие «душа». С моей точки зрения, самые прекрасные моменты в Иерусалиме – когда город золотистого оттенка сияет в сумерках, а звуки колокольного звона церквей, призыва муэдзина и молитвы евреев у Западной стены сливаются воедино. Я вспоминаю комментарий Сола Беллоу: «Есть много израильтян, которые не верят, но лишь у немногих нет религиозной жизни».

Я ездил туда-сюда между Израилем и Канадой, а поскольку многие официальные лица, с которыми мне на первых порах приходилось иметь дело, находились в Тель-Авиве, именно там я сначала и обосновался. Нина с детьми оставались в Монреале, но в начале 1970-х стали проводить лето в Израиле. Тель-Авив еще не был тем городом, которым он станет впоследствии, – энергичным, космополитическим, обладающим такой ярко выраженной самобытностью, что его иногда называют «государство Тель-Авив». Но он представлял собой оживленный деловой светский центр страны. И в Тель-Авиве, и в Иерусалиме у меня начали появляться друзья не только среди ведущих местных архитекторов, но и среди журналистов, людей искусства и писателей, таких как Авраам Иегошуа и Йорам Канюк. Зубин Мета, с которым я познакомился, когда он был еще молодым дирижером Монреальского симфонического оркестра, теперь начинал свою деятельность в израильской филармонии.

Каждое из таких знакомств раскрывало различные грани жизни Израиля, в том числе его делового сообщества, правительства и даже военных кругов. Йорам Канюк, например, написал знаменитый роман о Холокосте, название которого на английском звучит как «Воскрешенный Адам» (Adam Resurrected) (на иврите роман называется, если переводить буквально, «Адам, сын собаки»). Одним из близких друзей Йорама был командующий вооруженными силами Исраэль Таль. Талю, одному из самых уважаемых в армии генералов, приписывали заслугу создания грозных танковых сил Израиля.

Поперечный разрез «Бобура». Награда досталась Ричарду Роджерсу и Ренцо Пиано, но наши студенты заняли второе место

Помню один вечер, когда разговор зашел о моей книге «По ту сторону Habitat», в которой, помимо прочего, я утверждал, что стремление к красоте как цели самого дизайна обречено на провал. Наоборот, поиск дизайна, который идеально соответствует цели, неизбежно ведет к красоте. Таль, или Талик, как его все называли, отнесся к этому скептически, но в итоге поставил задачу, приведшую к разработке дизайна, который не был «архитектурным» в прямом смысле этого слова. Таль объявил: «Я сейчас разрабатываю новый танк. Я хочу, чтобы это был самый красивый танк в мире. Давай привлечем тебя и проверим твою теорию». Танк собирались назвать «Меркава» – на иврите «колесница». Его разработку и производство держали в секрете. Но не успел я оглянуться, и вот мы уже оказались на складе в Яффе, изучая макет танка из фанеры.

Я сразу же понял, какова самая радикальная особенность его проекта. До тех пор у всех танков двигатель находился сзади, а это означало, что внутрь танка можно было попасть только через башню. Талик поместил двигатель спереди, что не только создавало дополнительный уровень защиты для экипажа, но и позволяло поместить дверцу сзади, чтобы экипажи залезали внутрь и вылезали из танка под прикрытием. Макет танка был покрыт бородавчатыми выступами, как будто он страдал от бубонной чумы; в этих «бородавках» размещались вентиляционные отверстия для поступления и отведения воздуха, а также устройства с различными датчиками. Я не особенно задумывался о том, что делает танк красивым, но вспомнил о своем «ситроене». Его красота была связана с обтекаемой формой. Фары, задние фонари и многие другие элементы каким-то образом были встроены в его аэродинамическую оболочку.

Я начал разбираться в назначении каждого выступа «Мерка-вы», а также габаритных размерах и форме танка. Было ясно, что башня и передний двигатель могли бы принять естественную аэродинамическую форму. Задняя часть могла бы больше напоминать корму корабля. В следующие визиты я уделял внимание в первую очередь тому, как включить выступы в обтекаемую оболочку. Это было необходимо с точки зрения функциональности: выступы представляли угрозу. Снаряды, которые отскакивали бы от гладкой поверхности, могли зацепиться и сдетонировать. К тому моменту, когда мы закончили, с наружной стороны танка не было ни одного выступа. Функциональная необходимость дала результат и с точки зрения эстетики: танк обладал обтекаемостью пули.

В итоге человеком, который действительно доказал мою теорию, стал сам Талик. Он обратился к базовым принципам, вспомнив о своем опыте сражений. Он понял преимущества, связанные с возможностью посадки в танк сзади. И все остальное стало производным от этого открытия. Это был идеальный пример дизайна, соответствующего цели.

Со временем центр притяжения, связанный с моей работой, стал смещаться в Иерусалим. Вместо современных отелей Тель-Авива теперь я останавливался в историческом American Colony Hotel к северу от Дамасских ворот, в месте, которое оказало значительное влияние на мое представление об Иерусалиме из-за его архитектуры, его окружения и непередаваемого характера, навевающего воспоминания. Для своего офиса в Иерусалиме я нанял личного ассистента, Йехудит Яакови, которая много лет была правой рукой Тедди Коллека и сама располагала широкими связями в городе. За несколько лет я сформировал костяк израильского персонала примерно из 15 человек. Впервые воедино сошлись определенные интересы и навыки – интерес к планированию крупных районов и проектированию отдельных зданий, к социальной динамике и окружающей обстановке, а также к такой невыразимой вещи, которую можно назвать духом места.

За многие годы я выяснил, что люди часто не понимают, в чем разница между профессиями архитектора, градостроителя и специалиста по городскому планированию. Даже в учебных заведениях нет ясности в том, отдельные ли это дисциплины или все они часть одной, широкой области знаний. Я считаю себя архитектором и урбанистом, или архитектором и градостроителем. И все же, какова бы ни была терминология, эти составляющие тесно связаны, но при этом отличаются и для них характерны разные процессы и разные подходы к созданию нашей окружающей среды.

У архитектора, проектирующего здание, имеется конкретная задача. Здание представляет собой, так сказать, уникальный организм. Можно думать о зданиях с точки зрения типологии: дом, жилой комплекс, больница, музей, аэропорт. Каждый тип здания имеет конкретные задачи, которые он должен решать. Знание того, что называется проектным заданием, является принципиальным для способности проектировать сооружение, которое отвечает пространственным требованиям, а также учитывает более широкие технические и контекстуальные вопросы. Размышления о проектном задании частично связаны с количественными оценками: какое пространство должно быть отведено и под какие виды деятельности, а также каким образом пространства соотносятся друг с другом? Каковы специальные требования к параметрам? Например, в лабораториях должны быть полы с невпитывающей поверхностью (это требования гигиены и безопасности) и очень хорошая вентиляция.

Танк «Меркава», 1979 г., разработанный генералом Исраэлем Талем

На стадии анализа проектного задания такое же важное место занимают и размышления о качественных параметрах. Какие материалы и методы необходимо применить? Имеет ли значение тишина в коридорах? Должны ли окна выходить на задний двор? Где находятся зоны взаимодействия? Какая цветовая схема будет подходящей? А потом возникает еще более крупный вопрос: как конструкция соотносится с ее окружением? И здесь архитектор, хотя и действует не как градостроитель, должен осознавать влияние здания на то, что его окружает, и на граничащую с ним общественную территорию.

Нигде больше идея о том, что здание должно соответствовать своему окружению, не становится столь очевидной, как в Иерусалиме. В городе с таким богатым историческим, культурным и архитектурным наследием задача состоит в том, чтобы создать современный, новый дизайн, который гармонично сочетается со своим окружением. Решение этой задачи изменило меня как архитектора.

Градостроитель должен думать по-иному, нежели архитектор. Когда в 1972 году я приступил к разработке генплана района Мамилла площадью 10,12 га, я понимал, что моя задача не сводится к проектированию совокупности домов. Я должен был перевоплотиться в другого человека. Когда проектируется район, программа должна быть всеобъемлющей, точно так же, как и для одного здания. Необходимо учитывать требования к участку для зданий каждого типа – жилых, офисных, отелей, магазинов, а также выделять пространство для автомобильных дорог, пешеходных дорожек и инфраструктуры. Проектирование отдельного здания похоже на встраивание структурного элемента в существующее городское окружение. В отличие от этого процесс разработки генплана тесно связан с созданием самого городского окружения: компоновке набора структурных элементов, которыми можно манипулировать для создания удовлетворительного общественного пространства.

Иными словами, главная задача градостроителя – проектирование пространств между зданиями, а не самих зданий. Особенности этих пространств должны подходить району и соответствовать своему предназначению. Нет необходимости говорить, что архитектура и градостроительство тесно взаимосвязаны.

Иерусалим, когда я приехал, остро нуждался как в особенных отдельных зданиях, которые заменили бы разрушенные и обеспечили жилье для неожиданно быстро растущего населения, так и в новых видах градостроительства для восстановления разоренных районов и заполнения пустых заброшенных участков. Это был город с характерной вернакулярной архитектурой, которая помогала определить дальнейший путь: низкие здания, искривленный городской пейзаж, почти полное срастание с местностью и повсюду золотистый известняк. Это также был город, который нуждался в сохранении и защите, – город, который не хотел стать Тель-Авивом с его небоскребами и дерзкой современностью.

Меня восхищала способность Тедди Коллека оценивать, что необходимо, чтобы сделать город великим. Ему были интересны парки, культура, красота, но при этом в такой же степени его интересовали образование и другие социальные вопросы, история и археология. В обмен на несколько сигар, которые я при случае покупал ему, когда был проездом в Цюрихском аэропорту, Коллек иногда дарил мне маленькие артефакты, которые принадлежали ему, – скажем, древнюю бронзовую статуэтку или керамическую лампу. Я до сих пор храню свою маленькую археологическую коллекцию. Тедди Коллек был неутомим, и ему были нужны три секретаря-ассистента: один начинал работать в офисе в городе с зарей, второй приходил в середине дня, а третий был занят по вечерам, когда Тедди работал в личном офисе в Израильском музее. Как и многие европейцы, Коллек был заложником предубеждений и предрассудков в том, что касается палестинцев, и тем не менее, в отличие от многих, которые им следовали, он шел навстречу арабскому населению, обеспечивая предоставление социальных и муниципальных услуг. Помимо прочего, с помощью Фонда Иерусалима он искал спонсоров для проектов, предназначенных специально для палестинцев. Один из них – «Молодежное крыло», которое спроектировала наша компания для Музея Рокфеллера в Восточном Иерусалиме, в центре палестинского сектора города, – был профинансирован Уильямом Пейли, бывшим исполнительным директором американской телерадиовещательной сети CBS. Это был крупный центр искусств для смешанных групп арабских и еврейских детей. (Увы, из-за опасений, спровоцированных двумя палестинскими восстаниями – интифадой, которая началась в 1987 году, и вторым, начавшимся в 2000-м, – зачисление евреев сократилось, и теперь в центре занимаются исключительно дети арабов.)

Когда я стал приезжать в Иерусалим каждый месяц, я приобрел привычку рано вставать и в шесть утра приходить к Коллеку в его офис в старом муниципальном здании. Коллек был ранней пташкой, и я знал, что это будет спокойное время до прихода персонала. Первые несколько лет после 1967 года оказались бурными с точки зрения городского планирования Иерусалима. Еще до его объединения по распоряжению муниципалитета и национального правительства был подготовлен генплан города при помощи находившихся в США консультантов по транспорту. Предвидеть объединение никто не мог, но по существу план предусматривал систему скоростных автострад в традиционном стиле модернизации городов 1950–1960-х – именно так и были уничтожены центры Сиэтла, Бостона, Сан-Франциско и других мест. Именно о таком подходе презрительно отзывается Джейн Джекобс в своей классической книге «Смерть и жизнь больших американских городов».

Коллек понял, что проблема налицо. Ему пришла блестящая идея созвать Комитет Иерусалима – группу из ведущих архитекторов и градостроителей со всего мира – в качестве консультативного органа. Я вошел в состав этого комитета наряду с гораздо более именитыми персонами, такими как Бакминстер Фуллер и Луис Кан. Комитет помог Коллеку убедить отказаться от старого генплана и проводить более разумную политику. Jerusalem Post писала в то время: «При рассмотрении генплана иностранные критики применили не скальпель, а гильотину».

К счастью для Иерусалима, Тедди Коллек не стремился занять какую-то другую должность, кроме поста мэра. Однако он обладал достоинствами государственного деятеля, человека, который мог вести за собой по зову сердца, а не тем, кто стремится выиграть выборы. Мне приходилось работать со многими политиками, от мэров до премьер-министров – а однажды даже с шахиней, – и быстро становилось ясно, кто из них руководствуется убеждениями, а кто – оппортунистическими мотивами. Лишь первые производят преобразования.

Многие из моих первых проектов в Иерусалиме не принесли плодов, но со временем были реализованы другие: Колледж Еврейского союза, Еврейский квартал, Яд Вашем и Национальный кампус археологии Израиля. Амбициозный проект Мамиллы, с ее непростым местоположением и огромными масштабами, потребовал десятки лет непрерывной работы, прежде чем мечта наконец сбылась. Каждый шаг требовал применения политики и дипломатии на многих уровнях. Зачастую политика и дипломатия оказывались бесполезными. Оглядываясь назад, я понимаю, что Иерусалим стал для меня, как и для многих других на протяжении веков, великим учителем.

Уроки часто оказывались болезненными. Самый первый проект, который мне предложили – Habitat за пределами Иерусалима, – можно сказать, стал жертвой геополитики. Первоначально мы выбрали место на окраине Иерусалима, но в пределах «зеленой линии»[5]Израиля, то есть в границах до 1967 года, а не на территории, оккупированной после 1967-го. Но потом национальное правительство сделало приоритетом строительство ряда новых районов вперемешку с арабскими районами – то есть новых городов-спутников, которые построены в ныне расширенных границах города и официально аннексированы, – для того чтобы предотвратить любое будущее разделение города. Эти новые города олицетворяли политические заявления, и их архитектурная составляющая разрабатывалась в спешке. Мордехай Бентов, министр жилищного и гражданского строительства, к тому времени ушел в отставку. Я не пожелал участвовать в проектах в новых районах. История с Habitat в Иерусалиме закончилась.

Геополитика препятствовала и другому стремлению мечтателя – построить жилье для палестинцев. Мой интерес к этому проекту имел длинную историю. Как уже упоминалось, в начале 1960-х я часто по вечерам делал наброски для города с населением 150 000 человек, предназначенного исключительно для палестинцев, которые после 1948 года стали бездомными и теперь жили в соседнем регионе в качестве беженцев. Мой план предусматривал ряд пирамидальных сооружений, расположенных вдоль продольной оси города, и я представлял, что новый город можно было бы построить рядом с Гизой, в пригородах Каира, не принимая во внимание, что все арабские страны, включая Египет, сопротивлялись приему беженцев. Оглядываясь назад, я удивляюсь своей очевидной наивности.

После 1967 года палестинский вопрос снова стал занимать мои мысли. Ситуация с беженцами еще больше усугубилась. В 1970-м я решил, что сейчас подходящий момент, чтобы предпринять новые масштабные усилия для обеспечения жильем, по крайней мере, некоторых беженцев на землях, теперь контролируемых Израилем. Незадолго до этого я познакомился с лордом Виктором Ротшильдом, главой лондонской ветви семьи Ротшильдов. У него были дела в Монреале и, зная мои работы, он связался со мной. В то время он был координатором исследований в Royal Dutch Shell Group, а во время Второй мировой войны – офицером разведки. Глядя на этого человека с легким румянцем на щеках, в двубортном костюме из мягкой ткани в тонкую полоску, никто бы не догадался, что он лично обезвреживал бомбы и другие взрывоопасные предметы. Лорд Виктор и я, разделяя беспокойство о палестинских беженцах, решили дальше действовать вместе. Имя Ротшильда было легендой в Израиле и обладало весом. Казалось, в каждом израильском городе есть бульвар Ротшильда. С помощью военного командования на Западном берегу реки Иордан мы исследовали возможные места рядом с палестинскими городами Наблус и Рамалла. Идея состояла в том, чтобы построить ряд заводов, которые будут производить сборные модульные единицы. Палестинцев научат их возводить и задействуют в строительстве, а многонациональные компании, со своей стороны, получат стимул для развития промышленности в новых городах. Шимон Перес, который был в тот период израильским министром транспорта и нес особую ответственность за оккупированные территории, стал сторонником этого плана. Проект представили Леви Эшколю, премьер-министру Израиля.

Иешива «Порат Йосеф» в Иерусалиме. Вверху – так она выглядела в 1923 г., внизу – в момент ее разрушения иорданским Арабским легионом, 1948 г.

И на этом этапе план застопорился. Как сообщил Перес в телефонном разговоре, премьер-министр считал, что начинать реализацию какой-либо инициативы с затратами, исчисляемыми в миллиардах долларов, невозможно, пока не достигнуто полноценное мирное соглашение с соседними арабскими государствами. В этом трагедия арабо-израильского конфликта: противники требуют «все или ничего», и «ничто» – неизбежный результат.

Один из наиболее сложных проектов, за которые я брался в те первые годы в Израиле – и в итоге один из самых нервирующих и сводящих с ума, – восстановление иешивы «Порат Йосеф», колледжа для раввинов, который взорвали в 1948 году. Первоначальное здание, фундамент которого был заложен в 1914-м, выходило на Западную стену. Теперь в основном это были руины. Глава иешивы, учреждения ультраортодоксов, был моим кузеном со стороны семьи из Алеппо. Однако по-настоящему вовлек меня в эту работу и дал мне официальный заказ Стивен Шалом, тоже из семьи сефардов из Алеппо. Он жил в Нью-Йорке и был состоятельным человеком с душой филантропа. Его отец был известен как Король носовых платков.

Это был деликатный момент, потому что, как я узнал, один проект уже заказывали и отвергли – это была большая модернистская коробка из витражей, спроектированная нью-йоркским архитектором. Когда я впервые встретился с раввинами, они прямо спросили меня, собираюсь ли я проектировать для них современное здание или традиционное. Я понял, что вопрос серьезный, и не раздумывая ответил: «Если у меня получится, то вы не сможете ответить на этот вопрос».

Проект восстановления иешивы «Порат Йосеф» (модель), 1970 г.

На первых порах взаимоотношения между всеми сторонами были такими, о которых можно только мечтать. Я разработал проект, в котором попытался примирить традиции массивной каменной архитектуры с современными легкими конструкциями из сборного железобетона, формирующими арки и полуарки. Здание окружали толстые каменные стены с высеченными в них переходами, лестницами и световыми шахтами. Многие внутренние пространства были закрыты кружевными решетками. Ряды полупрозрачных и прозрачных куполов, расположенные террасами, венчали более крупные помещения, такие как синагога. Дизайн и материалы прекрасно сочетались с геометрией древнего города. Что важно, крупный комплекс был разбит на множество элементов меньшего масштаба и соответствовал окружению. Мой план быстро получил одобрение, и мы начали строительство.

А потом дело осложнилось. Денежные проблемы требовали привлечения новых спонсоров. Шалом, главный благотворитель, настаивал на том, что учебная программа иешивы должна включать базовое светское образование, в том числе математику и языки. Он также хотел, чтобы в заведении был гимнастический зал. Консервативные раввины не имели ничего общего с такими современными идеями. Эти разногласия стали предшественниками возникших позднее споров, которые вызывали раздражение у израильского правительства, – например, попытка ввести обучение языкам и основам математики и науки в религиозные школы. В данном случае раввины обратились к другим благотворителям. Разразились споры о том, в честь кого что называть. Раввины хотели отказаться от гимнастического зала. Они желали, чтобы фасад украшала резная менора, а окна были с витражами. Казалось, раввины не брезгуют пользоваться нечестными средствами и местью для достижения цели, которую они преследуют в данный момент. Я оказался посреди всего этого. В какой-то момент раввины начали в одностороннем порядке выдвигать изменения и утверждать их. Однажды я пришел на площадку и обнаружил, что подрядчику дают указания, противоположные тем, что дал я.

Снос иерусалимского квартала Муграби (Марокканского квартала) для расчистки пространства напротив Западной стены, 1967 г.

Для меня это стало последней каплей. Я все время пытался, в зависимости от ситуации, разнять воюющие стороны или свести их вместе. Но с меня хватит. Я подал иск в суд, требуя запретить внесение изменений в проект. Дело прошло все судебные инстанции вплоть до Верховного суда Израиля, и в итоге я выиграл. Поворотным моментом, решившим дело в мою пользу, стал пункт контракта, на котором настаивали сами раввины и который предусматривал, что я как архитектор несу полную ответственность за осуществление строительства. Этот пункт был включен раввинами для того, чтобы переложить полную ответственность с них на меня, и так и было, но он неожиданно привел и к обратным результатам, поскольку вместе с ответственностью давал предполагаемую власть. Я сказал, что «выиграл», но, конечно, в действительности это было не так. Раввины не могли менять мои планы, но они имели право остановить строительство, что они и сделали. Потом они наспех подключили канализацию и электричество и без разрешений въехали в незаконченное здание. Никто не собирался препятствовать ультраортодоксальным раввинам в Старом городе, даже Тедди Коллек. Иешива, хотя и заселена, остается незаконченной по сей день.

С моими первыми годами в Иерусалиме связано еще одно разочарование: потерпевший неудачу план территории, примыкающей к Западной стене. В результате сноса средневекового квартала Муграби, обращенного к стене на участке, известном как Долина сыроделов, был уничтожен целый район, который теперь сохранился только в моих детских воспоминаниях. Я знал прилегающий к стене участок как тесное пространство – крошечную поляну, на которую можно было выйти, только преодолев тесные улочки. Строительные камни времен Ирода в стене были огромными – от 1,8 до 3 м в ширину, и даже больше. Некоторые выветрились, а некоторые были настолько гладкими, будто их вырубили вчера. В швах между блоками росли каперсы. В те же маленькие трещины верующие помещали скрученные бумажки с написанными от руки молитвами. Находясь рядом со стеной, ты чувствовал одновременно и удивление, и таинственность. Казалось, что стена поднимается в небеса.

Одним из первых событий, произошедших в 1967 году, сразу после Шестидневной войны, было решение Тедди Коллека и Моше Даяна – министра обороны – расчистить район Муграби напротив стены. Жителей квартала заставили уехать, выплатив им компенсации. Причина была в том, что Старый город стал вновь доступен для иудеев, и ограничение подступа к Стене Плача, священному месту и национальному достоянию, было недопустимым. После сноса района осталось обширное пространство между стеной с одной стороны и Еврейским кварталом с другой – больше, чем Таймс-сквер на Манхэттене, но пустое, неопределенное и непривлекательное. (Позже его замостили.) Стена, когда-то такая внушительная, теперь казалась меньше.

При таких обстоятельствах в 1972 году консорциум, включавший представителей города Иерусалима, Управление древностей и Министерство по делам религий, которому был передан контроль за участком напротив стены, попросил меня разработать план застройки опустевшего пространства. Когда я начал всерьез перебирать возможные варианты, одна идея оказала на меня сильное влияние: я считал, что необходимо вновь вернуть доминирующее присутствие стены – высокой, угрожающих размеров, настоящей – той, которую я знал. Мейр Бен-Дов, археолог, который руководил раскопками, проводившимися поблизости, и с которым я тесно сотрудничал, взял меня посмотреть некоторые шахты, которые выкопал в 1867 году Чарлз Уоррен, британский археолог. Шахты показали, что стена Ирода находится в идеальном состоянии на участке глубиной 9 м от современной поверхности вплоть до булыжников, которыми вымощена дорога Ирода, когда-то проходившая вдоль стены.

Мой план 1974 г., согласно которому предполагалось обнажить Западную стену до ее основания времен Ирода и создать террасированную пешеходную зону, ведущую к этому основанию

Что может быть логичнее, думал я, чем восстановить Западную стену до ее истинной высоты, выкопав 9 м и обнажив настоящее основание стены и первоначальную улицу? Образовалась бы площадка, на которой люди могли бы стоять и молиться, – улица из больших прочных булыжников, которые были частью города во времена Второго храма. В связи с этим возникал вопрос, что делать с площадью и на каком участке прилегающей территории тоже будет необходимо провести раскопки. Выемка грунта на глубину 9 м на всей площади привела бы к скале на дальнем конце, где начинается Еврейский квартал, а также в процессе могло обнаружиться множество древних строений, скрытых под землей на протяжении многих веков. Более важным было то, что, как я подозревал, нетронутая коренная порода поднимается вверх по направлению к Еврейскому кварталу.

Объяснение концепции Западной стены президенту Израиля Эфраиму Кациру, 1975 г. Тедди Коллек – справа

В какой-то момент Бен-Дов спросил меня: «Что бы вы сделали, будь вы архитектором Ирода?» Работая на Тедди Коллека, в каком-то смысле я и был таким архитектором. Я читал книгу «Иудейская война» Иосифа Флавия, еврейского историка эпохи Древнего Рима, и погрузился в его описание Иерусалима I века. В конце концов пришло решение – просто следовать за коренной породой. Иными словами, мы должны были восстановить участок близко к его предполагаемому облику во времена Ирода, когда город плавно поднимался террасами, соединенными лестницами, вверх от стены и первоначальной улицы к тому крутому откосу, где в наши дни располагается Еврейский квартал. Такой проект позволял превратить участок в большое пространство, похожее на амфитеатр. Западная стена вновь обрела бы впечатляющие размеры, став видимой во всю высоту, и к тем, кто стоит рядом с ней, вновь вернулось бы ощущение уединенности. Ближайший к стене участок был бы зарезервирован для молящихся, тогда как общественные пространства на поднимающихся террасах вмещали бы около ста тысяч человек. Территория могла бы стать местом проведения религиозных фестивалей и национальных собраний.

Таков был основной план, и некоторое время его с энтузиазмом воспринимали в большинстве кругов, включая религиозный истеблишмент. Помню, как Луис Кан озвучил свои опасения, когда я представил модель ему и остальным членам Комитета Иерусалима. По его мнению, проект выглядел «напыщенным». В нем было слишком много арок. Кан предложил «спокойствие». Возможно, проект казался напыщенным, если смотреть на модель сверху, но я порекомендовал Кану присесть и посмотреть, насколько по-иному все воспринимается на уровне земли. И все же его комментарий заставил меня переосмыслить проект: судя по всему, дизайн надо сделать более спокойным.

Следующие несколько лет оказались трудными, и связанный со стеной проект так и не был реализован. Вопросы дизайна – торжественность или спокойствие – волновали меньше всего. Недоверие между израильскими археологами и религиозным истеблишментом, особенно раввинами, которые с особым рвением проявляли власть в отношении вопросов, касающихся стены, имело долгую историю. Археологи стремились сохранить значимые находки, которые обнаруживали при раскопках, а раввины боялись посягательств на площадку для молитв. Недоверие росло и оказалось непреодолимым. Сейчас ясно, что с самого начала было ошибкой сосредоточить так много власти в руках Министерства по делам религий – ошибкой, которую, вероятно, никогда не исправить в условиях коалиционной политики Израиля. Пока продолжалось планирование и обсуждения, премьер-министры менялись один за другим: Голда Меир, Ицхак Рабин и Менахем Бегин. Правительство Бегина сильно зависело от религиозных партий. Такая атмосфера не способствовала достижению согласия в том, что касается смелых планов. Посетите Западную стену сегодня – и увидите, что пустая площадь выглядит так же, как и пятьдесят лет назад.

Строение в районе Гош в иерусалимском Еврейском квартале: вверху – вид в 1967 г., внизу – после реконструкции, 1978 г.

Однако того же не скажешь о Еврейском квартале, или Мамилле, районе, который находится за городскими стенами после Яффских ворот – эти участки были успешно преобразованы. Мой офис в Иерусалиме сначала находился в Еврейском квартале, и из этого здания мы наблюдали за работами по реконструкции и восстановлению. Я открыл офис при серьезной поддержке Иегуды Тамира, одной из тех влиятельных фигур, которые умело управляют как в личной, так и в общественной сферах. Тамир был застройщиком, который возглавлял корпорацию, созданную правительством для перестройки Еврейского квартала, и я оказался вовлечен в эту работу благодаря его настойчивости и умению убеждать.

В зону нашей ответственности входили два особых участка: Блок 38, расположенный на откосе и выходящий на Западную стену, и так называемый район Гош – участок, примыкающий к Армянскому кварталу. Работа в Еврейском квартале была связана с решением двух разных задач. Одна заключалась в проектировании новых зданий на месте старых в том случае, когда от существующих строений остались одни руины либо они не подлежали восстановлению. А вторая задача состояла в том, чтобы сохранить все, что можно восстановить, – иногда с перепланировкой единого пространства здания в несколько отдельных квартир. Это были здания преимущественно османского периода – каменные, со сложными сводами, куполами и аркадами. Демонтаж и перестройка таких зданий подарили мне невероятно полезный опыт, и я уезжал с глубоким пониманием вернакулярной архитектуры города. Иногда я чувствовал себя студентом-медиком, который изучает органы и сухожилия трупа для того, чтобы понять их функциональное назначение. Вместе с пониманием пришли догадки и вдохновение. Например, мы переосмыслили древние купола с точки зрения современности – не просто сделали их прозрачными, чтобы они мягко светились изнутри по ночам, но и снабдили изогнутой раздвигающейся стороной, которую можно открывать при хорошей погоде. Теперь по вечерам, глядя на Старый город с Оливковой горы, можно увидеть светящиеся купола среди традиционных.

По мере завершения зданий, одного за другим, вводилась лотерейная система их продажи. Существовала система квот для евреев – представителей религиозных и светских сообществ. Также приоритет отдавался тем, чьи семьи жили в квартале до 1948 года. Целью было создание сбалансированного объединенного сообщества.

Однажды мне позвонил предприниматель по имени Йосеф Голан. Ряд крупных зданий в квартале нельзя было разделить на небольшие квартиры, и такие дома выставлялись на продажу, чтобы собственники затем восстанавливали их своими силами. Джо Голан купил трехэтажный дом с внутренним двором и видом на стену и хотел, чтобы мы взялись за реставрацию. Пока мы этим занимались, я открыл для себя еще одни развалины, примыкающие к дому Голана: здание, которое тоже относилось к категории «восстанови сам». Я купил его и вернул к жизни, и с тех пор это мой дом в Иерусалиме.

Мы начали работать над проектом Мамиллы в 1972 году, а полностью этот район был завершен лишь в 2008-м. На этой ничейной земле предстояло создать яркую связь между Старым городом и Новым, между древними рынками и деловым районом в центре, между арабами и евреями, между религиозными и светскими микрорайонами. Простого парка на этом участке, как предлагали некоторые, было бы недостаточно – это лишь подчеркнуло бы разделение. Здесь нужен был район смешанного пользования, дизайн которого подходил бы к территории и окружающей архитектуре, но который предоставлял бы место для жизни и для работы, а также включал в себя отели, магазины и развлечения. Необходимо было создать «плавильный котел» и место встреч – пример общественного пространства в истинном, полном значении этого термина.

До 1967 г. бетонные перегородки на западе Старого города разделяли Израиль и Иорданию

Профессия архитектора преподает нам урок, который заключается в том, что проектирование нового здания или нового городского района – это не частное дело и не плод одинокого творчества, в отличие, скажем, от поэмы. Вокруг реальный мир со множеством потенциальных ловушек, развивающихся социальных сил, полезных и бесполезных личностей. Мамилла дала мастер-класс во всем этом.

Браться за работу над участком площадью более 10 га в центре города, изымать собственность, переселять жителей и предприятия, а затем сносить и перестраивать – сложная задача при любых обстоятельствах. «Фактор Иерусалима» – история города и связанная с ней эмоциональная нагрузка – сделал эту задачу на порядок сложнее. При этом поручение разработать генплан имело для меня глубоко личное значение. Участок в южной половине Мамиллы, когда-то известный как Новый торговый центр, был сформирован в 1920-х годах моим двоюродным дедом Элияху Шамахом. Он создал район с видом на стены Старого города, включающий производственные зоны, офисы и магазины, в надежде сформировать важный деловой центр, который будет привлекать активных людей, как арабов, так и евреев. Но в 1929 году по всему городу начались столкновения мусульман и иудеев. Сотни людей были убиты, а Новый торговый центр был опустошен. Год спустя, отчаявшись, мой двоюродный дед покончил с собой.

Ранний набросок (в письме к Михаль, 1972 г.) для преобразования бывшей нейтральной полосы за пределами Старого города в восстановленный район Мамилла

Генплан, который мы подготовили для Мамиллы по просьбе правительства и государственной строительной корпорации Karta, воплотил представления о смешанном использовании. По существу Мамилла разделена Енномовой долиной (Вади-эр-Рабаби). В низине предполагался парк. На склонах долины сохранялись исторические строения и ступенями располагались новые здания, чтобы подчеркнуть – даже чрезмерно – естественные особенности рельефа. По всему району были запланированы пешеходные улицы и множество подземных стоянок. Отели и жилые дома привлекли бы туристов и жильцов. Некоторые автомобильные дороги должны были проходить под землей, чтобы машины не мешали.

Парки и торговые улицы вместе создавали бы активный и многообразный новый центр города. Стратегическое местоположение возродило бы традиции, которые были характерны для обнесенного стенами Иерусалима на протяжении веков, – рынки представляли место, где могли собираться все общины города.

Однако с самого начала возникли трудности. В первую очередь на нас неизбежно отражались многочисленные изменения в правительстве, как на городском уровне, так и на государственном. В 1975 году, когда общественности были представлены самые первые планы, разразился крупный скандал. Совет «За прекрасный Израиль», общественный надзорный орган, выступил против плана, потому что считал, что современное развитие противоречит духу Старого города. «Пусть все это будет парком», – сказала общественность. В этом ее поддерживало Израильское общество охраны природы, еще один орган общественного контроля. Наиболее серьезной проблемой стало то, что возражения возникли и у мэрии. Заместитель мэра Мерон Бенвенисти, предприимчивый интеллектуал, который занялся политикой и стал главным советником Тедди Коллека, выступил против. Бенвенисти считал, что план слишком грандиозен для Иерусалима, что он потерпит неудачу с коммерческой точки зрения и превратится в «обузу». Бенвенисти привлек к работе Давида Кроянкера из департамента градостроительства и вместе с ним разработал альтернативный минималистский план района, согласно которому большую часть территории превращали в парк и пешеходные дорожки. Предлагаемый план развития не соединял Старый город с новым. Он бы давал ошибочный сигнал о разделенном Старом городе, драгоценном пространстве, похожем на музей. В конце концов Тедди Коллек отреагировал на план Бенвенисти, сделав заявление, в котором подтвердил свою поддержку нашего плана. Бенвенисти прекратил борьбу и уволился. Я был расстроен тем, что он ушел. Я уважал Бенвенисти и сожалел, что мне не удалось убедить его в достоинствах того, что мы предлагали.

Очередное препятствие возникло гораздо позже: две интифады, трагические вспышки насилия на религиозной почве, которые изменили жизнь во всем регионе в самых разных сферах. Вследствие этого от проекта отказался первоначальный застройщик Мамиллы – британская компания Ladbroke Group, владелец Hilton International. Ladbroke сменила Alrov Group, израильская компания-застройщик, возглавляемая Альфредом Акировым, и это привело к счастливому сотрудничеству на протяжении десятков лет, в результате которого проект реконструкции Мамиллы был доведен до конца. Именно Ури Шетрит, мой студент из Высшей школы дизайна, который вернулся в Израиль и возглавил там мой офис, предложил, чтобы мы обратились к Акирову. В наши дни Акиров рассматривает Мамиллу как свое наследие, часто отмечая, какой привилегией стало для него участие в перестройке центра Иерусалима.

История множества зданий в районе Мамилла: пронумерованы, разобраны, восстановлены

Тем не менее иногда казалось, что каждый раз, погружая лопату в землю, мы находим очередную проблему для Мамиллы. Наш план предусматривал понижение уровня улицы Яффы, которая выходит на Яффские ворота, для того чтобы поток пешеходов на уровне земли мог сразу входить в Старый город, без необходимости пересекать оживленную улицу. В процессе выемки грунта были сделаны значимые археологические находки – обнаружены остатки акведука времен Ирода, византийская купальня и многое другое. Все это каким-то образом было необходимо вместить. (В конечном итоге мы построили эстакадную дорогу на сваях, чтобы сделать доступными археологические находки.) В другом случае, когда бульдозеры ровняли участок под автостоянку, была обнаружена пещера, в которой оказалось более 500 скелетов. Это были останки христиан – на входе в пещеру был греческий крест, но, как всегда в случаях обнаружения в Иерусалиме человеческих останков, сюда нагрянули представители общины ортодоксальных иудеев, утверждая, что некоторые из мертвых могли быть евреями, и потребовали остановить строительство. (Выход из тупика был найден только после того, как правительство города разрешило под покровом ночи переместить останки и захоронить их на греческом православном кладбище.) Раввины также требовали закрывать автостоянки в шаббат и убрать из плана развлекательный центр и кинотеатры – они считали такие объекты «святотатством». Этот спор, разразившийся сразу после того, как застройщиком стала компания Alrov, продолжался в судах пять лет, прежде чем был разрешен в пользу проекта; тем временем наполовину законченные здания заняли проститутки и наркодилеры.

Потребности нового района в развитой инфраструктуре – воде, электроэнергии, автостоянках – были огромными, но помехой для ее строительства стали исторические здания. После долгих переговоров с Управлением древностей нам позволили разобрать ряд строений, создать инфраструктуру, а потом восстановить все в точности по-прежнему. Рабочие нумеровали каждый камень черной или красной краской, когда разбирали каждую постройку. После повторной сборки на поверхности стен часто оставались цифры. Во время одного из инспекционных визитов я увидел, как рабочие соскребают краску с камней. Я настоял на том, чтобы цифры остались в качестве неожиданного украшения здания, которое рассказывает историю его сохранения.

Когда реконструкция Мамиллы была близка к завершению, глава полицейского департамента Иерусалима стал настаивать на том, что у каждого входа в район должен находиться пост контроля безопасности. Поскольку таких входов было слишком много – целых 14, – полиция рекомендовала огородить весь район, оставив только два пропускных пункта, где будет дежурить охрана. Я понял, что это подорвет все наши усилия и замыслы – создать район, открытый для всех, а также сделать Мамиллу неотъемлемой частью города. Полиция, похоже, представляла Мамиллу как огромный торговый центр; на самом же деле это был классический городской район с магазинами, жилыми домами и улицами, к которому следовало относиться как к единому целому. После долгих переговоров шеф полиции все же пошел нам навстречу и отказался от своих суровых планов.

Так район Мамилла выглядит сейчас

К 2008 году проект наконец был завершен, и оказалось, что все наши тревоги и усилия были недаром. Район Мамилла сразу же стал коммерческим и социальным успехом. «В этом проекте не было почти ни одной главы, которая бы не вызывала споров, – отмечал в 2010 году автор не лишенной критики публикации в Haaretz. – Тем не менее результатом стало общественное пространство, которое преобразовало город Иерусалим. И среди постоянных посетителей Мамиллы есть палестинцы из Восточного Иерусалима».

Мамилла представляет собой редкий пример спроектированного публичного пространства, которое оправдывает возложенные на него ожидания и относится к тем немногим местам в Иерусалиме, где арабы и евреи наслаждаются жизнью в городе сообща. Большинство жителей теперь не представляют себе город без Мамиллы.

Я посвятил Иерусалиму полвека своей профессиональной жизни. Был момент после ухода Тедди Коллека, когда я лелеял мысль о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на пост мэра Иерусалима, но это было неразумно. Выдвижение на пост стало бы суровым испытанием, а победа на выборах была бы и того хуже. Тот факт, что я вообще задумывался над этим, свидетельствовал о моем глубоком разочаровании из-за ошибочного пути развития, недальновидной и вероломной политики и отсутствия представления о том, как может функционировать по-настоящему объединенный город. Неудачи проектов, которые я стремился реализовать, оставили зияющие дыры, сократив возможности для реставрации и омоложения Старого города и его периметра. Запрет на строительство высотных зданий в Иерусалиме был нарушен в период, когда пост мэра занял Ехуд Олмерт, а градостроителем стал, по иронии судьбы, мой протеже Ури Шетрит. Брешь возникла на некотором удалении от Старого города, в Западном Иерусалиме в связи с постройкой эффектного, пусть и неудачно расположенного, моста, спроектированного Сантьяго Калатравой в качестве «въезда в город» с прибрежного шоссе. На самом деле там нужен был не такой уж большой пролет моста, но Калатрава создал великолепный образец скульптуры: пилон высотой 118 м, который поддерживает мост, виден за несколько километров. Вокруг этого нового сформированного ядра с конференц-центром «Биньяней ха-Ума» и центральным железнодорожным вокзалом было задумано строительство нового делового центра. В наши дни генпланом Иерусалима предусмотрено возведение шести 40-этажных башен, и план близок к завершению.

Будь власть в моих руках, я бы остановил все запланированное строительство высоток в Иерусалиме. Я бы также начал срочный процесс реставрации в Старом городе, отдав приоритет завершению его инфраструктуры, подземных кабелей, канализации. Я бы давал субсидии на кабельное телевидение и законодательно запретил все антенны, тарелки и другие устройства, которые портят вид крыш повсюду. Я бы стандартизировал дизайн водонагревателей на солнечных батареях, чтобы их форма органично сочеталась с окружающим пространством, и устранил бы все эти неприглядные и уже ненужные баки для воды. Я бы снес все незаконные постройки и беспорядочные строения и провел бы (при необходимости с выделением субсидий) контролируемую замену того, что уже было построено из дешевой штукатурки или жести на тщательно спроектированные каменные строения. Я бы завершил создание транспортной и коммунальной инфраструктуры и автостоянок по периметру – того, что необходимо для сохранения и обслуживания Старого города. Параллельно я бы ликвидировал всякое неупорядоченное движение транспорта и незаконные стоянки, ныне существующие внутри городских стен. Старый город был пешеходной зоной на протяжении всей своей истории. Автостоянки можно построить за пределами стен, и я бы предусмотрел эффективные модульные экстренные службы и службы доставки, использующие малогабаритный транспорт, вместо проникновения фургонов доставки в каждый уголок Старого города.

В разное время я предлагал все вышеперечисленное. Я не хочу, чтобы Иерусалим превратился в ценный город-музей, подобно Венеции или Флоренции, – статичную капсулу времени, застывшую в янтаре. И я осознаю, что мои мечты, касающиеся города, противоречат идеям свободного рынка. Скорее всего, будут преобладать современные течения. Но даже в этом случае я убежден, что сохранение исторической части города – поддержка и обеспечение инфраструктурой для процветания – единственный способ гарантировать, что Иерусалим останется важной экономической составляющей региона. Избрание этого пути также покажет дорогу другим местам, которые сталкиваются с проблемой: как сохранить ценное наследие и при этом остаться культурно и экономически вовлеченным в современный мир.

Фотомонтаж с предполагаемым Коламбус-центром, выходящим на запад, на 59-ю улицу на Манхэттене, 1985 г.

В 1972 и 1973 годах я летал из Монреаля в Израиль так часто, что Swiss Air стала по своей инициативе предоставлять мне место в бизнес-классе, хотя бонусных программ для пассажиров, часто летающих рейсами одной авиакомпании, в то время еще не существовало. Эта рутина с поездками пагубно влияла на мой брак. Мы с Ниной все больше отдалялись. Хотя Нина с детьми проводили лето в Израиле, во время учебного года мы часто расставались. Во время одной из моих поездок в Израиль, где я обычно проводил неделю, я познакомился с Михаль Роннен. Она была дочерью моего друга, иерусалимской художницы Веры Роннен. Михаль только что прошла службу в армии, где отвечала за социальное обеспечение на Синайском полуострове. Мне было чуть за тридцать, ей – двадцать. Меня по-прежнему удивляет, насколько большую ответственность возлагают на молодых израильтян – и они ее принимают – в Армии обороны Израиля. Михаль была зрелым человеком, сердечным, идеалистичным и сострадательным. Она тоже попала на обложку Newsweek – ее выбрали, чтобы представить Израиль в выпуске, посвященном празднованию 25-й годовщины образования государства, – так что мы оба по случайному совпадению удостоились такой чести. Наша дружба стала близкой и крепкой.

Здесь неуместно углубляться в историю о том, почему и как мы с Ниной расстались. Она узнала о том, что происходит, и мы жили с этим несколько лет. Я сильно мучился и чувствовал вину из-за того, что казалось неизбежностью – что я расстанусь с Ниной и свяжу свою жизнь с Михаль, что в действительности и произошло. Травма, связанная с прошлым Нины, особенно ее ужасные переживания времен войны, усугубила боль. Но больше всего я беспокоился о наших детях – Тааль, которой было двенадцать, и восьмилетнем Орене.

В октябре 1973-го, через год после исторической поездки Ричарда Никсона в Пекин, премьер-министр Канады Пьер Трюдо объявил, что он посетит Китай в знак установления дипломатических отношений между Канадой и Китайской Народной Республикой. Трюдо пригласил Артура Эриксона с его компаньоном Франсиско Крипачом присоединиться к официальной делегации. В свою очередь Артур и Франсиско пригласили и меня с Ниной. Мы вчетвером решили отправиться в путь раньше официальной делегации и сначала поехать в Советский Союз, чтобы посетить Москву, Ленинград, а потом Армению. Оттуда мы самолетом добрались до Сибири и из Иркутска отправились по Транссибирской магистрали через Монголию в Пекин. Мы тряслись в поезде три дня почти без связи с внешним миром. В Пекине нас встречал сотрудник канадского посольства. Когда мы поинтересовались, просто чтобы завязать разговор, есть ли какие-нибудь новости, он ответил: «Сегодня ничего нового. Положение ни египтян, ни израильтян не изменилось». Так я узнал о Войне Судного дня, которая разразилась, пока мы пересекали Монголию.

Премьер-министр Пьер Трюдо со своей женой Маргарет прибыл в Пекин, октябрь 1973 г.

В тот день после полудня мне удалось одолжить коротковолновый приемник у журналиста Wall Street Journal, и я смог слушать Би-би-си, которая стала моим главным источником информации в течение следующих нескольких недель. Михаль, которая была в гостях у друзей в Копенгагене, сразу же вернулась в Израиль, и ее как резервиста призвали в армию и отправили на Синай, где она служила на передовой в танковой бригаде. В ее обязанности входило документирование важных деталей, касающихся погибших и раненых, и взаимодействие с семьями солдат – крайне тяжелая задача. Благодаря ее сообщениям, посылаемым через канадское посольство, я периодически был в курсе событий. Будучи израильтянином, находившимся в Пекине во времена, когда связь была совсем не такой, как сейчас, я часто чувствовал себя оторванным от мира, как будто нахожусь на другой планете. Одно из писем Михаль было особенно запоминающимся:

Некоторые незначительные моменты подчеркивали реальность. Однажды вечером, когда мы прибыли на официальный обед в Дом народных собраний, мы увидели, как арабские делегаты обнимаются и поздравляют друг друга с падением Израиля – это был третий день войны, когда положение Израиля выглядело безрадостным. Я знал арабский язык еще с детства и испытывал боль, слыша поздравления с победой, которые оказались преждевременными. Поездки по официальным делам с Артуром, Франсиско, Ниной и премьер-министром; встреча с руководством Китая, в том числе с Чжоу Эньлаем; жизнь по жесткому графику; беспокойство о войне; беспокойство о Михаль; желание служить в Израиле – это был напряженный период. Пребывание на земле Китая в такой спланированной до мелочей обстановке только усиливало замешательство; жизнь китайцев, очевидно, улучшилась, но, как я написал Михаль, режим «манипулировал, контролировал, причинял страдания… пока дети распевали счастливые песни». Визит в Китай в 1973 году стал одним из самых удивительных и познавательных путешествий в моей жизни; в то же время я постоянно находился в смятении.

Мы путешествовали по Китаю четыре недели и наконец оказались в Гонконге. Нина улетела на восток, в Монреаль к детям. Памятуя о своем отсутствии в родной стране в 1967 году, я полетел на запад – в Израиль. В том, что касалось моего брака, именно в этот момент жребий был брошен. В Израиле я сразу же записался в резервисты, став участником образовательного корпуса, созданного для культурно-просветительской работы в войсках. Мне сказали, что я самолетом отправлюсь в Египет через Суэцкий канал к израильскому редуту около города Исмаилия. Это было место крупной битвы, получившее название «Китайская ферма». (На этом участке находился экспериментальный сельскохозяйственный объект с импортным японским оборудованием; израильские картографы, увидев японские иероглифы, решили, что они китайские, и дали месту новое название.) На тот момент наступило прекращение огня. Я взял с собой набор слайдов, запечатлевших работу, которую мы проделали при проектировании будущего Иерусалима, но я также переработал фотографии из Китая и сделал из них слайд-шоу. Оно открывалось фотографией, на которой Чжоу Эньлай приветствует Трюдо в аэропорту Пекина.

Члены Архитектурного общества Китая с Ниной, Артуром Эриксоном, Франсиско Крипачом и мной, Пекин, 1973 г.

Если задуматься, то в 1973 году лишь немногие на Западе знали о Китае или бывали там. У меня был проектор, который можно было подключать к аккумулятору танка, и когда я переезжал из одного подразделения в другое, то предлагал солдатам выбор – Иерусалим или Китай. В большинстве случаев выбирали Китай. В какой-то момент смогла приехать Михаль. Я помню, как пришел солдат и сказал, что меня спрашивает офицер. Рядовой Моше тогда встретился у ворот лагеря со вторым лейтенантом Михаль.

В 1970-х годах больше трети своего времени я провел в воздухе или за работой в далеких местах. Я часто брал в деловые поездки Тааль или Орена, которые тогда были подростками. На месте я иногда звал их с собой на встречи, иногда на строительные площадки. Это были особые моменты, зачастую при удивительных обстоятельствах. Вряд ли это заменяло полноценное отцовство, но это было хоть что-то. Эти поездки оставили неизгладимый след в их памяти, и воспоминания сохранились до сих пор.

Главный офис Safdie Architects, тогда все еще располагавшийся в Монреале, получал работу за рубежом, но проектов в Канаде практически не было. Пройдут годы, прежде чем они появятся, – лишь после того, как я открою офис в Бостоне. Я могу только предполагать, в чем были причины отсутствия заказов. Квебек находился в разгаре своего сепаратистского проекта, и для местных работ предпочитали французско-канадские компании. Частные застройщики, как в Монреале, так и в Торонто, казалось, были не заинтересованы в работе с архитектором, который мог, учитывая пример Habitat’67, оказаться слишком склонным к экспериментам, и с ним было рискованно иметь дело. Каковы бы ни были причины, казалось, что в эти первые дни своего существования наша компания постоянно находилась на грани финансового краха. Гонорары за работу в Израиле поступали не быстро: страна отличалась так называемой низкой культурой оплаты. Мы часто брали кредиты в банках, чтобы продержаться.

Мои воспоминания об этих днях стали более отчетливыми, когда недавно Михаль случайно обнаружила в подвале нашего дома коробки с моими письмами к ней. В то время Михаль жила в Израиле. В марте 1973 года я описывал некоторые из профессиональных затруднений, который возникли, когда я, вернувшись домой, взялся за один коммерческий проект:

Я в звании рядового во время базовой подготовки в Армии обороны Израиля, 1973 г.

Годом позже я написал ей из Монреаля о внезапной смерти Луиса Кана:

Луис Кан и его семья – или, точнее, его семьи – продолжали значимо присутствовать в моей жизни. Помимо Анны и ее дочери Алекс был Натаниэль, родившийся, когда я работал в офисе Кана в 1962 году, сын Кана и ландшафтного архитектора Харриет Паттисон. В январе 2000-го мне позвонил Натаниэль и пригласил меня присоединиться к нему во время съемок его откровенного и тонкого документального фильма о его отце «Мой архитектор» (My Architect). Натаниэль предложил, чтобы мы встретились в Израиле и прошли по стопам Кана, совершив то же путешествие, которое он однажды предпринял – из Иерусалима в Иудейскую пустыню и монастырь Мар-Саба, основанный в V веке. И мы это сделали.

Через неделю после моего письма Михаль о смерти Кана я отправился на север – я получил заказ на проект жилья для общины инуитов в Канадской Арктике. В то время весь канадский север находился под юрисдикцией правительства Северо-Западных территорий. Оно надзирало в колониальном стиле за благополучием коренных народов – инуитов на северо-востоке и других народов на западе. Инуиты медленно переходили от полностью кочевого существования к жизни в поселениях. «Домики – спичечные коробки» – так называли крошечные, лишенные фундамента деревянные жилища, разбросанные в тундре далеко за верхней границей произрастания лесов.

Поселение из «спичечных коробков» – жилищ инуитов, 1974 г.

Поселения с планировкой нуждались в более подходящих домах. Поскольку все строительные материалы приходилось ввозить с юга, а судоходство по северным морям было возможно только летом, здесь был идеальный случай для сборных конструкций. При подготовке к созданию проекта я объехал несколько общин инуитов, совершая короткие перелеты на самолете Twin Otet r с одной импровизированной взлетно-посадочной полосы на другую. Летом, когда мы начали проект, дневной свет был постоянным. На земле нас иногда окутывала белая мгла, воздух был настолько плотным, что невозможно было увидеть руку, вытянутую перед собой. Позже, зимой, предстояло пережить гнетущий сумрак полярной ночи. Я надеялся, что смогу заставить домá сиять, как и́глу. В еще одном письме к Михаль, датированном подписью «Из Эдмонтона в Йеллоунайф», я сделал наброски увиденной одежды и идей жилья для Арктики, так как я занимался проектом для инуитов:

Парки инуитов – набросок из письма к Михаль, 1974 г.

Учитывая холод, сначала я предполагал соединить дома друг с другом, а также со школой и другими общественными зданиями, но на встречах с общиной инуитов выяснилось, что холод их совершенно не волнует, а возможность выходить на воздух стоит на первом месте. Мы спроектировали дома в форме восьмиугольников, с множеством спален, окружающих центральное, увенчанное куполом жилое пространство. Для стен планировали использовать сборные высокопрочные фанерные панели, отделанные белым стекловолокном, а полупрозрачный купол сделать тоже из стекловолокна. Бетонные сваи, вколоченные в слой вечной мерзлоты, должны были поддерживать дома над землей.

Проект сборного дома инуитов, 1976 г.

Познакомившись с общиной инуитов, я стал их сторонником. Но нашим клиентом были не инуиты. Клиентами были бюрократы Северо-Западных территорий, а они считали, что мы поднимаем планку слишком высоко и порождаем ожидания, оправдать которые невозможно, когда речь идет об общинах коренных народов по всему Северу. В конце концов правительство отказалось от реализации нашего плана. Северо-Западные территории построили еще несколько школ и зданий для общин, но «спичечные коробки» преобладали на протяжении жизни еще одного поколения.

В 1977 году, когда наш арктический проект был свернут, из Сингапура в Монреаль прилетел на своем частном самолете новый клиент. Робин Ло был индонезийским кораблестроителем китайского происхождения (и бывшим водителем такси), который обосновался в Сингапуре и теперь занимался недвижимостью. Ло знал о Habitat, и идея сборных модулей его особенно заинтересовала. В корабельном бизнесе наступил кризис, и Ло хотел превратить часть своей судостроительной верфи в завод по производству жилых модулей, которые он будет отправлять в государства Персидского залива и в другие места. Робин Ло пригласил меня в Сингапур. Я и представить не мог, что островной город-государство станет главным центром моей работы в предстоящие десятилетия.

Черновой набросок «интегрированного курорта» Робина Ло, который предполагалось построить в городе Голд-Кост в Квинсленде, Австралия, 1981 г.

Законченная модель курортного комплекса в Квинсленде, 1981 г.

Мое знакомство с Ло стало первой встречей с азиатским магнатом, добившимся успеха своими силами. В Сингапуре я познакомился с его родственниками, которые все так или иначе были задействованы в его бизнесе. Я также стал понимать, насколько разнообразным был этот бизнес – кораблестроение, недвижимость, пальмовое масло и другие предприятия. Однажды в своем офисе в Робина-тауэр – одной из первой высоток в центре Сингапура, названной в его честь, – Ло открыл потайной встроенный сейф и начал извлекать из него предметы, чтобы показать мне. Обеденный сервиз из чистого золота, некогда принадлежавший королю Фаруку. Скрипка Страдивари…

Ло получил два основных участка для застройки. Первый находился в самом центре города, в верхней части Орчард-роуд, и очевидно предназначался для люксового жилья. Второй находился в районе Тампинс, рядом с аэропортом Чанги, где Ло надеялся построить доступное жилье. Вместе с Робином Ло я также совершил поездку в Австралию, где он владел тысячами гектаров земли в Квинсленде для создания нового городского сектора – который тоже назовут Робина – в городе Голд-Кост. Там должен был находиться жилой и торговый район, а также то, что Ло называл «интегрированным курортом»: сочетание казино, конференц-центра и торгово-развлекательного комплекса. Это была моя первая встреча с термином и концепцией, которая впоследствии будет составлять значительную часть моей работы, хотя и не в сотрудничестве с Ло. На самом деле только один проект с Ло дал плоды – застройка Орчард-роуд, где мы построили пару 30-этажных люксовых башен. Мою идею курортного комплекса в Австралии, поднимающегося из искусственного озера, встретили в штыки: в конце 1970-х дать лицензию на управление интегрированным курортом иностранцу, да еще индонезийцу китайского происхождения, – для властей Австралии это было чересчур! Однако благодаря сотрудничеству с Ло мы упрочили свое положение в Сингапуре, и я ближе познакомился с культурой того места, в котором мне предстояло проводить большую часть времени.

Трудно предсказать, откуда поступят проекты. Например, мои связи в Израиле привели меня, как ни странно, в Иран и Сенегал. Джо Голан, чей дом в Иерусалиме, примыкающий к моему, я реставрировал в начале 1970-х, был похож на персонажа романа Джона Ле Карре, одного из тех людей, которые скитаются по миру и везде заводят знакомства с крупными политиками и деловыми людьми. Голан очень хорошо знал арабские страны и тайно способствовал эмиграции евреев из нескольких таких стран в Израиль. Голан имел большие связи в Африке и Иране до Исламской революции 1979 года. В то время у власти был шах Реза Пехлеви, а его жена – шахбану Фарах Пехлеви – была эффектной и влиятельной в мире фигурой. Я сам начал устанавливать связи в Иране. Посетил Международную конференцию по архитектуре в Персеполе, которую созвала шахбану в 1974 году и где собрались крупные фигуры в области архитектуры – Ио Мин Пей, Паоло Солери, Бруно Дзеви, Джеймс Стерлинг, Йёрн Утсон, Артур Эриксон. Познакомился с шахбану и ее советником по архитектуре Манучехром Иранпуром, и это привело к обсуждению создания Habitat в Тегеране, помимо других проектов. В 1976-м я написал Михаль о некоторых своих впечатлениях. Бахадори, упоминаемый в письме, – это Карим-паша Бахадори, близкий советник шахбану:

В этих письмах я также делился с Михаль своей неуверенностью в отношении заказов, предлагаемых автократическими правительствами. В тот период я обсуждал возможность перестройки района Манилы для того, чтобы он стал полезным для бедных жителей, и Имельда Маркос пригласила меня посетить Филиппины. Привычки Маркос (широко известно, что у нее имелось три тысячи пар обуви) и ее друзей к сверхпотреблению были отталкивающими. «Какую мне следует занять позицию? – писал я. – Не работать ни на один режим, с чьей властью я не согласен? Где разделительная линия? Италия – это хорошо, а Филиппины – нет? Чем считается моя работа архитектора – содействием режиму или помощью населению?» Последний вопрос был ключевым. Кто получает выгоду? Обычные люди или только избалованная элита?

Джо Голан действовал на очень высоком уровне, извлекая возможности из воздуха, а его замысел должен был способствовать улучшению жизни многих людей. Джо задумал создание большой международной схемы с участием Ирана и Сенегала – страны, паспорт которой он имел. Президент Сенегала Леопольд Сенгор, близкий друг Голана, выдал ему этот паспорт после того, как Голда Меир мгновенно аннулировала израильский паспорт Голана, считая, что обширные связи на Ближнем Востоке характеризуют его как человека, которому нельзя доверять. Я помню Голду жесткой и решительной, несмотря на то что в американской прессе ее изображали более мягкой. Когда я представлял ей свои планы, касающиеся Западной стены, суровость сквозила в ее манерах и даже в позе: ноги стояли на полу твердо, как дорические колонны.

Схема Голана представляла собой, по сути, бартерную сделку: иранцы должны были снабжать Сенегал нефтью, а танкеры, перевозившие нефть, возвращались в Иран с фосфатами для удобрений. Но было и еще кое-что: иранцы также должны были финансировать строительство нового города в Сенегале, который предполагалось назвать Кеур-Фарах-Пехлеви, в честь шахини. Город должен был включать глубоководный порт и нефтеперерабатывающий завод, а также иметь железнодорожное сообщение с фосфатными рудниками. Город предполагалось построить вдоль побережья Атлантического океана, в сотнях километров к северу от Дакара, столицы Сенегала. Новый город был совместным иранско-сенегальским проектом, в который лично инвестировала шахбану. Так же поступили и лидеры Сенегала – президент Леопольд Сенгор и премьер-министр Абду Диуф. Я получил заказ на проектирование нового города.

Был сформирован специальный комитет, в который вошли премьер-министр Ирана Амир-Аббас Ховейда, министр нефтяной промышленности Реза Фаллах и иранский скульптор Парвиз Танаволи. Мне пришлось постоянно ездить между Тегераном, Сенегалом и Монреалем. Михаль часто ездила со мной.

С точки зрения градостроительства это была удивительная возможность, хотя проблемы в Сенегале значительно отличались от тех, что существовали в плотно населенных западных городах и были мне знакомы. Новый город, проектируемый для стотысячного населения, должен был быть рассредоточенным. Там не строили высотных зданий. Большинство сенегальцев жили на огороженных местах с расширенной семьей – у мужчин было много жен, и в обнесенном стеной месте могло находиться три или четыре строения. В Сенегале это похоже на деревню в структуре города. Я считал, что иметь дело с таким новым миром очень интересно.

В общих чертах место уже было выбрано, оставалось решить вопрос, где именно на большой территории будет находиться город. Рельеф был разнообразным. На западе находилась береговая линия Атлантики, длинная и непрерывная, обрамленная гребнями песчаных дюн, уходящими вглубь суши на 800 м. Потом уровень суши резко понижался до участка, где дюны блокировали сток в море, создавая ряд естественных прудов и озер в пределах полосы плодородной земли. Затем уровень суши плавно поднимался по направлению к ряду низких холмов. Порт, конечно, должен был находиться на берегу. Я решил поместить город за дюнами, вдали от берега, и проложить две дороги к морю, пересекающие дюны в двух местах: по моему замыслу, одна дорога вела в порт, а другая служила для курортного досуга и доступа к пляжам. Я вырос в Хайфе и наслаждался морем, поэтому моим первым побуждением было построить город вдоль пляжей на побережье – такая особенность свойственна Хайфе, Тель-Авиву и Касабланке. Но здесь все побережье было преимущественно лишено человеческих поселений, даже рыбаки строили только временные жилища на берегу и уходили в постоянные деревни, расположенные за дюнами. Очевидно, берег был негостеприимным.

Согласно моему плану, ряды озер и прудов за дюнами, параллельные берегу, необходимо было включить в главную ось города – зону смешанного использования из магазинов, офисов и общественных зданий. По обеим сторонам от оси располагались жилые районы, вытягивающиеся к дюнам с одной стороны и к подножиям холмов – с другой.

Вместе с общим планом места шли проекты разных типов жилья, школ и общественных зданий. Их предполагалось строить на основе местных материалов и методов, отражающих особый местный образ жизни. Этот пример показал, в какой степени архитектура, в частности жилищное строительство и городское планирование, не подлежит экспорту (или импорту). Необходимо сначала понять, как на самом деле живут люди в конкретном месте, каковы их традиции, экономика, технологии, а они могут очень отличаться от тех, что свойственны для людей, живущих в 8000 или 800 км от этого места.

План нового сенегальского города Кеур-Фарах-Пехлеви. Темная полоса внизу у основания – Атлантический океан

Я постоянно осознавал, что мы находимся в мусульманской стране, а я израильтянин, который играет важную роль, но это никогда не было проблемой. Я подружился с президентом Сенгором, знаменитым поэтом. Он был энергичным, веселым, восторженным. Это был человек невысокого роста, но крепкого телосложения. Он писал стихи на французском языке и стал первым африканцем, которого избрали во Французскую академию. Премьер-министр Абду Диуф напоминал киногероя: высокий, стройный, гордый – можно представить его стройную тень, безмятежно движущуюся по пустыне. Эти двое, Сенгор и Диуф, были два сапога пара – противоположности, дополняющие друг друга. Для получения работы Сенгор выдвинул условие: заставил меня пообещать, что я выучу французский, – это обещание я так и не смог сдержать. Но разговоры и переписка с Сенгором серьезно выходили за рамки обыденности. Однажды мы обсуждали, как в формах зданий можно копировать законы природы, и я обнаружил, что пишу философское письмо – не о самом проекте, а об архитектуре, природе и дизайне, – в котором я сделал несколько особых замечаний о природе, о тех фактах, которые привлекли мое внимание:

Шахбану активно участвовала в проектировании. Знаменитая своей красотой и манерами, в то же время она была досягаемой и умела слушать, к тому же помогало то, что она изучала архитектуру. В 1978 году мы были готовы начинать работы. Пышный план церемонии предусматривал торжества в Дакаре, откуда потом автоколонна должна была направиться к месту планируемого города. Скульптура Танаволи должна была стать краеугольным камнем. Шахбану прибыла со своей свитой. Шоссе были украшены флагами Сенегала и Ирана. По обочинам вдоль всего пути следования стояли сенегальцы, они танцевали и приветственно махали руками. Тем вечером в президентском дворце состоялся прием и обед. К концу вечера, когда все гости стали расходиться, я шел рядом с шахбану, и мы подошли к месту, где парадная лестница спускалась на два или три этажа. Когда мы пошли вниз, у шахбану сломался высокий каблук на одной из ее туфелек. Она, ни слова не говоря, схватила меня за руку и продолжила спускаться так, что было незаметно, что одной ногой она опирается на каблук, а второй – только на кончики пальцев.

В грядущие месяцы шахбану понадобится такое умение балансировать. Через несколько недель после церемонии Иран захлестнула Исламская революция. Аятолла Хомейни вернулся из изгнания. Шах и шахбану бежали. Иран трясло в течение нескольких лет. С точки зрения истории это всего лишь сноска, но одной из первых вещей, которые сделал Хомейни, была отмена сенегальского проекта, хотя идея, которая привела к его появлению – нефть в обмен на фосфаты, – по прежнему имела смысл для обеих стран. Это был пережиток прошлого режима. И ничего с этим было не сделать. Нет необходимости говорить, что Habitat в Тегеране тоже не состоялся.

Люди часто спрашивают: «Учитывая, как много нереализованных проектов бывает в жизни архитектора, что потом происходит с этими разработками?» Весомый груз непостроенных работ неизбежен для любого архитектора, который стремится действовать на переднем крае профессии. Примерно половина разработанных нами проектов осталась нереализованной, причем эти проекты были остановлены совершенно на разных стадиях. Особенно тягостно, когда этап разработки концепции уже пройден, потрачен целый год, два или три на проработку проекта в деталях, а затем проект отменяется по той или иной причине. Финансовые и эмоциональные последствия могут оказаться тяжелыми. Иногда – крайне редко – бывают конкурсы, в которых мы участвуем вместе с застройщиками, и нам полностью компенсируют все затраты, независимо от результатов. Примером служит Jewel Changi, хотя в данном случае это спорный вопрос, потому что мы выиграли конкурс. Но большинство конкурсов предлагает лишь символическую компенсацию.

На церемонии закладки планируемого города с президентом Леопольдом Сенгором и шахиней Фарах Пехлеви, 1979 г. Премьер-министр Ирана Амир-Аббас Ховейда слева от Сенгора

Экономика архитектурного бюро, подобного нашему, сурова. Мы не корпорация с организованным отделом маркетинга, да и не могли бы ею стать. Для нас маркетинг – это либо участие в конкурсах, либо получение предложения от конкретного клиента. Иными словами, маркетинг сводится к выполнению самой работы. По опыту нам известно, что стоимость участия в конкурсе обычно в два или три раза превышает размер любой предлагаемой компенсации. Для крупного проекта вознаграждение за труд в рамках конкурса может составлять $250 000, а мы с легкостью затратим $750 000 или даже больше. Некоторые компании способны сократить путь и работать быстро – они делают визуализацию, не тратя времени ни на анализ участка, где предстоит строительство, ни на анализ плана, ни на понимание всего, что связано с проектом. Я не знаю, как можно так поступать. Когда мы представляем что-то как замысел, то делаем это с намерением построить объект: проводим достаточную работу по оценке реалистичности проекта, надежности его конструкции, реализуемости строительства, а также того, что концепция выдержит критику. Для этого требуется время, в том числе на размышления. Это сжатое изложение нормального процесса проектирования, которого мы придерживаемся при выполнении работы для любого клиента. Даже если сжать все, что только можно, понадобится участие семи или восьми человек и два-три месяца.

Еще более серьезная дилемма, касающаяся профессии в целом, а не только нашего офиса, – бесконечный конфликт между фиксированными цифрами и переменными условиями, между конкурентной оплатой и максимальным качеством услуг. Фиксированный гонорар означает, что фиксируется цена проекта, который продлится в течение четырех или пяти лет с момента разработки проекта в офисе до строительства на месте. Приходится планировать все различные стадии и предусмотреть все возможные условия. Переменные нескончаемы: неожиданные замены материалов и смена методов, срыв сроков, а еще клиенты, вносящие правки то по одному поводу, то по другому – за что, как предполагается, они должны платить, однако всегда сопротивляются. Проблема такого риска неразрывно связана с профессией. Если кто-то старается справиться с этим, закладывая в гонорар бóльшую «подушку безопасности», то он становится менее конкурентоспособным по сравнению с другими организациями, которые запрашивают не столь высокие гонорары. Клиенты могут откровенно говорить, что им просто нужен лучший архитектор, но когда гонорары значительно отличаются, разница имеет значение.

Если бы все, с кем мы конкурируем, предлагали бы то же качество услуг, что и мы, то выбор клиентов напоминал бы сравнение яблок с яблоками. Но часто мы соревнуемся с более крупными коммерческими компаниями, чей уровень сервиса совершенно отличается от нашего: у них меньше человеко-часов затрачивается на проектирование и на надзор за строительством. Можно попытаться все это объяснить, и так и делается, но для этого требуется время, а клиенты не всегда способны оценить, чего они лишатся.

Даже когда мы получаем заказ, фиксированный гонорар всегда вступает в противоречие с желанием сделать больше. Мы амбициозны в том, что касается готового продукта. Мы хотим добиться совершенства, которое не всегда может соответствовать благоразумной деловой практике. Скажем, мы работали над проектом два месяца, и неожиданно наступил момент прозрения – новая концепция, инициатором которой стала команда, а не клиент, которого удовлетворяет проект в том виде, в каком он существует. Исследование новой концепции, которое может занять недели, – это расходы, которые мы должны взять на себя. А между тем время идет. Финансисты в офисе громко возмущаются.

В результате некоторые замыслы так и не воплощаются в жизнь. Нереализованные проекты иногда помогают создать запас идей. Много лет назад мы спроектировали комплекс – своего рода передвижной конференц-центр – для CLAL, еврейского образовательного учреждения, на участке в сельской местности в штате Нью-Йорк. Через этот участок протекала речка, и мы предложили перегородить ее дамбой, создав пруд, а над дамбой возвести здание и мостовую, ведущую с одного берега на другой. Проект так и не был реализован, но главная идея была реанимирована и преобразована, когда мы получили заказ на создание кампуса для сверхпроводящего суперколлайдера в Ваксахачи в Техасе. Тот проект потерпел неудачу, когда конгресс прекратил финансирование всего проекта суперколлайдера. Но базовая концепция оставалась по-прежнему перспективной, и когда меня попросили спроектировать музей «Хрустальные мосты» в Арканзасе, она послужила вдохновением для проекта, который был эффектно воплощен в жизнь.

Пусть наш проект в Сенегале окончился ничем, но он породил идеи, которые пустили корни в еще более крупном проекте для города Модиин в Израиле. Я могу найти множество других примеров в моей работе, а другие архитекторы – в своей. Хорошие идеи – это редкость. Никто не хочет, чтобы они остались неиспользованными.

Сегодня многое в процессе выбора архитектора непредсказуемо. Некоторые проекты очень амбициозны и соблазнительны, но при этом компенсация за участие в процессе настолько незначительна, что конкурс может оказаться одновременно и заманчивым, и финансово обременительным. Отборочные комиссии иногда могут сводиться к недальновидному собранию людей, имеющих противоположные интересы. Все это верно и зачастую приводит к тупику. Но идеи и догадки, содержащиеся в таких «тупиках», можно развить в нужный момент.

Так же верно и то, что одно тянет за собой другое. Пусть связь с Ираном неожиданно оказалась ограничена, но в процессе работы у меня появилось много друзей. Среди них был немецкий художник Карл Шламмингер и его жена Назрин – иранка, с которой он познакомился в школе искусств в Стамбуле. Карл принял ислам и переехал в Иран. Я никогда не забуду, как Карл с Назрин повели нас с Михаль в музыкальную академию в Тегеране, чтобы услышать мастера игры на иранской деревянной флейте ней. Я все еще слышу в памяти эту мелодию. В годы после революции мы вместе с Карлом работали над различными проектами. Ему не было равных, когда речь шла о включении арабской каллиграфии в современный дизайн. Солнечные часы в созданной им специальной башне, построенной с наружной стороны часовни, которую я спроектировал, отмечают время в Гарвардской школе бизнеса.

В то же время у меня завязались дружеские отношения еще с одним человеком – Надером Ардаланом, одним из видных иранских архитекторов. Иранец курдского происхождения, из выдающейся семьи, Надер в то время был женат на Лалех Бактиар, специалисте в области суфизма. Из-за его усов и оттенка кожи люди часто принимали нас за братьев. Надер учился в Гарварде и много лет работал в США, прежде чем вернулся в Тегеран, где он основал собственное процветающее дело и где мы встретились. В 1977 году он решил открыть дело в Америке – бюро в Кембридже, штат Массачусетс, – в дополнение к главному офису в Тегеране. Он еще не знал, что, когда разразится Исламская революция, бюро в Кембридже станет его единственным офисом.

Надер переехал в Бостон и купил дом в Бруклине. Он также стал преподавать в Высшей школе дизайна в Гарварде. Однажды в 1978 году декан школы, Джерри Маккью, упомянул в разговоре с Надером, что Уилло фон Мольтке, читавший курс по градостроительству, уходит на пенсию и придется искать нового заведующего кафедрой. Вспомнили обо мне, но декан отклонил идею, полагая, что я слишком занят. Надер знал, что я начинаю тревожиться о работе в Монреале, что уже несколько лет я не получал местных заказов и личные обстоятельства у меня изменились – Михаль стала частью моей жизни, а с Ниной я расстался. Надер ответил декану, чтобы тот не был столь категоричен.

Надер начал обсуждать эту идею со мной, и семена попали в благодатную почву. Я сказал, что мне придется переместить бюро, поскольку я не смогу одновременно заниматься делом и постоянно ездить из Монреаля в Кембридж. Надер поддержал меня в том, чтобы переехать. Мое собеседование в Высшей школе дизайна в декабре 1978-го совпало со знаменитой метелью – вот уж действительно знакомство с Бостоном, который оставался парализованным всю неделю. Я откровенно писал Михаль, когда визит закончился:

В итоге я решил, что Бостон может стать лучшей базой для моей работы. Это решение было непростым. Монреаль был моим домом с тех пор, как четверть века назад моя семья покинула Израиль. К тому моменту, когда мне пришлось принимать решение, моя дочь Тааль начала учиться в колледже, но Орен был еще подростком и посещения и совместные поездки не могли компенсировать мое отсутствие.

Михаль приехала в Бостон. Впервые мы постоянно стали жить в одном месте. Работа Михаль в качестве фотографа давно тесно связана с моей архитекторской работой. С единственного выгодного места обзора в нашем доме в Иерусалиме, откуда открывается и локальный вид на узкую аллею, и широкий на Западную стену, мечети на вершине Храмовой горы и на храм Гроба Господня, Михаль со временем сделала фотографическую летопись, которая опубликована отдельной книгой и называется «Под моим окном» (Under My Window). В Израиле Михаль изучала социологию в Еврейском университете. Когда мы приехали в Бостон, она окончила аспирантуру в Университете Брандейса и получила степень магистра социологии. Во время наших совместных путешествий она часто фотографировала наши здания и, обнаружив, что это у нее хорошо получается, стала специализироваться на съемке архитектурных моделей в нашем бюро. Потом Михаль отправилась в собственный путь в мире фотографии: она снимала не только Западную стену, но и антропоморфные деревья, инверсионные следы, судебные разбирательства по делам о геноциде в Руанде и многое другое. Острый взгляд фотографа сделал Михаль ценным критиком. Часто, когда я собираюсь в поездку и в офисе готовится презентация – фотографии, рисунки, модели, – я прошу Михаль зайти и все проверить. Конечно, ее участие выходит далеко за рамки этого; наверное, непросто быть супругой архитектора. Я прихожу домой и облегчаю душу, делясь множеством проблем, которые терзали меня весь день. Михаль – мой надежный советник.

Фотография из книги Михаль «Под моим окном» (2018), где собраны фотографии Старого города в Иерусалиме, сделанные с одной выгодной точки обзора в нашем доме

Переезд компании в Бостон оказался нелегким процессом. Я не мог взять всех с собой, и не все хотели переезжать. Существовали бюрократические препоны – даже тогда для того, чтобы получить вид на жительство в США, требовались усилия. В конечном итоге несколько старых членов команды – Билл Гиллит, Айзек Франко и Филип Мэттьюз – переехали на юг в более приятные окрестности Бостона. Мы нашли помещение на рынке Фэньюэл-Холл, который только что открылся, в непосредственной близости от бюро Надера Ардалана. Я стал преподавать, возглавив кафедру, и начал свое дело в Бостоне.

В Гарварде я начал с полного пересмотра всего курса. Я пригласил преподавателей, чтобы представить новые идеи, и критически отозвался о прежнем способе наших действий. Мы ввели практический курс, который назвали «мастерская развития», где архитекторы и ландшафтные архитекторы, которые стремились получить степень в области градостроительства, должны были заниматься практической работой, проектируя настоящий городской район, и где преподавательский состав включал не только архитекторов, но и застройщиков. В нашей мастерской также уделялось внимание вопросам экономики и ведения бизнеса. Необходимо было знакомить студентов с реальными проблемами, которые им придется решать, когда они возьмутся за любую крупномасштабную застройку либо реконструкцию целых районов: финансовые ограничения, давление строительных норм и правил, публичные презентации, иногда неправильная (даже если это незаметно) политика города. Это был революционный подход, поскольку преподавание архитектуры в учебных заведениях, как правило, было сосредоточено на проектировании, и при обучении старались избегать упоминаний о проблемах с финансами и развитием, которые существуют в реальном мире и с которыми неизбежно столкнется каждый архитектор и градостроитель сразу после окончания вуза.

Задача по разработке проекта и доведению его до конца неразрывно связана с финансами. Чем меньше компания, тем больше должен знать каждый отдельный архитектор. В крупной компании может быть финансовый отдел, число сотрудников которого сравнимо с численностью всего моего персонала. Иногда кажется, будто в больших компаниях финансовый отдел живет своей жизнью, учитывая каждое распоряжение о внесении изменений подобно тому, как в больнице ведется учет каждой таблетки аспирина. Однако в такой компании, как наша, каждый менеджер проекта должен обладать разными навыками. Он берет на себя ответственность обеспечивать сочетание высокого качества и рентабельности.

Я также понял, что, если мы хотим выполнить несколько особенных практических работ в месте, где окружение имеет важнейшее значение, лучше сделать это не в Бостоне с его более или менее привычным окружением, а где-то в другом месте. У нас на факультете учились люди из разных частей света. В моей первой группе, помимо граждан США, были студенты из Венесуэлы, Испании, Японии, Израиля, Канады и Сингапура. Поскольку я был тесно связан с Иерусалимом, то подумал, как было бы хорошо выполнить там ряд градостроительных проектов – так, чтобы местные общины и городские власти внесли в их подготовку свой вклад.

С помощью Тедди Коллека я нашел спонсора – им стал Ирвинг Шнайдер, застройщик и филантроп из Нью-Йорка, чья дочь Линн изучала архитектуру в Гарварде. Шнайдер был предан Иерусалиму. За несколько лет он пожертвовал Высшей школе дизайна более миллиона долларов. В программе участвовали около 150 студентов. Совместное предприятие Иерусалима и Гарварда стало одним из первых так называемых спонсируемых практических занятий в Высшей школе дизайна, а в настоящее время такой формат широко распространен.

Мы поехали в Иерусалим вместе – группа из студентов, изучающих архитектуру, градостроительство и ландшафтную архитектуру, и преподавателей факультета. Студенты встретились с представителями палестинской общины и с израильтянами. Они познакомились с учеными, специализирующимися в разных областях, и с людьми из муниципального и центрального правительства, и из этих дискуссий родились вдохновляющие идеи. Преподаватели поставили перед студентами задачу разработать проекты почти для каждой части Иерусалима, требующей особого обращения: для района Дамасских ворот, Мамиллы, различных кварталов Старого города, озелененных коридоров, которые ведут в Вифлеем и другие места.

С нашим другом Надером Ардаланом в Исфахане, Иран, 1978 г. Надер помог с моим переездом в Бостон

Вот лишь один пример сложностей, с которыми приходилось сталкиваться. Один из элементов проекта для Дамасских ворот предусматривал новую автостанцию, которая должна была обслуживать израильскую автобусную компанию Egged и около десятка существующих арабских автобусных компаний. Политических проблем, связанных со строительством такой автостанции, было не меньше, чем проблем проектирования. Простой вопрос: будут ли израильские и арабские компании совместно использовать все объекты? (Как оказалось, это непростой вопрос.) После четырех лет таких занятий два моих студента, Ури Шетрит и Руди Бартон, вместе со мной собрали идеи группы в книгу под названием «Мастерская Гарварда в Иерусалиме» (The Harvard Jerusalem Studio). В ней мы отмечали:

Несомненно, в Иерусалиме для того, чтобы каждый голос был услышан, требуется полноценная работа.

Поскольку я оказался в большей степени вовлечен в научное сообщество, теснее стали и мои связи с Международной конференцией по дизайну в Аспене, штат Колорадо, – это ежегодное событие привлекало широкий круг творческих специалистов и имело серьезное влияние в этой сфере. Впервые я участвовал в конференции в 1967 году, сразу после открытия Habitat, и представил совместный доклад вместе с Крисом Александером и Чарлзом Корреа – тогда мы все трое только начинали профессиональную деятельность. Десять лет спустя я вошел в совет конференции, и моими друзьями стали такие люди, как Бен и Джейн Томпсон, которые преобразовали прибрежную часть Бостона и других городов; графические дизайнеры Милтон Глейзер и Иван Чермаев; дизайнер и кинорежиссер Сол Басс; промышленный дизайнер Джордж Нельсон, а также Ричард Вурмен, который позже создал конференции TED.

Между тем обстановка в мире архитектуры серьезно менялась, и тот, кто преподавал в Гарварде, не мог этого не заметить. Многие изменения в господствующих тенденциях восприимчивой архитектуры в 1970–1980-х нашли отражение в книге Роберта Вентури «Сложности и противоречия в архитектуре» (Complexity and Contradiction in Architecture), в которой автор выступил за более свободный, более терпимый подход, который подчеркивает более формальные, скульптурные, даже декоративные аспекты архитектуры. Эти идеи и близкие им по духу в конечном итоге обозначат термином «постмодернизм». Вентури отвергал постмодернизм и в то же время помогал его поддерживать: «Архитекторы больше не могут позволить запугивать себя пуританским нравственным языком ортодоксальной современной архитектуры. Мне нравятся элементы не “чистые”, а смешанные, такие, что представляют собой нечто среднее, а не “отчетливое”, искаженные, а не “простые”». Вентури продолжает, выступая за «неряшливую энергичность вместо очевидного единства» и «богатство смысла вместо ясности значения». Как непреднамеренно демонстрируют слова Вентури, пытаться описать постмодернизм – непростая задача. То, что когда-то было движением или школой мысли, теперь кажется преходящим помрачением рассудка. Но оно имело последствия.

Постмодернизм возник как результат разочарования в большей части реальных свидетельств модернизма в послевоенные годы – в том, чего он достиг и чего не смог достичь, – но влияние также оказал мир моды и преобладающие отношения в мире искусства. Изменения назревали на протяжении некоторого времени. В визуальных видах искусства поп-арт и особенно концептуальное искусство заново определили критерии оценки и даже подтверждения того, чтó является искусством. А мир моды всегда был неразрывно связан с потреблением и коммерцией.

Когда я начинал свою деятельность, социальное предназначение архитектуры – как ее фундаментальная основа – не ставилось под сомнение. Существовали, конечно, разные интерпретации предназначения, разные прочтения, когда речь шла о том, как достичь цели, – я вовсе не хочу преуменьшить различия. Архитекторы могут, что называется, оседлать любимого конька и размахивать шашкой, как и любые другие специалисты. Знаменитая фраза Фрейда о «нарциссизме малых различий» применима к некоторым из подобных споров. Но базовые ценности, казалось, были универсальными. Я не могу представить, чтобы в 1950-х годах кто-нибудь, преподавая на архитектурном факультете, сказал «делайте, что хотите». Или: «Это не наша первоочередная задача – заботиться о государственном жилом фонде». Или: «Архитектура – только для тех, кто может себе это позволить».

В то время как модернистов вдохновляли социальные идеалы, подход постмодернистов был, по существу, изобразительным. Зданиям придавали форму, их облицовывали и украшали, руководствуясь и вдохновляясь историческими и ироническими эталонами, от классических фронтонов до поп-арта. Это можно было рассматривать как шутку, понятную лишь посвященным. Проект здания, его физическая природа, даже ситуационный контекст были вторичными.

Спор между модернистами и постмодернистами сравним с вечной напряженностью между стилем и модой – напряженностью, которая существует в большинстве сфер жизни. Вспомните об индийском сари и индийской тунике. Они бывают из самых разных материалов и с самыми разными узорами, и на протяжении веков, несомненно, эволюционировали, но как вид одежды они также обладают неким постоянством – стилем. Мне нравится носить белые рубашки без воротничка из египетского хлопка различного плетения. Эти рубашки могут быть легкими или теплыми, и их можно носить и как повседневную одежду, и как официальную – с костюмом. Они функциональны, удобны, долговечны и обладают простой красотой. Их основа – это определенные потребности и ценности. И опять – стиль.

Мода другая – авангардная, ироничная, постоянно меняющаяся и стремящаяся вызвать потрясение в уже насыщенном мире средств массовой информации. Она может поражать и быть технически сложной. Иногда она имеет долговременное значение. Но в основном мода неисчерпаема, мимолетна и никогда не существует мирно. Она требует постоянного потребления, подстегивает к нему – и с каждым новым веянием становится устаревшей.

Отказ архитектуры от социального предназначения позволил постмодернистам легко производить разрушения в профессии. Модернисты не всегда достигали желаемых результатов, но для модерниста градостроительство и архитектура были неразделимы. Одно порождало другое. Если кто-то хотел продвигать строительство высотных зданий конкретного типа, то ему приходилось думать о городской среде, которая будет создаваться и в которой будут находиться эти здания. Тот факт, что модернисты часто не имели успеха при реализации проектов на практике – идея о «башнях в парках» дала нам целые поколения неудачных проектов жилых домов, лишенных значимой городской жизни, – не означал, что следует отказаться от стремления принимать во внимание самые важные потребности общества.

Постмодернисты не терпели ничего подобного. Они провозгласили, что не способны решить проблемы общества, и стремились взять на вооружение градостроительство прошлого, которое – по крайней мере с их точки зрения – «работало». Ведущий голос принадлежал принцу Уэльскому, который в свойственной ему немного чудаковатой манере поддерживал эту точку зрения и призывал вернуться к тому, что сделало великими города XIX века. Но в те времена в городах не было автомобилей. Им не приходилось иметь дело с таким типом зданий, как высотки. В этих городах были низкие стандарты (например, в вопросах санитарии) и обычаи, касающиеся стиля, которые современные люди не приняли бы. Ностальгический подход к архитектуре не мог вместить значительные изменения, произошедшие в характере городской жизни. Постмодернизм просто перестал пытаться противостоять этим сложным проблемам. Вот почему многие архитекторы решили не иметь дел с жилищным строительством, которое стало одной из наших базовых потребностей. В последнее время наблюдается возрождение интереса к жилищному строительству как к занимающему центральное место в архитектуре, но на протяжении десятилетий эта тема находилась в состоянии застоя. Тем временем вместо социального предназначения пришла вседозволенность. Как будто архитекторы говорили, что, раз мы не можем изменить мир, давайте, по крайней мере, делать то, что мы хорошо умеем – проектировать. В то время главным пропагандистом этого движения стал Филип Джонсон. Однажды он заметил: «Сегодня есть только одна абсолютная величина – это изменение. Не существует никаких правил и, несомненно, никакой уверенности ни в одном из искусств. Есть только одна прекрасная свобода».

Когда такая точка зрения получила распространение, я начал чувствовать, что нахожусь во все большей изоляции в Высшей школе дизайна, где постмодернизм стал очень влиятельным, если не доминирующим. Я пришел в архитектуру в период, который в значительной мере сформировался под влиянием модернизма, однако, поскольку архитектура развивается, я не думаю, что меня можно просто отнести к какой-то одной категории, но при этом у меня действительно вызывает тревогу ограниченность ярлыков и всяких «измов». В расстройстве я воспользовался другим выходом. В 1979 году я организовал дебаты о постмодернизме на конференции по дизайну в Аспене. В том году меня выбрали председателем конференции, что дало мне возможность выбирать тему и планировать программу. Я решил, что в дебатах должны участвовать не только архитекторы, находящиеся по разные стороны, но и представители других дисциплин. Я пригласил такого специалиста в сфере архитектуры, как Роберт Стерн, который был громогласным сторонником постмодернизма, а также Криса Александера и других архитекторов, которые считали, что архитектура должна обеспечивать базовые человеческие потребности и руководствоваться этикой социального гуманизма. Также были приглашены модельеры, такие как Иссей Мияке – в те годы восходящая звезда Японии, чья одежда, казалось, имела более серьезное предназначение – и Полин Трижер, французский кутюрье, которая на своей презентации взяла кусок ткани, раскроила его прямо на сцене и с помощью иголок превратила его в платье – это было удивительное представление. Стивен Джей Гулд говорил об эволюции дизайна в природе, а Пол Маккриди, спроектировавший Gossamer Albatross (легчайший летательный аппарат, приводимый в движение с использованием только человеческой силы, который на тот момент только что пересек Ла-Манш), тоже представил доклад. Математик Бенуа Мандельброт обсуждал свое недавнее открытие – фрактальную геометрию, раздел математики, который объясняет сложность поверхностей и линий (таких как береговая линия) в природе. Фракталы оказались применимы в мире дизайна. Что касается моей собственной работы, то разбиение здания на поверхности и объемы – это именно то, что мы исследовали в проектах Habitat.

Конференция в Аспене была невероятной. Архитектурный критик Washington Post Вольф фон Экардт, который посетил конференцию, часть статьи посвятил восхвалению Gossamer Albatross, прежде чем перейти к сути:

Конференция называлась «Форма и назначение», и под таким же названием вышли каталог и книга, которую я вскоре опубликовал. В книге я писал:

Поскольку споры в сфере архитектуры становились все более жаркими, я решил опубликовать статью о постмодернизме в издании, которое привлечет внимание не только ограниченного круга людей, связанных с архитектурой. Уильям Уитуорт, редактор The Atlantic, пригласил меня попробовать. Я подумал, что вместо того, чтобы просто подвергать направление критике в общих чертах, следует привести конкретные примеры работ, которые я критикую, чтобы мои возражения стали понятны. Это неизбежно привело к необходимости назвать имена: Чарлз Мур, Стэнли Тайгерман, Альдо Росси, Роберт Вентури и другие. Как я отмечал в статье, проблема заключается не в том, чтобы черпать что-то в исторических образцах: Ле Корбюзье вдохновляли древнегреческая и средиземноморская вернакулярная архитектура, Луиса Кана – средневековая Европа, Фрэнка Ллойда Райта – традиционная японская архитектура. Проблема возникает, когда история или ссылки на исторические стили становятся не чем иным, как смешанным модным аксессуаром, анекдотичным упоминанием – «шутками для посвященных», тех, кто достаточно умен, чтобы их понять.

Я близко знаком с Фрэнком Гери с 1970-х годов, и он был одним из тех, кого я критиковал в статье. Годы спустя на ужине в Лос-Анджелесе он сказал мне: «Ты не представляешь, сколько гнева вызвал своей статьей. Люди просто не привыкли, чтобы коллеги обсуждали их публично, и уж точно не привыкли подвергаться таким сильным нападкам и в такой прямолинейной манере. Я тоже был расстроен».

Книга 1980 г., в которой изложена суть моих убеждений, кроме прочего, о том, что, по моему мнению, архитектура свернула не туда

Блестящее название, которое дал статье редактор журнала, – «Шутки для посвященных в общественных местах» (Private Jokes in Public Places), – не помогло успокоить раздражение. Однако затронутая проблема касалась самого предназначения архитектуры и была фундаментальной. Речь шла о том, что мы собой представляем и что мы делаем как профессионалы. Я опять вернулся к обсуждению – после того как в 1984 году на Манхэттене завершилось строительство здания AT&T, спроектированного Филипом Джонсоном, с его вершиной в стиле чиппендейл и другими дилетантскими заимствованиями. Я написал Джонсону письмо, в котором критиковал отсутствие в здании «глубокого чувства заинтересованности», и продолжал:

Джонсон написал мне ответ, беспечно настаивая на своем:

Это не было встречей для достижения согласия. В былые времена Джонсон приглашал меня на небольшие собрания, которые он устраивал в своем доме на Манхэттене, чтобы поговорить об архитектуре. Эти приглашения прекратились. Авторитет Джонсона был огромным. Его слово было очень весомым, когда речь шла о выборе архитекторов для выполнения заказов и участия в жюри или об участии в выставках в музеях.

Несколько лет спустя мой сын Орен использовал название «Шутки для посвященных, публичные места» для пьесы о сексизме в архитектурном образовании. (Орен изучал архитектуру до того, как стал драматургом.) Пьеса успешно шла в Нью-Йорке, и постановку часто возобновляли. Студенты архитектурных факультетов иногда ставят эту пьесу в начале учебного года. Возможно, постмодернизм и стал очередным исчезнувшим «измом», но появившаяся вместе с ним вседозволенность преобладает до наших дней.

Только после переезда в Бостон я по-настоящему начал развивать отношения с коммерческим миром застройщиков, занимающихся недвижимостью, вместо того чтобы добиваться получения заказа на проект, где клиентом выступало правительство, учреждение или – в нескольких случаях – частное лицо. Мое вступление в этот мир состоялось благодаря Мортимеру Цукерману и его компании Boston Properties. Я познакомился с Мортом в Университете Мак-Гилла, где мы оба учились. Когда я приехал в Бостон, Морт оказался одним из тех немногих людей, которых я уже знал. Морт обаятелен и очень умен – он настоящий интеллектуал – и при этом вызывающе амбициозен. Он хотел не только быть крупным застройщиком, которым он стал, но и оказывать культурное влияние, поэтому он купил The Atlantic и позднее US News & World Report.

Во времена, о которых идет речь, Морт жил в кирпичном городском особняке на Бикон-Хилл. Он нанял знаменитого китайского повара и устраивал еженедельные вечерние салоны, где собирались писатели, журналисты, ученые, художники, политики. Морт представил меня мэру Бостона Кевину Уайту, и это знакомство привело к моему участию в ряде предложенных местных проектов. Благодаря Морту мы с Михаль познакомились с Марти Пересом, владельцем и издателем журнала The New Republic, человеком, обладавшим в те времена влиянием в Гарварде. В 1981 году мы с Михаль отпраздновали свадьбу в саду дома Марти и его жены Анны. Вскоре родилась наша дочь Кармелла, а через полтора года появилась на свет наша вторая дочь, Ясмин. Теперь мы стали семьей с маленькими детьми – это были серьезные изменения в нашей жизни.

Морт стал нашим близким другом, и вскоре эта дружба получила развитие и в профессиональной сфере. Морт в то время был занят в двух крупных проектах в районе Бостона. Один был связан с участками земли, прилегающими к старейшему бостонскому Городскому саду, – спорный проект гостинично-жилого комплекса смешанного использования. Он так и не получил одобрения. Другим проектом был Кембридж-центр – офисная, торговая и гостиничная застройка на Кендалл-сквер, сразу за мостом Лонгфелло, соединяющим с центром Бостона, по соседству с Массачусетским технологическим институтом, – который застопорился из-за скептического отношения чиновников отдела градостроительства Кембриджа. Под руководством Морта я принял кембриджский проект от своих предшественников, нью-йоркской компании Davis and Brody, и пришел совершенно к новой схеме. Возможно, помогло то, что я был новичком в городе – понадобилось какое-то время, чтобы первоначальная завеса доброжелательности исчезла.

С застройщиком Мортимером Цукерманом, 1985 г.

К тому же я выбрал другой подход: план Дэвиса и Броди предполагал размещение большой крытой автостоянки вдоль Бродвея – которому предназначалось стать оживленной пешеходной улицей, – тогда как мой проект предлагал разместить автостоянку в центральном блоке и окружить ее зданиями, благодаря чему тротуары сделались бы более оживленными. И в качестве бонуса мы предложили, чтобы крыша автостоянки, находящаяся на высоте четырех этажей над уровнем улицы, стала городским парком для тысяч офисных работников района.

Планы одобрили, и мы построили несколько офисных зданий, отель Marriott и кооператив Гарварда и МТИ, а также станцию метро и площадь. Кендалл-сквер застраивалась в условиях очень жестких ограничений, вплоть до того, что для архитектурных авантюр оставалось очень мало пространства. Она хороша – это цельный городской проект. Сходите на Кендалл-сквер сегодня – и вы увидите, что она полна жизни, полностью сформирована, деревья уже большие. Этот яркий городской район – по сути, наша работа. Это успех, но я бы не использовал слово «выдающийся».

Еще одним застройщиком, с которым мы работали, стал Ричард Коэн, который тогда жил в Бостоне и владел в Кембридже участком, выходящим на реку Чарлз. Он хотел построить жилой комплекс, который назовут «Эспланада». Здесь представилась возможность спроектировать прямо на берегу мини-Habitat в условиях, похожих на оригинальные. Мы построили 12-этажное кирпичное террасированное здание, создав частные сады, которые каскадом спускались к реке, – отсюда открывался прекрасный вид на линию горизонта Бостона и здание правительства штата Массачусетс с его золотым куполом. Ряд городских особняков, также обращенных к реке, скрывал двухуровневую автостоянку, так что она стала невидимой, хотя и была надземной. Крыша автостоянки превратилась в парк для жильцов района. Сделав блестящий маркетинговый ход, Коэн продал первые апартаменты президенту Гарварда, Дереку Боку. В академической среде, подобной Кембриджу, это можно было приравнять к неоновой рекламной вывеске.

Между тем благодаря моему общению с Мортом Цукерманом неожиданно в поле зрения возник Нью-Йорк. Манхэттен не привлекал особого внимания в моей работе. Я изучал возможность строительства Habitat на Манхэттене в конце 1960-х годов, когда мэром был Джон Линдси, но планы так и остались на бумаге. Несколькими годами позже мы объединили усилия с застройщиком Сэмюэлем Лефраком для разработки проекта Бэттери-Парк-Сити, неиспользуемой свалки в Нижнем Манхэттене. Проект в конечном итоге был заблокирован из-за характерного для города сочетания оппозиции, бюрократии и вмешательства разных заинтересованных сторон. Несмотря на это, я никогда не забуду, как торжественно представил модель на яхте Сэма Лефрака, когда на закате мы плыли по Гудзону в компании финансистов и журналистов.

В середине 1980-х компания Boston Properties стала постепенно смещать акценты в своей деятельности и вместо Бостона сосредоточилась на Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия. В конце концов головной офис переехал, хотя компания сохранила свое название. В 1985 году Морт попросил меня присоединиться к нему в конкурсе на строительство Коламбус-центра, выходящего на Коламбус-Серкл и Центральный парк Нью-Йорка: 278,71 тыс. м² офисов, отелей, квартир и магазинов, охватывающих центр линий метро на месте, которое долго занимал разрушающийся конференц-центр «Нью-Йоркский Колизей». Владельцем недвижимости было Транспортное управление Нью-Йорка, которое и выставило ее для предложений. Каждый, кто имел хоть какое-то отношение к строительному бизнесу, хотел получить Коламбус-Серкл, и все крупные игроки заключали союзы с архитекторами.

Я принял участие вместе с Мортом, который объединил силы с Salomon Brothers, главным арендатором, что стало настоящим успехом, учитывая, что эта инвестиционная компания в то время была «королем Уолл-стрит». Транспортное управление Нью-Йорка принимало свое решение, учитывая финансовую сторону (за какую сумму застройщик желал приобрести землю; Морт предлагал $455 млн) и дизайн. Мы предложили ряд интересных проектных решений. Пожалуй, самым важным шагом было решение оставить открытым коридор с видом на 59-ю улицу с запада на восток за счет размещения на участке двух башен (а не одной, как предлагали другие), обрамляющих пейзаж и позволяющих наблюдать восход и закат по всей 59-й улице. Принимая во внимание Коламбус-Серкл, мы решили сделать сильный акцент на настоящей окружности, поместив вдоль нее пятиэтажную изогнутую галерею с магазинами, выходящими на этот перекресток. Галерею венчал четырехэтажный треугольный застекленный атриум, в котором размещались торговые залы Salomon Brothers.

Этажность башен была запланирована в 58 и 68 этажей. Одна предназначалась для Salomon Brothers, другая – для Intercontinental Hotel. Башни соединял мост на уровне 39 этажа, выше которого в обеих башнях располагались только жилые квартиры. Через каждые десять этажей участки башен сдвигались назад, каждый выступ был увенчан похожими на башенки четырехэтажными остекленными помещениями, в которых размещались сады для жителей здания. Сами жилые модули были расположены террасами, что обеспечивало место для садов, похожих на сады Habitat, и создавало высоко в поднебесье нечто наподобие деревни на склоне холма.

Это был восхитительный проект – настоящая мечта! И хотя компания Boston Properties предлагала не самую выгодную цену, ее проект был выбран победителем. Общая стоимость оценивалась в $1 млрд. Я открыл офис в Нью-Йорке и нанял команду из 40 человек только для работы над одним этим проектом.

Набросок для проекта Коламбус-центра из записной книжки, 1985 г.

Когда берешься за крупный архитектурный проект, требуется проделать огромную командную работу. Проект возглавляет руководитель (это моя роль), который выступает отчасти композитором, отчасти дирижером и отчасти кинорежиссером. Основными фигурами являются инженер-проектировщик строительных конструкций и инженеры-механики (которые отвечают за проект систем здания). Ландшафтные архитекторы, светодизайнеры, графические дизайнеры и акустики – все они представляют часть группы. В самом процессе строительства задействованы подрядчики, специалисты-субподрядчики, управляющие, мастера и тысячи рабочих. Все эти участники должны уметь работать в команде, внося постоянные поправки и решая неожиданные проблемы в условиях максимального стресса, и в то же время постоянно помнить о потребностях и интересах клиента.

Официальная модель Коламбус-центра на юго-западной окраине Центрального парка, 1985 г.

Когда разногласия усилились, в спор вступили карикатуристы. На страницах Teh New Yorker Кинг-Конг размышлял, где ему найти точку опоры

Настроение в нашем нью-йоркском офисе напоминало дни работы над Habitat’67, посвященные исключительно одному проекту. Все остальные проекты выполнялись в Бостоне. Я постоянно ездил между двумя городами. Большая переговорная стала местом бесконечных консультаций с армией советников и потенциальных арендаторов. Не так давно мне пришлось пересмотреть некоторые из набросков и проектных расчетов того времени, и богатство материала оказалось потрясающим. Коламбус-Серкл очевидно поглотил меня целиком.

Вспоминая об этом периоде, я поражаюсь, как профессиональная травма совпала с тяжелейшей личной травмой. В 1987 году, когда продолжалась работа над Коламбус-центром, Михаль была беременна. У нас уже были две дочери – пятилетняя Кармелла и трехлетняя Ясмин, – и ранний амниоцентез показал, что в этот раз Михаль носит мальчика. Позже мы узнали, что есть серьезные медицинские проблемы. Несмотря на волнения, мы решили не прерывать беременность. В конце концов выяснилось, что у малыша слишком много патологий, чтобы он смог выжить. Учитывая поздно поставленный диагноз, в США было трудно найти врача, который согласился бы прервать беременность; процедуру провели в корпусе больницы «Хадасса» на горе Скопус в Израиле. И Михаль, и я взвалили на себя тяжкое бремя, приняв такое решение, хотя мы никогда не ставили его под сомнение. Мы переживали боль и испытывали чувство утраты.

На фоне таких мучительных личных переживаний проект Коламбус-центра начал сталкиваться со стойким сопротивлением. Конечно, проект привлекал внимание общества, и наш дизайн подвергался откровенной критике.

Все началось с разноса, устроенного Полом Гольдбергером, архитектурным критиком The New York Times. К нему присоединились другие. Не было сомнений в том, какой позиции придерживается Гольдбергер. Как он писал в одном месте:

Гольдбергер переживал в тот период увлечение постмодернизмом, и я думаю, что он хотел, чтобы здание отражало мотив увенчанных башенками башен-близнецов, располагавшихся вдоль западной окраины Центрального парка, – это был своего рода псевдоконтекстуализм, к которому, возможно, стремился постмодернист. Для компании Salomon Brothers критика была пустым звуком – они не обращали на нее внимания. Однако Морт Цукерман вовсе не хотел, чтобы его критиковали. Как большинство людей, он предпочитал, чтобы его любили.

Нас обоих пригласили на встречу редакционной коллегии The Times – на один из их знаменитых обедов. Мы изложили свои доводы. После встречи, когда мы шли пешком по 34-й улице, Морт сказал: «Моше, почему ты не можешь переделать проект так, чтобы они были довольны? Почему ты не можешь сделать нечто в том духе, который им близок?» Страсти накалялись. Я ответил ему: «Знаешь, я не только не могу это сделать – я такой, какой есть, – но не думаю, что можно проектировать по заказу, даже если бы мы захотели. Просто никто не может дать гарантий, что наш план одобрят, каким бы он ни был».

К битве вскоре присоединилось Общество муниципального искусства. Мишенью для Общества стал не столько дизайн, сколько объемно-пространственное решение и высота проекта. Обществу удалось привлечь в оппоненты Генри Киссинджера, Жаклин Онассис и еще несколько известных людей и даже провести в Центральном парке флеш-моб с участием высокопоставленных лиц. По парку плыли раскрытые черные зонты, что символизировало тени, которые будут отбрасывать здания на Центральный парк в дневное время. Я признаю, что выбранная Обществом муниципального искусства стратегия перформанса была блестящей. Так же как и аргументы против объемов и высоты здания, которые, по крайней мере, оказались более объективными, чем любые аргументы, касающиеся дизайна. С практической точки зрения мало что можно было сделать с масштабом – участок земли был ограничен, и было необходимо застроить определенную площадь с соответствующим зонированием для того, чтобы строительство оказалось рентабельным. До сих пор я не могу дать исчерпывающего объяснения, почему проект Коламбус-центра вызвал такое сопротивление. Отчасти это действительно могло быть связано с эстетикой и отражать архитектурные вкусы того времени. В какой-то степени дело было в Морте и во мне, поскольку мы оба были чужаками в Нью-Йорке. Но наши противники неумолчно критиковали объемы и высоту зданий.

В конечном итоге наши надежды разрушили не постоянная критика и сопротивление, а крах Уолл-стрит, произошедший в октябре 1987 года. Проект по-прежнему двигался вперед на всех парах. Мы закончили рабочие чертежи, заказали сталь и выбрали камень. А потом рынок обвалился. В Salomon Brothers началась паника: компания внезапно и резко отказалась от лизинга, и это решение обошлось ей в $50 млн в качестве платы за отмену.

С уходом Salomon Brothers Морт увидел возможность. Я был в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, на конференции по дизайну в Йельском университете, когда мне позвонили. Звонок был не от Морта, а от его партнера, Эдварда Линде, который сказал: «Моше, вот и все». Я спросил: «Вы имеете в виду, я должен что-то перепроектировать?» «Нет-нет, – ответил Эд. – Мы собираемся сменить архитекторов». Я был потрясен.

Недавно кто-то в нашем офисе нашел мои альбомы за тот месяц. Звонок раздался в пятницу 4 декабря 1987 года, и на страницах альбома, датированных этим днем, изображены стилизованные геометрические конструкции, кажется, все в огне. Рисунки подписаны «Черная пятница».

Хотя это не сказалось на моей деятельности, теперь, по прошествии времени, я знаю, что испытывал нечто похожее на депрессию. В то время это был самый заметный проект в Нью-Йорке, в центре Манхэттена. Мне пришлось в один день уволить 40 человек. И больно было оттого, что Морт, давний друг, не сообщил мне новости сам. Морт нанял Дэвида Чайлдса из SOM для дальнейшей работы над проектом. Чайлдс был также президентом Общества муниципального искусства. И он оказался джентльменом: не начал работу до тех пор, пока Морт не выплатил нашей компании все, что нам было положено.

По прошествии времени Морт вообще избавился от проекта. Теперь на этом участке Коламбус-Серкл находится комплекс, который сначала назывался Time Warner Center, а потом Deutche Bank Center. Этот центр тоже состоит из двух башен, но они гораздо выше, чем должны были быть мои, и поэтому отбрасывают гораздо большие тени. Между тем на южной стороне Центрального парка разрешили строительство очень высоких жилых домов-небоскребов, тени от которых, отбрасываемые в северном направлении, накрывают парк. Где было Общество муниципального искусства, когда все эти проекты одобряли и строили?

Я не видел Морта Цукермана много лет. Когда-то я думал, что наша дружба сможет выдержать трудные времена, но когда такой момент настал, Морт оказался на это не способен. Предполагаю, он испытывал угрызения совести из-за того, что сделал. Наш общий друг Марти Перец рассказал, что он отругал Морта за то, что тот, возможно, уничтожил мою карьеру. Морт ответил: «С Моше все будет в порядке. Он собирается открыть Национальную галерею Канады. Он восстановится». В следующий раз я встретил Морта – это был единственный раз – в Израиле. Мы с Михаль были на обеде в честь президента Билла Клинтона в резиденции Ицхака и Леи Рабин, премьер-министра и его жены, которые стали нашими хорошими друзьями. Когда Клинтон с женой появились, с ними был Морт. Я помню, что встреча оказалась неестественно радушной – скорее всего, это было связано с испытываемой глубочайшей неловкостью.

Одно из больших преимуществ переезда в Кембридж и в Гарвард заключалось в том, что нам стало доступно новое впечатляющее социальное и интеллектуальное сообщество. Внутри сообщества Гарварда Школа бизнеса занимала особое место. Это, несомненно, была богатейшая школа в университете, где каждый факультет и школа представляли собой обособленные, замкнутые структуры. Только одна крупная кафедра, за исключением атлетики, находилась через реку Чарлз на стороне Бостона. Кампус школы бизнеса был спроектирован в 1928 году, накануне Великой депрессии, знаменитой нью-йоркской компанией McKim, Mead & White – архитекторами, создавшими оригинальный Пенсильванский вокзал на Манхэттене, театр Таун-Холл и бостонскую публичную библиотеку. План был выполнен в типично георгианском стиле с отдельными зданиями, образующими внутренние дворы и таким образом создающими целостную городскую застройку. Кирпичные здания с каменной отделкой сдержанны, но элегантны. Я часто изумленно размышляю, насколько хорошо себя чувствуешь, просто проходя через кампус Школы бизнеса, – масштаб, взаимодействие между отдельными зданиями и общая планировка неотразимы. Все это работает.

В 1979-м, через год после моего приезда в Бостон, мне позвонил Джон Макартур, декан Школы бизнеса. Мы встретились в его офисе и сразу нашли общий язык. Помогало общее канадское прошлое: Макартур, изучавший лесное хозяйство выпускник Школы бизнеса, был родом из Ванкувера. Он выразил свою озабоченность. Активность в кампусе Школы бизнеса увеличилась, поэтому волей-неволей приходилось приспосабливать здания, чтобы они отвечали требованиям современной жизни. Многие элементы кампуса начали распадаться. У каждого здания имелась своя наружная установка для кондиционирования воздуха, своя погрузочная площадка. Автомобили свободно ездили по дорожкам для пешеходов. Между тем факультет стал слишком рассредоточенным, каждый преподаватель оказался изолирован в своей мини-вотчине. Между ними были недостаточно хорошо выстроены диалог и взаимодействие.

Наконец, Макартур перешел к вопросу, который несколько выходил за рамки общего стратегического планирования, но очень его интересовал. Первоначальный генплан Маккима, Мида и Уайта предусматривал часовню, но ее так и не построили. Место оставалось свободным, и Макартур чувствовал, что настало время исправить это упущение.

Мы с моей командой взяли на себя весь объем ответственности за проектирование. Помимо прочего, мы опять сделали кампус только пешеходной зоной. Мы объединили технические системы и соединили здания сетью туннелей – не для пешеходов, а для сервисов доставки и технического обслуживания. Мы также расширили L-образный Морган-Холл, добавив вторую L, сформировав внутренний двор – атриум – между этими двумя корпусами. Так появилось место для отдельных офисов для всего преподавательского состава в одном центральном здании. В центре атриума мы поместили римскую мозаику IV века, которая раньше находилась в Думбартон-Окс в Вашингтоне, подсветив ее с помощью компьютеризированных поворотных зеркал, которые направляли солнечный свет на плитку в течение всего дня.

Эффект призмы: часовня в честь выпускников 1959 г. в Гарвардской школе бизнеса, Кембридж, штат Массачусетс. Завершена в 1992 г.

Часовня представляла собой серьезный вызов. Макартур не хотел обременять обычные источники финансирования Гарварда, поэтому он связался со своими однокурсниками выпуска 1959 года, которые имели средства. Мне не дали никакого плана, за исключением указания о том, что часовня будет неденоминированной, но я мысленно начал разрабатывать свой план. Часовня будет служить для всех студентов и станет местом богослужения и поминовения, будучи полезной для любой группы, которая может оказаться в кампусе. Поскольку место для часовни находилось у ворот в Школу бизнеса, оно имело могущественное и символическое значение. Идея строительства часовни в богатой Школе бизнеса дала повод для множества шуток. Часовня связана с поклонением Богу или мамоне?

Мы подумали, что некоторые студенты захотят прийти, расслабиться, почитать книгу и поразмышлять, не обязательно заходя в саму святая святых. Поэтому мы предложили застекленный сад с библейскими растениями и ароматными цветами; сад ступенями спускался к земле, его закрывала стеклянная пирамида, а на самом нижнем уровне находился пруд с рыбками. Вода еще с изначальных времен успокаивает нас и поднимает настроение. Подобным свойством обладают ароматы, и в архитектуре это часто игнорируется, но на этот раз мы решили придать им роль портала, ведущего к тому, что ждало в глубине, – к благоухающему саду с оливковыми деревьями, жасмином, глицинией, плетистыми розами.

Сад вел к часовне. Это должно было быть замкнутое пространство – круглое в плане и украшенное двенадцатью вогнутыми апсидами. Поскольку апсиды располагались по окружности, можно было гибко организовывать службы и мероприятия: с ориентацией на Иерусалим для синагоги, с ориентацией на Мекку для мечети или с ориентацией в любом направлении для христианской службы. Можно было рассесться по кругу или всем смотреть в одном направлении, на кафедру или алтарь.

Я хотел, чтобы пространство было возвышенным и в то же время динамичным: чтобы оно как-нибудь менялось на протяжении дня, даже несмотря на то, что в нем не было окон с видом наружу. Часовня должна была освещаться через ряд окон в крыше, каждое из которых располагалось над апсидой.

Я вспомнил о варианте, который предложил около десяти лет назад раввинам иешивы в Иерусалиме. В то время они спросили меня, почему я не выбрал для синагоги витражные окна – такие окна были на эскизах, которые им показывал до меня другой архитектор из Нью-Йорка. Я ответил, что витражи на самом деле являются частью христианской традиции и основаны на библейских сюжетах, при этом изображения религиозного характера не одобряются в еврейской традиции. Раввины проигнорировали мое мнение и попросили сделать окна с абстрактным дизайном.

Мне вспомнился этот эпизод в контексте часовни. Что может быть более абстрактным, чем поступление света через гигантские призмы, установленные в окнах на крыше и разлагающие белый дневной свет на весь спектр цветов? Поскольку солнце постоянно движется по небу, узоры, создаваемые цветными лучами, будут постоянно сдвигаться по стенам и полу. Я вспомнил, что читал о Чарлзе Россе, художнике из Нью-Йорка, который изготавливал очень большие призмы, и он заинтересовался проектом. Росс сделал призмы для часовни из акриловых листов – треугольники около 60 см в ширину и 3 м в высоту, пустота заполнена минеральным маслом. Они отлично работали. Конечным результатом стало цилиндрическое здание с призмами на вершине и входом через четырехугольную стеклянную пирамиду, закрывающую сад. Для облицовки мы выбрали медь. Требуются десятки лет или больше, в зависимости от качества воздуха, чтобы медь окислилась и покрылась патиной насыщенного бирюзово-зеленого цвета, которая так привлекательна. Макартур был нетерпелив. Мы нашли швейцарскую компанию, которая могла предварительно окислить листы меди, чтобы часовня выглядела такой, какой бы она стала со временем, с момента постройки.

Мы не проектировали специально акустику часовни, потому что пространство относительно маленькое, и ожидали, что здесь будут только разговаривать и исполнять музыку, сопровождающую службу. Но оказалось, что бетонные стены и общая геометрия помещения обеспечили восхитительную акустику, и, кроме религиозных служб, в часовне теперь проводятся концерты.

Я никогда не забуду момент, когда впервые понял, какая прекрасная акустика в часовне. Когда мы заканчивали строительство, я привел своего друга Йо-Йо Ма посмотреть, что получается. У него была с собой виолончель, так как он возвращался с прослушивания. Мы прошли через сад в часовню и сели на простые стулья в стиле амишей (такой стиль мебели был выбран). День был солнечным, и на стенах танцевал свет всех цветов спектра. Йо-Йо открыл футляр, взял виолончель и начал играть Баха – Сюиту для виолончели № 5 до минор. После нескольких аккордов, прислушавшись, он остановился и сказал: «Это чудо!»

Взгляд, устремленный к небу, из Большого зала Национальной галереи Канады в Оттаве, провинция Онтарио. Строительство завершено в 1988 г.

Поднять дух – это то, к чему я всегда стремился в своей работе. Это проявлялось как в малом, частном, например когда я перепланировал собственный дом в Кембридже, так и в более крупных проектах, имеющих значение для общества, к которым относится строительство часовни в честь выпускников 1959 года в Гарвардской школе бизнеса. А могло принимать и огромные масштабы: я надеялся достичь этой цели при создании Национальной галереи Канады на речном мысе в Оттаве.

Путь к Национальной галерее не был прямым – это была долгая дорога с неожиданными поворотами. Больше десяти лет я работал в США, Израиле и других местах, однако Канада со времен постройки Habitat’67 по какой-то причине оказалась крепким орешком. До сих пор я не могу толком объяснить, почему так произошло. Конечно, наступление эпохи сепаратистского движения в Квебеке создало трудные условия для канадцев нефранцузского происхождения. Жизнь в Монреале менялась. Разжигание сепаратизма вело к референдумам, которые проводились один за другим. Банки и другие крупные компании покидали город. Еврейские специалисты, особенно врачи, тоже начали уезжать. Я относился к категории даже еще более далекой, чем персона нон грата, когда речь шла о мэре Монреаля Жане Драпо.

Я мог понять, почему не получал работу в Квебеке, но безразличие национального правительства было большей загадкой. И так же трудно понять отсутствие доступа к деловому сообществу. Но работы не было. Я догадывался: меня считали молодым мечтателем, который в 1960-х создал сумасшедший проект Habitat и не годится для «взрослых» проектов.

В 1976 году объявили конкурс на проект новой Национальной галереи Канады, которую должны были построить в Оттаве на участке рядом с Верховным судом с видом на реку Оттава. Многие архитекторы Канады подали заявки на участие в конкурсе, и спонсоры составили окончательный список из 12 архитекторов, которые вышли вперед со своими проектами. Я в их числе не оказался, что меня удивило и расстроило. Прошло три года с моей поездки в Китай вместе с премьер-министром Пьером Трюдо. Трюдо был ценителем искусства и хорошо разбирался в архитектуре. Когда я познакомился с ним лично, то стал считать его не просто политиком, а государственным деятелем. Я написал Трюдо письмо – несколько более эмоциональное, чем обычно, – назвав ситуацию странной. «Разве не парадоксально, – писал я, – что Национальная галерея сочла уместным провести большую выставку наших работ в течение лета 1974 года (единственную в своем роде выставку с работой канадского архитектора, насколько я знаю), и все же, когда речь зашла о проектировании и строительстве здания для Национальной галереи, нас должны исключить?» Трюдо в ответном письме отметил, что это действительно странно, и пригласил меня на встречу с министром общественных работ, чтобы выяснить, почему меня не допускают к правительственным заказам. Эта встреча ничего не дала. В конечном итоге конкурс на здание Национальной галереи выиграл Джон Паркин, которого я знал по опыту с проектом Habitat’67, а потом проект неожиданно отложили.

В то время директором галереи была Джин Сазерленд Боггс – первая женщина, занявшая этот пост, гибкий руководитель и ученый. Она специализировалась на Эдгаре Дега и писала о нем проникновенно и точно, но, кроме этого, она умела работать с общественностью. В 1960-х годах Джин придумала блестящий план для привлечения публики: если слушатели программ Канадской радиовещательной корпорации присылали ей один доллар, она отправляла им набор из десяти открыток с репродукциями знаменитых произведений искусства, а потом проводились радиолекции, посвященные каждому произведению. Боггс рассматривала новую Национальную галерею как еще один способ связи с публикой, а в архитектурном плане – как улучшение общественного пространства. Она была глубоко разочарована, когда проект потерпел крах из-за бюрократизма и домысливания. Она ушла с поста директора и несколько лет преподавала в Гарварде. Потом ее назначили директором Филадельфийского художественного музея – она также стала первой женщиной на этом посту. Что касается меня, то к тому времени я покинул Канаду и посвятил себя проектам в Израиле и США, а также планам по реализации проектов в Иране и Сенегале.

В 1981 году совершенно неожиданно мне позвонил Клод Бельзиль из Belzile, Brassard, Gallienne, Lavoie Architects. Был объявлен конкурс на создание проекта для нового Музея цивилизации в Квебеке – музея, который уделял бы особое внимание идентичности и истории провинции, главной цели правительства Квебека. Бельзиль и его компания хотели, чтобы я присоединился к ним для участия в конкурсе. Это был сложный проект, и хотя я был настроен скептически, принимая во внимание мой прежний опыт в Квебеке, мы подали заявку как ведущие проектировщики. Был один момент, характерный для остаточного мышления в некоторых закулисных кругах. Не успели мы подать совместную заявку, как несколько архитекторов Квебека подали петицию, в которой требовали дисквалифицировать меня, поскольку я не живу в Квебеке. Жалобе не дали ход. Я был полноправным членом Общества архитекторов Квебека и сохранил канадское гражданство. В конце концов мы выиграли конкурс, и я начал ездить из Бостона в Квебек.

Место для нового музея имело большое значение – оно находилось в Старом Квебеке, у основания эскарпа прямо на берегу реки Святого Лаврентия. С самого начала мне пришла в голову идея о включении в проект парадной лестницы. Когда мы изучили историю места, то выяснили, что там находился старый рынок – классическое здание с портиком с фронтоном и колоннами. Его особенностью была парадная лестница у входа, которая спускалась к воде, так что продукты можно было выгружать с кораблей и сразу заносить внутрь. На значительном расстоянии находился эскарп высотой около 46 м и плато с окруженным стенами Верхним городом. С этой высоты отель Château Frontenac смотрел на реку Святого Лаврентия и Нижний город с его старыми монастырями и церквями. Нижний город по масштабам напоминал средневековый город с тесными узкими улицами и маленькой гаванью.

Старый рынок и лестница, спускающаяся к реке Святого Лаврентия в Нижнем городе Квебека, 1874 г.

Я и прежде исследовал концепцию парадной лестницы – в проекте студенческого клуба Колледжа Сан-Франциско и в проекте Центра Помпиду. В обоих случаях можно было подниматься по самому зданию, а также войти в него на уровне улицы. По нашему замыслу музей в Квебеке должен был представлять собой четырехэтажное прямоугольное здание, которое занимало целый городской квартал и в котором мы «высекали» ряд лестниц и ступенчатых садов, соединяющих крышу с рекой. Подъем по главной лестнице создавал впечатление, будто восходишь к Верхнему городу. В документах конкурса нам сообщалось, что на участке находятся два исторических здания, которые необходимо сохранить и включить в проект. Одно представляло собой каменный дом XIX века, а второе – столетнее классическое здание банка. Когда мы начали строительство, то нашли остатки древней городской речной дамбы. Мы извлекли остатки и включили в дизайн музея. Важно то, что строительство на этом месте во многом позволило повторить мой опыт в Иерусалиме: перед нами стояла задача построить нечто совершенно новое в очень старом окружении, а также сохранить и встроить важные археологические особенности. Я не рассматривал это как ограничения, мной руководили противоположные чувства – я был готов плясать от радости.

Почти тот же самый вид: Музей цивилизации в Квебеке и лестница, 1981 г.

Большое внимание уделялось очертаниям здания на фоне неба; с крыши открывался великолепный вид на реку и противоположный берег. К тому же крыша будет видна из Верхнего города, поэтому ее дизайн был крайне важен. Ряды коньков крыши со световыми фонарями[6] разбивали объем таким образом, что при взгляде сверху крыша перекликалась с крышами зданий меньшего размера вокруг. Коньки крыши были спроектированы так, чтобы зимой с них соскальзывал снег. Стены здания были облицованы известняком, а крыша – медью; шпиль наблюдательной вышки сочетался с многочисленными шпилями церквей и колоколен города. Внутри здания большое выставочное пространство было залито красивым нежным светом, а потом, неожиданно, посетители наталкивались на два старых здания, в сущности – на этаж внутри этажа.

Музей открылся в 1988 году, и его сразу ждал успех. Этот проект стал для меня важным шагом на пути возвращения в Канаду. Я удивлялся тому, насколько сильно я стремился построить здание, которое стало воплощением Квебека.

Мы находились в середине процесса строительства музея, когда появилась еще одна возможность. Премьер-министр Трюдо, несомненно, задумавшись о своем наследии, решил построить два новых музея в Оттаве. Один из них – Канадский музей цивилизации (ныне Канадский музей истории), который должен был находиться в городе Халл (пригороде Оттавы), на том берегу реки Оттава, что относится к провинции Квебек, напротив парламента Канады. Вторым музеем, возродив старую мечту, должна была стать Национальная галерея, расположенная через реку от Канадского музея цивилизации на высоком перспективном участке, прилегающем к Кафедральному собору и выходящем на парламент, напротив глубокой речной бухты. Чтобы продемонстрировать, что он настроен серьезно, Трюдо вернул назад Джин Боггс, соблазнив ее назначением на должность председателя Canadian Museum Construction Corporation – организации, в чьи задачи входило выбирать архитекторов, отвечать за строительство, управлять бюджетами и осуществлять общий надзор за всем предприятием.

Боггс начала процесс отбора, при этом отметив, что выбор будет основан преимущественно на списке достижений архитектора и его профессиональной чуткости, а не на каком-то конкретном предлагаемом проекте, хотя и его потребуется представить. В конце концов Джин Боггс со своим комитетом составили окончательный список из 12 кандидатов для двух проектов. На этот раз моя фирма была среди них. На кону стояла возможность создать не просто новый тип музейного здания, а здания национального значения.

Джин Сазерленд Боггс оказалась одним из величайших клиентов, с которыми я встречался. Чтобы понять, что я имею в виду, необходимо знать кое-что о клиентах как таковых. Клиентом архитектора может быть отдельная персона или комитет организации; клиенты могут представлять правительство, частное учреждение или самих себя. Иногда клиентом может быть каждый из перечисленных одновременно. Иногда – почти всегда, когда работаешь на большие корпорации или в Китае, – могут быть вовлеченные стороны, которые остаются в тени, могущественные, но при этом невидимые.

За годы работы я понял, что клиентов можно разделить на ограниченное число категорий. Есть те, кто с самого начала стремится к гармонии, обладает более полным видением и ставит конкретные цели. Это не означает, что мы думаем одинаково или всегда приходим к одним и тем же выводам. Это не значит, что не бывает ожесточенных споров. Но в целом мы понимаем, что стремимся к одной и той же цели, имеем общие вкусы и даже базовые представления о том, что такое вкус. Клиент из такой категории способен поднять архитектора до таких высот, которых он в противном случае никогда не смог бы достичь. Элис Уолтон, наследница Walmart, которая стала заказчиком музея «Хрустальные мосты» в Бентонвилле, штат Арканзас, попадает в эту категорию. Так же как и Нэнси Тессман, бывший директор Системы публичных библиотек Солт-Лейк-Сити. И к этой же категории относится Джин Боггс, внутреннее чутье которой относительно важных вопросов, касающихся Национальной галереи, оказалось верным и не подвело.

1976 год: грозная Джин Боггс из Национальной галереи с бюстом папы Урбана VIII работы Бернини

К другой категории клиентов относятся те, кто имеет благие намерения, но не очень опытен или сведущ в строительстве, однако готов слушать. Я говорю это вовсе не снисходительно; любой из нас может быть несведущ в вопросах, не касающихся нашей профессии. Такой клиент не обладает прирожденной чуткостью и не владеет навыками, например способностью легко читать планы. Но он готов потратить необходимое время на обучение, и вместе мы приходим к верному результату. Ури Хершер, основатель и на протяжении долгого времени президент Культурного центра Скирболла в Лос-Анджелесе, – такой клиент. На протяжении 25 лет сотрудничества на многих этапах создания центра Скирболла мы учились друг у друга, чтобы прийти туда, где мы находимся сейчас.

И наконец, есть клиенты, мотивы которых совершенно отличаются от мотивов архитектора. Вспоминаю коммерческих клиентов, которые, какой бы чуткостью к дизайну они ни обладали, непоколебимо заинтересованы в том, что они считают более важным, – в практическом результате. Коммерческие клиенты также больше, чем другие, склонны к всезнайству и уверенно настаивают на том, что есть только один способ действий, и, что неудивительно, это их способ действий. Сэм Лефрак, застройщик, с которым я работал над так и не реализованным планом для Бэттери-Парк-Сити на Манхэттене, знал свое дело и всегда говорил со свойственной Нью-Йорку прямотой. Он был добросердечным, что помогало смягчить его жесткость, и он мне нравился. Однажды Сэм сказал мне: «Моше, запомни золотое правило дизайна: тот, у кого есть золото, устанавливает правила». Однако вывод о том, что клиенты, которыми движет лишь практический результат, не могут быть отличными покровителями, был бы неверным. Лю Мунь Леон, бывший генеральный директор CapitaLand и бывший председатель правления Changi Airport Group, предоставил нам возможность реализовать ряд значимых проектов: Sky Habitat в Сингапуре, Раффлз-Сити в Чунцине в Китае и Jewel Changi в аэропорту Чанги тоже в Сингапуре.

Проработав шестьдесят лет архитектором, я узнал, как применять золотое правило и многие другие правила. Моя интуиция теперь настроена более тонко, чем это было полвека назад, и я обращаю на нее внимание. В редких случаях при встрече с клиентом начинает звенеть внутренний звоночек – и я сразу понимаю, что отношения не сложатся и я должен отказаться.

Взаимодействие между клиентом, назначением, финансовой стороной и проектом никогда не становятся по-настоящему второй натурой или чем-то, что принимается как само собой разумеющееся, – каждый проект сопровождается целым созвездием проблем. Луис Салливан однажды заметил, что великие здания получаются только с великими клиентами, и он также отметил, что клиенты получают того архитектора, которого заслуживают. Между этими наблюдениями существует некоторое противоречие. И в пространстве этих отношений, где иногда штормит, найдется место и убеждению, и образованию, и доверию, а время от времени и запугиванию, и манипуляциям.

В начале 1960-х, когда мы с Сэнди ван Гинкелем стали работать над планом всемирной выставки в Монреале, а потом над проектированием и строительством Habitat, характер такого взаимодействия был для меня неизведанной территорией. Мой опыт в качестве архитектора был ограниченным. Я никогда не управлял бюро, и тем более не создавал его с нуля. Моя семья, несомненно, обладала талантом в коммерции, и я унаследовал какие-то способности. Я учился этому, когда работал с отцом, однако то, чему я научился, не было проверено на практике. Все изменилось с Habitat’67. Навыки прошли проверку, и с тех пор они развивались и полностью сформировались. Когда приходится иметь дело с представителями столь разных культур – израильтяне, сенегальцы, китайцы, канадцы, иранцы и ньюйоркцы, с разными манерами ведения беседы и принятия решений, – можно познать этнокультурные различия, а также научиться смирению.

Джин Боггс была такого рода клиентом, который побуждает человека двигаться к новым высотам. Ученый и куратор, женщина с вьющимися седыми волосами и сияющим взором, она обладала крепким телосложением, которое говорило о ее решимости, а взгляд выражал готовность к диалогу. Есть одна фотография Боггс, которую я люблю, – с бюстом работы Бернини этого великого патрона, папы Урбана VIII, на заднем плане. Это вдохновляющее сочетание. Со свойственной ей обманчивой медлительностью Джин скользила сквозь политические штормы и сложные споры по техническим вопросам со знающей улыбкой на лице. Она высоко поднимала планку.

Вернувшись в Канаду в 1982 году при полной поддержке Трюдо, Джин Боггс получила все полномочия для строительства двух музеев, задуманных премьер-министром. Джин составила сложное проектное задание для каждого из них. Она знала музеи изнутри. Она старательно проводила предварительные исследования, посещая проекты всех архитекторов, чьи работы привлекли ее внимание. Джин была упрямой и не боялась занимать твердую позицию. Кроме того, она внедряла новые методы, которые я считаю важными, например доступ дневного света в каждый зал, где демонстрируются произведения искусства, на любом этаже здания.

После первого этапа отбора Джин Боггс представила свой список из 12 архитекторов и использовала ловкий прием: каждый из кандидатов должен был высказать свои предпочтения и указать, какой из проектов интересует его больше других – Музей цивилизации или Художественный музей. Но высказанные предпочтения были всего лишь заявлением. Боггс и управляющая музейная корпорация имели право выбрать любого из архитекторов на оба проекта.

Я бы предпочел заняться Музеем цивилизации, исходя в некотором роде из корыстных интересов: я уже завершал строительство такого музея в Квебеке и знал, с какими проблемами это связано. И полагал, будучи когда-то жителем Квебека, что у меня будет больше шансов с музеем, который собирались строить на берегу реки, относящемся к провинции Квебек. Между утверждением окончательного списка кандидатов и принятием окончательного решения должно было пройти не слишком много времени, поэтому мы приступили к работе над планом. Ровный участок для строительства был расположен вдоль береговой линии реки Оттава. Выше по течению размещался все еще действующий целлюлозно-бумажный комбинат, и бревна сплавляли вниз по реке для обработки. На противоположном берегу реки высоко на утесе находилась Оттава и парламентский комплекс. Я задумал музей как остров в мелководной части реки. Главный зал должен был представлять собой застекленное пространство, обращенное к верхней части реки, а река омывала остров, как корабль. Эта идея, возможно, родилась из воспоминаний о Тиберине – острове на Тибре в Риме, который я видел во время той повлиявшей на меня поездки в детстве. В Античности узкий остров на Тибре тоже был задуман как корабль с мраморным носом. В моей памяти запечатлены и островные палаццо на Лаго-Маджоре. Учитывая, на какой широте находится Оттава, мы предполагали, что зимой вода будет нести глыбы льда, это было бы яркое зрелище. Сам зал должны были поддерживать множество стройных колонн, напоминающих деревья в лесу, – это была аллюзия на сплавляемые по реке бревна.

Изображение Канадского музея цивилизации в Оттаве, 1983 г., которое неожиданно привело к заказу проекта Национальной галереи

Запечатленное в моей памяти палаццо Борромео на острове посреди Лаго-Маджоре в Италии

Финалисты, попавшие в окончательный список, ждали результатов отбора. Наконец мне позвонила Джин Боггс. Она сказала, что на всех произвел очень сильное впечатление мой проект Музея цивилизации, но премьер-министр пожелал, чтобы заказ на музей истории Канады получил коренной канадец – а именно Дуглас Кардинал, потомок тех, кого в Канаде мы называем первыми народами, и восходящая звезда среди канадских архитекторов. Поэтому вместо Музея цивилизации Джин с коллегами хотели бы рассмотреть мою кандидатуру для проекта Национальной галереи – не смогу ли я представить наброски к следующему понедельнику?

Взволнованный хорошими новостями, я хотел сразу ответить согласием, но что-то меня остановило. «Нет, – сказал я Боггс, – не смогу». Конечно, я мог бы создать нечто сверхъестественное, но в основе своей моя работа не сводится к изображениям. Она рождается из глубокого понимания проектного задания и места, а в этом случае я был недостаточно знаком и с тем и с другим. Я сказал Боггс, что ей придется и дальше придерживаться того принципа, о котором она говорила, – принять решение на основе всех работ архитектора и его профессиональной чуткости, а не на основе конкретного проекта. На этом мы и остановились.

На самом деле я все же на этом не остановился. Где-то на задворках моего сознания маячил смутный призрак, который, по-видимому, так и не исчез и продолжал меня беспокоить: мысль о том, что кто-то может чувствовать, что я «не вполне канадец», что бы это ни означало. Поэтому я решил позвонить Трюдо. Я сказал премьер-министру, что ответ на вопрос о происхождении – «Насколько я канадец?» – вполне можно было бы дать исходя из их решения. Трюдо засмеялся, но ничего не обещал, хотя в его тоне было нечто такое, что от разговора у меня остались положительные впечатления. Это было в четверг. В понедельник мне сказали, что нас выбрали для разработки проекта Национальной галереи.

Поскольку мой офис находился в Бостоне, мне нужен был архитектор из местной компании, в идеале – из Онтарио. Представители музейной корпорации предложили Паркина. К тому же его фирма выиграла конкурс, проводившийся десять лет назад, в 1976-м, – тот самый проект, который отложили. Я вспомнил о своем негативном опыте работы с Паркином много лет назад, когда я пригласил его компанию присоединиться к проекту Habitat, а Паркин попытался получить контроль. Но теперь обстоятельства значительно изменились. Паркин согласился предоставить технические услуги – документацию на строительство и разрешения, – и я одобрил участие его компании в проекте в качестве компаньона.

Джин Боггс знала все о художественных музеях и основательно продумала устройство нового. Понятное проектное задание, которое она подготовила, представляло собой трехтомный документ, касающийся каждого зала в еще несуществующем строении. В то же время, несмотря на все свои идеи относительно Национальной галереи, Джин понимала, что мнение других людей тоже следует принимать во внимание. Она была готова к плодотворному диалогу.

Первое, что я сделал, – уехал с семьей в отпуск на Гваделупу, чтобы хорошо все обдумать и воплотить некоторые из размышлений в моделях. Проект требовал раздумий на расстоянии – и относительной изоляции. Это должен был быть очень большой музей, с разными коллекциями и большим крылом для хранителей – настолько же большим, как в Музее искусства Метрополитен в Нью-Йорке. Проблема больших музеев, включая Метрополитен, состоит в том, что там можно заблудиться и через какое-то время начинаешь чувствовать утомление и апатию, чего никогда не случается в менее крупных Коллекции Фрика или Музее Гуггенхайма. Я подумал, что решить эту проблему можно, если представить здание как микрокосм города – с улицами, площадями, парками, окруженными зданиями галереи: это больше похоже на ряд меньших музеев, сгруппированных вокруг заметных пространств, к которым посетители всегда смогут вернуться, чтобы сориентироваться.

Я также считал, что большое, изобилующее повторениями модульное здание с бесконечными похожими помещениями галереи, как предлагалось в проекте Паркина 1976 года, не подходит для коллекции. Искусство барокко, искусство инуитов, современное искусство – к какой бы категории ни относились произведения, они только выиграют, если галереи будут спроектированы специально для этого собрания с точки зрения масштаба, характера, освещения и так далее. Кроме того, я всегда считал, что естественный свет необходим, чтобы наслаждаться музеем – как в выставочных залах, так и в общественных пространствах, – но в проекте Национальной галереи мы пошли еще дальше, считая дневной свет обязательным в каждом офисе и в помещениях для хранителей. В целом я утверждал, что современный музей должен быть привлекательным, понятным и открытым для города. Я использовал определение «соблазнительный». И тем не менее, поскольку музей должен был занять видное положение в столице государства, ему предстояло стать местом для церемоний.

Я вернулся с Гваделупы с тремя моделями, которые сделал сам из пластилина. Одна модель во многом была выполнена в духе Восточного здания Национальной галереи Вашингтона по проекту Ио Мин Пея: большой центральный атриум, окруженный несколькими строениями, каждое из которых является точкой привязки, обозначающей основное местоположение. Вторая модель представляла более прямолинейную конструкцию, состоящую из двух главных вестибюлей (один из них идет параллельно реке, другой – перпендикулярно к ней), соединенных застекленным главным залом. Большой зал задумывался как общественное пространство, подходящее для многолюдных собраний, включая официальные государственные мероприятия. Третья идея получила прозвище «проект деревни» – павильоны, рассеянные на участке внутри парка и связанные друг с другом застекленными дорожками. Эти три модели сохранились в архивах Университета Мак-Гилла.

Наброски из альбома за 1983 г.: проекты Национальной галереи начали принимать определенную форму

Вторая модель больше соответствовала представлению о музее как микрокосме города. Посетители попадали во входной павильон с улицы, выходящей на кафедральный собор; рампа длиной 79 м вела через музей мимо выставочных залов к Большому залу – прозрачному павильону высотой 43 м, который перекликался с Парламентской библиотекой в стиле неоготики, расположенной на другой стороне оврага. Для Большого зала мы спроектировали систему затенения из треугольных парусов, в растянутом виде образующих похожие на калейдоскоп или на цветок тенты, которые рассеивают естественный свет. Из Большого зала другой вестибюль обеспечивает доступ к остальным выставочным залам и крылу для хранителей музейных коллекций.

В процессе разработки проекта нам пришлось принимать решение по поводу 79-метровой рампы, ведущей от входа к Большому залу. Рассматривался вариант оставить рампу открытой с одной стороны – сделать огромные окна с видом на Оттаву и парламентский комплекс. Выставочные залы располагались бы в ряд с другой стороны. Другая идея состояла в том, чтобы расположить выставочные залы по обеим сторонам рампы. Два альтернативных варианта скоро стали называть «экстраверт»-и «интроверт»-схемами.

Оба подхода имели свои достоинства. «Интроверт»-схема привносила некое ощущение загадочности. Когда посетители поднимались по рампе к Большому залу, их ждали впечатления, которые невозможно было предугадать. К тому же такое расположение акцентировало внимание на выставочных залах, помимо других соображений. Многие художественные музеи – это здания-«интроверты», как, например, Национальная художественная галерея в Вашингтоне, округ Колумбия, по проекту Джона Рассела Поупа. Напротив, в соответствии с «экстраверт»-схемой все общественные пространства музея были выставлены на обозрение города, и наоборот. Это было дерзкое заявление о том, как должно существовать общественное здание в плюралистическом контексте современного города.

Комитет по строительству, который собрала Боггс, состоял в основном из хранителей музейных коллекций, и они тяготели к «интроверт»-схеме. Хранителям понравилась идея, в соответствии с которой как только заходишь в здание, тебя поглощает искусство, и они не возражали против того, что снаружи Национальная галерея будет выглядеть как здание с длинной, глухой стеной, идущей к центру города, и этот вид будет смягчаться, только когда дойдешь до прозрачного Большого зала в конце.

Я понимал доводы в пользу «интроверт»-схемы, но сохранял нейтралитет, когда речь шла о двух подходах. На этом этапе Джин Боггс сказала, что премьер-министр просит нас прийти к нему в кабинет не с одним, а желательно с двумя проектами, чтобы иметь два варианта для обсуждения. И Джин предложила показать премьер-министру «интроверт»– и «экстраверт»-проекты. Я спросил, действительно ли она настолько верит в группу политиков, и она улыбнулась.

Итак, мы упаковали две модели – они были довольно замысловатыми – и отправились на Парламентский холм. На встрече кроме самого Трюдо присутствовали еще шесть министров. Я провел презентацию, и члены кабинета начали обсуждение. Они поинтересовались, есть ли разница в стоимости между двумя вариантами. Я ответил, что, согласно оценкам, «экстраверт»-проект будет примерно на 10 % дороже – он менее компактный и требует огромного количества стекла. В разговор вступил министр финансов, заявив, что «интроверт»-проект по сути более характерен для канадцев. Он сказал: «Мы скромные люди, мы не рисуемся и не выставляем себя напоказ». Потом в спор вступил министр культуры на стороне «экстраверт»-схемы. «Это новая эра, – сказал он. – Музеи предназначены для людей, а прозрачность и открытость символизируют возрождение традиционной роли музея». Он упомянул о длинных, вызывающих депрессию канадских зимах и представил, на что это будет похоже – видеть прозрачное здание, сияющее в снегу. Когда спор немного утих, стало ясно, что мнения группы из шести министров разделились поровну.

Мы все стояли вокруг моделей. Трюдо незаметно обогнул других, подошел ко мне и тихо спросил, какой проект я хотел бы выбрать. Я ответил, что мне нравятся оба – это очень похоже на любовь к двум женщинам одновременно. Трюдо ответил: «Да, я знаю». На какое-то время наступила тишина, а потом Трюдо сказал: «Будем заниматься “экстраверт”-проектом. Это будущее. Такими станут музеи – открытыми и привлекательными для людей».

Подступ в виде рампы к Скала Реджа Бернини, Ватикан

Решение было принято, и мы ушли. Теперь нам было необходимо полностью разработать проект.

Для начала Боггс, хранители и я стали ездить по музеям по всему миру, чтобы оценить и убедиться самим, какие новшества работают, а какие – нет. У некоторых поездок было особое расписание. Приведу один пример. Наш план, как отмечалось, предусматривал 79-ме-тровую внутреннюю рампу, идущую вдоль всей Национальной галереи. В общей сложности она должна была подняться примерно на 4,5 м к концу, так что уклон составлял примерно 5,5 % – принятый стандарт для комфортного подъема. Но Джин волновалась: 5 %, конечно, хороши в теории, но не устанут ли пожилые люди, преодолевая эти 79 м? Джин спросила, существует ли где-нибудь на планете рампа со сравнимой длиной и уклоном – чтобы мы сами могли пройти там и проверить. Мы обнаружили, что есть одно очень старое место в Ватикане – рампа, ведущая к Скала Реджа Бернини. Боггс в преклонные годы передвигалась не очень быстро. Но когда мы посетили Ватикан, она поднялась и спустилась по рампе за полчаса и в итоге объявила, что довольна.

Пока мы были в Риме (а потом в Милане), мы посетили целый ряд внутренних дворов – самым полезным оказался ярусный монастырь Санта-Мария-делла-Паче по проекту Браманте, – чтобы лучше разобраться в освещении и пропорциях, поскольку в Национальной галерее были предусмотрены два внутренних двора в центре выставочных залов канадского и европейского искусства. С самого начала мы озаботились вопросом естественного света. Мы хотели, чтобы он поступал во все выставочные помещения так, чтобы освещение произведений искусства было по возможности естественным. Закладывать дополнительные внешние окна было нежелательно – они уменьшают площадь стен, необходимую для развешивания картин, к тому же прямой свет мог оказаться слишком сильным и поэтому вредным. Дневное освещение легко обеспечить на верхнем этаже здания – световые фонари используются уже на протяжении веков. Но в случае с коллекцией канадского искусства, занимающей первый из двух этажей, Джин надеялась, что мы найдем способ подать дневной свет на нижний этаж.

Рампа в Национальной галерее, плавно поднимающаяся к Большому залу

И наступило озарение: можно пронизать верхний этаж шахтами шириной около 2 м и облицевать их зеркалами! Свет должен отражаться, и на нижнем этаже будет почти так же светло, как и на верхнем. Клиентов идея впечатлила, но они отнеслись к ней с осторожностью, не представляя, как она будет работать на практике. Я уже упоминал о том, насколько материальные модели могут быть полезны даже при всех своих недостатках. Иногда необходимо расширить представление о «модели» и применить его к более крупному объекту. Чтобы проверить, будут ли шахты пропускать дневной свет, мы построили макет такой системы естественного освещения в натуральную величину – нам в помощь были дерево, зеркала и стекло.

Зеркальные шахты обеспечивают доступ света в выставочные залы на нижнем этаже; концепция была протестирована на макете в натуральную величину

На мой взгляд, макеты – это необходимый инструмент. Они связаны с созданием открытого фрагмента здания для того, чтобы уточнить детали и избежать ошибок. Я помню, как однажды спроектировал элегантные ряды окон и только на макете обнаружил, что шурупы в рамах видны на расстоянии и портят эффект. В случае с Национальной галереей шахты действовали именно так, как мы надеялись, и идею одобрили. Кто-то предложил запатентовать эту концепцию. Поэтому мы начали тщательно просматривать записи, чтобы понять, было ли разработано где-нибудь в другом месте что-либо подобное тому, что мы спроектировали. Единственное сходство, которое мы нашли, но оно ни в коем случае не было точным, – это советская система шахт для подачи дневного света в подземные бункеры. Во время Второй мировой войны русские строили подземные командные пункты и мудро принимали меры предосторожности за счет встроенной избыточности. Облицованные зеркалами трубы должны были обеспечить освещение даже при отсутствии электричества.

Мы опять применили расширенное представление о макетах, когда речь зашла о Большом зале. Для того чтобы установить местоположение на мысе и правильную высоту Большого зала над землей, мы построили деревянную платформу на вершине утеса на месте, где, как мы считали, будет подниматься Большой зал. Боггс, я и еще несколько человек забрались на платформу, чтобы обозреть открывающийся вид и определить точную идеальную высоту, с которой видно парламент и реку. Нас в буквальном смысле сдувало – там был очень сильный ветер.

Боггс стремилась занять твердую позицию в тех случаях, когда ей этобылонужно. Одинвопрос, покоторомуунасимелисьразногласия, касался конфигурации пола в Большом зале. Я предлагал ступенчатый пол, как в амфитеатре, который подходил для обедов, концертов и других событий. Джин настаивала на том, что ровный пол принесет гораздо больше пользы и сделает помещение универсальным. Спустя тридцать лет я понимаю, что Джин была права.

Фейерверки над рекой Оттавой в честь открытия галереи, 1988 г.

Когда мы заканчивали процесс проектирования, на небе появилась туча – политическая неопределенность. Трюдо был премьер-министром в общей сложности 15 лет и столкнулся с усиливающейся оппозицией. После раздумий во время «прогулки по снегу» он в конце концов решит уйти с поста. Принимая во внимание политический климат, Трюдо хотел довести проект строительства Национальной галереи до точки невозврата, когда новому правительству придется дважды подумать, стоит ли отменять проект. Поэтому мы начали выемку грунта и строительство фундамента еще до того, как чертежи были полностью закончены. Переход к режиму строительства в проекте такого масштаба и сложности требует координации персонала и аппаратного обеспечения почти такого же размаха, как в вооруженных силах: генеральный подрядчик, субподрядчики, консультанты, различного рода оборудование, день за днем, час за часом сменяют друг друга в определенной последовательности. Наблюдение за реализацией проекта дает не только чувство удовлетворения, но и ощущение серьезной ответственности. Что касается меня, то переход от проектирования к возведению также рождает чувства, в которых я признаюсь с некоторым смущением. Тысячи рабочих превращают в реальность то, что начинало свою жизнь как каракули, сделанные в самолете на листке бумаги.

В конце концов власть действительно перешла к новому правительству – Брайану Малрони и Прогрессивной консервативной партии, – но к тому моменту Национальная галерея уже обретала форму на речном мысе. Малрони принял проект, и именно он разрезал ленточку на открытии. Несчастливым событием стал уход Джин Боггс. Она была близким соратником Трюдо, и его отставка действовала на нее угнетающе. Джин всегда ценила свою независимость, а теперь ей преградила дорогу бюрократическая цепь инстанций, к указаниям которых ей приходилось приспосабливаться и перед которыми она должна была отчитываться. Это был печальный момент. Персонал галереи был не просто лоялен к Боггс – ее любили, и уход Джин остро ощущался.

Открытие музея в 1988 году стало грандиозным национальным событием. Трюдо больше не был премьер-министром, но перед официальными церемониями мы с ним за пару часов прошли по зданию. Я видел по его улыбке, насколько он горд. Мы с Михаль устроили в Большом зале званый обед для четырехсот человек – не только друзей, семьи и близких компаньонов, но и для многих людей, которые сыграли свою роль, большую или маленькую, за пятилетнюю историю проектирования и строительства. В тот вечер, когда состоялось официальное открытие, в здании было не протолкнуться. Вместе с музыкой и фейерверками в воздухе витало чувство национальной гордости – для канадцев не характерно выставлять подобное на всеобщее обозрение.

Мы с Михаль в момент, когда Национальная галерея Канады начала свою общественную жизнь, 1988 г.

Одним из самых трогательных моментов в моей профессии архитектора мне довелось пережить на следующей неделе после открытия Национальной галереи. Поднявшись по рампе в Большой зал, мы с Михаль встали в его центре. Мимо нас проходила женщина с маленьким сыном, лет шести. Мальчик посмотрел вверх и спросил у своей мамы: «Там живет Бог?»

Я живу, не приспосабливаясь к прихотям критиков. Многие из них, по-видимому, подвержены влиянию моды, настроению момента, каким бы оно ни было. Лишь немногим удается подняться до уровня Льюиса Мамфорда, Ады Луизы Хакстейбл или Вольфа фон Экардта с их твердыми принципами и неослабевающей интуицией. Представители общества в целом, голосуя своими ногами, оказываются неплохими критиками. А время – лучший судья. Но время не владеет газетами.

Архитектурный критик The Globe and Mail, самой солидной канадской газеты, не поддался очарованию Национальной галереи. Адель Фридман отреагировала с осуждением, и я привожу здесь несколько пассажей, чтобы напомнить самому себе о том, что в архитектуре, как и в других творческих профессиях, восприятие твоей работы иногда похоже на пощечину:

Главный редактор газеты счел необходимым написать уравновешивающую статью в том же выпуске. Энтони Льюис из The New York Times, который посетил открытие, восхищенно написал о здании. Так же как и Пол Гольдбергер. Я не переставал удивляться: неужели это написал тот же человек, который в пух и прах разнес меня за проект Коламбус-центра? Гольдбергер понял, чего мы пытались добиться. Он писал:

На протяжении многих лет Национальная галерея демонстрирует свою способность расширять общественное пространство города. Благодаря открытости дизайна и характеру ее публичные пространства стали местом проведения множества государственных, общественных и неофициальных встреч – и все это в дополнение к ее главной роли храма искусства. Брайан Малрони стал давать правительственные обеды в Большом зале, а премьер-министр Джастин Трюдо, сын Пьера, делает это в наши дни. Первый обед, устроенный им, состоялся в 2016 году в честь саммита лидеров Северной Америки. Я испытывал сильные эмоции, наблюдая, как Трюдо, Барак Обама и президент Мексики Энрике Пенья Ньето медленно поднимаются по длинной рампе, устланной красной дорожкой, к Большому залу.

В библейской истории об Иосифе за годами изобилия следуют годы голода. Мой опыт в Канаде оказался полностью противоположным. Национальная галерея Канады и Музей цивилизации в Квебеке открыли множество возможностей, и они продолжали появляться: Монреальский музей изящных искусств; здание мэрии Оттавы (Сити-Холл); Публичная библиотека Ванкувера; Центр исполнительского искусства Форда тоже в Ванкувере; наконец, терминал № 1 международного аэропорта имени Лестера Пирсона в Торонто.

В то время Мексика тоже стала важной частью нашей жизни. В 1989 году мы с Михаль и нашими дочерьми Кармеллой и Ясмин в последнюю минуту взяли отпуск и присоединились к моему брату в Пуэрто-Эскондидо, штат Оахака. Мой брат уже многие годы ездил туда. За завтраком на террасе, выходящей на пляж, мы познакомились с сидевшей рядом с нами парой – Родольфо и Нормой Огаррио. Оказалось, что Родольфо был в Оттаве как раз во время открытия Национальной галереи. На следующий день Родольфо пригласил нас присоединиться к нему и пройти вдоль пляжа 5 км до мыса Пунта-Сикатела, который вдается в океан, а на его конце расположен маяк. Родольфо, возглавлявший группу мексиканских семей, вел переговоры о покупке этой земли. Они надеялись построить курортную коммуну и наняли талантливого мексиканского архитектора Диего Вильясеньора, который строил на основе традиционных методов и был учеником великого мексиканского архитектора Луиса Баррагана. К нашему удивлению, Родольфо предложил нам присоединиться к коммуне; мы были единственной не мексиканской семьей.

Здание мэрии Оттавы, завершенное в 1994 г.; теперь это штаб-квартира Министерства иностранных дел Канады

И мы согласились. Наш дом – «Балкон» – с видом на залив стал местом, где собирается вся наша семья – дети, внуки, компаньоны. С семьей Огаррио мы продолжаем дружить всю жизнь. Через несколько лет Мексика стала центром еще одних важных дружеских отношений. Архитектор Ричард Роджерс со своей женой Руфи и остальной семьей каждый год приезжали в соседний город Уатулко, и мы встречались. Прелесть Сикателы не только в невероятно красивой природе, но и в уважении к культуре и ремеслам. Дома построены из местных материалов. Они прохладны без кондиционеров. Сикатела – это место, куда я еду, чтобы подумать и сосредоточенно поработать. Я помню, как целыми днями трудился там над множеством новых канадских проектов.

Сити-Холл распахнул свои двери в 1994 году. Девятиэтажное здание из серого известняка на прекрасном участке-острове в парадном центре города вдоль Сассекс-драйв, построенное в 1958-м, было классическим примером архитектуры модерна. Его проектировал Джон Бланд, мой бывший декан в Университете Мак-Гилла. Необходимо было использовать открытое пространство за этим зданием и создать пристройку, которая должна была обладать ярко выраженной целостностью, но при этом сочетаться со зданием Бланда и не затмевать его индивидуальность. Я спроектировал пристройку, которая вырастала из острова: одна ее часть буквально поднималась из реки – это было визуальное эхо замка Шенонсо в долине Луары. Здесь протекает река Ридо, которая в месте впадения в реку Оттаву образует водопад, – эффектная окружающая обстановка. Новое здание мэрии было со стеклянной аркадой, идущей от входного павильона к залам заседаний муниципального совета. Особое уважение было проявлено к первоначальному зданию Бланда: вдоль оси аркады располагался ряд внутренних дворов, из которых было видно оригинальное здание. Годы спустя, когда Оттава объединилась с прилегающими муниципалитетами и стала новым политическим субъектом, муниципалитет переехал в другое место, а территория острова поступила во владение Министерства иностранных дел.

Новая Публичная библиотека Ванкувера, строительство которой было начато в 1992 году, стала престижным заказом. Участок для строительства был выделен со значимыми дополнительными условиями. Весь городской район принадлежал канадскому федеральному правительству, и в соответствии с соглашением в обмен на землю Библиотечная площадь должна была вместить на участке офисное здание для федеральных нужд – подразумевалась башня.

Мэр Ванкувера Гордон Кэмпбелл хотел обеспечить библиотеке общественную поддержку. Чтобы этого добиться, он спланировал нетрадиционный процесс отбора, включающий обычный конкурс проектов и формирование окончательного листа из четырех претендентов, за чем следовало представление проектов. Пока оценку будет проводить жюри, состоящее из авторитетных архитекторов со всего мира и из Канады, параллельно будет проходить еще один процесс. Все четыре проекта будут представлены публике и вынесены на голосование, своего рода референдум. Я полагал, что мэр идет на огромный риск: что, если выбор профессионального жюри будет отличаться от выбора общественности? В итоге такой проблемы не возникло. Наш проект был выбран жюри и набрал 70 % голосов по результатам народного голосования.

Набросок из блокнота: вид Публичной библиотеки Ванкувера сверху, 1992 г.

Наше предложение имело ряд особенностей, из-за которых, вероятно, выбор был сделан в нашу пользу. Прежде всего нам удалось объединить архитектуру офисной башни и библиотеки таким образом, что весь комплекс обладал органическим единством. Даже сейчас люди зачастую не осознают, что на участке находится еще и 21-этажная башня.

Самое главное нововведение в библиотеке Ванкувера – создание того, что мы стали называть «городским пространством». Эта идея родилась из задания клиента – создать в библиотеке довольно широкое пространство вне зоны пропускного контроля. Как бы ни выглядело это пространство, оно должно быть общедоступным, открытым 18 часов в сутки и предлагать удобства в виде магазинов и ресторанов, чтобы люди собирались вместе за пределами библиотеки. Эта территория стала «городским пространством» – решением, которое изменило общую схему пользования публичными библиотеками.

Это кажущаяся простой идея привела к длительным поискам лучшего способа ее воплощения – хороший пример разработки дизайна в соответствии с требованиями проектного задания. Традиционная библиотека, например главный корпус Нью-Йоркской публичной библиотеки, обычно представляет собой прямоугольное здание. В его центре находится большой читальный зал, по краям которого располагается книгохранилище. В случае с библиотекой Ванкувера группа клиентов действительно отдавала предпочтение прямоугольникам, ссылаясь на эффективность хранения и выдачи книг. Мы же со своей стороны предложили идею об инверсии традиционной библиотеки: поместить книгохранилище и операционные компоненты в прямоугольнике в центре, а затем охватить его большим овальным строением. С одной стороны между прямоугольником и овалом образовалось достаточно места для галереи читальных залов, обращенных к городу. А с другой стороны можно было создать семиэтажный атриум под застекленной крышей. Это стало городским пространством.

Законченная библиотека с «городским пространством» на части территории между прямоугольником и овалом

Здание в форме эллипса сразу же прозвали Колизеем. Сходство пропорций и высоты было несомненным, и оно еще больше усиливалось за счет заполнителя сборного железобетона – красного гранита со слабым сиянием. Некоторые профессиональные критики фыркали, а некоторые студенты-архитекторы протестовали, говоря, что эпоха гладиаторов давно прошла. Они явно обладали чувством юмора: часть студентов участвовали в демонстрации, одевшись в тоги. Но основная часть публики, по-видимому, сразу же прониклась симпатией к проекту. Библиотека была введена в эксплуатацию в 1995 году, и сейчас это одно из самых посещаемых мест Ванкувера – сюда приходят как туристы, так и местные жители.

Одной из особенностей, которую мы предложили для библиотеки, был сад на крыше – действительно общедоступный читальный сад. Но руководство библиотеки отказалось включить его в итоговый проект здания из соображений безопасности, в том числе из-за вероятного наплыва наркоманов. Но спустя годы после открытия Публичной библиотеки Солт-Лейк-Сити, характерной чертой которой стал популярный читальный сад на крыше, в Ванкувере передумали. Отмечая 20-ю годовщину здания в 2015 году, город решил воссоздать оригинальный проект, обустроив, наконец, городской сад на крыше.

Хотел бы я, чтобы Филип Мэттьюз был жив и видел это. Филип, который родился и получил образование в Ливерпуле, переехал вместе со мной из Монреаля в Бостон и дорос до должности директора бюро. После завершения Публичной библиотеки Солт-Лейк-Сити мы с Филипом поехали в Сан-Диего, где боролись за получение заказа на строительство новой библиотеки. В середине презентации у Филипа случился обширный инфаркт. Ему было всего сорок шесть лет. Я сопровождал гроб обратно в Бостон. Это был тяжелый момент. Филип был восходящей звездой, и ему бы понравилось видеть, как последняя деталь ванкуверского плана заняла свое место.

Комиксы Archie отмечают открытие в 2003 г. Публичной библиотеки Солт-Лейк-Сити

– Так это и есть всемирно известная Публичная библиотека Солт-Лейк-Сити!

– Это… это восхитительно!!

– Ух ты! Ух ты!!

– Как по мне, троекратное «Ух ты!»!

Мой набросок поперечного разреза Театра оперы и балета в Торонто, 1988 г.; проект так и не был реализован

Библиотека опять пригласила того же ландшафтного архитектора, который работал с нами над оригинальной концепцией, – ныне покойную Корнелию Оберландер, которая также была ландшафтным архитектором в проекте Национальной галереи Канады. В карьере Корнелии прослеживается много параллелей с моей карьерой. Она тоже приехала в Канаду на постоянное место жительства, работала с Луисом Каном, имела связи с Гарвардской Высшей школой дизайна и работала с Артуром Эриксоном над множеством его проектов. Корнелии было 97 лет, когда мы открыли сад на крыше библиотеки в 2018 году. (Незадолго до своей смерти в 2021-м она позвонила мне, чтобы обсудить выбор деревьев.)

Открытие сада было запоминающимся моментом. Еще один момент, несколькими годами ранее, связан с другим человеком, которому было за девяносто, и это воспоминание станет подходящим эпилогом к тому, что на протяжении многих лет представляло собой не поддающиеся разгадке взаимоотношения с Канадой. Моя профессиональная жизнь – как и жизнь любого архитектора, работающего в международных масштабах, – связана как с верными покровителями, так и с убежденными противниками. Среди последних была Филлис Ламберт, дочь Сэмюэла Бронфмана, тоже архитектор, близкий друг Филипа Джонсона и Миса ван дер Роэ – она обладала большим влиянием. Сначала предметом гордости Филлис стал тот факт, что она убедила своего отца нанять Миса ван дер Роэ для разработки проекта Сигрэм-билдинг в Нью-Йорке. Филлис также основала Канадский центр архитектуры в Монреале – музей и архив международного масштаба, который разместился в крупном здании по проекту Питера Роуза.

Я познакомился с Филлис в 1969-м, спустя два года после открытия Habitat’67, у общего друга. Первая же наша беседа пошла не так как надо. Я бестактно начал критиковать Миса ван дер Роэ, руководствуясь, преимущественно, своими впечатлениями от его проектов жилых зданий в США, которые я счел такими упрощенными и удручающими, что Habitat стал ответом, если не попыткой контрреволюции. Филлис была на 10 лет старше меня, но настоящая проблема заключалась не в возрасте, а в восприимчивости. На протяжении многих лет Филлис работала в отборочных или консультационных комиссиях, в которых рассматривались мои проекты, и была моим постоянным, яростным и энергичным оппонентом (хотя ее точка зрения не преобладала).

В 2017 году Почта Канады выпустила серию специальных почтовых марок. Одна из них была посвящена 150-летию независимости Канады. Другая – 50-й годовщине «Экспо», и для этой марки выбрали изображение Habitat’67. Официальное представление марки, посвященной «Экспо», проводилось в Habitat, ныне развитом комплексе, полном зеленых насаждений, и его жители были на этом мероприятии.

Среди посетителей, к моему удивлению, оказалась и Филлис Ламберт. Тогда ей было 90 лет, мне – 79. Становимся ли мы мягче с возрастом? Не думаю, что это общее правило. Некоторые люди черствеют. Что мне запомнилось в том мероприятии, так это то, что Филлис неожиданно подошла и обняла меня. Я поблагодарил ее за то, что она пришла, и тоже ее обнял.

Музей истории Холокоста Яд Вашем

Построенные объекты делятся на множество категорий. Одни имеют чисто утилитарное значение – жилой дом, склад, завод, – другие, подобно зданию парламента или месту поклонения, обладают важным символическим значением и предусматривают эмоциональный отклик. Максимальные ожидания предъявляются к мемориалам – пристанищам скорби, памяти и размышлений. Здесь от архитектора требуется достичь возвышенного.

Поймите меня правильно: духовности есть место в облике любого здания. Любая архитектура должна поднимать дух, порождать желание стать лучше, пробуждать высокие чувства и устремления. Но памятные места и места национального и исторического значения должны давать нечто большее. Приведу аналогию из мира музыки: есть разница между музыкой для марширующего духового оркестра, ритмичной и энергичной, и сонатами для рояля или скрипки, или оперными ариями, или кантатами, которые затрагивают душу.

Самым сложным проектом, за который я взялся и который имеет символическое значение, стал Музей истории Холокоста Яд Вашем в Иерусалиме – израильский официальный мемориал жертвам Холокоста. Мое знакомство с Яд Вашем началось с заказа, полученного на раннем этапе моей карьеры, в 1976 году, на разработку проекта строительства на территории мемориала музея, посвященного двум миллионам погибших детей.

Я – еврей-сефард, который родился в Палестине, когда Израиль еще даже не существовал как государство. В детстве, сначала в Палестине, а потом в Израиле, я, конечно, знал о Холокосте – эта трагедия навсегда оставила отпечаток в нашей душе, но наша семья не имела прямых связей с континентальной Европой. Тем не менее на протяжении большей части моей жизни тема Холокоста была мне очень близка, поскольку он повлиял на судьбы самых близких мне людей.

Ощущение непосредственной связи с трагедией Холокоста возникло у меня еще в детстве из-за того, что моя няня Батшева, которая родилась в Германии и в 1939 году приехала в Палестину, постоянно беспокоилась о своих родителях, оставшихся дома. Оба родителя Батшевы умерли в концлагере. Нина, моя первая жена, выжила в период Холокоста. Нина родилась в польском городе Кельце, и ей было три года, когда началась война. Ее отец поступил на службу в польскую армию, а после поражения Польши сражался вместе с польскими силами уже под командованием союзников. Чтобы спастись из гетто, мать Нины воспользовалась тем, что они с дочерью были не очень похожи на евреек, и им удалось скрыть свое происхождение и выйти как нееврейкам. Некоторое время они прятались в лесу. Потом Нина со своей старшей сестрой жили на ферме у польской семьи, которая дала им приют в обмен на обещание получить деньги в будущем. Семья фермеров спасла девочкам жизнь, но условия были суровыми. Нину и ее сестру два года держали взаперти в темной каморке под лестницей. К концу войны девочки почти не видели, и им потребовалась операция, чтобы они снова могли ходить.

Моя жена Михаль, родившаяся в Иерусалиме, – представительница сабров, – связана с трагедией Холокоста через свою мать, Веру Бишиц. Вера оказалась среди той огромной волны венгерских евреев, которых отправили в лагеря ближе к концу войны. Она выжила только благодаря сомнительной сделке Кастнера. Режо Кастнер, адвокат и журналист, который был лидером Будапештского комитета помощи и спасения, обсуждал с Адольфом Эйхманом обмен: десять тысяч грузовиков от союзников в обмен на освобождение тысяч евреев. Хотя это конкретное предложение ничего не дало, Кастнер действительно добился, чтобы поезд, полный евреев, отправился из Берген-Бельзена в Швейцарию. Семейная история гласит, что преимущество отдавали людям, чьи фамилии начинались с «А» и «Б». Вера Бишиц и ее родители безопасно приехали в Швейцарию в 1944-м. Четырнадцатилетняя Вера вела невероятный дневник, который я прочитал. Здесь она описывает свое прибытие в концлагерь Берген-Бельзен:

Вера Бишиц Роннен – выжившая узница концлагеря Берген-Бельзен, мать Михаль – в начале 1960-х годов

Мемориал Яд Вашем открылся в 1953 году. Спустя двадцать лет его директор Ицхак Арад обратился ко мне с идеей о проектировании музея, посвященного детям, убитым во время Холокоста. При подготовке я провел много времени в Яд Вашем, осматривал территорию и изучал архивы. В нем размещали все, связанное с детьми, – письма, рисунки, дневники, игрушки… Сделанные своими руками настольные игры. Одежда. Чем больше смотришь на все это, тем сильнее потрясение.

Однако в вопросе, касающемся включения детского музея в мемориал Яд Вашем, было необходимо учитывать обстоятельства в целом: действительно ли это хорошая идея? В Яд Вашем уже был исторический музей, построенный в 1950-х годах. Предполагалось, что после посещения исторического музея люди перейдут в детский музей. Я беспокоился, что второй музей (который, казалось, повторяет первый и отличается только тем, что в фокусе внимания находятся дети) будет слишком подавлять – эмоционально истощенный посетитель просто не воспримет еще больше информации. Что на самом деле требуется, подумал я, – увековечение памяти детей, место созерцания, а не место еще с большим количеством информации.

Когда я осматривал территорию мемориала Яд Вашем, расположенного на вершине Горы Памяти, то увидел нечто, выглядящее как естественная арка в горе. Но это оказался вход в обрушившуюся пещеру, и я подумал, что мы можем провести выемку грунта под горой, создав большой зал в качестве места для размышлений.

С самого начала я думал о поминальной свече в помещении, но вместо единственного пламени, как в мемориальном зале Яд Вашем Охель-Йизкор (буквально «шатер памяти»), я хотел получить бесконечно большое число свечей, плывущих в пространстве. Обдумывая эту идею, я вспомнил об инсталляции лабиринта в павильоне канадского Национального совета по кинематографии на «Экспо-67». Для соединения залов павильона, увешанных экранами, проектировщики создали извилистый коридор из полуотражающего стекла, способного превратить любой источник света в тысячи версий самого себя, которые, казалось, распространяются за пределы коридора до самого горизонта во всех направлениях. В виде эксперимента мы создали импровизированную модель с полуотражающими панелями без опоры, окруженными зеркалами на стенах, полах и потолках. Когда мы поместили в центр свечу, язычок пламени превратился в целую галактику мерцающих огней. Потом мы построили более точную масштабную модель предполагаемого зала в Яд Вашем диаметром 1,2–1,5 м. Для того чтобы оценить эффект, можно было засунуть голову внутрь, подобно фотографу прошлого накинув на себя темную ткань, чтобы не просачивался свет. По моему замыслу, после входа в пещеру люди должны были пересекать темное пространство по подвижной дорожке с поручнями, за которые можно держаться. Сначала возникало ощущение пустоты. Но потом, по мере привыкания глаз к темноте, посетители должны были увидеть мерцание миллионов огней, источник которых – единственная свеча. А потом, в конце, люди должны были выйти на дневной свет.

Я был глубоко привержен этому варианту дизайна. Но строительный комитет Яд Вашема встретил предложение с тревогой. По их мнению, обычные люди не приучены понимать смысл абстракций, а также они заявили, что предложенное мной световое решение заставит людей думать о дискотеке. Комитет решил отказаться от этой затеи. Я, со своей стороны, не желал отступать. Просто воспоминания и эмоции, относящиеся к Холокосту, были слишком сильными. К ним следовало относиться с уважением.

Прошло десять лет. В Вашингтоне, округ Колумбия, был построен и в 1982 году открыт Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме по проекту Майи Лин, и его мощь, очевидно, убедила некоторых скептиков в достоинствах абстрактного мемориала. Однажды в 1985-м Ицхак Арад, по-прежнему директор Яд Вашем, опять позвонил мне. В его кабинете только что побывали лос-анджелесский банкир и филантроп Абрахам Шпигель и его жена Эдита, которые сами пережили Холокост и потеряли своего двухлетнего сына на платформе для селекции в Аушвице. Они увидели мою модель Детского мемориала, и она их глубоко тронула, даже потрясла. Они предложили оплатить проект, если Яд Вашем решит приступить к его строительству.

Вход в Детский мемориал под землей в комплексе Яд Вашем

Итак, процесс создания Детского мемориала возобновился. По мере продвижения нам пришлось принимать важные решения. Например, мы знали, что человек увидит, перемещаясь по мемориалу. Но что он услышит? О чем ему поведает созерцательный характер пространства? Я обратился к Ави Ханани, директору музыкальных программ государственного радио Израиля, – человеку, который досконально разбирался во всех богатствах архивов радиостанции. Он начал подбирать записи, чтобы я послушал. Песнопение Пола Хорна, записанное внутри Великой пирамиды, создавало эхо, которое, казалось, рождалось в глубине Земли. Эта композиция казалась идеальной, она и стала звуковым сопровождением. На фоне песнопения медленно зачитываются имена множества детей, убитых во времена Холокоста. Их произносят несколько чтецов. Имя, возраст, место рождения. На английском и иврите. И все. Непрекращающийся шепот в темноте. Детский мемориал открылся в 1987 году, а Эйб и Эдита Шпигель держали меня за руки, когда мы спускались в темноту.

У истории моего первого опыта с Яд Вашем есть эпилог. Прошло всего несколько лет, когда в 1991-м ко мне опять обратился директор. Музей только что получил от немецкого правительства железнодорожный вагон – один из тех грузовых вагонов, которые доставляли людей в лагеря смерти, – и теперь возник вопрос: как его демонстрировать? Такой же вагон был передан Мемориальному музею Холокоста в Вашингтоне, и я его там видел. Вагон стал частью стационарной выставки в залах музея и оставлял не слишком сильное впечатление. Я решил, что железнодорожный вагон лучше всего демонстрировать не в зале, а в открытом ландшафте, и он должен восприниматься в движении. Обходя широкий холм, я подумал о том, чтобы проложить железнодорожные пути, которые как будто появляются из горы и ведут к мосту. Я решил использовать консоль в виде старомодного европейского стального железнодорожного моста, арка которого выходит из горы над вади внизу, и обрезать мост на полпути, как будто он был уничтожен. На конце обрезанной арки я поместил железнодорожный вагон.

Внутри Детского мемориала: отражение единственной свечи бесконечно множится

Яд Вашем: грузовой вагон, в котором нацисты депортировали людей в лагеря смерти

Около моста, на постаменте стены, высечены слова на английском и иврите. Свидетельство одного из пассажиров, который пережил путешествие, врезается в память:

На перилах высечены стихи израильского поэта Дана Пагиса, уцелевшего во время Холокоста, озаглавленные «Написано карандашом в опечатанном вагоне». Стихи намеренно оборваны:

Для того чтобы реализовать проекты в Израиле, от меня всегда требовалось больше усилий, чем где-либо в другом месте. Например, прежде чем район Мамилла в Иерусалиме удалось довести до успешного завершения, прошло сорок лет мучений. Проект иешивы у Западной стены должен был бы послужить предупреждением. В Израиле гораздо больше споров, чем в других местах, – это часть национального характера. Здесь, как правило, реже открыто выражают признательность, или это просто делается менее охотно. Когда бы я ни пошел на концерт в Израиле, то всегда, даже если это невероятное исполнение, слышу вялые аплодисменты. Равноценное событие в Бостоне вызвало бы бурное выражение признательности – овации стоя. Но на иврите есть такое выражение – lo mefargenim, что вольно переводится как «мы не аплодируем своим».

Ряд конкурсов проектов в Израиле, в которых меня приглашали участвовать в разные годы, заканчивались разочарованием. Первым важным соревнованием, спонсируемым Ротшильдом, был конкурс проектов здания Верховного суда Израиля. В отношении моей работы я оцениваю этот проект как один из наиболее удачных, но он не попал в окончательный список претендентов. (Конкурс выиграл проект здания Верховного суда, который разработали мои друзья Ада Карми-Меламед и Рам Карми; они применили совершенно иной подход, чем я, и построили очень красивое здание.) Годы спустя я принял участие в конкурсе проекта здания для Национальной библиотеки Израиля, который тоже спонсировала семья Ротшильдов, и опять не попал в окончательный список финалистов. Однако мне удалось выиграть конкурс на проект Национального кампуса археологии Израиля, строительство которого недавно было завершено.

Моя работа в Яд Вашем и чуть позже в Модиине на прибрежных равнинах свидетельствовала о начале нового этапа моей жизни как архитектора в Израиле. Хотя Яд Вашем находится в Иерусалиме, он не связан с Иерусалимом и расположен не в центре Старого города, которому я уделял так много внимания. Работа над Модиином тоже не была связана с Иерусалимом. Этот город создавался с нуля.

Международный аэропорт имени Бен-Гуриона – еще один пример нового этапа. Это не врата в Иерусалим, это врата в само Государство Израиль. Я никогда прежде не проектировал аэропорт, но когда в 1994 году я узнал, что планируется строительство нового международного терминала в аэропорту имени Бен-Гуриона, то начал готовиться к участию в этом проекте. Как человека, который большую часть своего времени проводит в полетах, меня одновременно и увлекали, и подавляли аэропорты. Это своего рода одержимость, и не только архитектурой. Транспортные здания давно были основным компонентом общественного пространства. В XIX и XX веках к железнодорожным вокзалам относились как к флагманам национальной идентичности – вспомните Центральный вокзал в Нью-Йорке, Сент-Панкрас в Лондоне или Лионский вокзал в Париже. В наши дни аэропорты имеют даже еще большее значение. Впечатление от аэропорта связано с пространством, освещенностью и понятностью, а также с сервисом, удобствами, эффективностью паспортного контроля и безопасностью. Я стал бояться любых поездок через Атланту: невыносимые очереди для прохождения контроля безопасности, бесконечные переходы от одной посадочной галереи к другой, бесхозные общественные пространства. Я выделил Атланту, но мог бы сказать то же самое почти обо всех американских аэропортах. Недостатки критические, и это даже если не рассматривать, на что похожи эти здания.

Наброски здания Верховного суда Израиля для конкурса проектов, 1986 г.

Есть еще один пункт в этом каталоге недостатков. Большинство аэропортов неизбежно увеличивались на протяжении десятилетий, подобно больницам, – какое-нибудь новое здание пристраивалось к существующему, которое само когда-то было новым строением, дополняющим старое, и так без конца. Хаос скрепляется при помощи бесконечных зигзагообразных пешеходных коридоров или систем легкорельсового транспорта, которые добавляют еще больше нервотрепки, связанной с прибытием или отправлением. В этом процессе масштабирования в 1960-х и 1970-х годах произошел квантовый скачок. Результат был неизбежен: аэропорты повсюду – аэропорт во Франкфурте, аэропорт имени Дж. Ф. Кеннеди, аэропорт Хитроу – преуспели в избавлении от комфорта, здравого смысла, эффективности и удовольствия.

Получив шанс на проектирование нового терминала аэропорта имени Бен-Гуриона, я прекрасно понимал, что должен досконально исследовать предмет, с которым раньше имел дело только как обычный пассажир. Мне пришлось познакомиться с двумя или тремя ключевыми фигурами в правительстве, которые серьезно размышляли о проекте аэропорта, отвечали за его реализацию и были готовы откровенно рассказать о своих идеях и о том, какой аэропорт – и архитектор – им нужен. Подготовительная работа также означала, что теперь я должен был оценивать аэропорты, которые посещал, с точки зрения того, что работает, а что – нет.

Когда речь идет о проектировании аэропортов, всегда надо помнить об определенных характеристиках, которые выходят на передний план. Аэропорт – это интерфейс, и весь смысл в том, чтобы доставить пассажиров как можно быстрее от места прибытия в аэропорт до двери самолета. Все, что находится между этими двумя точками, – печальная необходимость. Сокращение этого промежутка для обычного пассажира представляет проблему, потому что со временем добавились ограничители скорости – проверка безопасности, паспортный контроль, покупки, – а также из-за высокой интенсивности движения. Еще одно ограничение появляется в виде хабов; каким бы ни было разумное обоснование, в узловых аэропортах в любой конкретный момент времени около 70 % людей в терминале ожидают стыковочного рейса.

Внутренний двор Национального кампуса археологии Израиля. Строительство завершено в 2019 г.

В идеале пассажиры никогда не должны чувствовать, что заблудились в аэропорту. Конечно, они должны точно знать, где находятся и куда им нужно идти, – не важно, откуда они прибыли и на каком языке говорят. Существует много способов указать людям, в каком направлении им двигаться. Архитектура должна быть такой, чтобы человек мог сориентироваться сам. Не создавайте лабиринтов, не загоняйте людей в клетки. Дневной свет – через световые фонари и окна – может убедительно подсказать правильную дорогу. Иногда место назначения можно сделать ясно видимым в отдалении.

Когда здания были меньше, было гораздо проще достичь ясного ощущения ориентации в пространстве. Например, музей Коллекция Фрика на Манхэттене представляет собой элегантный особняк с внутренним двором, окруженным залами; в Музее Гуггенхайма (тоже на Манхэттене) есть спиральная рампа, которая обеспечивает доступ ко всем выставочным залам. Однако Музей искусства Метрополитен с его множеством холлов, которых столько же, сколько дней в году, и Британский музей, беспорядочное разрастание которого соответствует его коллекции и в котором никогда не заходит солнце, – это совершенно другая история. Сделать так, чтобы при перемещении через такие громадины было легко ориентироваться, – трудная задача. И она еще труднее там, где «неспешная прогулка» не подходит – скажем, в аэропорту, который даже еще больше, чем музеи, и где посетители должны попасть в конкретное место в конкретное время. Когда здания становятся больше, добавление еще большего числа таких же зданий не работает.

Большие здания надо воспринимать как мини-города с эквивалентами главных артерий, зданий-ориентиров, боковых улиц, парков и идентифицируемых менее крупных мест назначения. Этот урок мы извлекаем благодаря множеству греческих и римских городов времен Античности: идущая с севера на юг cardo maximus, главная ось города, пересекается с идущей с востока на запад decumanus maximus, еще одной главной дорогой. Эти монументальные улицы с аркадами позволяли легче ориентироваться, откуда бы ни пришел человек.

Проекты аэропортов должны также отражать тот факт, что сегодня эти объекты, по сути, представляют собой городские пространства. Это не просто места пересадки – они обладают некоторыми характерными особенностями жилых и торговых районов. Аэропорты, которые служат пересадочными узлами, часами «держат в плену» десятки тысяч пассажиров. Одно из решений состоит в том, чтобы создать условия для покупок, и существует мощный стимул направить пассажиров через торговые площади и помочь им потратить свои деньги. Конфликт между удобством пассажира и финансовыми интересами аэропорта очевиден. Необходимо сбалансировать эти факторы.

Более того, аэропорт должен справляться с большим числом людей, находящихся в состоянии стресса – слабого, умеренного, сильного, запредельного. Стресс может быть вызван разными причинами: боязнью летать, самим процессом перелета; люди беспокоятся о безопасности, прохождении таможни, встрече, на которую летят, выключили ли они плиту дома. Поэтому аэропорт должен быть успокаивающим. Он должен быть полон света, воздуха и зелени. Он должен быть приятным.

Аэропорт – это также место, где работают тысячи людей. Не принимать во внимание их самих и условия их работы – значит игнорировать одного из самых важных клиентов. Это «молчаливые клиенты», те, кто редко получает место за столом, где принимаются решения, хотя они будут проводить большую часть своей жизни (за исключением времени, проведенного дома) в соответствии с этими принятыми решениями. Забота об их благополучии не должна ограничиваться лишь местами, которые видны для пассажиров, такими как стойки регистрации. Необходимо учитывать зоны, известные как «задворки», где работники переодеваются, едят, отдыхают во время своего перерыва и выполняют бесчисленное множество невидимых задач для обеспечения жизни аэропорта, – зоны, как правило, тусклые и лишенные окон.

Наконец, есть вопрос безопасности. К безопасности аэропорта предъявляются комплексные жесткие требования. В аэропорту имени Бен-Гуриона придерживаются философии, что о безопасности лучше не знать. Пассажиры редко увидят группу солдат в форме с автоматами, что является видимой демонстрацией силы, как это бывает в некоторых аэропортах. Но в аэропорту присутствует много сотрудников службы безопасности, которых никто не замечает. И в Бен-Гурионе посетитель не видит, что листовое стекло ламинировано для того, чтобы предотвратить смертельно опасное растрескивание, и не замечает, что тонкие кабели, идущие от пола до потолка, предназначены для предотвращения выбивания оконных стекол в результате взрыва – это превентивные меры, проверенные в военных лабораториях США.

Проектирование терминала аэропорта имени Бен-Гуриона стало курсом обучения. Как правило, когда руководство аэропорта берется за новый терминал, оно нанимает специалистов по разработке генпланов для создания принципиальной схемы – своего рода концептуальной основы. Например, в некоторых аэропортах есть центральный узел, из которого лучами расходятся отдельные посадочные галереи. Одни аэропорты имеют U-образную форму, другие – форму буквы «E» или «H». У некоторых имеется несколько сателлитов, соединенных между собой поездами. В каких-то аэропортах существуют отдельные павильоны для регистрации и выдачи багажа, а в каких-то обе функции объединены в одном здании вместе со всем остальным.

Много лет назад Эро Сааринен придумал новинку для международного аэропорта имени Дж. Ф. Даллеса, расположенного в пригороде Вашингтона, – передвижной зал ожидания, который доставлял пассажиров от выхода на посадку непосредственно к самолету, исключая длинные переходы. Это нововведение обладало большим потенциалом, но его так и не приняли ни авиакомпании, ни пассажиры.

Кураторы аэропорта имени Бен-Гуриона наняли проектировщиков генплана, которые предложили конкретную структуру нового терминала: он должен был включать здание со стороны привокзальной площади, где вылетающие пассажиры проходят регистрацию, а прибывающие забирают свой багаж, и здание со стороны контролируемой зоны, начинающееся от паспортного контроля и соединенное переходом с ротондой, где пассажиры могли бы сделать покупки и ждать свой рейс. Пять посадочных галерей, расходящихся лучами, должны были вести пассажиров к выходам на посадку.

Когда дело дошло до выбора архитектора, Министерство финансов Израиля установило ряд правил для конкурса. Задача ставилась невероятная: в старом аэропорту имелись элементы, относящиеся еще к периоду британского мандата, и он был постоянно переполнен; пассажирам по-прежнему приходилось пешком идти по бетонированной площадке к своим самолетам. Новый аэропорт – контролируемая зона и привокзальная площадь – должен был быть в 4 раза больше и стоил около $1 млрд. Поскольку аэропорты такого масштаба в Израиле никогда не строили, министерство хотело, чтобы израильские архитекторы, участвующие в конкурсе, объединились с иностранной компанией, имеющей опыт строительства аэропортов. Министерство также решило, что отдавать весь проект аэропорта в руки одной команды слишком рискованно. Поэтому одной группе предстояло заниматься проектированием со стороны привокзальной площади, а другая – со стороны контролируемой зоны. Я решил попробовать и сотрудничать с TRA (сейчас Black & Veatch), которая построила множество аэропортов по всему миру. Вторая команда, возглавляемая моими друзьями Адой Карми-Меламед и Рамом Карми, объединила усилия с SOM, еще одной международной компанией, имеющей опыт строительства аэропортов. Они выиграли конкурс на проектирование аэропорта со стороны привокзальной площади, а мы – со стороны контролируемой зоны. Обе команды тесно сотрудничали с самого начала.

Мы спроектировали крышу ротонды аэропорта имени Бен-Гуриона – главной зоны, где пассажиры ожидают вылета, – в виде перевернутого купола, который собирает и направляет дождевую воду к центральному отверстию в основании купола, откуда она проливается круглым водопадом в зал ожидания. Возможно, это связано с происхождением человека как вида, но звук движущейся воды – всплески фонтана, журчание реки, ритмичный накат и отступление волн – оказывает на нас магическое воздействие: иногда успокаивает, иногда заряжает энергией. Я применял магию воды почти во всех своих проектах.

Составители генплана предложили систему, типичную для многих международных аэропортов, где вылетающие пассажиры перемещаются через основные уровни зала ожидания с того момента, как они ступили на тротуар, и до посадки в самолет. Прибывающие пассажиры, напротив, направляются на нижний уровень, который расположен под терминалом и лишен обзора и дневного света, на паспортный контроль, а потом в мрачновато-приземистый зал выдачи багажа. Только потом они могут выйти на улицу и впервые взглянуть на страну, которая, как предполагается, приветствует их. Прибудете в терминал № 4 Хитроу или аэропорт имени Дж. Ф. Кеннеди – и обнаружите именно такую систему для всех пассажиров.

Набросок международного аэропорта имени Бен-Гуриона, 1995 г. Перевернутый купол собирает дождевую воду, и из отверстия низвергается водопад

Прибывающие и вылетающие пассажиры видят друг друга и пересекаются. Набросок из блокнота, 1995 г.

Такая стандартная процедура неудачна в любом месте, а в Израиле особенно. Примерно 99 % всех приезжающих в Израиль прибывают через аэропорт имени Бен-Гуриона – других вариантов не так уж много, – а для многих из тех, кто впервые приехал в Израиль, и для иммигрантов это эмоциональное событие. Поэтому я предложил инвертировать традиционный поток. Прибывающие пассажиры, а не отбывающие, будут подниматься на один уровень, пересекать аэропорт по насыщенному светом полуэтажу и только потом спускаться для прохождения паспортного контроля и получения багажа; с более высокого участка этого крытого перехода они будут видеть окружающий ландшафт и вылетающих пассажиров внизу. В переходе также будет место, где прибывающие и вылетающие пассажиры будут пересекаться, – это место, где две рампы обращены друг к другу, но наклонены в противоположных направлениях, то есть разделены и при этом видимы одна для другой. Для того чтобы придать солидности окружающей обстановке, а также дать почувствовать местный колорит, окружающие стены были сделаны из иерусалимского камня. Явно видимое движение людей по рампам в двух направлениях подчеркивало представление об аэропорте имени Бен-Гуриона как о воздушных воротах государства.

Одним из продолжительных проектов в Израиле – тридцать лет в общей сложности, – про который я, оглядываясь назад, могу сказать, что он полностью стоил затраченных усилий, стал город Модиин. В 1988 году министр жилищного строительства Давид Леви и председатель кабинета министров Амос Унгер пригласили меня для создания генерального плана нового города. Моя работа над Еврейским кварталом и реконструкцией Мамил-лы были хорошо известны, и поэтому я не боролся за получение заказа, однако все же согласился участвовать в предприятии, которое поначалу выглядело фантастическим. По замыслу Леви и Унгера, новый город должен был находиться между Тель-Авивом и Иерусалимом на израильской стороне от «зеленой линии».

Здесь необходимо прояснить один важный момент: на Западном берегу реки Иордан есть множество израильских поселений за пределами «зеленой линии». Из принципа я не участвовал ни в одном из подобных проектов.

Первоначальным стимулом для Модиина стала постоянно растущая стоимость жилья и в Тель-Авиве, и в Иерусалиме – цены достигли таких высот, что жилье стало недоступным, особенно для молодых пар. Проблема стала еще более насущной с конца 1980-х, когда эмиграция евреев из СССР (а потом из России) приобрела характер приливной волны; сотни тысяч русских евреев приехали в Израиль. Теперь строительство нового города стало одним из приоритетов государства. Предполагалось, что Модиин будет крупным городом с населением 250 тыс. человек, который разместится на площади 3237 га (для сравнения: численность населения современного Тель-Авива – чуть больше 450 тыс. человек), и воплощение проекта в жизнь было связано не только с разработкой генерального плана, но и с координацией и управлением работой десятков архитекторов и застройщиков на протяжении 25 лет.

При проектировании нового города необходимо учитывать множество особенностей места – климат, транспортную систему, транспортные потоки, плотность застройки, особенности рельефа и системы водосбора, характер подпочвы, состояние водоносного горизонта, а также особенности образа жизни и культуры. Нужно предусмотреть школы, клубы, библиотеки и другие учреждения. Надо знать основы экономики, стоимость земли и инфраструктуры.

Также нужно посмотреть на другие спроектированные новые города. Часть из них была построена в Израиле, как, например, Беэр-Шева, Ашдод, Арад и Кармиэль, а другие знаменитые города возведены в разных местах земного шара – такие как столица Бразилии Бразилиа или Чандигарх в штате Пенджаб, Индия. Много новых послевоенных городов в Великобритании и Скандинавии. Концептуальной основой для новых городов Израиля служила британская модель: сетка из автономных районов, каждый со своим центром, которые объединены основной сетью магистралей. О недостатках этой модели многое написано; города, которые росли естественным образом, больше похожи на дерево со стволом и расходящимися ветвями. Они никогда не будут похожи на листы миллиметровки, населенные только аккуратными жителями из «Шоу Трумэна». И, как всем нам известно по опыту, в городских районах есть объекты разного типа – согласно нашим пожеланиям, но они отнюдь не автономны.

Теории и чертежи, какими бы они ни были великолепными, ничего не значат, если не знать место. При разработке плана для Тель-Авива, расположенного на ровных дюнах, не приходилось иметь дело с различным рельефом, но надо было принимать во внимание преобладающие ветры с моря (и работать с этим). Участок для Модиина – с волнообразными холмами и долинами и не очень большим числом деревьев – был неиспользуемым, но он вовсе не представлял собой «чистую доску». Здесь во II и I веках до н. э. жили Маккавеи, а позднее размещались византийские и османские города. В земле сохранилось множество объектов со времен Античности, и здесь на протяжении многих лет работали археологи.

Помню свою первую поездку по участку – я еду на джипе вниз, вдоль русла реки в пойме. Этот рельеф подсказал мне нечто важное: идею сделать долины основными осями – жизненно важными путями города. В какой-то момент я остановил джип, чтобы не наехать на черепаху на дороге. Я вышел из машины и отнес черепаху на обочину. Помню, как подумал: «Это лишь временная отсрочка; грядет что-то серьезное». Исследование местности открыло более глубокую истину. Это место не относилось к таким, где можно было бы просто реализовать теоретические представления о том, каким должен быть новый город. Нельзя было просто наложить на это место абстрактный чертеж. Необходимо было разработать план, учитывая рельеф местности. Поэтому для начала мы воссоздали участок в виде большой детализированной модели, состоящей из 50 фрагментов, каждый площадью чуть больше 0,8 м². Для того чтобы просто разместить эту модель, нам понадобилось пространство размером с гараж на две машины.

Холмы и долины: замысел нового города Модиин, Израиль. Завершен в 1989 г.

Я всегда считал, что лучшая сторона Тель-Авива, города, спроектированного Патриком Геддесом в 1920-х годах, – усаженные зеленью бульвары с двойными рядами деревьев вдоль широкой разделительной полосы, которые пересекают город и ведут к морю. Люди прогуливаются вверх и вниз, останавливаясь у маленьких киосков и кафе. Бульвары чем-то похожи на Рамблу, знаменитый променад в Барселоне.

Долины Модиина ориентированы почти с востока на запад и идут к морю, поглощая преобладающие ветры. Мы решили расположить дороги парами по одинаковой схеме с каждой стороны низины, а между дорогами поместили парки, школы, синагоги, магазины и другие объекты общественного пользования. Так сказать, беря пример с Беверли-Хиллз, мы высадили в каждой долине определенные виды деревьев, создав долину сосен, долину пальм, долину жакаранд. Место, где три долины сливаются, стало центром города.

Долину, которая идет от центра города и расширяется к морю, вади-Анаба, сохранили в качестве природного заповедника. (На самом деле 50 % территории долин в Модиине представляют собой парк.) Завершив базовую основу плана, мы включили в него жилые дома по краям других долин, расположив их начиная от плоских краев долины и дальше вверх по склонам холмов, в виде террас.

Мы написали и внесли в план руководящие указания по городскому планированию и другие предписания. Высокие здания должны были находиться только на гребнях холмов, чтобы они не отбрасывали тень на жилые дома, находящиеся ниже. Мы не разрешили застройщикам «делать выемки и насыпи» – выравнивать площадку, чтобы удешевить строительство, – как обычно они любят поступать. Строительство необходимо было вести в соответствии с рельефом. Предполагалось, что все жилые единицы будут иметь доступ к саду, террасе или балкону – это урок Habitat. Мы не проектировали отдельные здания, но они должны были соответствовать руководящим указаниям. Когда у архитектора был готов проект для конкретного района, то он делал модель, а затем помещал ее как фрагмент мозаики в нашу гораздо более крупную модель, чтобы мы могли увидеть, насколько это соответствует целому. Когда различные участки, которые проектировали около двадцати архитекторов, занимали свое место в более крупной модели района, это неизбежно приводило к обсуждениям. Нам не нужно было настаивать на внесении усовершенствований – они становились очевидными для всех.

Критики в Израиле любят приводить в пример Модиин. Предполагалось, говорят они, что это будет город, но на самом деле это не настоящий город. Это просто место, где люди спят. В 2001 году, когда Модиин был официально провозглашен городом, Эстер Зандберг написала в Haaretz: «Даже несмотря на то, что город был представлен как “город будущего”, принципы планирования Модиина превращают его в квинтэссенцию пригородной застройки, спальный район, обитатели которого должны зарабатывать средства к существованию за его пределами. На сегодняшний день в городе имеется всего 500 рабочих мест». Я сказал: «Дайте ему время». Тель-Авив не был «настоящим» городом в 1935 году. 20 лет назад Модиин начинал свое существование как спальный город. Теперь в городе почти столько же рабочих мест, сколько в нем работающих жителей, – он стал магнитом. Численность населения превысила 100 000 человек и продолжает расти. В Модиине есть мэр и городской совет, который управляет муниципальными делами. А пройдет еще двадцать лет, и Модиин приобретет истинный характер города. Он превратится в город естественным путем.

В середине 1990-х мы использовали опыт с Модиином в новом проекте. По просьбе мэра Иерусалима Эхуда Ольмерта, будущего премьер-министра Израиля, мы занялись разработкой генерального плана для района, расположенного к западу от границ города, – это единственное направление, в котором Иерусалим вполне ожидаемо может расти. Официальными требованиями к генплану была предусмотрена определенная плотность застройки. Я согласился приняться за работу только при условии, что мне и моей команде будет позволено определять подходящую плотность и, более того, будет разрешено в процессе консультироваться с группами экологов. С этими условиями согласились. Процесс планирования начался с нанесения на карту тех зон, где, по нашему мнению, застройка совершенно исключена. Это было связано с некоторыми субъективными соображениями – например, решением о том, что долины должны остаться доступными озелененными территориями, формирующими длинное ожерелье из парков, которые будут служить для будущего населения города. К этим участкам добавились археологические зоны, часто расположенные рядом с естественными водными источниками. После определения рамок озеленения мы получили земли, доступные для застройки.

В конце концов генеральный план встретил ожесточенное сопротивление многих сторон. К нашему абсолютному удивлению, группы экологов, с которыми мы работали на протяжении всего времени, выступили против нас, утверждая, что реализация этого плана уничтожит «зеленые легкие» Иерусалима, тогда как на самом деле это бы их сохранило. Между тем политики и группы поселенцев, придерживающиеся правых взглядов, выступали против предусмотренного планами развития города в западном направлении, потому что они хотели, чтобы рост Иерусалима происходил в восточном направлении, намеренно посягая на потенциальную территорию Палестинского государства. Оппоненты стали называть генплан «планом Сафди», как будто это я пытался навязать Иерусалиму такой путь развития и будто он не был частью официальных мероприятий по планированию, инициированных самим городом. Генплан Западного Иерусалима зашел в тупик. Более того, демонстранты символически сожгли мое изображение.

Модиин – реальный построенный город

В 1995 году, почти через десять лет после завершения Детского мемориала, мы приняли участие в конкурсе на перестройку исторического музея в Яд Вашем. Существующий музей устарел и был переполнен – с 1950-х ежегодное число посетителей выросло с 300 000 человек более чем до трех миллионов. Повествование о Холокосте имело гораздо больше подробностей, чем можно было осветить в рамках старого помещения. Стало доступным огромное количество материалов из советских архивов, но их негде было выставлять. Между тем с открытием американского Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне более старый музей Яд Вашем превратился в устаревший.

К тому времени я исходил каждый сантиметр территории среди прекрасных сосен и скалистых откосов Иерусалимских холмов. Новое задание, утвержденное строительным комитетом Яд Вашема, предусматривало пространство площадью 16 722 м² для сюжетно-тематических выставок, наряду с галереей искусства Холокоста и синагогой – очень большое здание. Его размещение было проблемой.

Сначала мне казалось, что для рассказа о Холокосте не нужен архитектурный монумент – точнее, что ни один монумент не может соответствовать трагедии Холокоста. Холокост – это чудовищное преступление. Его трагедия не может быть выражена посредством традиционного архитектурного творения. Я задумался, какого рода пространство могло бы передать главенство самой ужасной реальности Холокоста, и чувствовал, что новый музей не должен быть просто зданием, представляющим все как обычно. Это не должно быть массивное строение на вершине пасторального холма. Имея за плечами опыт строительства Детского Мемориала, я начал раздумывать о подземных каменоломнях, прорубленных в коренной подстилающей породе, – ничего общего с традиционно понимаемой архитектурой. В какой-то момент родилась стратегия: построить музей под землей. Я представил это так: длинная узкая структура, треугольная в поперечном разрезе, пронизывает гору с юга, проходит через нее, как шип, на север, и внезапно вырастает над долиной, стремясь к свету и деревьям. Здания как такового не будет вообще, за исключением того места, где строение пронизывает гору, а затем выступает с другого конца. Внутри будут находиться выставочные залы, высеченные из скалы по обеим сторонам похожей на призму конструкции, – отдельные залы, каждый из которых раскрывает главу повествования. Глубокие траншеи в полу призмы будут содержать артефакты; траншеи не дадут быстро пройти сквозь выставку коротким путем. Посетителям придется двигаться зигзагами через залы, видя по мере продвижения свет в конце, но добраться до него они смогут, только пройдя через все главы повествования целиком. Естественный свет будет поступать сверху через световые фонари.

Предложение, по-видимому, взволновало и заинтересовало тех, кто отвечал за принятие решения – отборочное жюри и комиссию. Они решили провести второй раунд, попросив участников конкурса детально проработать проекты, а потом третий. В конце концов заказ доверили нам.

Выиграв конкурс, мы столкнулись с целой чередой проверок реальностью. По первоначальному замыслу помещение нового музея предполагалось прорубить в коренной породе и оставить камень в качестве естественных стен выставочных залов. Но порода оказалась слишком мягкой, и через нее просачивалась вода. В итоге мы решили сделать облицовку стен и полов бетоном. Музей также должен был вмещать огромное количество людей, включая множество пожилых и людей с ограниченными возможностями. Однако, если строить музей на вершине холма, понадобятся эскалаторы или лифты. Благодаря нашей концепции проблема была решена, поскольку в проходящем сквозь гору музее сохранялся более или менее постоянный уровень от входа до выхода. Для того чтобы пройти с одного конца до другого, требовались не лестницы, а рампы и уклоны.

Концептуальный набросок Музея истории Холокоста Яд Вашем, 1996 г.

Завершенный музей – шахта, пронизывающая гору

Яд Вашем нанял дизайнера выставки – Дорит Харель (ныне покойную), с которой я работал раньше над музеем Скирболла в Колледже Еврейского союза в Иерусалиме. Она приложила все свое мастерство, чтобы справиться с задачей, несмотря на то, что ей приходилось бороться с серьезным дегенеративным заболеванием (мы об этом не знали). Мы совместно работали над тем, чтобы историческое повествование тесно перекликалось с развивающимся планом выставочных залов. Мы построили модель всего музея длиной 6 м. Она была достаточно большой, чтобы Дорит могла продемонстрировать в уменьшенном масштабе экспозицию, фотографии, документы и артефакты. Мы могли изменять размер залов и настраивать свет. В музее черно-белые фотографии сливаются с серыми бетонными поверхностями. Материальные объекты располагаются в соответствующих нишах. Когда посетители идут направо, налево, через зал, они проходят через всю трагическую историю – рост антисемитизма, гетто, концентрационные лагеря. Мы также манипулировали уровнем пола. В начале пол плавно опускается с пятипроцентным уклоном. Посетители заходят все дальше вглубь горы, как будто медленно погружаются. К концу повествования уклон пола меняется на противоположный и начинается подъем. Поднимаясь, посетители могут видеть в конце призмы далекое небо, но лишь одно небо из-за восходящего уклона. Только когда они достигнут конца призмы, внезапно перед ними открывается вид наружу: холмы, деревья, окрестности. Мы одержали победу. Мы здесь. Жизнь продолжается.

Вид из дальнего конца Музея истории Холокоста на иерусалимский лес

Эта концепция выхода на свет с видом на город оказалась спорной. Потребовались месяцы обсуждений до того, как ее приняли. Некоторые из тех, кто принимал окончательные решения, высказывали опасение, что архитектура затмевает тему – что она слишком оптимистична и торжественна. Но я искренне считал, что архитектура несет соответствующий посыл – она заостряет внимание на сюжете и усиливает воздействие повествования, при этом не конкурирует с ним и не стремится его подменить. Интуитивно я также старался избегать архитектурно неоднозначного завершения музея Холокоста в Вашингтоне, представляющего собой обращенный внутрь восьмиугольный зал, который оставляет посетителя в неудовлетворенности и опустошении. В результате кураторы, историки и пережившие Холокост члены комитета пришли к согласию и приняли наш дизайн.

Новый музей открылся в марте 2005 года в присутствии 40 глав государств и других мировых лидеров. В начале этого дня я прошел по музею вместе с Эли Визелем и посмотрел на свое творение его глазами. Тем вечером Визель произнес сильную речь о недостаточности понимания и первостепенной необходимости помнить: «Мы проходим через музей и не понимаем. Все, что нам известно, – что это случилось. А теперь вопрос в том, что людям делать с воспоминаниями? Любой психиатр скажет вам, что если подавлять воспоминания, то они вернутся вместе с яростью. Необходимо смело смотреть им в лицо. Даже если их невозможно выразить, мы должны столкнуться с ними лицом к лицу».

Несколько лет спустя мне позвонила наш давний друг Саманта Пауэр, журналист-международник с глубокой приверженностью делу защиты прав человека, а позднее представитель США при ООН. (В настоящее время она возглавляет Агентство США по международному развитию.) Саманта оставила свою должность в Гарварде, чтобы работать на малоизвестного тогда молодого сенатора из Иллинойса Барака Обаму. «Мой босс собирается участвовать в президентской гонке, – сказала она. – Он едет в Ирак и Израиль. Не могли бы вы поехать в Иерусалим и провести его по Яд Вашем?» Это был скромный визит, который состоялся в 2007 году. Вместе с Обамой были только два человека. На посещение музея в расписании был выделен один час. Визит продлился больше двух часов. На меня произвела сильное впечатление абсолютная сосредоточенность Обамы. От политиков ждешь, что время от времени они будут отвечать на телефонные звонки, отсылать текстовые сообщения, смотреть на часы. Обама этого не делал. Это был не обязательный визит; но он стал для меня опытом, изменившим мои представления. Вопросы и комментарии свидетельствовали о знаниях и сострадании.

С Бараком Обамой (в то время сенатором) в Яд Вашем, 2007 г.

После ухода Обамы я позвонил Михаль и сказал: «Я только что познакомился со следующим президентом Соединенных Штатов».

Официальных гостей Израиля часто привозят в Яд Вашем, это нечто само собой разумеющееся. Одним из таких посетителей в 1997 году стал Паркаш Сингх Бадал, в то время главный министр Пенджаба. Израиль и Пенджаб учредили ряд совместных программ, преимущественно в сфере сельского хозяйства, и это была официальная цель визита Бадала в Израиль. Увидев Детский мемориал, который произвел на него сильное впечатление, Бадал поинтересовался, можно ли встретиться с архитектором.

К счастью, в тот момент я был в Израиле. Мне позвонили из Министерства иностранных дел и спросили, буду ли я свободен. Бадал, уже пожилой, крупный, очень высокий, с длинной белой бородой, в белом тюрбане, красиво закрывающем волосы, напоминал священника, почти библейскую фигуру. У него были большие руки фермера, но говорил он тихим, мягким голосом. Мы встретились в гостиничном номере, Бадала сопровождали два вооруженных охранника, тоже в тюрбанах. Он сказал мне: «Мы, сикхи, пережили очень много страданий за нашу историю. Нас преследовали, как и ваш народ. Мы боролись за свое выживание. И теперь мы собираемся построить национальный музей, чтобы рассказать нашу историю. Я хотел бы, чтобы вы приехали и спроектировали его для нас». Новый музей сикхов планировалось назвать «Вирасат-э-Хальса» – «Центр наследия хальсы».

Всегда приятно, когда кого-то по-настоящему трогает наша архитектура. Но я также привык принимать многое из того, что говорится в таких случаях, скептически. Похвалы были приятны для слуха, но я не взял на себя обязательства. И все же через две недели я уже был на пути в Индию. С момента моего прибытия в Чандигарх, столицу Пенджаба, ко мне относились как к главе государства – с телохранителями, лимузинами и всем остальным.

Сначала мы поехали в Амритсар, чтобы посетить Золотой храм – для сикхов это их Мекка или Иерусалим. Это невероятное сооружение с великолепным золотым куполом, окруженное большим прямоугольным прудом, который, в свою очередь, опоясывают аркада за аркадой. Потом из Чандигарха мы поехали посмотреть на предполагаемый участок для нового музея, который находился в двух часах езды по изрытым колеями и выбоинами дорогам. Перед нами и позади нас ехали джипы с солдатами-сикхами с автоматами. Неожиданное погружение в мир сикхов вызвало в памяти знакомые картины. Каждое лицо – черты, выражения лиц – напоминало мне членов моей семьи.

Центр наследия хальсы собирались строить в священном городе Анандпур Сахиб. Мы посетили крепость Кила Анандгарх Сахиб, а также главный храм – Гурудвара Тахт Шри Кесгарх Сахиб, где в 1699 году гуру Говинд Сингх официально основал общину хальса. Предлагаемое место для музея находилось в 10 км от города и было предельно изолированным. Сразу же возник вопрос: как люди будут добираться до музея? Это был сельский район Индии.

К тому моменту я чувствовал себя достаточно приближенным к главному министру, чтобы говорить откровенно. Я поставил под сомнение выбор участка, и мы вернулись в Анандпур Сахиб поискать другое место в пешей доступности от храма и крепости. Я обратил внимание на вершины двух холмов недалеко от центра города. Ни на одной из них не было никаких построек, поэтому я указал на них и предложил следующее: можно было бы вести строительство на обоих холмах, а потом соединить здания через долину. Мои гостеприимные хозяева пообещали выяснить, что можно сделать. Через несколько недель я узнал, что они приобрели два холма и долину между ними. Общество муниципального искусства не возражало. Скорость была удивительной, и можно только вообразить, какая активная деятельность велась за кулисами.

И в этом случае деньги, похоже, не были проблемой. В большинстве проектов напряженность между поставленной целью и бюджетом отчетливо ощущается. В ходе почти каждого проекта наступает момент «стоимостного проектирования»: момент, когда клиент, работающий с архитектором, пересматривает заново каждый элемент проектного задания и проекта для того, чтобы найти, на чем можно сэкономить и как уменьшить расходы. На мой взгляд, английское выражение, обозначающее этот процесс – value engineering (букв. «инжиниринг ценности»), – весьма цинично, поскольку предполагает, что можно добавить ценность, сократив стоимость. В большинстве случаев стоимостное проектирование приводит к снижению качества, и клиенты, как правило, в конечном итоге жалеют о своих решениях.

Паркаш Сингх Бадал, главный министр Пенджаба, Индия, 1998 г.

Проект Центра наследия хальсы отличался – он не был похож ни на один проект, в котором мы участвовали: в нем не было реального бюджета. Цель заключалась в том, чтобы построить наилучшее возможное здание, и на многих наших встречах было заметно отсутствие сурового взгляда бухгалтера. Предполагалось, что сбор средств среди диаспоры сикхов каким-то образом покроет расходы.

Я стал узнавать больше о сикхизме. Среди сикхов уже возникло недовольство тем, что совершенно неожиданно приехал то ли американец, то ли канадец родом из Израиля, чтобы навязать свое видение иностранца. Во время каждого из моих визитов со мной сидели сикхи-ученые и проводили персональные семинары. Для совместной работы мне рекомендовали архитектора-компаньона – ныне покойного Ашока Дхавана из Дели. Мы с Ашоком стали друзьями. Вместе мы решили, что нуждаемся в хорошем генеральном подрядчике, и рекомендовали Larsen&Toubro, скандинавскую компанию, которая много лет вела деятельность в Индии и имела персонал из тщательно подобранных квалифицированных индийских специалистов и рабочих. Larsen&Toubro построили бахаитский храм Лотоса в Дели.

Наброски из блокнота для Центра наследия хальса в Анандпуре Сахиб, Индия, 1998 г.

Между тем я размышлял о проекте и изучал место. Когда я начал делать наброски, то обнаружил, что изображаю архитектуру крепости, которая так характерна для традиции сикхов – величественные строения, венчающие вершины холмов, творение рук человеческих, которое естественным образом объединено с окружающим ландшафтом. Крепости можно увидеть повсюду в Пенджабе и Раджастане, и они служили неиссякаемым источником вдохновения. Я представлял музей как группу зданий на вершине каждого из холмов, связанных пешеходным мостом, раскинувшимся над долиной. Здания и мост должны были быть возведены из бетона и облицованы песчаником золотистого цвета, который характерен для множества зданий в этом регионе.

Вспомнив о большом пруде вокруг Золотого храма и присутствии воды почти в любом храме сикхов, я предложил перекрыть долину плотинами и создать ряд каскадных прудов. Предполагалось, что пешеходный мост, арками охватывающий долину, будет отражаться в воде. Вернувшись в свой офис в Соединенных Штатах, я слушал пенджабскую музыку, работая над предлагаемым дизайном.

Через несколько недель, когда я представил проект в Чандигархе, реакция тех, кто имел голос при принятии окончательного решения – Бадала и других членов правительства Пенджаба, а также религиозных лидеров сикхов и ряда ученых и архитекторов, – оказалась неоднозначной. Я быстро понял почему. Модель, которую я привез, была сделана из пластилина и не была реалистичной с точки зрения материалов и ландшафта, поэтому не очень помогала. Мне приходилось постоянно давать подсказки: «Это песчаник. Это вода». Для следующей поездки мы сделали более подробную модель, великолепно выточенную из дерева. Крыши были сделаны из отражающего металла, что отвечало за нержавеющую сталь, которой мы планировали их крыть. Зеркала реалистично изображали водную поверхность. Деревья и другая растительность были приклеены на своих местах. Центр наследия хальсы естественным образом вырастал из утесов из песчаника. В одном здании сгруппированные цилиндрические шахты со срезанными вершинами, напоминающими перевернутые купола – изображенная в серебре инверсия белых куполов сикхских храмов, – образовывали силуэт цветка. Сегодня это здание называют «Цветок». В ясный день силуэт музейного комплекса выделяется на фоне Гималаев, к северу.

Клиенты полностью приняли дизайн. Мы все еще занимались чертежами и разработкой проекта, когда я вернулся для закладки фундамента. Мост уже частично был построен. К моему изумлению, на мероприятии присутствовали сотни тысяч людей, многие на лошадях, все в праздничных одеждах сикхов. Стало ясно, какое большое значение имел этот проект. Были устроены скачки и шуточные бои. Впервые на церемонии закладки камня одного из моих проектов присутствовали великолепно украшенные слоны.

Центр наследия хальсы в наши дни вызывает воспоминания о крепости сикхов на холме

Это воспоминание будет поддерживать меня на протяжении нескольких трудных лет. Первой проблемой проекта оказалась та, которая, как я думал, не вызывала беспокойства, – деньги. Представление о том, что богатые сикхи со всего мира – а их много, как, например, Дидар Сингх Бэйнс, так называемый персиковый король Калифорнии, – будут стремиться внести пожертвование на это благородное предприятие, оказалось слишком оптимистичным. Я ездил вместе с Бадалом в поездки по сбору средств в Лондон, Ванкувер и разные места в Калифорнии, но деньги в нужном количестве не поступали. Часть потенциальных спонсоров испытывала опасения из-за того, что Центр наследия хальсы был правительственным проектом; многие люди со средствами неохотно доверяли финансы правительству.

Вмешалась также электоральная политика. Музей был наполовину построен, когда в результате выборов власть в Пенджабе перешла в другие руки. Бадал, представитель Бхаратия Джаната парти, проиграл, и к власти пришел кандидат от Индийского национального конгресса Амариндер Сингх, капитан армии и махараджа Патиалы. В Канаде я был свидетелем того, как проекты остаются в подвешенном состоянии из-за электоральной политики. Поэтому не рассчитывал, что в Индии политика окажется более взвешенной. К счастью, мой коллега Ашок имел хорошие связи в политических кругах. В какой-то момент он узнал о тревожных слухах, будто наш проект, который тесно связывали с режимом Бадала, превратят в больницу. В конце концов, с помощью Ашока и ряда государственных служащих, связанных с проектом, нам представилась возможность посетить и осмотреть место строительства с махараджей. В результате он не только сам стал активным сторонником проекта, но и сделал то, чего никогда не делал Бадал, – выделил затраты на финансирование и завершение проекта отдельной статьей в бюджете правительства.

Махараджа был человеком выдающимся. Он жил в семейном дворце, украшенном постепенно исчезающими атрибутами принадлежащего принцу жилища – викторианскими портретами, богато отделанными диванами и различными произведениями искусства, как индийского, так и зарубежного. Махараджа был историком. Среди написанных им книг была история сикхских полков, сражавшихся в Первой мировой войне.

Через четыре года, когда Центр наследия хальсы был близок к завершению, прошли еще одни выборы, и к власти опять вернулся Бадал. Поэтому именно он перерезал ленточку. В день открытия мы с Михаль встретились с Бадалом в Чандигархе и на вертолете полетели в Анандпур Сахиб. На этот раз не было никаких двухчасовых поездок на автомобиле. Я никогда прежде не видел музейный комплекс с воздуха. Казалось, будто он всегда был там – он выглядел как археологическое сокровище, которое при этом было абсолютно современным. В итоге музей сделал заявку на мировой рекорд по наибольшему числу посетителей за один день.

На земле нас, как и прежде, приветствовали люди со слонами. Большую часть строительных работ выполнили сикхи, и гордость была почти осязаема. Когда толпам, наконец, разрешили войти в музей, люди при входе снимали обувь, как в храме. В их глазах это было священное место.

Когда я думаю о том, что мне довелось пережить в Израиле уже будучи взрослым, и об истории страны в течение последних 50 лет, среди прочих на первый план выступает один ужасный момент, ставший опорной точкой: 4 ноября 1995 года. В этот день был убит премьер-министр Израиля Ицхак Рабин. Потрясенные этой новостью, мы с Михаль поехали в Израиль на похороны.

Рабин и его жена Лея были нашими друзьями на протяжении многих лет. Я познакомился с Леей, когда она приехала, чтобы побольше узнать о нашей работе в районе Мамилла. Визит организовал застройщик, Альфред Акиров. Он отметил, что Лея слышала некоторые критические замечания о нашей работе и хотела посмотреть сама. Экскурсия прошла удачно. Когда мы обходили участок, Лея упомянула, что они с Ицхаком будут с визитом в Канаде и она надеется увидеть Национальную галерею. Я договорился, что сам проведу их по зданию и ради этого приеду в Оттаву.

С Михаль и архитектором-компаньоном Ашоком Дхаваном (по правую руку от Михаль) во время открытия Вирасат-э-Хальса, 2011 г.

Каждый раз, бывая в Израиле, мы считали обязательным для себя встретиться с четой Рабин. Мы часто бывали в гостях в резиденции премьер-министра. Лея и Ицхак были очень разными. Лея, темноволосая, с проницательными зелеными глазами, была очень общительной и утонченной и любила красивую жизнь во всех ее проявлениях. Ицхак был типичным израильтянином – приземленный, лаконичный, заядлый курильщик. Он обладал хорошим чувством юмора. Ицхака можно было описать библейским выражением melach haaretz – «соль земли».

Мы с Михаль устроили памятный ужин в нашем доме в Иерусалиме в октябре 1994 года вечером того дня, когда Израиль подписал мирное соглашение с Иорданией в Акабе. Мы запланировали ужин двумя месяцами ранее. Должен был приехать Йо-Йо Ма в компании Марти Переца и Майкла Кинсли из Teh New Republic, поскольку Йо-Йо давал концерт в филармонии. Зная о том, что Лея – поклонница Йо-Йо Ма, мы запланировали ужин. К нам должны были присоединиться несколько израильских друзей. За три дня до приема мы узнали, что в тот же день после полудня планируется подписание мирного соглашения. Мы с Михаль обрадовались этим хорошим новостям и послали Лее записку, предполагая, что ужин придется отложить. И получили от нее удивительный ответ: «Мы закончим ближе к вечеру. Клинтон решил продолжить визит и посетить Асада после подписания. Мы будем свободны, но присоединимся к вам на полчаса позже».

В духе того времени было следующее обстоятельство: хотя Ицхаку Рабину нужно было пройти около 500 м от парковочной зоны Еврейского квартала до нашего дома по узким аллеям, его сопровождали всего два агента службы безопасности. Позднее, если бы Биньямин Нетаньяху пошел по тому же пути, то рядом была бы целая армия агентов службы безопасности, а квартал бы наглухо перекрыли. Вечер стал праздничным и в то же время сюрреалистичным. В середине трапезы поступил звонок, и охранник Рабина передал ему телефон. Звонил президент Египта Хосни Мубарак. Рабин вышел на террасу нашего дома, откуда открывался вид на Старый город, и говорил с Мубараком около пяти минут. После возвращения он говорил о произошедших с ним изменениях – о военном, который стал считать, что военными действиями никогда не разрешить палестино-израильский конфликт. Он также рассказал, что в тот день говорил с королем Иордании Хусейном, и пошутил, что им пришлось прибегнуть к конспирации, чтобы вместе покурить и по-дружески поговорить наедине. Позже, когда настало время расставаться, мы вместе с четой Рабин спустились вниз и обнаружили, что узкую улицу заполонила толпа людей, стремившихся увидеть и поприветствовать своего премьер-министра в этот день триумфа.

Ицхак и Лея Рабин, 1977 г.

Мы раньше планировали на следующий день после приема отправиться в Иорданию вместе с Йо-Йо Ма, чтобы посетить Петру, но с подписанием мирного соглашения путешествие приняло совершенно иной характер. Оказалось, что мы стали первыми израильтянами, которые в качестве туристов пересекли мост Алленби через реку Иордан. Потом нас встретили официальные представители. После посещения Петры мы неожиданно оказались на ужине в королевском дворце в Акабе. Сидя на открытом настиле рядом с королем Хусейном и королевой Нур, Йо-Йо Ма исполнил прелюдию из Сюиты для виолончели № 1 соль мажор Баха, а потом «Молитву» Эрнеста Блоха.

Мы с Михаль находились в Кембридже тем ноябрьским вечером 1995 года, когда получили известие об убийстве. Мы с женой пошли в Музей Фогга на мероприятие, посвященное его временному закрытию. Архитектор Ренцо Пиано собирался перестраивать музейный комплекс Гарварда. Посреди счастливого шума приема раздался телефонный звонок, принесший ужасные новости. Тем же вечером мы с Михаль выехали в Нью-Йорк и оттуда вылетели в Израиль.

Через несколько дней после похорон мне позвонила Лея, чтобы спросить, не желаю ли я сделать дизайн надгробного памятника Ицхаку. Гораздо позже она также попросит меня разработать проект Центра Ицхака Рабина, который задумывался как эквивалент президентской библиотеки – помещение для архивов Ицхака и место проведения конференций и специальных выставок. Надгробный памятник надо было сделать срочно – традиционно его устанавливают на тринадцатый день после смерти человека. На официальном кладбище на Горе Герцля, отведенном для глав государств и других лидеров – «великих людей нации», как их называют, – предусмотрен стандартный дизайн участков. Памятник, как правило, представляет собой обычную плиту из черного базальта с Голан, но Лея считала, что, поскольку событие экстраординарное и травмирующее, приемлем особый дизайн. Конечно, мне нужно было представить его израильскому кабинету министров для утверждения.

В вертолете короля Хусейна вместе с Йо-Йо Ма, Иордания, 1994 г.

Надгробный памятник, спроектированный в течение нескольких дней после убийства Ицхака Рабина, 1995 г.

Переход от масштабов здания к надгробному памятнику произошел без проблем. В нашей макетной мастерской в Бостоне мы сделали десяток вариантов на основе плит из древесины бальзового дерева и черного эбенового дерева, представляющих на макетах известняк и вулканический базальт, которых очень много в Израиле. Поскольку в конечном итоге эта могила должна была стать двойной (для Ицхака и для Леи), я внес дополнение: базальт будет олицетворять Ицхака, а известняк – Лею. Я считал, что надгробная плита должна быть не плоской, а объемной. Я начал с двух кубов, вырезал в каждом из них коническую часть, а затем поместил их таким образом, что в сочетании они создавали небольшую нишу или апсиду. В центре между ними я поместил мемориальную свечу – в реальности это должен был быть вечный огонь, – вызывая воспоминание о тысячах свечей, которые спонтанно зажгли по всему Израилю в ночь после убийства. Я упаковал эту модель и полдесятка других вариантов и привез в Израиль. Я поставил все перед Леей и ее дочерью, Далией, и ничего не сказал о своих предпочтениях. Примерно через тридцать секунд Лея дотронулась до варианта со свечой и сказала: «Этот».

Дизайн еще предстояло согласовывать в кабинете министров. Была назначена встреча, и я взял с собой модель. На встрече были премьер-министр Шимон Перес и шесть министров кабинета. Я объяснил свой замысел, и он быстро получил одобрение. Я ожидал возражений или по меньшей мере обсуждения – это же Израиль, – но из-за огромного волнения, связанного с этим моментом в жизни государства, казалось, все разногласия исчезли, пусть только на несколько часов. Каменщик, работой которого в Яд Вашем я восхищался, быстро нашел подходящие блоки базальта (с Голан) и известняка (из Галилеи) и вручную придал форму проекту.

На открытии памятника эмоции по-прежнему были свежи. Скорбящие длинной вереницей проходили мимо могилы Ицхака и по еврейской традиции клали поверх нее камень. Пламя сияло в своем коническом обрамлении. К сожалению, прошло не так много времени, и Лея Рабин присоединилась к своему мужу. Завершение строительства Центра Рабина осталось их дочери Далии. Я благодарен за дружбу между семьями, которая теперь продолжается и во втором поколении.

Музей американского искусства «Хрустальные мосты» в Бентонвилле, штат Арканзас

Элис Уолтон – выдающаяся женщина, и я понял это с самого начала. Элис, единственная дочь из четырех детей Сэма Уолтона, основателя Walmart, возможно, меньше всего связана с управлением семейным бизнесом, хотя, конечно, участвует в нем. В зависимости от колебаний фондового рынка Элис занимает первую или вторую строчку среди самых богатых женщин мира. Она выросла в Бентонвилле, штат Арканзас, который был типичным скромным маленьким городом до того, как стал штаб-квартирой крупнейшей международной компании розничной торговли. Говорят, что Сэм Уолтон считал Элис белой вороной среди своих детей, такой же, каким был он сам. Какое-то время Элис была связана с инвестиционной банковской деятельностью. Она занимается разведением лошадей-чемпионов. Ее великая страсть – искусство. Зная о том, что огромные богатства сделали со вторым и третьим поколениями в некоторых семьях, я считаю впечатляющим – скорее, вновь подтверждающим правило – тот факт, что Элис посвятила жизнь поддержке и улучшению своего родного города.

Главный ее дар Арканзасу и государству – Музей американского искусства «Хрустальные мосты», который открыл свои двери в 2011 году. Коллекция собрана самой Элис и включает работы Джона Сингера Сарджента, Энди Уорхола, Джеймса Мак-Нейла Уистлера, Джорджии О’Кифф, Эдварда Хоппера, Томаса Эйкинса, Чайлда Хассама, представителей династии Уайетов и многих других. Элис принадлежит знаменитая «Клепальщица Рози» Нормана Рокуэлла. В 2005-м Элис купила полотно Ашера Брауна Дюрана «Родственные души» из Нью-Йоркской публичной библиотеки. Музей «Хрустальные мосты» расположен в семейном поместье, в пешей доступности от центра Бентонвилля, где по-прежнему находится крошечный первый магазин мелких товаров Сэма Уолтона – Walton’s 5–10. Из размещенной поблизости штаб-квартиры Walmart управляет свыше 10 000 магазинов по всему миру. В городе есть местный аэропорт, с помощью которого люди в основном добираются в Walmart или в «Хрустальные мосты». К настоящему времени музей принял 5 миллионов посетителей. Известно, что Элис проводит импровизированные экскурсии, не раскрывая свою личность. Само здание музея представляет собой квинтэссенцию моих размышлений о взаимоотношениях между архитектурой и природой и, в свою очередь, между искусством и природой.

Но вернемся к тому времени, когда «Хрустальные мосты» были всего лишь мечтой. Я услышал, что Элис Уолтон раздумывает об основании музея американского искусства. Она наняла на работу директора, Роберта Уоркмэна, и, кроме того, мы узнали, что Элис, не привлекая всеобщего внимания, посещает музеи по всей стране. В кругу архитекторов шли разговоры, и вести распространялись. Мы услышали, что Уолтон посетила два наших проекта – Культурный центр Скирболла в Лос-Анджелесе и Музей Пибоди-Эссекс в Сейлеме, штат Массачусетс, – и инкогнито осмотрела оба. Однажды в ноябре 2004 года мне позвонил Уоркмэн: Элис хотела бы встретиться. Смогу ли я приехать в Бентонвилль на день? Быстро пробежавшись по магазину Walmart – я никогда не был ни в одном из них, – я сел в самолет, который приземлился в Национальном аэропорту Северо-Западного Арканзаса. Элис уговорила правительство штата построить этот аэропорт. Она может быть убедительной. Но при этом она также один из самых проницательных и дружелюбных клиентов, с которыми я работал.

Из аэропорта меня забрала Элис на «лексусе», который вела сама. Она была в джинсах и сказала: «Я отвезу вас в мою хижину на ужин, и мы поболтаем, а завтра поедем смотреть участки». Ее домом на плато Озарк (в лесу, выходящем на прекрасное озеро) действительно была хижина – деревенская, построенная из бревен. С нами был еще один джентльмен – Джон Уилмердинг, историк искусства из Принстона, который консультировал Элис по вопросам приобретения произведений искусства. Элис приготовила три стейка. Мы поели, выпили немного вина и пошли спать. На следующий день мы запрыгнули во внедорожник, забрали по дороге директора музея и поехали осматривать окрестности.

Сначала мы посетили родовое имение, где находится дом, в котором Элис выросла. Как я увидел, сам Бентонвилль представляет собой немногим больше, чем городок с площадью, хотя сейчас это гораздо более развитый и богатый город по сравнению с любым другим маленьким городком на северо-западе Арканзаса. На территории родового имения высится лесистый холм и через небольшое ущелье протекает река. Кристал-Спрингс (Хрустальные родники), расположенные выше по течению, питают реку круглый год. В одном месте мы спустились к ущелью. Там находилась большая труба, скользкая от мха, которую проложили через ущелье для того, чтобы люди могли пройти с одной стороны на другую, правда, без перил. Родник был высоким и переливался через трубу, и когда я наступил на нее, то потерял опору и соскользнул в воду. Мы пошли дальше, мои мокрые брюки хлюпали. Это был холодный январский день, и я чувствовал, что мои брюки постепенно начинают застывать.

Мы ездили по округе и посетили другие участки. Мы говорили целый день: о музеях, о дневном освещении, о строительстве там, здесь. Процесс создания проекта для человека, который может самостоятельно принимать все решения, совершенно отличается от создания проекта для учредительного комитета. Все происходит только при личном взаимодействии двух людей, обладающих волей и чуткостью. Это танец: действие, реакция, вы ведете, вас ведут. Во второй половине дня ближе к вечеру, когда Элис отвозила меня назад в аэропорт, я спросил, как она предлагает провести процесс отбора. Будет ли конкурс? Есть ли у нее окончательный список архитекторов? Будут ли еще собеседования? Она помолчала, улыбнулась и сказала, что ее процесс поиска завершен. Она уже выполнила свою домашнюю работу. Она видела музеи других архитекторов и побывала в построенных мною зданиях. «Сегодня я завершила свой поиск», – сказала она. Как гораздо позже объяснила Элис, она увидела в моих зданиях такие особенности, как уважение к естественному окружению и мою страсть к созданию тех пространств, которых люди ищут и в которых хотят собираться. Именно это ей и было нужно. Она хотела, чтобы музей был больше чем музеем – а именно центром общественной жизни.

Первое важное решение, которое нужно было принять, – где строить. Я поддерживал Элис в том, чтобы остаться в рамках родового имения – на первом месте, которое мы осмотрели и где я упал в реку. Сначала я предложил расположить музей на холме, выходящем на ущелье, но быстро осознал, что строительство на этом месте уничтожит сотни прекрасных взрослых деревьев, тогда как строительство в ущелье продолжит традиции старых фабричных городков, построенных рядом с руслом реки, близко к мельницам, которые крутит вода. Можно было бы возвести плотины через ущелье и создать запруды, как это делают бобры. Если спланировать помещения галереи так, чтобы они охватывали ущелье, это позволит сохранить естественное течение реки. Эта идея возникла на основе проекта семейного дома Уолтонов, который построил выдающийся архитектор из Арканзаса Юэн Фэй Джонс. Фэй Джонс соединил мостом то же ущелье с семейной гостиной и тоже построил плотину для создания пруда, в котором можно было плавать. Но я также думал о «Доме над водопадом» Фрэнка Ллойда Райта, где река протекает под домом, прежде чем превратиться в водопад.

За моими первыми набросками – две плотины, два пруда, два здания, которые также соединены мостом через ущелье, – последовали долгие месяцы исследований и изысканий. Строительство на территории водосборного бассейна связано со сложностями. Нам пришлось иметь дело с Инженерным корпусом Сухопутных войск США и Федеральным агентством по чрезвычайным ситуациям, которые тесно связаны с контролем наводнений. Сначала инженеры назвали проблемой пруды – из-за возможного заиливания и засорения строительным мусором. Специалисты инженерного корпуса рекомендовали пустить речной поток под землей через большие трубы под музеем, а на поверхности на уровне земли создать два водонепроницаемых пруда с «контролируемой водой». По сути, это был приукрашенный вариант плавательных бассейнов. Мы возразили против предложенной схемы. Мы выступали за сохранение естественного русла реки, а ее течение среди зданий должно было напоминать течение реки через город. Я считал, что создание прудов как неотъемлемой части естественного русла будет и эффективным, и экономически выгодным. Так и оказалось. Пруды представляют собой естественную часть водотока. Нам не пришлось проводить выемку грунта, хотя мы действительно аэрируем воду, чтобы контролировать рост водорослей.

Мы полностью погрузились в процесс проектирования, когда Михаль и я поехали в давно запланированное путешествие с друзьями в Бутан в Гималаях. Мы ходили в походы по горам и, как и местные, пересекали ущелья по узким, созданным вручную подвесным мостам. Мосты служат для переправы не только людей, но и скота. Именно в Бутане меня осенило: почему бы не протянуть канаты через ущелье в Бентонвилле, чтобы эти канаты поддерживали здания над прудами? Вернувшись из Бутана, мы проработали технические детали с Buro Happold, международной проектной компанией (среди их работ Лондонский олимпийский стадион 2012 года, международный аэропорт в Пекине и наш Jewel в Сингапуре) и одной из лучших в своем деле. Мы работали с инженерами этой компании раньше, и поставленная задача привела их в восторг.

В конце концов мы воплотили идею в жизнь. «Хрустальные мосты» открылись в 2011 году. Это радикальный комплекс. Здания-мосты поддерживают канаты, протянутые над проточной водой. Я считал, что слоистые деревянные балки придадут визуальную теплоту конструкциям крыши, охватывающей и закрывающей все музейные пространства. Более того, экономически это было очень выгодно, поскольку балки делали из местной арканзасской желтой сосны. Сводчатые крыши планировали покрыть медью, которая будет окисляться и образовывать патину – сначала темно-коричневую, а потом бирюзово-зеленую.

Ранний набросок Музея американского искусства «Хрустальные мосты» из блокнота, 2005 г.

Сочетание соединений между балками, канатов, световых фонарей и остекления превратило «Хрустальные мосты» в одно из самых элегантных зданий, которые мы спроектировали. Атмосфера в целом спокойная. В естественном пруду обитают рыбы, черепахи и другая живность, характерная для Арканзаса. После грозы пруд становится коричневым, но за несколько дней восстанавливается до прозрачно-голубого. Иногда он замерзает зимой. Он живет.

Посетители «Хрустальных мостов», вероятно, даже представления не имеют о тысячах решений и исправлений, больших и малых, которые лежат в основе законченного музейного комплекса, – да и не должны. Просматривая недавно старую переписку между головным и местным офисами, я наткнулся на несколько электронных писем, которые иллюстрируют некоторые наши проблемы. Например:

И это:

И это:

Во время совместной работы над «Хрустальными мостами» Элис и я совершили несколько поездок. Мы посетили художника Джейми Уайета в его доме в Мэне – этот дом на острове Монеган когда-то принадлежал художнику Рокуэллу Кенту. Вместе с Элис мы также съездили в Музей современного искусства «Луизиана», который расположен недалеко от Копенгагена и обладает внушительной коллекцией современного искусства. В этот музей нас привели обсуждения – которые продолжались по мере появления выставочных залов «Хрустальных мостов» – о совместном восприятии искусства и природы. В музее «Луизиана» ряд павильонов построен вдоль морского берега, в прекрасных садах, украшенных скульптурами. Из одного павильона в другой можно попасть, проходя снаружи или через застекленные переходы. Этот музей вдохновил Элис, и она надеялась добиться такой же связи между искусством и природой в Арканзасе.

По возвращении мы еще раз пересмотрели планы в поисках мест, позволявших, так сказать, ответить взаимностью на объятия природы. В некоторых местах эти объятия почти осязаемы: выйдя из галереи пейзажей Новой Англии, можно пересечь застекленный переход и попасть на площадку, с которой открывается вид на цветущий кизил. Вестибюль галереи с южной стороны находится недалеко от двух великолепных деревьев, которые прозвали Тельмой и Луизой. Мы изменили проект, чтобы их сохранить, а кроме того, возвели большую стеклянную стену с видом на ущелье, которое ведет прямо к музею, проходит под вестибюлем и снабжает пруд водой. Одно удовольствие сидеть там и наблюдать, как люди испытывают радость.

В процессе возникали, конечно, и трудности. В самом начале нам пришлось иметь дело с подрядчиками, убежденными в том, что мы спроектировали здание, которое невозможно построить, используя местные технологии. По их мнению, большая часть проекта не имела прецедентов, поэтому ее было сложно или даже невозможно реализовать. Для участия в проекте пригласили руководителей строительных работ компании Walmart; однако их опыт, каким бы он ни был солидным, был связан со зданиями совершенно иного типа. В какой-то момент первый директор, Боб Уоркмэн, ушел, и на его место пришел новый – Дон Бачигалупи. Атмосфера изменилась в один миг. Он не доверял архитекторам и на все смотрел с подозрением. Хотя мы построили уже больше половины здания, он выступил резко против световых фонарей в выставочных залах. Как мы показали в Национальной галерее Канады, ничто не сравнится с осмотром произведений искусства при дневном свете, и это можно делать безопасно, не нанося вред. Однако Элис убедили отказаться от световых фонарей – и с тех пор она не раз жалела о своем решении.

С Элис Уолтон, создательницей музея и мудрым клиентом, 2011 г.

Отставив в сторону все это, можно сказать, что Элис прекрасно понимала все тонкости работы и характер этого места. Она была и остается невероятным клиентом. Элис знала, чего хочет, и в то же время была готова обсуждать то, в чем была не вполне уверена. Когда мы строили макет, то протестировали бетон с глянцевым блеском, смешивая серый и белый цемент и сравнивая его с обычным серым бетоном, более простым и матовым. Большинство клиентов предпочли бы глянец; Элис высказалась за более сдержанное решение.

Когда строительство подходило к завершению, был объявлен конкурс на название музея. Поступило много предложений, но победителем, вполне уместно, стало название, предложенное Элис, – «Хрустальные мосты». «Хрустальные» – в честь родников Кристал-Спрингс, источников воды, и «мосты» – в честь подвесных галерей, расположенных над водой.

Ключом к успеху «Хрустальных мостов» было высвобождение энергии места – раскрытие того, что я иногда называю «тайнами места». Высвобождение энергии места также стало ключом к Яд Вашем и Модиину. И к Центру наследия хальсы.

Древние строители давно знали об энергии места. Они строили монументы, города и дома, помня об этом. С далеких, еще доисторических времен они знали, как использовать преимущества места, чтобы достичь целей, недостижимых для построенной конструкции самой по себе. Иногда место бывает выдающимся. Вспомните древний город Петру, высеченный в каньонах красного песчаника; вспомните об окружающей обстановке, высеченных ветром вади и джебелях (горах) Иорданской пустыни. Или вспомните об утилитарных конструкциях, таких как древнеримские акведуки, идущие ярусами через огромные долины, об их невероятной красоте – как с архитектурной, так и с инженерной точки зрения, – которая продиктована особенностями земли.

Внешний вид одного из зданий-мостов, подвешенных над Кристал-Спрингс (вверху), и внутренние выставочные залы, которые оно включает

Или возьмем, например, Мачу-Пикчу в Перу. Инки могли бы остаться на прибрежных равнинах – и они действительно строили там храмы. Но в Мачу-Пикчу они нашли место, где природа породила одно из своих чудес. И они встали на плечи природы – почти недостижимые, – чтобы архитектура могла достичь больших высот. Они добились того, чего не могли бы получить только своими силами.

Раскрытие тайн места относится не только к монументальным сооружениям. Это применимо и к обычным зданиям в обычных местах. Там, где холмы окружены плодородной почвой в долинах, фермеры строили поселения на склонах, чтобы сохранить пахотную землю. Когда приоритетом была безопасность, выбирались места, которые можно было обнести стеной или которые защищала река, ущелья или высокое местоположение. При строительстве на склонах можно было извлечь выгоду из особенностей территории за счет террасированных зданий, увеличения площади садов и обзора для всех. В этом заключается секрет итальянских горных городков и красоты побережья Амальфи, а также привлекательной заурядности Хадар ха-Кармель, моего старого района в Хайфе.

Одна из книг, которые я высоко ценю и которые повлияли на мое мышление, – «Архитектура без архитекторов» Бернарда Рудолфски, опубликованная в начале 1960-х годов в качестве каталога к выставке в Музее современного искусства в Нью-Йорке. В книге прославляются так называемые вернакулярные строители почти каждой цивилизации. Рудолфски грозит пальцем: «Пропуская первые пятьдесят веков, летописцы представляют нам парадное зрелище “официальной” архитектуры – настолько же произвольный способ знакомства с искусством строительства, как, скажем, датирование рождения музыки с момента появления симфонии для оркестра».

Использование местоположения: Мачу-Пикчу, Перу

К какому бы из этих двух видов – монументальному или вернакулярному – ни принадлежало строительство, правильным будет работать с природой, не стремиться пренебрегать ею или изменять ее, подходить к природе со смирением, как студент, которому еще предстоит многому научиться. Такое отношение определяет не только то, какой должна быть архитектура, но и подход, который мы должны применять по отношению к управлению нашей планетой. Расшифровка тайн места предполагает учет особенностей рельефа, гидрологии, растительности, высоты над уровнем моря, освещенности и климата. Речь может идти даже об отдельных деревьях, как в случае со зданием федерального суда, которое мы спроектировали в Спрингфилде, штат Массачусетс.

Лет тридцать назад Управление служб общего назначения США, которое отвечало за строительство всех федеральных зданий, имея при этом вполне заслуженную репутацию посредственности, решило добиваться совершенства в архитектуре. К этому новое руководство, пришедшее в 1990-х годах, в значительной степени побуждали сенатор Дэниел Патрик Мойнихэн из Нью-Йорка и главный архитектор Управления Эдвард Файнер. Неутомимый строитель со стрижкой ежиком в стиле футбольного тренера 1950-х, Эд Файнер создал программу под названием «Совершенство дизайна» и пригласил американских архитекторов принять участие в конкурсе. Ричард Майер, Томас Файфер, Генри Кобб и Том Мэйн – все они проектировали здания судов или другие здания. Файнер не преследовал каких-то личных интересов в том, что касалось стилистики или идеологии; он просто хотел получить хороший результат. Под его надзором федеральное правительство построило больше зданий, чем в любой другой период со времен Великой депрессии. Наша компания в результате выиграла три конкурса: два – на разработку проектов региональных зданий федеральных судов и один – на создание проекта штаб-квартиры Бюро по контролю за соблюдением законов об алкогольных напитках, табачных изделиях, огнестрельном оружии и взрывчатых веществах, недалеко от Юнион-стейшн в Вашингтоне, округ Колумбия.

Участок для здания суда Спрингфилда, на Стейт-стрит, расположен в центре исторического города. Во времена Американской революции Джордж Вашингтон разбил свой лагерь прямо на холме. В середине участка находились два гигантских дерева возрастом больше 200 лет – бук и грецкий орех. Другие участники конкурса проектов для нового здания суда предложили срубить их. Когда я посетил участок и увидел деревья, меня поразил тот факт, что они ровесники Соединенных Штатов. Вероятно, они прожили бы и еще сто лет. По моему мнению, эти деревья были священными, и я не собирался их срубать. Поэтому в нашем предложении, которое приняло Управление, мы оставили деревья на месте и спроектировали дугообразное здание суда, расположенное вокруг деревьев в виде витка спирали. Мы проконсультировались со специалистом-ботаником, чтобы определить размер защитной зоны для корневой системы; радиус этой зоны составлял 12–15 м.

Здание федерального суда США в Спрингфилде, Массачусетс, которое почтительно отступает от деревьев, имеющих историческое значение

Определив указанные параметры, мы спроектировали здание в виде полумесяца, который дугой охватывает деревья и сад. Внутренняя часть дуги – со стороны оси вращения здания – состоит почти целиком из стекла, и с каждого этажа видны сохраненные деревья. Такую дань уважения к деревьям подчеркивает спроектированная парадная лестница, которая ведет к залам суда вдоль всей дуги. Деревья – главное украшение. Все вращается вокруг них.

К тому моменту, когда мы начали работать над «Хрустальными мостами», мы активно участвовали в проектировании и строительстве культурных учреждений в США уже около десяти лет. Все началось со строительства Культурного центра Скирболла в Лос-Анджелесе в 1986 году, который и посетила Элис Уолтон, когда искала архитектора.

К концу 1980-х, когда мы завершали ряд удачных проектов в Канаде – от Национальной галереи до Публичной библиотеки Ванкувера, – я понял, что пришло время расставаться с Гарвардом и преподаванием и двигаться дальше. Я жил в Бостоне почти 10 лет. Дела шли хорошо. В Гарварде меня утвердили на должность именного профессора Высшей школы дизайна (именная профессура Иэна Вуднера). Поскольку я и возглавлял кафедру, и преподавал, это занимало очень много времени. Я все больше осознавал, что возникает конфликт между моей увеличивающейся профессиональной занятостью и ответственностью перед студентами. Кроме того, я продолжал чувствовать себя в некоторой изоляции в школе, поскольку расходился во мнениях со многими преподавателями факультета. Пора было что-то менять. В Гарварде отставка с должности именного профессора – необычное событие. Помню, как президент Гарварда Дерек Бок, который к тому времени стал моим другом, позвонил, чтобы поинтересоваться, не является ли моя отставка протестом. Я ответил ему, вполне искренне, что нет. Просто пора перевернуть страницу.

Но, честно говоря, я был разочарован. Несмотря на то что я ценил студентов и радовался, наблюдая за их успехами в мире архитектуры, я не был доволен школой в целом. Мои убеждения не совпадали с интересами большинства преподавателей факультета. Постмодернизм в конечном итоге стал перевернутой страницей календаря, отчасти из-за того, что его произведения были искусственными и гротескными, как в комиксах. Однако этика вседозволенности осталась. За постмодернизмом последовал целый ряд других «измов». В наши дни, приходя в профессию, молодой архитектор испытывает замешательство из-за обилия формального выбора и мотиваций. Если бы я попытался поставить себя на место целеустремленного современного архитектора, мне пришлось бы противостоять сбивающему с толку целому вихрю влияний и моделей: пышные и скульптурные – Фрэнк Гери и Заха Хадид; хай-тек и элегантно изготовленные – Ренцо Пиано и Норман Фостер; минималистские – Дэвид Чипперфилд; экологически чувствительные – Уильям Макдонах и Кен Янг. Некоторые из перечисленных архитекторов – мои друзья. Большинством работ и их гениальностью я восхищаюсь. Но представьте, что для молодого архитектора все это, должно быть, выглядит совершенно разным. Очень трудно попытаться найти удовлетворительный ответ на вопросы о том, чем он должен заниматься и как разработать систему ценностей.

На участке с Ури Хершером (слева) и ныне покойным Джеком Скирболлом (в центре) – теми, кто стоял за созданием Культурного центра Скирболла в Лос-Анджелесе, 1985 г.

Между тем открывались новые перспективы. Первый же проект учреждения, который я разработал в Соединенных Штатах – Культурный центр Скирболла в Лос-Анджелесе, – положил начало взаимоотношениям, продолжавшимся на протяжении десятков лет. Его истоки относятся к более раннему проекту. В конце 1970-х я проектировал кампус Колледжа Еврейского союза в Иерусалиме – учебного заведения, связанного с реформистским иудаизмом, – и в процессе у нас установились тесные связи с этим учреждением. Председатель совета, Ричард Шойер, был одним из тех клиентов, о которых можно только мечтать, – филантроп из Нью-Йорка с широким кругом интересов, от яхт до библейской археологии. Одним из людей, с которыми я познакомился благодаря этим связям, был Ури Хершер, декан отделения Колледжа Еврейского союза в Лос-Анджелесе. В кампусе Хершер курировал небольшой музей иудаики – Музей Скирболла, который имел давнюю историю и которому дал новую жизнь (и новое название) киномагнат Джек Скирболл, продюсер фильма Альфреда Хичкока «Тень сомнения» и многих других. У Джека была более грандиозная цель: он рассматривал музей как ядро учреждения, способного превратиться в культурный центр с широким охватом. Хершер, раввин реформистского направления иудаизма и ученый, взялся за превращение замыслов, касающихся музея Скирболла, в реальность. У нас – Ури и меня – было много общего. Мы были почти ровесниками, оба родились в краях, которые впоследствии станут Государством Израиль, оба эмигрировали с нашими семьями в Северную Америку. Мы разделяли общие базовые ценности.

Путь к сотрудничеству был трудным. Совет сначала настаивал на приглашении архитектора из Калифорнии, и я охотно предложил кандидатуру моего близкого друга Дэвида Райнхарта. Дэвид объединил усилия еще с одним учеником Луиса Кана, Джеком Макаллистером, который был руководителем знакового проекта Кана – Института биологических исследований имени Дж. Солка. Я остался на вторых ролях в качестве консультанта. На бумаге все выглядело хорошо. Но добрая душа Дэвид и нахальный голливудский магнат Джек Скирболл не поладили. Когда напряженность возросла, Ури обратился ко мне. По очевидным причинам я не хотел вмешиваться, но в конце концов был вынужден взяться за это трудное дело. Я откровенно поговорил с Дэвидом о сложившейся ситуации. Дэвид, человек великодушный и благородный, убеждал меня взяться за проект. Но он был глубоко разочарован и расстроен – так же как и я.

Участок уже был выделен – полоса площадью 6,07 га, примыкающая к бульвару Сепульведа и федеральной трассе 405, немного к северу от места, где будет построен новый Центр Гетти. Но если Центр Гетти находится на вершине горы, то участок Центра Скирболла расположен в малоплодородной низине. На самом деле это была свалка мусора.

Я изучил место, которое дугой охватывает основание горы на месте пересечения гор Санта-Моника и трассы 405. Небольшие ущелья уходят в горы. Было крайне важно учесть все возможные риски и типичные для Калифорнии угрозы: пожары, землетрясения, оползни. Трясина нормативных документов Калифорнии тоже вызывает трепет. Учитывая все это, мы начали размышлять над тем, как кампус – включая музей, конференц-центр, открытый амфитеатр, аудитории, классы, актовые залы, внутренние дворы и сады – мог бы не только зависеть от окружения, но и стать более оживленным и энергичным за счет него.

Учитывая сложность участка, я стал мысленно обобщать существующие примеры, такие как комплекс Виллы Адриана, расположенной в холмах недалеко от Рима, с ее рядами павильонов, аккуратно вписанных в пейзаж. Я побывал на Вилле Адриана во время длительного европейского путешествия после отъезда моей семьи из Израиля и никогда не забывал о своих впечатлениях. Я также подумал о древнем святилище в Дельфах на горе Парнас в Греции, которое служит примером подхода древних греков к планированию и скрытого диалога между особенностями рельефа и архитектурой. Вилла Адриана была исключением – римляне обычно предпочитали, чтобы все имело ось симметрии. Если на пути встречалась гора, то ее либо обходили, либо ровняли с землей. Греки поступали по-другому. Если рельеф был помехой, то здание к нему приспосабливали. Если для места был характерен какой-то другой «недостаток», то архитектура соответствовала ему. Строительные площадки Древней Греции зачастую не имеют строгого плана, хотя форма каждого здания остается строго классической. Именно такого взаимодействия я стремился добиться и здесь, хотя своей формой здания обязаны не столько древним грекам, сколько развивавшейся под влиянием модернизма местной калифорнийской архитектуре Рихарда Нёйтра и Рудольфа Шиндлера. Я также пришел к выводу, что, с учетом образа жизни и климата Лос-Анджелеса, каждое запланированное внутреннее пространство в Центре Скирболла должно дополняться соответствующим пространством снаружи.

Набросок из альбома, 2013 г.: Центр Скирболла у подножия гор Санта-Моника

Многие из таких наружных пространств, занимающих примерно 50 % площади Центра Скирболла, – это сады, в том числе сады скульптур, но внешняя территория также состоит из внутренних раздельных дворов, которые частично огорожены зданиями и частично открыты со стороны гор, непосредственно сливаясь с природой. В некоторых есть вода. Некоторые открытые пространства вымощены, но находятся в тени жакаранд. Есть наружные пространства для концертов, для свадеб, для более закрытых собраний. Некоторые элементы имеют не вполне очевидное двойное назначение: например, открытый амфитеатр также служит преградой для оползней.

Простая цветовая гамма комплекса связана с цветом Колледжа Еврейского союза в Иерусалиме. Галереи, аудитории и зрелищные помещения построены из бетона, каждое здание окружено аркадой, содержащей дорожки и галереи, которые служат опорой для шпалер на верхнем этаже. Каждая группа колонн аркады увенчана большим декоративным кашпо с глициниями и плетистыми розами, которые вытягиваются в горизонтальном направлении, оплетая решетку. В комплексе Скирболла я стремился добиться плавного соединения ландшафта и архитектуры, и мне удалось приблизиться к успеху намного больше, чем прежде. Крыши – сводчатые со встроенными зенитными фонарями, освещающими пространства внизу. Поскольку посетители почти всегда видели здание на фоне темных гор Санта-Моника, возвышающихся позади, мы решили покрыть своды нержавеющей сталью, которая отражает небо и создает контраст с темным фоном. Ниши в бетонных стенах инкрустированы розовыми гранитными панелями, создающими теплое нежное сияние.

Архитектура, обусловленная формой рельефа: остатки Виллы Адриана в Тиволи, Италия

Я также сотрудничал с матерью Михаль, Верой Роннен – художником-эмальером, которая работает в архитектурных масштабах и создала фрески в Колледже Еврейского союза в Иерусалиме. Ури Хершер пригласил Веру сделать то же самое в Центре Скирболла. Это приобрело размах семейного дела. Наша с Михаль дочь Кармелла, которая изучала искусство в Купер-Юнион и Бард-колледже и сама стала искусным художником, объединила силы с Верой. Обе они проводили много времени на острове Уайт, где местная фабрика располагает достаточно большими печами. Таким образом, глубокие познания Веры об эмали через поколение передались Кармелле.

Я часто размышляю, всякий раз с изумлением, о передаче талантов и шкалы ценностей в семьях и от одного поколения к другому, а также о том, какими путями это происходит. Я вырос в Израиле в среде, ориентированной на коллектив, и теперь с удовольствием наблюдаю, как наша дочь Ясмин стала увлеченным – кто-то даже может сказать радикальным – общественным организатором и социальным работником. Она директор программ в некоммерческой организации, которая, помимо другой деятельности, создает визуализации, разъясняющие сложную политику. Как я уже отмечал, мой сын Орен – драматург, который получил образование как архитектор. Моя дочь Тааль – архитектор. Тааль и ее муж Рикардо Рабинес вместе работают на Западном побережье с 1993 года и управляют собственной очень успешной компанией Safdie Rabines. Нам с Тааль и Рикардо посчастливилось работать вместе над одним крупным проектом – Колледжем имени Элеоноры Рузвельт в Калифорнийском университете в Сан-Диего.

Культурный центр Скирболла в наши дни: между горами и скоростным шоссе

Многие посетители Культурного центра Скирболла отзывались о нем как об оазисе. Центр строился в четыре этапа на протяжении 25 лет. История еврейского народа и филантропии создавала фон для этого проекта и вдохнула в него жизнь, и продолжает это делать, но Центр стал любимым местом для всех жителей Лос-Анджелеса. По выходным школьные автобусы привозят детей со всего города, и это оплачивает культурный центр.

Дружба, завязавшаяся между мной и Ури, а также отношения между мной и советом Колледжа, построенные на взаимном уважении, превратили работу над Центром Скирболла в удовольствие. Мы даже не подписывали официальный контракт – в нем не было необходимости. Я с восхищением наблюдал, как Ури превращал Центр Скирболла в учреждение, которое стало занимать важное место в общественной жизни региона.

Центр Скирболла также ознаменовал начало новой главы в развитии моего архитектурного стиля, связанной с обращением к местной архитектуре Иерусалима и Калифорнии. Мой альбом, в котором я делал наброски к Центру Скирболла и который может служить надежным тестом Роршаха, относительно тонкий – в этом случае не было бессонных ночей и многочисленных отвергнутых рисунков. Наоборот, с самого начала я ощущал уверенность в себе и чувство, что все хорошо знакомо.

Центр Скирболла был первым крупным ведомственным заказом, который мы получили в США. Мы начали получать и другие, в основном в результате участия в конкурсах по приглашению, и одним из таких проектов стал Музей Пибоди-Эссекс в Сейлеме, штат Массачусетс.

Сейлем был одним из важнейших морских портов колониальной Америки, и в 1799 году группа капитанов кораблей, которые избороздили все моря, решила в интересах общества создать первый в стране музей для демонстрации «природных и искусственных диковин», которые они приобрели. Первый павильон Ост-Индского морского общества, элегантное классическое здание, по-прежнему существует как часть современного музейного комплекса. В последующие столетия было возведено несколько пристроек, когда морское общество превратилось в Музей Пибоди с важными экспонатами – от образцов азиатского, африканского и американского искусства до мебели колониального периода и от фотографий до носовых украшений кораблей. В 1992 году, после слияния Музея Пибоди и Института Эссекса, руководство объединенного Музея Пибоди-Эссекс решило построить новое главное крыло и провести полную реорганизацию материальной основы музея. Был организован международный конкурс, и для участия в нем пригласили четыре компании, в том числе нашу.

Первостепенное значение имел тот факт, что новый проект привел к ясной и понятной организации всего пространства, каким-то образом упорядочивая бессистемный набор существующих исторических зданий. Масштабы окружающего города представляли собой контекстуальную проблему: как добавить здание площадью 9290 м² (это было условие музея), чтобы не уничтожить изящество и утонченность домов XVIII и XIX веков, из которых состояла основная часть района, – не нарушить планировочную структуру города, столь же примечательную и захватывающую, как и участок прекрасного ландшафта. Мы решили разбить массу нового здания на последовательность из пяти параллельных павильонов со скатными крышами и кирпичными фасадами, которые сочетаются с окружающей местной архитектурой. Световые фонари на вершине каждой крыши и в шахтах между павильонами пропускали дневной свет в нижние выставочные залы. Мы спланировали всю конструкцию вокруг новой улицы внутри музея с двумя новыми входами, северным и южным. С одной стороны улицы располагались павильоны, а с другой стороны она выходила к стеклянному внутреннему двору-атриуму, который объединил существующие музейные здания. Для того чтобы новый комплекс отличался уникальностью и яркой индивидуальностью, мы охватили улицу и атриум изогнутыми конструкциями из стекла и стали, создав волнообразный силуэт на фоне горизонта. Под изогнутыми стеклянными крышами похожие на паруса тенты помогали регулировать поступающий свет, вызывая воспоминания о больших парусных кораблях, ставших неотъемлемой частью истории музея.

Надгробные памятники колониальной эпохи в Сейлеме, штат Массачусетс, послужили источником вдохновения для создания силуэтов павильонов в Музее Пибоди-Эссекс

Когда мы собрали модель для последней презентации, у меня вызвала тревогу монотонность, с которой торцевые стены пяти павильонов были обращены к улице – идентичные силуэты бок о бок. Я попробовал обыграть идею с облицовкой разными материалами – медью, цинком, кирпичом, деревом, – наподобие шкатулок с сокровищами, доставленных с кораблей, но это выглядело слишком причудливо, слишком декоративно. Тогда я вспомнил о великолепном разнообразии надгробных памятников XVII и XVIII веков на кладбище на Чартер-стрит, которое примыкает к музею вместе с мемориалом, посвященным Сейлемским судебным процессам над ведьмами. Некоторые из памятников представляли собой простую арку, другие – двояковогнутую кривую, третьи были угловатыми и заостренными, со множеством промежуточных вариантов. Использование очертаний надгробных памятников при выборе формы торцевых стен галерей создавало своего рода музыкальный силуэт на фоне неба, гармоничный ансамбль, более богатый, чем отрывистое повторение одной формы крыши.

Я пришел в восторг, когда узнал, что выбрали наш проект, и решение было подтверждено на встрече с Недом Джонсоном, основателем и председателем совета директоров Fidelity Investments – главным финансовым гарантом проекта Пибоди-Эссекс. Мы были на пути к реализации первого крупного ведомственного проекта на территории нашего родного Массачусетса. Но не все шло гладко.

В процессе разработки проекта выяснилось, что, поскольку здание необходимо разместить в пределах одного квартала улицы Сейлема, придется снести слишком много старых музейных зданий. Возник вопрос о выгодах и издержках. Но был выход: присоединить часть прилегающего квартала и сделать улицу между ними внутренней частью музея. Мы предложили заменить улицу пешеходной дорогой, проходящей по территории музея. Сейлем не позволил: это было неприемлемо. Расстроенные Джонсон и правление решили перенести весь музей в Бостон; один из предложенных участков находился на заброшенном мосту через канал Форт-Пойнт. Моей команде пришлось начать работать над новым проектом с нуля. Открывались удивительные возможности. Но в результате они так и не были реализованы; город Сейлем мудро решил уступить.

Последний сюрприз преподнес сам Нед Джонсон. Он был коллекционером китайского искусства и, вернувшись из одной из своих поездок в Китай, объявил, что купил в Хуэйчжоу целое двухэтажное здание XVIII века и в разобранном виде отправил его в Сейлем. Дом со всей меблировкой и внутренним двориком теперь надо было включить в проект. В конце концов мы нашли способ гарантировать, что дом сохранит свою идентичность и не нарушит общий замысел, но при этом будет полностью интегрирован в комплекс. Китайский дом – одна из самых притягательных достопримечательностей Музея Пибоди-Эссекс.

«Место исследования», частный некоммерческий научный музей в Уичито, штат Канзас, был проектом, для реализации которого нас выбрали в результате собеседования, а не конкурса, и который, с персональной точки зрения, стал преобразующим. Здесь энергия места была связана с водой. Научный музей планировалось строить на берегу реки Малый Арканзас, так, чтобы он возвышался над центром Уичито. После отсеивания окончательный список включал несколько претендентов, в том числе Фрэнка Гери, Нормана Фостера, Хью Харди и меня. Иными словами, конкуренция была очень жесткой.

Когда я приехал на собеседование с отборочным комитетом, который включал представителя Boeing Company, главного спонсора, мне удалось впервые побывать на месте. Оказалось, что было бы неправильно говорить, будто участок расположен на берегах Малого Арканзаса, поскольку между участком и рекой находилось четырехполосное шоссе, обсаженное деревьями. Поскольку шоссе было широким, а река – узкой, то, находясь на предполагаемой площадке для строительства, я не мог увидеть воду. Но когда я пересек шоссе, присутствие воды почувствовалось по-настоящему. На излучине реки образовались стремнины, и казалось, будто поток движется прямо на меня. Я решил, что место, где я стоял – с видом на стремнины выше по течению, – «волшебное».

Через час я пришел на собеседование, описал свои впечатления и стал настаивать, что именно там волшебное место. Но от «волшебного места» выбранный участок отделяло шоссе. Надо было убедить город перенести шоссе так, чтобы строительство непосредственно на реке стало возможным.

Члены комитета были ошеломлены, но заинтригованы. Мне неизвестно, знали ли они точно, что им удастся добиться изменения трассы. Они лишь сказали, когда меня выбрали для работы, что предпримут серьезные усилия. Следующие полгода я разрабатывал схемы, показывающие, что будет, если мы сможем изменить направление шоссе, и каковы альтернативы в случае, если это не получится.

Мэр провел ряд публичных слушаний. Неудивительно, что у жителей Уичито оказались разные мнения. Вскоре было организовано движение «Друзья бульвара Маклина». Для некоторых людей, ежедневно добирающихся на работу на автомобиле, эта короткая встреча с рекой была самым светлым моментом за весь день. Бегуны и велосипедисты, со своей стороны, считали, что было бы замечательно предоставить народу прямой доступ к берегу. В конце концов город решил изменить направление шоссе.

Разработка проекта продолжилась, и я стал искать способы усилить ощущение присутствия реки. К примеру, можно создать остров, разделив русло и предоставив реке возможность течь по обе стороны. Выставочные залы планировалось построить на этом острове, а вход, вестибюль, театр и рестораны – на берегу. Две части будут соединены мостами. Гости корпуса на острове увидят, как река омывает здание, создавая впечатление, будто оно движется. Я опять вспомнил о замке Шенонсо и о своем проекте Канадского музея цивилизации на реке Оттаве.

Научный музей «Место исследования» в Уичито, штат Канзас. Строительство завершено в 2000 г.

Когда я представил эту идею комитету, сначала послышались тихие смешки, а потом кто-то взял слово и иронично поведал нам, что земля, которую мы собрались превратить в остров, на самом деле и была островом – островом Акерман, – а русло, которое мы предложили выкопать, было засыпано как часть рабочей программы во времена Великой депрессии. Разделение русла для того, чтобы заставить реку течь вокруг островного здания, поднимало сложные вопросы, связанные с гидравликой, заиливанием и гидроизоляцией. С другой стороны, действующее пространство в «Месте исследования» по проекту должно было находиться на фундаментах, поднимающихся над уровнем воды, как замок Шенонсо, поэтому вопрос о прямом затоплении не вызывал беспокойства. Нам нужно было обеспечить защиту от просачивания влаги наверх, а это задача решаемая.

Великие равнины обладают одной особенностью – ровные прерии, невероятно высокий небесный свод, – которая порождает одержимость силуэтами зданий. Несколько недель я представлял остров в виде баржи на реке, заполненной павильонами, каждый из которых имеет уникальную форму. Но это выглядело слишком произвольно. Кроме всего прочего, это был научный музей. Я заинтересовался, могут ли математические методы помочь создать линию крыш зданий. Таким примером служит астрономическая обсерватория в индийском Джайпуре, построенная в 1734 году Саваем Джай Сингхом II, которой давно восхищаются архитекторы. Богатые геометрические формы, порожденные инструментальными математическими вычислениями, привлекают внимание и вдохновляют.

Что, если сначала мы разработаем поэтажный план, соединив все необходимые пространства, а затем наложим геометрию крыши? После многих недель проб и ошибок мы наконец увидели скрытые возможности геометрии тороида – геометрии поверхности пончика или бублика.

Инструменты XVIII столетия в обсерватории в Джайпуре, Индия, принимают геометрические формы

Линия крыши в «Месте исследования» была сгенерирована математически: представьте себе тороид, вдавленный в план здания

Задача была сложной. Если сегодня посмотреть на остров сверху, то видно, что стены музея имеют разные конфигурации – иногда они изгибаются наружу по дуге, иногда выдаются треугольниками. А теперь представьте, что форма крыши определена дугой гигантского тороида. Представьте, что здание, с его сложными очертаниями, сделано из мягкой глины, а затем образец такого тороида большего масштаба вдавили в поверхность крыши. Центр окажется вдавленным, а верхние края стен будут подниматься по выпуклой поверхности гигантского пончика, формируя сложный силуэт. А поскольку все линии, охватывающие тороид, всегда будут иметь одинаковый радиус, в результате получится совершенно рациональная конструкция с балками одинаковой кривизны, покрывающими здание.

Перейдя от островной части музея к береговой, мы применили обратный процесс. Представьте, что центр тороида находится глубоко в земле. Тогда форма крыши будет определяться выпуклой кривой внутренней поверхности тороида. Вместо похожей на чашу крыши, обращенной к небу, – как в корпусе на острове – здание на берегу имеет куполообразную крышу. Таким образом, здания на острове и на берегу, вогнутое и выпуклое, стали формами инь и янь.

Когда я думаю о проекте в Уичито и других, которые в значительной степени основаны на математических соотношениях, мне на память приходят слова британского математика Годфри Харолда Харди: «Создаваемые математиком образы, подобно образам художника или поэта, должны обладать красотой; подобно краскам или словам, идеи должны сочетаться гармонически. Красота служит первым критерием: в мире нет места безобразной математике»[8].

Удивительно то, что мы не «проектировали» эти невероятно богатые формы. Мы почерпнули их из столкновения двух геометрических форм. Это был выигрыш не только с точки зрения эстетики, но и с точки зрения эффективности. Поскольку каждая балка, которая формировала крышу, имела идентичную кривизну, производство балок и соединений можно было стандартизировать. Иными словами, когда геометрия здания стала богаче и сложнее, строить стало проще и дешевле.

Опыт проекта в Уичито можно описать одной фразой – «от природы подходит для строительства». Сложность не обязательно делает строительство труднее. «Место исследования» оказалось одним из самых недорогих зданий, которые мы когда-либо создавали. Стоимость строительства 10 м² в то время составила около $140 – примерно вполовину меньше стоимости 10 м² площади сравнимых музеев.

Когда строительство «Места исследования» подходило к концу, начался этап планирования другого проекта – крупного здания для представлений в Канзас-Сити. Ходит много историй о том, что знаменитые идеи рождались из быстрых набросков на салфетках, как, например, придуманная Милтоном Глейзером рекламная кампания «Я люблю Нью-Йорк». Первый черновой рисунок Центра исполнительских искусств Кауфман я действительно сначала представил на салфетке – в 2000 году за ужином с Джулией Кауфман, которая сыграла главную роль в проекте не только как его покровитель, но и за счет своей исключительной силы воли. Идея заключалась в том, чтобы построить два роскошных, похожих на раковины моллюсков здания, одно – для оркестровой музыки, а второе – для оперных и балетных постановок. Если в Уичито перед нами стояла задача задействовать реку, то в Канзас-Сити было необходимо задействовать акустику.

Для проверки и усовершенствования акустики Центра Кауфман требовалась точная масштабная модель концертного зала

Я был полон решимости создать концертный зал, который выходит за рамки традиционной конфигурации коробки для обуви, такой же прекрасный, какими могут быть многие подобные места. На меня, как и на многих архитекторов моего поколения, произвел сильное впечатление Большой зал Берлинской филармонии по проекту Ганса Шаруна. Здесь был достигнут выдающийся обзор, поскольку места для публики обступали сцену со всех сторон, что отличало этот концертный зал от большинства других. Фрэнк Гери воплотил идею Шаруна в своем концертном зале имени Уолта Диснея в Лос-Анджелесе, который открылся в 2003 году. Но знаменитый акустик Рассел Джонсон, нанятый Джулией Кауфман, настаивал на конфигурации коробки для обуви для оркестровой музыки, что фактически исключало любые иные честолюбивые замыслы.

Помню, как однажды в разговоре с Фрэнком Гери посетовал, насколько трудно работать с Джонсоном. «Моше, ты сошел с ума, – ответил Фрэнк. – Тебе надо работать с Ясу Тойотой. Он удивительный. Я бы не сделал зал Диснея без него». Как оказалось, Гери был прав. В конце концов Джулия согласилась поменять акустиков, и вскоре я вместе с Ясу путешествовал по всей Японии, посещая репетиции и публичные исполнения в концертных залах, ряд которых он проектировал. Под руководством Ясу я научился слушать и распознавать звуки по-новому.

Центр исполнительских искусств Кауфман в Канзас-Сити, штат Миссури; завершен в 2011 г.

Работа с Ясу Тойотой представляла собой танго. Первый шаг – желания архитектора. Второй шаг – потребности акустика. Вперед-назад. В примере с концертным залом успех означает среду, в которой высокое качество звука обеспечивается везде, а не только в некоторых избранных местах. И звук должен быть великолепным при исполнении и нежной сонаты, и струнного квартета, и симфонии, и хора, состоящего из ста музыкантов, и, время от времени, на рок-концерте. Поле зрения тоже должно быть идеальным для каждого места в зале. Когда говорят об акустике зала, то речь идет о передаче, усилении и смешении звуков. Форма помещения, текстура и характер каждого элемента играют свою роль: обивка кресел, покрытие пола, характер твердых поверхностей, число зрителей в зале. Сегодня компьютерное моделирование – такое, какое выполнила Arup SoundLab, позволяет воспроизвести условия концертного зала (и других помещений), существующего или предполагаемого, – это великое достижение в области, которая представляет собой не только науку, но и в равной степени искусство.

Пожалуй, самым важным достижением стало то, что благодаря участию Ясу в проекте Центра Кауфмана удалось сделать гораздо более резким уклон первых рядов партера – тех, что находятся перед сценой сразу за дирижером. Общепринятый подход диктовал делать эту зону в концертных залах с конфигурацией коробки для обуви более плоской, что значительно ухудшает восприятие. Это особенно остро осознаешь в Симфоническом зале Бостона, например, где аудитория сидит очень низко по отношению к сцене. Но за счет увеличения уклона первых рядов партера и поднятия откосных крыльев стен было создано настоящее ощущение близости. Зрители ощущают свою близость к сцене, где находится оркестр, и не только к дирижеру и группе струнных инструментов на краю сцены, а ко всему оркестру, который теперь виден целиком, включая духовые, в том числе фаготы и гобои, и ударные.

Когда в 2001 году мне позвонили с приглашением принять участие в конкурсе проектов штаб-квартиры Института мира США (USIP), я сразу же заинтересовался. Должен признаться, что до того звонка я никогда не слышал об институте. Вскоре выяснилось, что ничего не знаю не только я, но и большинство моих коллег и друзей. У кого бы я ни спрашивал, ответ был одинаков. Только посетив штаб-квартиру института, которая в то время находилась на 12-м этаже безымянного офисного здания на 17-й улице в Вашингтоне, округ Колумбия, я начал понимать, насколько широкую деятельность осуществляет институт, включая миссии во многих зонах конфликтов по всему миру.

Наброски из альбома за 2002 г., имеющие отношение к Институту мира США. Внизу – Мемориал Джефферсона

Анонимное существование в деловом районе в центре города рядом с юридическими компаниями и компаниями-лоббистами, возможно, было одной из причин, по которой об институте мало что знали. Но по счастливой случайности морской флот США согласился пожертвовать институту участок, на котором была автостоянка. Это место имело стратегическое значение – некоторые называли его «последним участком на территории Национального Молла». Территория прилегала к Госдепартаменту, расположенному непосредственно на Конститьюшен-авеню, выходила на Мемориал Линкольна и находилась близко к Мемориалу ветеранов войны во Вьетнаме.

Я понимал, что новая штаб-квартира должна быть близка по духу остальным зданиям на территории Молла: иметь собственную жизнь и ясно символизировать особое предназначение, в данном случае – стремление к миру. Каждый проект имеет свой ритм создания и особый набор проблем. Конкурс на разработку штаб-квартиры Института мира США проводился по приглашению. В окончательный список претендентов вошли пять компаний из более крупной группы участников.

По сути, здание института мира предназначалось для двух видов деятельности: во-первых, для исследовательского, или аналитического, центра, включающего вспомогательные помещения – библиотеки, аудитории и залы для совещаний, где исследователи и их коллеги со всего мира будут заниматься изучением вопросов, связанных с миротворческой деятельностью и разрешением конфликтов; и, во-вторых, для программ по информированию общественности. Здесь планируется похожее на музей интерактивное пространство площадью 1858 м², где будет представлена информация о великих миротворцах в мировой истории, а также о деятельности института.

Институт мира США на территории Национального Молла в Вашингтоне, округ Колумбия, который открылся в 2011 г.

С этим помещением необходимо было связать большое публичное пространство для проведения лекций, обедов, праздников и других мероприятий. Участок соединен с Центром исполнительских искусств имени Дж. Ф. Кеннеди и Национальным Моллом на юге и 32-й улицей на востоке, на западе виден комплекс Уотергейт.

Как обычно, мы сделали модель территории.

Как видно на моих первых набросках, мы быстро разработали схему, в которой внутри здания было два атриума. Атриум большего размера выходил на Мемориал Линкольна и на Молл. Второй, более тесный и уединенный, был обращен к излучине реки Потомак – в том месте, где она делает поворот по направлению к Кеннеди-центру. Малый атриум должны были окружать четыре этажа офисов и залов для совещаний, а также библиотека. На первом этаже этого атриума сотрудники института могли встретиться в неформальной обстановке, пообедать и отдохнуть. Больший публичный атриум спускается ступенями и выходит на большой зал, который переходит во внешнюю террасу с видом на Молл. При таком расположении двойного атриума почти каждое рабочее пространство внутри здания имело дневное освещение и вид на город. Два атриума раскрывали все, что происходило снаружи, для всех внутренних помещений. И наоборот, те, кто проходил или проезжал мимо, могли полюбоваться видом здания. Жизнь внутри его становилась видимой.

Однако новая штаб-квартира была связана не только с эффективным удовлетворением потребностей института. Благодаря своему местоположению здание становилось символом мира – единственным на территории Молла, где находится много памятников, посвященных войне. Кроме того, было необходимо учитывать архитектурное окружение, прежде всего грандиозный классический Мемориал Линкольна, а затем, начиная с Национальной галереи, ряд ведомственных зданий вдоль Конститьюшен-авеню – парад облицованных известняком вариаций на тему классического стиля. Серая груда здания Госдепартамента времен Великой депрессии занимала целых два квартала к северу.

Я решил, что снаружи здание должно напоминать учреждения классического стиля вдоль Молла. Оно будет построено из сборного железобетона цвета известняка, и благодаря этому, а также упорядоченным окнам различного масштаба будет перекликаться со зданиями с каменной кладкой, столь привычными для Вашингтона. Геометрия внутреннего пространства, напротив, была какой угодно, только не классической. Два атриума ограничивались изогнутыми стенами и большими окнами выходящих на них офисов. По мере разработки проекта Ричард Соломон, президент института, стал активным участником процесса. Он разбирался в тонкостях создания эффективного и интерактивного рабочего пространства, но при этом настаивал на том, чтобы здание занимало важное место в столице страны.

Я часто описываю процесс разработки архитектурного проекта так, будто в нем есть различимые отдельные стадии, на каждой из которых в специально отведенное время упорядоченно решаются все вопросы. Но процесс проходит вовсе не так. В нем все взаимосвязано. В данном случае место и его рельеф ставили перед нами сложную задачу: здание института мира должно было соответствовать другим монументальным сооружениям, особенно Мемориалу Линкольна и находящемуся в отдалении, но хорошо видимому Мемориалу Джефферсона. Вопросы о том, как здание института впишется в очертания Национального Молла на фоне неба и что сделает его запоминающимся, беспокоили меня с самого первого дня. Мы хотели, чтобы общий вид здания заключал в себе безошибочное послание – это Институт мира США.

Мемориал Джефферсона – мерцающий белый купол, установленный на круглую колоннаду ионического ордера, – всегда нравился мне своей простотой и чистотой. Я знал, что крыша институтского атриума должна быть прозрачной или полупрозрачной, чтобы через нее поступал дневной свет в рабочие пространства. Мемориал Джефферсона подтолкнул меня к поиску прозрачного покрытия иного рода – такого, что позволяет днем добиться нежного постоянного сияния дневного света, а ночью создает куполообразные белые поверхности, светящиеся изнутри. Наилучшей аналогией, о которой я вспомнил, была яичная скорлупа, просвечивающаяся с обеих сторон. Мы начали работать вместе с представителями промышленности и в конце концов вместе с выбранной немецкой компанией Seele разработали оболочечное покрытие толщиной 20 см, состоящее из бесцветного стекла с фриттованной керамической поверхностью и внутренней пленкой, которая будет видоизменять и рассеивать свет.

Геометрия крыши была обусловлена формами атриумов, которые привели к ряду сферических и тороидальных взаимопроникающих поверхностей. В определенных ракурсах верхние контуры здания напоминают птицу в полете – белую голубку с распростертыми крыльями. С других точек обзора верхняя часть здания выглядит безмятежной – белизна, легкость бытия и ощущение движения.

Процесс, в результате которого приходишь к пониманию уникальности и специфичности каждого проекта – его замысла, места и клиента, – доставляет большую радость. Проект Центра Скир-болла связан с горами Санта-Моника и приспособлением к особенностям рельефа. В проекте «Место исследования» речь идет об укрощении реки и бурной энергии воды на равнине. Первый из перечисленных проектов отвечает запросам клиентов, принадлежащих к архетипу либерального искушенного жителя Лос-Анджелеса. Второй подходит клиентам не менее искушенным, но в другой сфере, тем, кому свойственны открытость и прагматизм жителей Среднего Запада и Великих равнин. Архитектору необходимы чувствительные антенны, чтобы улавливать разницу.

В последующее десятилетие после открытия музея «Хрустальные мосты» я поддерживал тесный контакт с музеем. Он стал центром общественной жизни вокруг Бентонвилля. Число посетителей с момента открытия выросло с 300 000 в год до 700 000.

Во время посещения «Хрустальных мостов» в 2018-м, когда в Большом зале давал концерт Йо-Йо Ма со своим ансамблем Silkroad Ensemble, я обошел всю территорию вместе с Элис. Она была взволнована тем, насколько хорошо общество приняло проект, и попросила меня создать генплан, рассчитанный на 25 лет. Мы предложили создать новые галереи и вспомогательные объекты для хранителей. Мы рассмотрели способы увеличить пропускную способность за счет расширения вестибюлей и автостоянок и улучшения доступа, а также изучили потенциал остальной части участка «Хрустальных мостов». Мы не ограничились только генеральным планированием, а разработали проекты зданий целиком и представили проект с моделью всего участка, продемонстрировав как существующие, так и предполагаемые здания. Элис и совет рассмотрели нашу заявку и восприняли ее с большим энтузиазмом, поэтому было принято решение быстро двигаться вперед. Как сказала Элис, зачем ждать 25 лет? Новое крыло музея уже воплощается в виде моста с выставочными залами с рядами больших окон, где будут демонстрироваться стекло, металлы, керамика и другие объекты, менее чувствительные к свету, в условиях, максимально приближенных к тем, которые создавались бы на улице.

«Хрустальные мосты» с момента своего открытия привлекали особое внимание не только к американскому искусству, но и к архитектуре. Несколько лет назад Элис купила дом Бахман – Уилсона в Нью-Джерси, построенного по проекту Фрэнка Ллойда Райта. Это был один из его так называемых юсонианских домов – одноэтажных, спроектированных для семей со средним достатком. Дом разобрали и вновь собрали на территории музея. Элис также приобрела и выставила геодезический купол Бакминстера Фуллера. Учитывая растущую потребность в размещении приезжающих художников и других посетителей, мы включили в генплан жилой кластер примерно из 200 жилых модулей. Предполагалось, что это будет образцовое сообщество, построенное с использованием передовых технологий обработки древесины (из сборных, модульных конструкций) – Timber Habitat для Арканзаса с садами и террасами для всех модулей. Местных подрядчиков пригласили подавать заявки. В контексте Timber Habitat мы также думаем о том, чтобы воспроизвести одну из квартир монреальского Habitat’67 в качестве экспоната, который можно будет увидеть вместе с юсонианским домом Райта, – это станет демонстрацией важных аспектов развития жилищного строительства в прошлом веке.

В 2020 году мне позвонила Элис и сказала, что она решила построить для себя дом на озере Бивер-Лейк. Я не путешествовал с начала пандемии, но знал, что невозможно спроектировать дом, не посмотрев место. Элис прислала видео участка с озером и горой, возвышающейся на юге, но этого было недостаточно: я не мог «почувствовать» окружение. Элис отправила за мной свой самолет, чтобы я не летел коммерческим рейсом.

На следующий день мы съездили через лес из желтых сосен к Бивер-Лейк и обошли участок. Закат был невероятно красив. До того как я сам увидел окружение, место на горе, которое присмотрела Элис, казалось мне многообещающим. Но я передумал: было бы волшебно поместить дом у подножия горы рядом с водой – так сказать, пригласить озеро в дом. Элис согласилась и даже решила назвать новый дом «Сближение» (Convergence). Дом на горе может быть впечатляющим, но дом на берегу будет уединенным. К моменту отъезда на следующий день я уже набросал вариант плана дома.

Энергия места…

Раффлз-Сити в Чунцине, Китайская Народная Республика

Marina Bay Sands, так называемый интегрированный курорт, – это комплекс на берегу реки, который стал национальной достопримечательностью Сингапура. Он служит фоновым изображением для ежедневных выпусков новостей и был показан в фильмах, например «Безумно богатые азиаты». В комплексе находятся отели, торговые центры, бассейны, казино, музеи, театры и конференц-центр. Три главные башни соединены на вершине парком в поднебесье.

На момент получения заказа в 2005 году Marina Bay Sands был самым сложным проектом, за который взялось наше бюро. Комплекс площадью 845 000 м² был спроектирован и построен за четыре года, на его строительстве временами было занято более 10 000 рабочих, трудившихся в три смены семь дней в неделю. Его собственник, недавно почивший Шелдон Адельсон, магнат, владелец казино и председатель правления корпорации-застройщика Las Vegas Sands, – без сомнения, самый трудный клиент, с которым мне приходилось работать. Это был человек, от которого я уж никак не ожидал, что он будет нуждаться в моих услугах, учитывая огромные различия между нами в плане темперамента и в принципах ведения дел. И тем не менее в результате мы совместно завершили одно из самых успешных во многих отношениях зданий XXI века, и теперь мы решили вновь объединить силы и расширить первоначальный проект.

Как это ни странно, история Marina Bay Sands началась в Яд Вашем в 2005 году. Мы с Михаль были в Иерусалиме на открытии Музея истории Холокоста. Был очень холодный вечер, церемония проводилась на открытом воздухе, и после всех речей я присоединился к длинной очереди к туалетам, где ожидали меценаты. Ко мне в инвалидном кресле подъехал Адельсон. Шелдон и его жена Мириам были главными спонсорами Музея истории Холокоста – в тот вечер они пожертвовали музею 50 миллионов долларов. Остановившись рядом, Адельсон поздравил меня с тем, как преобразился музей, и заговорил о том, что он надеется построить курорт на берегу в Сингапуре – правительство объявило конкурс заявок. Адельсон работал над курортом с архитектором из Лас-Вегаса, но сингапурцы сказали ему, что они не хотят видеть архитектуру Лас-Вегаса. Они хотели нечто совершенно другое – более современное и в духе Сингапура. Шелдон спросил, заинтересован ли я в этом проекте.

Это был странный разговор в очереди в мужскую уборную в Яд Вашем. Эмоциональное и историческое расстояние между Яд Вашем и азиатским игорным курортом вряд ли могло бы быть еще большим. Я выразил заинтересованность, но больше об этом не думал. Прошла пара недель. А потом мне позвонили из Лас-Вегаса и спросили, могу ли я выехать немедленно. У участников конкурса осталось четыре месяца до окончания годичного срока подачи заявок. Дата завершения конкурса неотвратимо приближалась. Адельсону был необходим проект для комплекса площадью 650 300 м² со всем презентационным материалом – фильмами, рисунками, моделями и многим другим – в течение четырех месяцев.

Я знал, что Адельсон очень консервативен и склонен к эклектике. Его главной декларацией в архитектуре до этого момента был «Венецианский Лас-Вегас», который снаружи воспроизводит колокольню собора Святого Марка, а изнутри – убранство ренессансного палаццо. На мой взгляд, подобная восприимчивость имела мало общего с духом дизайна и амбициями современного Сингапура.

Когда Адельсон впервые обратился ко мне, с его стороны это был скорее акт веры, чем оппортунизма, учитывая, что я никогда не проектировал казино или интегрированный курорт и не строил ничего равного по масштабам. Он понятия не имел, что я смогу сделать. Его предложение было основано на оценке того, что я сделал в Яд Вашем. Я со своей стороны видел возможность взяться за проект, значимый в архитектурном отношении. Меня интересовало не казино, а выпавший шанс создать квинтэссенцию комплекса смешанного использования, который предоставляет образцовое общественное пространство.

Восстановление общественных пространств в наши дни представляет собой одну из сложнейших проблем. Скажите слово «город», и у людей сразу же возникает образ тех мест, где мы собираемся вместе как группа, как общество. Если город похож на дом, то общественные пространства – его гостиные. Гостиные города – это агоры, форумы и базары; бульвары и галереи; городские площади и парки. Это городские пространства, которые возникали в каждой культуре. Общественное пространство всегда способствовало осуществлению полного спектра человеческой деятельности и часто прославляло ее. Оно включает места, связанные с управлением – дворцы, парламенты, суды, – и общественные территории вокруг них. К нему также относятся места, где ведется торговля – базары и рынки, порты и железнодорожные станции. И в лучшем случае общественные пространства включают места общественной жизни – небольшие площади, сады и другие формальные и неформальные места для встреч, где мы собираемся, общаемся и наслаждаемся жизнью за пределами наших домов и рабочих мест.

Общественное пространство всегда служит отражением общества, которое его создает. Общества, в которых много ритуалов – военных парадов, крупномасштабных общественных культов, – склонны создавать соответствующие публичные места: вспомните Красную площадь в Москве, Сокало (Пласа-де-ла-Кон-ститусьон) в Мехико или, для контраста, обычные городки Новой Англии, где общественная жизнь весьма ограниченна. Общественное пространство имеет разные масштабы и назначение – от огромной Пьяццы дель Дуомо в Милане, сосредоточенной на соборе; более уединенной Пьяццы делла Скала в том же городе (здесь доминантой выступает оперный театр), до двух площадей, связанных застекленной галереей Витторио Эммануэле II, тоже в Милане, сконцентрированных на торговле.

Города в XX и XXI веках столкнулись с невероятными разрушениями, которые подорвали или уничтожили то, что традиционно накапливалось в течение столетий. Автомобили не только заполонили улицы повсюду, но и заставили города расширяться подобно виноградным лозам, оставшимся без присмотра. Пересекающиеся скоростные шоссе успешно превратили районы в клетки. Лифты и системы вентиляции между тем позволяли зданиям увеличиваться в размерах в вертикальном и горизонтальном направлениях почти без ограничений, что создавало беспрецедентную плотность городской застройки, но при этом о последствиях не очень задумывались. Большие торговые улицы, где когда-то кареты и люди смешивались в общем пространстве, уступили дорогу машинам, автостоянкам и плохо продуманной инфраструктуре – иногда с философского благословения знаменитых личностей. «Улица изнуряет нас, – жаловался Ле Корбюзье в статье 1929 года. – Она совершенно отвратительна. Почему же тогда она все еще существует?»

Результатом всего этого стала постепенно растущая приватизация общественного пространства. Некоторым историческим городам удалось сохранить свое богатое наследие и свой публичный характер – например, Парижу, Амстердаму и даже Нью-Йорку. Воплощением приватизации стал торгово-развлекательный комплекс (молл) – пространство, посвященное исключительно одному виду использования. Там по-настоящему рады только тем, кто будет тратить деньги и поддерживать экономику комплекса. Чаще всего этот новый вид приватизированного общественного пространства не связан органически с уровнем улицы. И это часть стратегии проектировщиков комплексов – завлечь людей внутрь и в буквальном смысле помочь им заблудиться так, чтобы они не могли найти выход.

Разумеется, такие комплексы обладают привлекательными новшествами (простая парковка, кондиционеры). Но после прошедших десятилетий, когда моллы были доминирующим типом зданий, постепенно растет осознание их недостатков. Люди стремятся к контакту с природой и свежим воздухом. Они хотят получить доступ к более разнообразным предложениям, чем просто торговые залы. Им нужны развлечения и культура, библиотеки, общественные услуги – то есть соприкосновение с разными сторонами человеческой жизни и социальных условий. Люди хотят ощущать себя частью более крупного сообщества, обладающего идентичностью.

Это особенно остро почувствовалось во время пандемии, вызванной коронавирусом, когда люди мечтали о том, чтобы вернуться в общественное пространство. Люди хотят чувствовать, что город – это не средство изоляции с ловушками, а живая сущность, которая «вмещает в себе множество разных людей»[9], говоря словами Уолта Уитмена. Людям необходимо место, которое и воплощает в себе, и делает возможными высочайшие человеческие устремления. Возможность создать подобное место была для меня очень привлекательной стороной такого проекта, как Marina Bay Sands.

Я сказал Адельсону, когда он позвонил, что мне придется мобилизовать все бюро и что стоимость участия составит примерно $2 млн, но, я уверен, мы справимся. Через день после нашего разговора Адельсон сказал: «Беритесь за дело». Сроки поджимали, и мы с головой погрузились в работу.

Легко сказать «мобилизовать все бюро», но это не так легко сделать. Компания, подобная нашей, у которой в работе находятся четыре-пять проектов одновременно, но при этом относительно небольшая численность персонала, должна действовать как точно настроенный часовой механизм. Я отвечаю за главные идеи и дизайн и принимаю участие во всех этапах реализации каждого проекта, но только команда квалифицированных специалистов может поддерживать развитие проекта и гарантировать, что механизм функционирует на высшем уровне. Чтобы пояснить, что я имею в виду под слаженностью, постараюсь описать типичный день из наших офисных будней в Сомервилле.

Утро. Я выхожу из своего кабинета, резко поворачиваю направо и вхожу в просторное открытое помещение, чтобы поговорить с командой. Мы получили заказ на строительство нового интегрированного курорта в Токийском заливе, и члены нашей команды работают над эскизами для этого объекта, находящегося на ранних стадиях проектирования. Они собрали проект из кубиков пенопласта, который окрашен в разные цвета, представляющие разные функции. Проектировщики также сделали модель участка. В моем альбоме – множество набросков с рядом альтернативных вариантов. Мы сидим и обсуждаем, где поместить основные массы, как соотнести массы с видом, как сориентировать здание по отношению к солнцу, ветру, территории. Это момент, когда еще до того, как придать зданию форму, начинаешь понимать, как оно будет организовано. Именно тогда определяется, специалистов какого профиля потребуется задействовать в проекте: разных инженеров, ландшафтных архитекторов, консультантов по освещению и других.

Потом на противоположном конце офиса я провожу время с другой группой, работающей над проектом, который уже далеко продвинулся. Там может быть две или три исследовательские модели – некоторые из пенопласта, некоторые из дерева (они гораздо точнее). Кое-где уже даже приклеены деревья. В данный момент я рассматриваю новый кампус компании Facebook, где уже утвержден общий замысел, но мы пытаемся определить конфигурацию офисов и как именно они соотносятся с ландшафтными зонами, их окружающими. Одновременно мы проверяем свод правил и инструкций, поскольку нам сообщили, что пожарных лестниц должно быть больше, чем мы планировали. Кроме того, мы только что получили служебную записку от инженеров-механиков со списком всех пространств, которые им необходимы для трубопроводов. Мы изучаем, как можно закрыть неряшливые переплетения и при этом обеспечить необходимый доступ для обслуживания механических систем.

В другой части офиса я присоединяюсь к команде, которая создает детализированные планы, рабочие чертежи для пристройки к музею «Хрустальные мосты». Здесь мы рассматриваем высоко-детализированные чертежи. Они уже выполнены на компьютере, и мы смотрим на мониторы. Меня мониторы раздражают, потому что я люблю рисовать и быстро писать поверх деталей по мере их уточнения. В старые времена у нас были большие комплекты чертежей в офисе, и мы распечатывали их заново каждые две-три недели по мере продвижения работы. Мы просматривали листы и ставили на них красные пометки, переворачивая большие листы по одному. Именно тогда мы действительно забирались в дебри.

По нашему замыслу, в пристройке к «Хрустальным мостам» главная новая галерея для временных выставок должна была освещаться световыми фонарями, выходящими на север, что принято считать отличной защитой от прямых солнечных лучей. Уточнив подробности у наших консультантов по освещению, мы построили большую модель, которую изучили на открытом воздухе. К нашему удивлению – это подтвердило и компьютерное моделирование, – дневной свет внутри модели был очень холодным. Красный и желтый цвета выглядели тусклыми, что неприемлемо для художественной галереи. В попытке справиться с этой проблемой команда вновь приступила к чертежам, пробуя новые варианты – например, мы решили добавить внешнюю отражательную металлическую пластину для того, чтобы солнечный свет, отражаясь, смешивался с более холодным светом. Скорректированная модель подтвердила, что такое смешение дает свет со сбалансированным спектром. Теперь, когда мы провели исследование на крупномасштабной модели, оставалось понять, как встроить эту пластину в крышу, а также как встроить разбрызгиватели, трековые светильники, решетки системы кондиционирования, динамики и лазерные детекторы дыма в интерьер галереи. Это весьма трудоемкий процесс. В общей сложности мы изучали эти вопросы на протяжении двух месяцев.

Типичный день не обходится без двух или трех моих визитов в макетную мастерскую. Иногда для того, чтобы принять решение, касающееся каких-то небольших деталей, или выбрать цвета и текстуры для презентации клиенту. Модель, которая будет отправлена клиенту, освещается изнутри, чтобы сымитировать разное время дня и ночи, и ее можно фотографировать. Мы проводим много времени, обсуждая подходящие деревья, которые вручную изготавливаем в бюро, одно за другим. Каждая деталь имеет значение. Например, как нам сделать пруды в модели «Хрустальных мостов» таким образом, чтобы поверхность была покрыта небольшой рябью и при этом осталась отражательной? За многие годы мы разработали свой метод: мы наносим один слой акрила с рябью, а другой – гладкого акрила, и конечный слой голубой краски. Рябь видна, если рассматривать модель в вертикальном направлении, а отражение – в горизонтальном.

Проведя некоторое время в макетной мастерской, я могу остановиться в отделе материалов и интерьеров, где сплошные полки с образцами: камень, стекло, металлы, ткани, древесина, плитка, ламинат. Для каждого проекта мы выделяем ящик, в котором находятся образцы используемых материалов каждого типа.

Примерно 25 % моего времени в типичный день посвящено решению управленческих вопросов. У меня может быть встреча по кадрам из-за того, что очень большой проект, который вот-вот должен был начаться, отложили на четыре месяца. Поэтому совершенно неожиданно у нас оказывается семь или восемь человек, которых надо перераспределить – если есть куда. (Это постоянная проблема в архитектурном бюро с его неожиданными временными затишьями и пиками активности.) Конечно, будет встреча, посвященная финансам – на каком этапе находятся различные проекты, – и часто бывают совещания по юридическим вопросам, в том числе касающимся неизбежных и неприятных судебных тяжб. Например, кто-то поскользнулся и упал на веранде одного из наших проектов, и пострадавший решил предъявить иск не только владельцу здания, но и архитектору.

Наконец, я обычно провожу часть дня в офисной библиотеке, помогая готовить официальные презентации для клиентов – иными словами, начинаю новое дело – или готовлюсь к лекции.

Понять, что представляет собой типичный день в нашем офисе, – значит понять, что собой представляет резкий разворот от текущих проектов к чему-то другому. Мобилизация офиса для проекта Marina Bay Sands означала многомесячный перерыв в нормальной работе. Тридцать или сорок человек необходимо было оторвать от текущей работы и бросить на авральную. Также следовало проявить чудеса дипломатичности и гибкости, чтобы избежать конфликтов с существующими клиентами. Мы все это выполнили – успешно и с удовольствием, потому что ставки были высоки.

Я восхищаюсь Сингапуром. У маленького островного государства у оконечности полуострова Малакка есть критики – они считают его политику властной и авторитарной, а культуру негибкой и без-личностной, – но достижения страны просто изумительны. Сингапур связан с моей жизнью уже более четырех десятилетий. У меня есть паспорта гражданина Израиля, Канады и США, и я часто говорю, что к настоящему моменту я уже должен был бы иметь гражданство Сингапура. Шелдон Адельсон понятия не имел об этом, когда подъехал ко мне в своем инвалидном кресле в Яд Вашем.

В 1960-х, 1970-х и 1980-х годах Сингапур преобразовывал свое общество. Стране, бывшей британской колонии, получившей независимость в 1965-м, повезло оказаться в руках благосклонного отца-основателя Ли Куан Ю, мудрого лидера, который понимал, что маленькому городу-государству необходимо развивать собственные уникальные институты и системы управления. В государстве правил закон, но оно не приняло весь спектр прав и гарантий, которые свойственны большинству западных демократий. Сингапур сохранил элементы британской юридической системы. Страна не была коррумпированной. В ней щепетильно относились к свободе религии и равным правам национальных меньшинств. Впрочем, прессу тщательно контролировали. Диссидентам пришлось тяжело. Сингапур был и остается, по сути, однопартийным государством.

Однако Ли Куан Ю считал, что планирование, образование, обеспечение жильем и здравоохранение должно быть для всех. В вопросах экономики ему помогала блестящая группа технократов, благодаря которым Сингапур достиг своей нынешней роли финансового центра, регионального перевалочного пункта и платформы для специализированных производств. Это богатая страна. Ли Куан Ю был во многом социальным инженером. Каждый проект жилищного строительства был смешанным по демографическому составу: ни один не был только китайским или малайским. Широко известно, что на улицах нельзя жевать и выплевывать жевательную резинку – правительство установило штрафы. За рисование граффити можно было попасть за решетку. Наказанием за распространение наркотиков стала смертная казнь. Сингапур в наши дни – самый чистый город в мире. И один из самых зеленых. Каждая улица превратилась в усаженный деревьями бульвар. Каждый мост кажется покрытым цветущими растениями. Планировка города осуществляется при участии правительства и с учетом будущего. Сингапур планирует инфраструктуру, которая на поколение опережает текущие потребности. Государство строит новые терминалы аэропорта еще до того, как в них возникает необходимость. То же можно сказать о скоростных шоссе, метро и полигонах для отходов. Государственные служащие высокообразованны и получают хорошую зарплату.

Мое первое посещение Сингапура было запланировано в 1973 году – на обратном пути из Китая после официального визита канадской делегации вместе с Пьером Трюдо. Таковы были планы. Однако с началом Войны Судного дня все резко изменилось. Потом, в 1977-м, совершенно неожиданно в Монреаль приехал Робин Ло и пригласил меня на ужин в Ritz-Carlton. Мы работали вместе над рядом проектов в Сингапуре, в том числе над Ardmore Habitat, который открылся в середине 1980-х, и со временем я создал в Сингапуре собственную сеть. В конце 1990-х мы начали работу над комплексом элитного жилья из трех башен на Кэрнхилл-роуд, известном как Teh Edge, в котором каждая квартира занимает целый этаж, а три здания соединены мостами на каждом этаже. Со временем я начал развивать взаимоотношения с Управлением по перепланировке города (URA) и Советом по жилищному строительству и развитию Сингапура (Housing and Development Board, HDB). Очень важно иметь такие контакты. Управление отвечает за планирование и градостроительное проектирование в Сингапуре, а Совет занимается строительством и обеспечением социальным жильем 80 % всех сингапурцев.

Ушедшая эпоха: порт в Сингапуре, около 1930 г.

В середине 1980-х годов ко мне обратились представители HDB с предложением принять участие в инициированной ими программе по изучению свежих идей для новых небольших городов, многие из которых они считали однообразными и лишенными характера. HDB предлагал, чтобы я взялся за проект и привлек к сотрудничеству Высшую школу дизайна – студентов из Сингапура, обучавшихся в Гарварде. (Одним из этих студентов был Фан Сю Ленг, в наши дни главный градостроитель в URA.) Мы работали в Бостоне несколько месяцев над планом нового прибрежного города Симпанг, рассчитанного на 125 000 жителей, а потом поехали в Сингапур, чтобы представить план HDB. Главным нововведением было то, что вместо одного типа зданий – повторяющихся двадцатиэтажных домов, похожих на плиты и обращенных друг к другу так, будто готовятся вступить в противоборство (преобладающая в то время модель), – мы представили здания нескольких типов, как высотные, так и среднеэтажные. Средне-этажные здания создавали свободное пространство между более высокими башнями. Вдоль берега располагался отдельный тип зданий – многоквартирные башни, соединенные в верхней части мостами, как гигантские акведуки. Прибрежные постройки были спроектированы таким образом, чтобы создать большие «окна города» и не загораживать зданиям, находящимся за ними, вид на море. Весь план обеспечивал воздушность, легкость – город не выглядел перенаселенным и перегруженным. Всем хватало света, а также имелся открытый обзор и доступ к озелененным территориям.

Первой реакцией на презентацию было недоверие. HDB сочли, что эффекты будут достигаться за счет жилой плотности, к которой предъявлялись определенные требования. Я заверил, что мы выходим на нужные показатели. Понадобилось несколько дней, чтобы побороть скептицизм: для этой задачи привлекли двух молодых архитекторов, которые, выполнив измерения и вычисления, подтвердили мои слова. В конце концов образ мышления того времени взял верх: план оказался для HDB слишком нетрадиционным и рискованным. Его отложили до лучших времен.

Но вернемся к Шелдону Адельсону. Это был очень упрямый человек. Его способность воспринимать картину целиком – сверхъестественное понимание того, какие силы задействованы, – не умаляла его навязчивую страсть к мелочам. Я отчетливо слышал его безапелляционные заявления, пусть и смягченные дипломатическим языком посредников. Вот адресованное мне электронное письмо от одного из компаньонов Адельсона, в котором тот рассказывает о только что состоявшемся разговоре: «На этот раз его привели в бешенство гостиничные номера, которые он возненавидел и спрашивал: “Кто это спроектировал?”» Однажды Адельсон прислал нам требование насчет эскалаторов – по какой-то причине они должны быть параллельны игорным столам в казино. Позднее, когда уже вот-вот должно было состояться открытие Marina Bay Sands, Адельсон приехал и начал вымерять рулеткой расстояние между столами в казино. У него имелась теория, что между столами существует оптимальное расстояние, не больше и не меньше, и если появились дополнительные 7,5 см, то вы впустую расходуете пространство. Адельсон также посчитал число кабинок в уборной и измерил расстояние между ними.

С застройщиком Шелдоном Адельсоном и его женой Мириам во время рассмотрения модели Marina Bay Sands в Сингапуре, 2008 г.

Я еще не скоро забуду 15-часовой перелет на частном Boeing 747 Адельсона, когда я показывал ему планы Marina Bay Sands. (Потом он сменил самолет на Airbus, что дало ему возможность совершать беспосадочный перелет из Лас-Вегаса в Сингапур.) Я начал понимать, что Адельсон не всегда получал всю информацию о ходе проектирования, а это могло иметь негативные последствия, поэтому в полете мы заново просматривали и обсуждали детали. Нас было четверо: Шелдон, его жена Мириам, Роб Голдстайн, в то время вице-президент (а теперь председатель совета директоров и исполнительный директор) компании Шелдона Las Vegas Sands, и я. В самолете был салон, столовая и спальня хозяина. Мы с Робом размещались в детской спальне. В задней части самолета находились около 20 охранников, помощники и повара. Обстановка была сюрреалистичной. Этот борт прежде использовался для элитного обслуживания в Бахрейне и Брунее, и в нем сохранился оригинальный декор. Все было покрыто позолотой, вплоть до кранов в ванных комнатах.

Я знаю, что мои взаимоотношения с Шелдоном парадоксальны. И все же он дал мне возможность разработать один из самых значимых проектов в моей карьере, который оказался культовым. Это также самый выгодный архитектурный проект из когда-либо построенных, ежемесячный доход которого в допандемийный период составлял $100 млн из года в год и сейчас возвращается к прежнему уровню. Причем доход приносит не только казино, но и отель, магазины и конференц-центр. Правительство Сингапура охотно разделяет успех.

Реализация проекта Marina Bay Sands проходила в два этапа. Первый этап – разработка конкурсного проекта, который был выполнен под большим давлением за четыре месяца. После того как нас выбрали в мае 2006 года, начался второй этап: четыре напряженных года разработки проекта и надзора за строительством. Только сложный процесс совместного принятия решений мог обеспечить завершение проекта такого высокого качества, каким он в итоге станет.

Так называемая карта Мадабы – напольная мозаика VI в., на которой показана cardo maximus (главная ось) в Иерусалиме

Помогало то, что у Адельсона была великолепная команда. Ее возглавлял Брэд Стоун, исполнительный вице-президент, который взял на себя управление проектом, а в ее состав входили невероятно способные архитекторы, инженеры и строители.

Все это тем не менее не объясняет результат. Взаимоотношения архитектора и застройщика были полны противоречий, которые в иных обстоятельствах сделали бы невозможной реализацию таких радикальных идей, как «Скай-парк» Marina Bay Sands. Движущей силой, которая подпитывала энергией, были трехсторонние взаимоотношения между правительством Сингапура, корпорацией Las Vegas Sands и нашей командой. Структура соглашения, заключенного сингапурцами, давала правительству исключительное влияние и полномочия. Поскольку, по сути, у нас было два клиента – Адельсон и Сингапур, – зачастую можно было, пусть и с трудом, ориентироваться и маневрировать между ними.

Сингапурцы мудро задали тон с самого начала. Они установили фиксированную цену на землю, когда объявили конкурс, дав понять, что ключевым критерием отбора будет определенное сочетание объектов, качество проекта и способность застройщика реализовать его. Если бы цена была установлена условно, а победителем был выбран тот, кто предложит самую высокую цену, у них было бы очень мало рычагов воздействия в дальнейшем. Сингапурское правительство также выпустило понятные руководящие указания по градостроительному проектированию и другим темам, которые охватывали все вопросы – от размера необходимого общественного пространства, площади озелененной территории, плотности, видовых коридоров до степени интеграции с остальной частью города. Руководящие указания были обязательны для исполнения, но при этом они отличались амбициозностью и имели далеко идущие последствия.

Как только выбор был сделан, правительство стало проводить ежемесячные обзорные совещания, представляя на них информацию о ходе проектирования. На совещаниях присутствовала группа из архитекторов, градостроителей, инженеров и представителей совета по туристическому развитию. Если кто-то пытался отказаться от некоторых обязательств, они настаивали на том, чтобы мы уважали соглашение. Например, когда мы однажды попытались рассмотреть возможность сокращения консоли «Скай-парка» – неподдерживаемой части – с 64 до 40 м, что обещало значительную экономию, нам отказали. Именно благодаря силе такого трехстороннего партнерства проект стал таким, какой он есть.

Я рассматривал особое сочетание объектов разного назначения, а также сопровождающие руководящие указания как возможность. Задача состояла в том, чтобы спроектировать образцовое общественное место смешанного использования с высокой плотностью застройки, которое связано с природой, береговой линией и с окружающим городом, но при этом комплекс огромного размера нужно было разбить на более мелкие компоненты для комфортного масштаба с человеческой точки зрения. Из этой цели вытекало все остальное.

Главным украшением стала своего рода новая главная ось комплекса, объединяющая торговые галереи и набережную в единое многоуровневое закрытое и открытое линейное пространство, наполненное дневным светом, с видом на воду и на центр Сингапура. Она шла параллельно береговой линии с севера на юг и выполняла функцию, сходную с функцией cardo maximus в древнеримских городах. Но это было также пространство с изменяемым климатом – при хорошей погоде двери по ночам были открыты тропическому воздуху. Между тем две галереи шли перпендикулярно cardo, соединяя комплекс с заливом. Как в древних городах, каждый элемент комплекса – в данном случае конференц-центр, казино, театры, музеи и так далее – был частью главной оси. Этот комплекс внутри города представлял микрокосм города.

В Marina Bay Sands современная cardo соединена с парками и береговой линией

Cardo maximus вместе с включенными в нее объектами образовывала пятиэтажный подиум вдоль береговой линии. Потом мы поместили башню отеля вне подиума на участке к востоку, в стороне от променада, где она не будет довлеть над подиумом и его окружением. Вскоре стало ясно, что единственная массивная 59-этажная башня отеля шириной более 180 м, включающая около 3000 номеров, будет представлять собой нечто наподобие Китайской стены и перекрывать вид на открытое море из центра города. Поэтому мы предложили разбить единственную башню на три, оставив между ними довольно большие промежутки.

В нашем офисе мы создали модель с тремя башнями-отелями. Модели, как я уже отмечал, – это незаменимые помощники при разработке проекта. Теперь мы рассматривали другую проблему: Marina Bay Sands должен был стать интегрированным курортом, но термин «курорт» предполагает грандиозный комплекс плавательных бассейнов, садов и других пространств на открытом воздухе. Оставался нерешенным вопрос: где все это будет находиться, учитывая, что теперь участок занимают три здания, а не одно? Традиционным решением (как в Лас-Вегасе) было бы размещение этих объектов на крыше подиума – той части комплекса, которая служит его основанием и из которой обычно «вырастают» башни. Здесь этот вариант не подходил по разным причинам, в том числе потому, что крышу подиума несколько часов в день будет закрывать тень от башен-отелей.

Помню, стоя рядом с моделью, я спросил себя: «А почему бы нет?» Я взял со стола длинный брусок бальзового дерева и накрыл им крыши башен. В макетной мастерской хранятся ведра с лишайником, из которого мы делаем «деревья». Я взял оттуда несколько пригоршней лишайника, насыпал его на брусок – получился парк. Затем я прикрепил полоску голубой бумаги – и вот перед нами бесконечный бассейн. В этом было так много смысла: парк в поднебесье с невероятными видами на Индонезию, на Малайзию, на центр города, на порт, на море.

Когда об этом рассказываешь, то может показаться, что к идее «Скай-парка» привела вспышка вдохновения, но на самом деле идеи не рождаются в вакууме. Я занимался исследованием концепции поднебесных парков и поднебесных садов – публичных и частных – уже полвека. Она была фундаментальной для Habitat’67 и многих других Habitat, возведенных позже. Концепция объемного расширения ландшафта была одной из тех, с которыми мы экспериментировали и которые реализовывали на протяжении многих лет.

Один из неизбежных этапов любого процесса строительства в Сингапуре или Китае – консультация с мастером фэн-шуй, геомантом, которого обычно нанимает заказчик. Фэн-шуй – это не эмпирический процесс: если вы работаете над проектом и консультируетесь с двумя или тремя разными мастерами фэншуй, то вполне можете получить две или три разные рекомендации. Однако многие правила повторяются. Нежелательны агрессивно заостренные формы – негативная энергия. Вода обладает компенсирующими свойствами – позитивная энергия. Некоторые принципы касаются ориентации и направления света. Фэншуй – это не только одни капризы.

Набросок из альбома за 2005 г. придает идее объем

Было время – еще до того, как опыт работы в Азии многому меня научил, – когда я относился к фэн-шуй пренебрежительно: для меня это было не что иное, как суеверие. Но такое отношение сохранялось не очень долго. Если фэн-шуй важен для людей, которые собираются жить и работать в здании, тогда его нельзя игнорировать. Было увлекательно выяснить, как применить фэншуй таким образом, чтобы получить вдохновляющие результаты с архитектурной точки зрения.

В Marina Bay Sands я поместил «Скай-парк» поверх трех башен на платформе, симметрично выступающей с обоих концов. Консультант по фэн-шуй отверг эту симметрию. Он дал запутанное объяснение – каким-то образом это было связано с воспоминаниями о японской оккупации во время Второй мировой войны, – но, согласно его выводу, симметрии следовало избегать. В ответ мы сдвинули «Скай-парк» от центра так, что один его конец находился почти вровень с торцом южной башни, а на северной башне он выступал консолью на 64 м. Неожиданно дизайн стал динамичным – изменился сам посыл здания. Как будто оно находится в движении и проносится со свистом – мощный символ энергичного Сингапура. Выглядело так, будто парк превратился в скейтборд.

Конечно, сказать «проносится со свистом» легче, чем построить. Высотные строения должны сопротивляться мощной силе ветра. При их проектировании необходимо принимать в расчет потенциальные землетрясения. Большие конструкции – не только небоскребы, но и любое солидное здание, и, конечно, мосты и дороги – также значительно расширяются и сжимаются с изменениями температуры. Вот почему архитекторы разбивают большие здания и другие сооружения на составные части, связанные деформационными швами, которые обеспечивают необходимую гибкость. Люди обычно их не замечают, хотя они часто находятся на самом виду. Именно деформационные швы вызывают ритмичную вибрацию автомобильных шин, когда автомобиль проезжает через стыки подвесного моста.

В Marina Bay Sands инженерные вопросы стали основным вызовом. Наш консультант по строительным конструкциям, компания Arup Group Limited, была одной из ведущих инженерных компаний в мире. Компанию основал Ове Аруп, и ее работы широко известны, в их числе Сиднейский оперный театр и Центр Помпиду. Фундаменты зданий сингапурского проекта, по сути, находятся в илистом грунте – это низменный участок с высоким уровнем грунтовых вод. В этом нет ничего необычного; люди, как правило, не знают, что нижняя часть многих зданий, которые они воспринимают как нечто само собой разумеющееся, например в Нижнем Манхэттене, находится в воде. Для того чтобы разместить башни и подиум, нам сначала надо было погрузить гигантские сталежелезобетонные кольца в сингапурский илистый грунт. Пригодные к применению фундаменты Marina Bay Sands по проекту должны были находиться на четыре или пять уровней ниже зеркала грунтовых вод; гигантские кольца спускались еще глубже. Внешнее давление было огромным. Потом внутри колец грунт был удален, и мы возвели ярусы фундамента, слой за слоем, создавая конструкции, которые сами смогут выдерживать давление. Их строили с множеством оболочек таким образом, чтобы просачивающуюся воду можно было постоянно откачивать. Со временем сами кольца были удалены. Откачивание ведется постоянно.

Консольный северный конец «Скай-парка» выступает примерно на 64 м

При возведении больших комплексов, подобных Marina Bay Sands, главной заботой архитектурных и инженерных групп становится решение проблем, связанных с противодействием угрозам безопасности и катастрофам. Когда мы начали работать над Marina Bay Sands, мы составили список некоторых вопросов, которые необходимо учесть при проектировании. Этот список включал защиту от взрывов, химической и биологической атак, преступного нападения, досмотр почтовой корреспонденции, электронные системы, системы видеонаблюдения и обнаружения нарушителей – но это было далеко не все. Пожар возможен в любом здании, и предотвращение пожаров и снижение рисков их возникновения – важнейшая обязанность. Для всего этого требуется создание сложных систем и сетей – от систем дымоудаления и предотвращения затоплений до приточной вентиляции, причем каждую из них должны рассмотреть и одобрить соответствующие органы власти.

Технические вопросы, которые поднимаются в каждом проекте, варьируются от обыденных – будут ли водопроводные краны механическими или сенсорными? – до весьма сложных. Так, например, каждая из трех башен-отелей в Marina Bay Sands может раскачиваться, отклоняясь в пределах 61 см во время жестокой бури или землетрясения. Они бы раскачивались гораздо сильнее, если бы не демпферы – тяжелые элементы, устанавливаемые высоко в любом высотном здании, которые спроектированы так, что начинают двигаться в направлении, противоположном любому возникающему колебанию, и таким образом «гасят» движение и сдерживают его. Такие же механизмы используются в крупных мостовых сооружениях. Я помню, как инженеры из Arup проводили тест консоли «Скай-парка». Под рев рок-музыки около 150 инженеров подпрыгивали на конце консоли, пока другие проводили сейсмические измерения. В какой-то момент консоль начала колебаться, как трамплин для прыжков в воду. В то время я как раз стоял на конце консоли, и у меня брала интервью Марта Стюарт. Когда консоль начала колебаться, Марта отшвырнула микрофон и пустилась наутек к основной башне. (Конструкция прошла тест.)

Тестирование макета с деформационными швами; массивные деформационные швы позволяют «Скай-парку» Marina Bay Sands приспосабливаться к трем раскачивающимся башням

Задача усложнялась еще больше, поскольку башни Marina Bay Sands колебались независимо друг от друга. Поэтому «Скай-парк», соединяющий все три башни, должен был приспосабливаться к этим движениям; в противном случае он бы просто развалился на три части. Положение усугублял тот факт, что план «Скай-парка» предусматривал бесконечный бассейн длиной 152 м, который простирался на все три башни, вмещал около 1 420 000 л воды и весил более 1500 т. Кто-то предложил: «Просто разделите его на три бассейна». Но мы хотели создать единую непрерывную пелену воды. Группа инженеров придумала способ, благодаря которому каждая из разных секций «Скай-парка» могла сдвигаться больше чем на 46 см и при этом водонепроницаемость бассейна сохранялась. До настоящего времени бассейн никогда не терял воду.

Концепция «Скай-парка» с самого начала приводила в восторг персонал Адельсона. Сам же Адельсон его терпеть не мог. Помню момент, когда я впервые представил ему «Скай-парк». Адельсон в цветистых выражениях сказал мне убрать его, назвав глупой идеей. «В любом случае, – продолжил он, – азиаты много не плавают». (Позже он будет рассказывать людям, что ему пришлось убеждать меня добавить «Скай-парк», «потому что нам необходимо пространство для плавательных бассейнов».)

Для того чтобы найти выход из тупика – я угрожал выйти из проекта, если концепция «Скай-парка» будет отвергнута, – мы решили представить Управлению по перепланировке города два варианта: один со «Скай-парком», другой без него. В модели мы прикрепили «Скай-парк» к башням винтами, которые можно было удалить. Но когда настало время представлять модель URA, мы так и не дошли до момента, когда бы нам понадобилось убрать «Скай-парк».

Адельсон был убежден, что его интегрированный курорт в том виде, в котором я его спроектировал, обречен. Весной 2006 года он позвонил директору Яд Вашем, с которым дружил, и пожаловался: «Я потерял этот проект. Сафди действительно подвел меня». Через несколько недель поступил звонок от властей Сингапура. Проект со «Скай-парком» стал победителем. Так что это оказалась история со счастливым концом – на тот момент. Комплекс Marina Bay Sands открылся в 2010 году и стоил $5,7 млрд.

Через несколько лет Адельсон подал против меня иск. По сути, он обвинил меня в краже моей же собственной идеи.

Задолго до того как комплекс Marina Bay Sands воплотился в реальность, во время работы над подачей проекта на конкурс мы подготовили фильм для правительства Сингапура. В процессе отбора конкуренция была очень высокой, и мы знали, что все четыре конкурирующих застройщика и их архитекторы будут подавать целый пакет документов, прежде чем встретиться лицом к лицу с отборочным комитетом. Поэтому при помощи фильма мы стремились представить суть нашего проекта: это было не просто здание, это был микрокосм города. Когда вступительный фильм был закончен – перед камерой появлялись Адельсон, его исполнительный директор и я, – я почувствовал, что мы что-то упустили. Я попросил, чтобы камеру опять включили, и задал вопрос: «Как насчет волшебства? Что делает архитектуру запоминающейся, такой, что впечатление от нее остается надолго, затрагивает и изменяет вас?» Я рассматривал не только вопрос функциональности и эффективности с точки зрения эксплуатации, но и более масштабный: сможет ли проект изменить восприятие города? Будет ли он привлекать людей в общественное пространство? Станет ли он символом общества и символом страны?

Когда человек видит величайшие достижения архитектуры, то воспринимает их целиком, пусть даже бессознательно. Не нужно иметь степень по архитектуре или техническим наукам, чтобы понять и оценить сбалансированность сил, характерную для средневекового собора, – физическая нагрузка передается через камень, который делает возможным проникновение неосязаемого света. «Как это сделано?» и «Какие это пробуждает чувства?» – вопросы взаимосвязанные.

Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке по проекту Фрэнка Ллойда Райта; завершен в 1959 г.

Спроектированный Фрэнком Ллойдом Райтом Музей Гуггенхайма, который открылся в Нью-Йорке в 1959 году незадолго до того, как я переехал в Филадельфию, чтобы работать у Луиса Кана, – это практически образцовый пример, подтверждающий такое предположение. Ты сразу попадаешь в уникальное пространство, мягко освещаемое сверху, и волнообразная спираль вызывает воодушевление. Изогнутые очертания здания, видимые с улицы, предсказывают, какое пространство находится внутри: это позитивная сторона другой, негативной. Есть нечто забавное в том, чтобы оказаться в здании, в котором что видишь, то и получаешь. Цельнобетонные, выкрашенные целиком в белый цвет консольные выставочные залы, закручивающиеся спиралью, создают ощущение легкости. Постоянное изменение высоты по мере подъема или спуска по рампе предлагает меняющуюся перспективу, определяемую геометрией конуса. Если посмотреть сквозь центральное пространство, то на расстоянии видно произведения искусства и людей, их рассматривающих, – это порождает ощущение предвкушения, общности и несет в себе эмоциональный заряд.

Именно во время открытия Музея Гуггенхайма Йёрн Утсон проектировал знаменитый Сиднейский оперный театр в Австралии, который служит примером контраста. Я почувствовал радостную дрожь, когда впервые увидел это здание, чьи белые своды, подобно наполненным ветром парусам, как будто развевались и вздымались вверх. Но, в отличие от Музея Гуггенхайма и от Шартрского собора, надежды, связанные с обликом здания, рассеиваются внутри. Вестибюли, залы, сценические пространства представляют собой сплошное разочарование и почти не связаны с пробуждающими чувства внешними объемами. Наружная часть здания – это оболочка, а здесь нет органической взаимосвязи между наружной оболочкой и внутренним пространством. Утсон уволился в знак протеста, когда не стали придерживаться его проекта внутреннего пространства.

Когда я думаю о сочетании технологии и дизайна ради функциональности и превосходства, то вспоминаю о пространстве, которое многим людям неизвестно, – о читальном зале Национальной библиотеки в Париже, спроектированном Анри Лабрустом в 1860-х. Если подойти к библиотеке вдоль рю де Ришелье, перед вами предстанет памятник искусства, который привычно представляется нам при слове «Париж» – с классическими колоннадами и большими арочными окнами, выходящими в два внутренних двора. Входишь в читальный зал, и перехватывает дыхание. Девять куполов, каждый с отверстием в центре, легкие как перышко, парят над огромным пространством и как будто нарушают законы гравитации. Их поддерживают шестнадцать изящных колонн, распределенных по пространству, – они кажутся тонкими, как карандаши. Поток света льется сверху и через большие окна, расположенные в виде аркады в одной из стен, окружающих читальный зал. Для того чтобы добиться такого эффекта – при этом инфраструктура здания способна вместить сотни тысяч книг, которые оживляют стены, – Лабруст применил передовую технологию: чугунные колонны и стальные купола. Из этих крепких металлов, выставленных на всеобщее обозрение, Лабруст получил конструкцию, обладающую изысканностью тонких кружев. В ХIХ веке это, должно быть, поражало зрителей, казалось необычным и приводило в восторг. Это удивительно даже сейчас.

Национальная библиотека в Париже по проекту Анри Лабруста; завершена в 1868 г.

В случае с Marina Bay Sands цели и притязания сингапурцев, которые проявляются в их словах и поступках, оказались одновременно скромными и вдохновляющими. Тем не менее, когда разрабатываешь проект и доводишь его до завершения, неизвестно, как его воспримут. В конце концов, публика решает, что считается успехом.

Через двенадцать лет после окончания строительства Marina Bay Sands ясно, что волшебство было и остается. В течение года после открытия комплекса в 2010 году силуэт Marina Bay Sands фактически заменил изображение мерлиона – мифического существа с головой льва и туловищем рыбы – в качестве символа Сингапура.

На вопрос о том, как творить волшебство в архитектуре, нет простого ответа. И нет единственной формы волшебства. Магия, создаваемая кем-то для развлекательного заведения в центре города, должна отличаться от волшебства, которое создается для места молитвы, национального мемориала, публичной библиотеки или центра исполнительских искусств. Но мы узнаём волшебство, когда его видим.

Одно время я скептически относился к идее о том, что архитекторы вообще способны достичь эмоционального вовлечения, подобного тому, какое мы испытываем, слушая великую музыку. Есть ли у архитектуры хотя бы надежда на то, что ей удастся отразить множество настроений, подвластных музыке: радость, счастье, горе, сожаление? На самом деле архитектура способна на все это. Каждому из нас знакомы примеры, когда архитектура создала волшебство и нечто трансцедентное. Тем не менее я действительно считаю, что мы – общество в целом и многие архитекторы в том числе – утратили мечту, то, к чему мы можем стремиться, когда речь идет о строительстве окружающей среды.

Нам необходимо настаивать на волшебстве. И необходимо помнить, что при его создании деньги, конечно, играют роль, но воображение и желание являются обязательными элементами.

Жилой комплекс Sky Habitat в Сингапуре; завершен в 2015 г.

Благодаря Marina Bay Sands наша компания стала в Сингапуре кем-то вроде местного героя. Это имело свои последствия, в том числе внутреннее – реорганизация команды. Завершение проекта такого масштаба вывело нас на новый уровень. Теперь не было проектов слишком крупных или слишком сложных, за которые мы не могли бы взяться. Мы превратились в грозную силу. При этом внутри любой организации сочетание большого успеха и высокой компетенции может со временем привести к потере импульса. Люди идут на риск с гораздо меньшей охотой. Ценные молодые сотрудники не видят перспектив и уходят, чтобы применить свои таланты в другом месте. В 2012 году, полный решимости, что было необычно, когда речь шла о вопросах, касающихся персонала, я провел реорганизацию Safdie Architects. Ряд ветеранов ушли на пенсию. Небольшая группа молодых архитекторов – Чару Кокате, Харон Лубин, Кристофер Малви, Шон Шенсор и Кэрри Ю – получила доли в компании, и я расширил их обязанности. Проводить реструктуризацию подобного рода всегда нелегко. Это в равной степени касается как функционирования творческой системы, так и талантов отдельных личностей.

Это был важный шаг также потому, что касался будущего – что произойдет, когда я больше не буду возглавлять Safdie Architects и значительная ответственность перейдет в руки пяти главных компаньонов. Я максимально снизил цены на обыкновенные акции, чтобы облегчить финансовое бремя в будущем. Ничто так не наносит ущерб качеству и творчеству, как необходимость браться за проект независимо от того, хочется вам этого или нет. Не существует единого способа сохранить архитектурное бюро. Иногда, когда руководитель умирает, руководство успешно берет на себя партнер – так произошло много лет назад после ранней смерти Эро Сааринена, когда Кевин Роч и Джон Динкелу взяли бразды правления в свои руки. Иногда работа компании превращается в такого рода «бренд», что она сама становится привлекательной для фактических инвестиций. Некоторые архитектурные бюро, такие как Skidmore, Owings & Merrill (SOM) и HOK, – это универсальные корпоративные завроподы, похожие на гигантские юридические фирмы, они могут поддерживать свое существование бесконечно. Некоторые маленькие организации просто поглощаются более крупными или исчезают совсем.

Изображение трех мостов, которые соединяют здания Sky Habitat

Второе последствие реализации Marina Bay Sands заключалось в том, что проект привлек внимание CapitaLand, крупнейшего застройщика в Сингапуре, который работал не только в этой стране, но и по всему Китаю и в других странах региона. Компанию возглавлял легендарный генеральный директор Лю Мунь Леон. Однажды в 2010 году мне позвонил помощник Лю: «Мистер Лю и его команда хотели бы, чтобы вы стали для них гидом во время визита в Marina Bay Sands». У них была причина проявить любопытство, поскольку CapitaLand была одним из наших главных конкурентов при проведении конкурса на проект, и им явно не понравилось, когда они проиграли. Лю, которому на тот момент было 64 года, был одним из звезд поколения сингапурцев-основателей, путь которых пролегал параллельно с развитием государства. Его оптимизм и основательный подход к каждому начинанию принес результаты: Лю пользовался доверием правительственных и деловых кругов.

Лю был родом из бедной семьи. В молодые годы он работал инженером в государственном секторе и строил взлетно-посадочные полосы для нового аэропорта Чанги, который в то время только появился. Имевший тесные связи с политическим руководством, Лю принял на себя руководство CapitaLand, компанией, занимавшейся операциями с недвижимостью, часть которой принадлежала Temasek, фонду государственного имущества Сингапура, а часть – официально зарегистрированной частной компании. Под руководством Лю CapitaLand превратилась в того гиганта-застройщика, которым является сейчас и который строит комплексы смешанного использования Раффлз-Сити по всему Китаю. (Название Raflef s происходит от названия известного сингапурского отеля, который существовал в 1887 году и был знаменит своим «Длинным баром». Сэр Томас Стэмфорд Раффлз был британским губернатором колонии, который основал современный Сингапур в начале XIX века.)

Пристань Императора в Чунцине, Китай: в докоммунистическую эпоху (вверху) и до реализации современного проекта

На Лю произвела впечатление не только дерзость архитектуры в Marina Bay Sands, но и то, насколько хорошо все функционировало. Тот факт, что интегрированный курорт приносил доход, он тоже не обошел вниманием. Лю сразу привлек нас к двум новым проектам: первым был проект жилого комплекса для семей со средним достатком в пригородах Сингапура; второй – конкурс на застройку площади 1115 тыс. м² в Чунцине, одном из наиболее густонаселенных городов Китая.

Проект жилого комплекса Sky Habitat в Сингапуре вскоре был разработан и построен – его открытие состоялось в 2015 году. Сегодня он полностью заселен. Он состоит из пары ступенчатых 38-этажных башен, соединенных крытыми переходами на трех уровнях. Все модули оснащены балконами и террасами; также здесь много общественных пространств. Три крытых перехода обеспечивают доступ к общественным пространствам, игровым площадкам, садам и бассейнам для 500 семей со средним достатком.

Проект в Чунцине наконец дал нам шанс попасть в страну, которая долгое время была недоступна из-за ее непрозрачной системы управления и загадочного процесса принятия решений. Лю считал, что проект в Чунцине, размещенный на исторической площади Чаотяньмэнь, потенциально мог стать самым важным проектом в Китае. Вскоре мы с Лю были на площадке и гуляли там, стараясь ознакомиться с местом. Это был восхитительный участок – оконечность полуострова, образованного двумя великими реками, Янцзы и Цзялинцзян. Можно было увидеть разные цвета двух рек, коричневый и голубой, в месте их слияния.

При всем своем энтузиазме я должен был напоминать себе, что это конкурс проектов, а нам еще ни разу не удавалось выиграть конкурс в Китае. Я приехал в Китай в 1999 году, через много лет после моего первого визита, состоявшегося в 1973-м, и наконец начал участвовать в конкурсах на разработку проектов крупных культурных объектов – центра исполнительских искусств, научного музея, образовательного учреждения и художественного музея. Я по-прежнему горжусь проделанной нами работой – модели некоторых из перечисленных проектов выставлены под плексигласом на обозрение в нашем офисе. Но участие в этих конкурсах с нашей стороны было несколько наивным, поскольку мы не понимали, что в Китае все связано с личными взаимоотношениями, лоббизмом и помощью знакомых. Результаты оказались обескураживающими. И теперь я задавался вопросом, что же будет с новым проектом.

Сделанный в 2011 г. ранний набросок (на его создание меня вдохновили местные парусные суда), на котором изображено, как можно перестроить то же самое пространство в Чунцине

По своему характеру Чунцин не обладает такой изысканностью и всемирной известностью, как Шанхай или Пекин. Он расположен во внутренней части страны на расстоянии 2253 км от моря и представляет собой типично китайский город. Жители Чунцина гораздо меньше находятся под влиянием Запада. Когда я ходил по улицам, казалось, что половина населения только что приехала из сельских районов – и так и было. Это город блистающих новостроек – и в то же время уличных торговцев и традиционных рынков. Тротуары забиты товарами. Пожилые рабочие тянут или толкают тяжелые тележки. Уличные торговцы повсюду продают дамплин-ги и лапшу. В то же время Чунцин является центром для многих высокотехнологичных производств. Там находятся заводы Hewlett Packard, Toshiba, Sony и Foxconn. Такси доступно по клику в телефонном приложении, но быстрее всего передвигаться пешком.

Участок под застройку в Чунцине был аналогом Нижнего Манхэттена: оконечность города, известная как Пристань Императора, потому что давным-давно император отправился в плавание вверх по Янцзы, сошел на берег в этом месте и основал здесь город. В сущности, Пристань Императора представляла собой ворота в Чунцин, и здесь уже находилась известная площадь, которую нужно было сохранить. Но правительство желало серьезно развивать этот район, чтобы превратить место слияния двух рек в витрину. Это был крупномасштабный, очень важный проект.

В Китае проект всегда должен сопровождаться рассказом. Китайцы предпочитают связывать с проектом предысторию, которая подкрепляет их размышления. Эта потребность выходит далеко за рамки требований фэн-шуй и, по-видимому, применяется ко всему. Когда вы что-нибудь едите в Китае, вам дадут информацию о том, насколько благоприятно или неблагоприятно конкретные ингредиенты влияют на разные органы вашего тела – на глаза, на сердце или на мочевой пузырь.

В данном случае размышления о сюжете на самом деле вдохновили на создание дизайна. Правительство сказало, что желает, чтобы одна главная башня на оконечности полуострова служила как ориентир, обозначающий место, а меньшие здания располагались позади или по бокам от нее. Я чувствовал, что это неправильный подход. Поскольку место служит своего рода воротами, ведущими к рекам из города и к городу от рек, я представлял парные башни, которые вместе формировали ворота. Однако это был еще не весь проект. При заявленной желаемой плотности застройки требовались восемь башен, чтобы обеспечить необходимые 1115 тыс. м². Нужно было придумать, как придать подобному комплексу более серьезное значение – чтобы это было нечто большее, чем просто несколько башен, стоящих относительно недалеко друг от друга.

Слово «пристань» в названии места дало ключ. Из поколения в поколение торговые корабли с их сложенными прямоугольными парусами ходили по этим рекам и приставали к рынку, где две реки встречались. Может быть, восемь башен могли сформировать нечто похожее на нос парусного корабля: две башни, образующие ворота, впереди, остальные выстроились позади. В проекте мы придали им направленность, динамично изгибая их, как будто они слегка вздымаются волнами. Две башни, игравшие роль ворот, должны были стать самыми высокими – 70 этажей каждая, – а остальные, слегка скошенные, располагались по обеим сторонам. Помимо придания изгибов башням, мы соединили четыре из них на 45-м этаже горизонтальной конструкцией, которую назвали оранжереей, – это застекленный цилиндрический поднебесный парк. Он охватывал четыре «мачты», как нок рея.

Проект и история стали соответствовать друг другу: император, две реки, ворота, паруса корабля. Что важно, проект заинтересовал самых влиятельных лиц в Чунцине в то время: не только мэра, но и Бо Силая, секретаря комитета коммунистической партии города и члена Политбюро. (Бо вскоре попал в беду – его жена оказалась связана с убийством британского бизнесмена – и сейчас отбывает пожизненное заключение в тюрьме Циньчэн в Пекине.) Помимо сюжета, Чунцин представлял собой квинтэссенцию мегапроекта. Комплекс общей площадью 1115 тыс. м² включал в том числе торговые пространства площадью 185 806 м², и было необходимо интегрировать три разных вида транспорта: автобусы, метро и корабли.

Комплекс представлял особую сложность с точки зрения его отношения к окружающему городу, поскольку он отделял центр от исторической площади Чаотяньмэнь на оконечности полуострова. Также было важно, чтобы торговый комплекс на подиуме плавно соединялся с городом, и таким образом избежал синдрома «молла, обращенного внутрь». Поэтому мы продлили окружающие улицы в границах комплекса, но сделали их в этой части пешеходными, благодаря чему они превратились в освещаемые дневным светом торговые галереи, ведущие из города к площади Чаотяньмэнь.

Понятно, что в проекте такого масштаба бюджет и финансирование, находящиеся в руках застройщика, представляют проблему и постоянно меняются. Застройка Чунцина потребовала в общей сложности $4 млрд капиталовложений, но эта цифра обманчива. Если бы такой комплекс, как в Чунцине, строили на Манхэттене, то объем капиталовложений достиг бы $10 млрд.

Одно большое преимущество работы в Китае заключается в безграничных ресурсах рабочей силы и способности китайцев выполнять работу и руководить ею. Для реализации проекта в Чунцине было необходимо задействовать более 5000 рабочих, для которых, в свою очередь, требовалось построить аналог маленького городка, полного общежитий. Но для Китая, который, по-видимому, способен открывать новый университет в среднем каждые два месяца, это ничто. Наличие рабочей силы в избытке в сочетании со свойственными людям, принимающим решения, честолюбием и духом авантюризма объясняет, почему так много ведущих архитекторов со всего мира стремятся в Китай.

Для проекта в Чунцине требовалось четыре генеральных подрядчика – он был слишком большим для одного. Как фотографа, Михаль (она часто сопровождает меня) завораживают два элемента, составляющие суть процесса строительства, куда бы мы ни поехали. Во-первых, постепенное появление здания, впечатляющего своей мощью, из простых форм, похожих на детали детского конструктора «Меккано». А во-вторых, жизнь самих рабочих, большинство которых родом из сельских районов и которые приехали в город на время, привлеченные теми возможностями, что он предоставляет.

Пожалуй, самый досадный аспект проекта в Чунцине связан не с самой работой, а с иском, предъявленным Шелдоном Адельсоном в 2012 году. Оранжерея, связывающая четыре башни в Чунцине, была похожа на «Скай-парк» в Marina Bay Sands с точки зрения функции, но это было застекленное закрытое пространство, а не открытый парк; и это была труба, а не платформа с ландшафтом. И она не находилась на вершине башен. Когда ее поднимали на место по секциям, это выглядело как нечто из разряда научной фантастики. Дизайн был опубликован в профессиональных журналах и привлек внимание Адельсона. Он позвонил мне со словами: «Вы используете мой дизайн для другого проекта». Я ответил: «Что вы имеете в виду? Конечно, общие элементы есть, это ведь один и тот же архитектор, но это совершенно другое здание». Адельсон сказал: «Оно слишком похоже на мое – мне это не нравится!»

Я вспомнил, что нам пришлось бороться за сохранение за нами авторских прав на проект Marina Bay Sands, когда мы обсуждали контракт с Las Vegas Sands. Как все застройщики, они попросили нас передать им права на проект (со всеми вытекающими последствиями), но, в отличие от многих архитекторов, мы всегда настаиваем на том, что никогда не уступим авторские права. В свою очередь, Las Vegas Sands попросили добавить в контракт пункт, устанавливающий, что мы не будем повторять дизайн Marina Bay Sands в другом месте: «Safdie USA обязуется не использовать и не разрешать использование общего дизайна всего Проекта (за исключением тех случаев, когда он используется как часть этого Проекта или при атрибуции) в любом ином проекте или каким-либо иным способом без предварительного письменного согласия Собственника». Для нас Marina Bay Sands и проект в Чунцине были совершенно разными, это было очевидно. Мы никоим образом не использовали «общий дизайн всего Проекта». Однако значение дополнительного пункта стало предметом судебной тяжбы, которая продлилась 14 месяцев и обошлась нам в $1,5 млн – гонорар адвоката для нашей защиты. Адельсон предъявил нам иск на $50 млн. Он также отложил выплату $2,5 млн, которые оставался нам должен, и попытался добиться судебного запрета на строительство в Чунцине. К счастью, Лю Мунь Леон остался на нашей стороне, и в конце концов суд назначил третейского судью. Я привел следующий аргумент:

Третейский судья согласился. Адельсону было предписано выплатить долг и покрыть наши судебные издержки, что он и сделал.

Прошли годы без всяких контактов с Шелдоном или его компанией. А потом ко мне начали обращаться, пытаясь найти пути примирения. Сначала мне позвонил вездесущий раввин Шмули Ботич, который был близко знаком с Адельсоном. «Два известных члена еврейской общины не должны воевать на публике», – сказал он. Я сказал ему, что не держу зла и готов принять извинения. Следующим посланником стал Джордж Танасиевич, живший в Сингапуре президент Marina Bay Sands, с которым я оставался в дружеских отношениях на протяжении всего судебного процесса. «Моше, ты нам нужен; настало время для примирения», – сказал он. В процессе подготовки находились два новых проекта: интегрированный курорт в Бангкоке и крупная пристройка к Marina Bay Sands, которая включала новую башню и стадион. Мысль о том, что проектировать пристройку к Marina Bay Sands будет кто-то другой, терзала меня, но возмущению Михаль не было предела: «Ты не будешь опять работать с ними. Ты забыл о бессонных ночах? О часах совещаний с юристами в Сингапуре? О четырех юридических компаниях с его стороны против нашей одной? О финансовых трудностях? О деньгах, которые он задерживал? Об издевательствах и запугивании?»

В конце концов Михаль смягчилась. Я написал проект меморандума о взаимопонимании, в котором поставил жесткие условия, определяющие наши будущие взаимоотношения, и который был наполнен всеми защитными оговорками, какие наши юристы и я только смогли придумать.

Несколько недель спустя, когда я опять был в Лас-Вегасе, я встретился с Шелдоном. Он сказал: «Что было, то прошло». Не совсем извинение. Вскоре к нам присоединилась жена Адельсона Мириам. Она прошептала мне на ухо: «Ну что, он извинился?» Я повторил сказанное им, отметив, что это было не вполне извинение. Мириам ответила: «Для Шелдона проиграть процесс в суде и потом попросить вас вернуться – это, Моше, глубочайшее извинение». В настоящее время мы работаем над пристройкой к Marina Bay Sands.

В 2012 году, когда в Чунцине поднималась носовая часть комплекса, компания CapitaLand обратилась к нам с другой идеей. Лю, генеральный директор, перешел из компании на должность председателя правления сингапурского аэропорта Чанги. CapitaLand решила принять участие в конкурсе на проект для аэропорта, объявленном Чанги. В перечень финалистов вошли еще три других застройщика, каждый со своим архитектором. Застройщик-победитель должен был войти в совместное предприятие с аэропортом Чанги. Суть проекта состояла в том, чтобы создать новый центр посреди аэропорта в дополнение к трем существующим терминалам, объединив комплекс. Он должен был находиться со стороны привокзальной площади, в преддверии зоны прохождения паспортного контроля и проверки безопасности, то есть быть доступным для всех жителей, а не только для пассажиров. Такой центр расширит перечень услуг аэропорта и будет включать в себя крупный торговый комплекс. Проект также должен был предложить «главную достопримечательность», выбор которой определялся конкурирующими застройщиками.

Мы уже спроектировали два терминала аэропортов – в международном аэропорту имени Пирсона в Торонто и в аэропорту имени Бен-Гуриона в Израиле, поэтому имели солидный опыт, который могли использовать. Проект Чанги обещал стать весьма неординарным и с точки зрения масштаба, и с точки зрения концепции – так впоследствии и оказалось. Перед нами стояла задача не только спроектировать огромный комплекс, соединяющий все терминалы, но и создать место назначения в соответствии с концепцией «Сингапур встречает мир. Мир встречает Сингапур».

С Лю Мунь Леоном, бывшим генеральным директором CapitaLand и председателем правления аэропорта Чанги

Для исследования вопроса CapitaLand привлекла ряд специалистов из США. Идеи представили для обсуждения. Все они в той или иной форме предполагали развлечения в традициях тематических парков Disney и Universal Studios. Как мы узнали позже, все наши конкуренты пошли по этому пути. Один из них предложил создать «Землю динозавров».

У меня были серьезные возражения против такого подхода. Тематические приключения обычно разовые. Они очень быстро устаревают. Чем же тогда это место будет снова привлекать пассажиров, а уж тем более самих жителей города? К тому же в городе уже имелись подобные предложения. Нам нужна была уникальная концепция, привлекательная для любого возраста и интересная для пассажиров, вневременная, вызывающая у человека желание вернуться.

Постепенно начала утверждаться идея волшебного сада, не похожего ни на один сад в мире. Помня, что мы сделали с ротондой в аэропорту имени Бен-Гуриона, я понимал, что мы можем развить эту концепцию еще сильнее.

Я представлял огромный купол из стекла и стали, простирающийся над ярусами торговых и других необходимых пространств. Самым крупным элементом станет огромный ярусный сад, покрытый буйной растительностью. Стеклянный купол будет выполнен в форме тороида, как пончик, поэтому его поверхность наклонена вниз к центру и образует воронку, через которую проходит дождевая вода – а дожди в Сингапуре идут очень часто. В соответствии с проектом дождевая вода будет поступать вниз водопадом высотой 39,6 м со скоростью потока 37 850 л в минуту и повторно использоваться за счет перекачивания насосами, чтобы водопад функционировал постоянно в засушливые периоды. Я считал, что идея с садом уместна, потому что аэропорты – это не самые приятные места. Люди находятся в напряжении. Если они проводят в аэропорту долгое время, то лишь потому, что там застряли. Сад будет приносить облегчение и помогать восстановлению. Его могли бы дополнять мини-аттракционы: сетки для лазания, лабиринты и другие сюрпризы. Пассажиры будут приходить сюда снова и снова. Так же как и жители города, которые даже не собираются никуда лететь.

Мы экспериментировали с концепцией, уточняя геометрию и детали – часть моделей висит на стене у меня дома, – но объект, ныне известный как Jewel, почти сюрреалистический. Купол Jewel составляет 198 м в поперечнике – в пять раз больше диаметра купола собора Святого Петра – и поддерживается таким образом, что кажется невесомым. Когда находишься внизу, возникает ощущение, будто сила тяжести исчезла, только вода постоянно падает с вершины в середину сада настолько мощным потоком, что создается туман. Кажется, будто находишься на свежем воздухе на природе, и ты действительно находишься на природе. Все террасы сделаны из базальта и спроектированы так, что сам камень постепенно исчезает из виду под натиском деревьев и другой растительности. Поток водопада можно регулировать, как лейку душа. Временами поток кажется самой естественной вещью в мире, как будто раздвигаешь листья в джунглях – и вот перед тобой водопад! Если же в верхней части выступают механические зубья, то поток водопада становится настолько гладким, что похож на плоский экран телевизора, и на нем могут демонстрироваться статичные или динамичные изображения.

Набросок из блокнота за 2012 г. демонстрирует зарождающуюся концепцию Jewel Changi в сингапурском аэропорту Чанги

Превращение Jewel в реальность потребовало проведения технических работ в таком масштабе, который непосвященному трудно себе представить. Но так и должно быть. Новаторская работа Buro Happhold, компании по проектированию строительных конструкций, стала необходимой для проекта Jewel. Тем не менее меня иногда спрашивают, как мы перешли от общей концепции, быстро набросанной в альбоме, к сложным точным чертежам всех мельчайших подробностей здания, вплоть до отдельных винтов. Это и есть, буквально, основные элементы архитектуры.

Представьте это как процесс перехода от одного масштаба к другому, где с каждым масштабом получаем все большее увеличение, или как фотоаппарат с линзами с выдвигающимся объективом. Стадия первоначального рисунка, основанная на знаниях о назначении здания и проектном задании, дает общее представление о формах, объемах, взаимоотношениях. На этапе концептуальной проработки мы сидим с инженерами и обсуждаем: дерево или сталь, сварные конструкции или соединенные болтами. Мы говорим об остеклении, о механических системах. Постепенно определяются ответы на каждый специфический вопрос: да, у нас будет кондиционирование воздуха, и мы поместим установки в подвале, а вентиляционные трубы будут подниматься вот таким образом, а не иным. И у нас будут окна здесь, здесь и здесь. Появляется более ясная картина материального воплощения.

Более детализированный разрез Jewel Changi, 2014 г.

Следующая стадия называется разработкой проекта. В общих чертах, на этом этапе мы должны понять и нарисовать, как все будет изготавливаться и возводиться. Если это окно с деревянной рамой, то мы показываем раму, молдинги, стекло, петли. Мы разбираемся во всех деталях и в том, как они работают. А потом собираем их в здание в виде планов и модели. Именно тогда становятся видны все помехи – когда мы видим, как одна система иногда становится препятствием для другой. Труба должна идти здесь и поворачивать здесь… до тех пор, пока мы не осознаем, что по какой-то причине это невозможно.

Между тем на каждой стадии производится оценка и переоценка бюджета и затрат, зачастую с помощью специалистов по оценке затрат – опытных консультантов, привлекаемых из сторонних организаций.

В не столь далеком прошлом мы чертили планы, разрезы и фасады вручную. Это три вида представления архитектуры. На плане структура здания представлена так, как будто его схематически видно сверху, – здесь показан отпечаток. На разрезе здание или какая-то его часть изображена так, будто они разрезаны по вертикали и открыты для обозрения. Фасад – это то, как здание выглядит снаружи с любого возможного угла.

В наши дни планы, разрезы и фасады можно создавать на компьютере, который потом превращает все это в трехмерное изображение. 3D-изображение позволяет перемещаться с места на место, рассматривать его со всех сторон, видеть здание снаружи, сверху и снизу – это виртуальная реальность в действии. Программное обеспечение теперь настолько продвинутое, что инженер-проектировщик строительных конструкций, независимо работая на компьютере, может добавить бетон и сталь, а инженер-механик – добавить трубы, а потом все элементы собираются вместе – на этом этапе еще можно услышать возмущение из-за того, что труба проходит сквозь балку. Но это можно исправить на мониторе, без необходимости все перечерчивать вручную. И почти всегда возможную проблему видно заранее. В старые времена проблемы часто проявлялись уже на месте во время строительства, когда кто-нибудь в желтой каске хлопал архитектора по плечу.

CAD-изображение асимметричного купола Jewel Changi в форме тороида

Стадия разработки проекта – вовсе не последняя, и даже близко нет. Когда все элементы на месте, определены до мельчайших подробностей, тогда в дело вступает мир подрядчиков и изготовителей. Производители изготавливают конкретные продукты – например, оконную систему – на основе конкретного технического проекта. Подрядчики и изготовители не строят по чертежам архитектора; они не доверяют этим чертежам, потому что те не отражают их методы производства. Они смотрят на чертежи архитектора, а потом адаптируют их к своим продуктам и аппаратным комплексам, создавая рабочие чертежи. Такие чертежи высоко детализированы, и их представляют архитектору для проверки соответствия замыслу проекта и технического исполнения. Мы можем посмотреть на чертежи и сказать, что нам это не нравится, потому что при сильном ветре это будет протекать; ветер будет гнать воду, а ей некуда стекать. Или нам может не понравиться размер оконных рам, потому что они кажутся слишком массивными, и мы попросим подрядчика сделать их более изящными.

В случае с Jewel, поскольку основная активность сместилась в Сингапур, команда проектировщиков из Бостона ездила в Чанги на координационные совещания с участием нашего сингапурского персонала и клиента. В связи с тем, что для культуры Сингапура характерна всеобщая вовлеченность, это были очень многолюдные совещания: 30 или 40 человек в помещении и десяток активно принимающих решения участников, представляющих клиента (их возглавлял Ли Сиу Хиан, бывший генеральный директор аэропорта Чанги) и группу проектировщиков и консультантов. Я вместе с Хароном Лубиным, главой группы проектировщиков из главного офиса, и иногда двумя или тремя другими людьми, а также вместе с Чару Кокате, возглавлявшей наш офис в Сингапуре, приходил на каждое совещание.

Когда строится нечто очень сложное, как изогнутая крыша Jewel из стекла и стали, процесс резко переходит еще на один уровень. Купол Jewel содержит примерно 9000 панелей из стекла, каждая весит свыше 227 кг. Невозможно было спроектировать крышу Jewel традиционным способом, с чертежами на бумаге. Только компьютеры могли справиться с такой сложностью. В этом новом мире изготовитель взял наши 3D-чертежи и опирался на них. Мы можем передавать информацию со своего компьютерного чертежа на их чертеж, и наоборот. Компьютер может управлять машиной, осуществляющей изготовление. Но даже просто проверка чертежей подрядчика занимает уйму времени. При реализации проекта Jewel в этом процессе интенсивной проверки, осуществлявшейся на постоянной основе, когда шло строительство, было задействовано 10 человек из нашего сингапурского офиса, которые работали полный рабочий день в течение четырех лет.

Что касается Jewel, то мы также построили много макетов в натуральную величину. Мы создали маленькую секцию купола площадью примерно 2,8 м², которая содержала несколько стеклянных панелей, чтобы проверить сочетание стекла и рамы, сделать корректировку и опять проверить. Мы соорудили макет четырехуровневого сада в натуральную величину высотой в четыре этажа: террасы, ирригационные системы, лестницы, перила, освещение и каждую возможную электронную систему. Мы создали макеты пешеходных коридоров, соединяющих сад с терминалами. Все эти макеты были настолько большими, что нам пришлось выделить место снаружи только для них. Мы использовали склад для макетов покрытий пола и более мелких элементов. В общей сложности мы построили около 30 макетов различных размеров и уровня сложности.

Параллельно с этой работой наша группа ланшафтных архитекторов, Peter Walker and Partners, базирующаяся в Сан-Франциско, полным ходом реализовывала так элегантно изображенные концепции. Когда речь шла о Jewel, где планировалось высадить 2000 деревьев и 100 000 кустарников со всего мира – в общей сложности 120 видов, – это означало бесчисленные международные поездки для отбора и покупки деревьев и других растений и отправки их в Сингапур, где они подвергались обработке под навесами и в теплицах, прежде чем займут свое законное место в Jewel. Уход за садом такого масштаба, да еще во внутреннем помещении, предусматривает систему ирригации и внесения удобрений, хорошую дренажную систему, а также туманообразователи и устройства для лиственного смыва, необходимые для поддержания свежести и здоровья деревьев. Еще одна команда, консультанты по окружающей среде Atelier Ten, занимались вопросами, связанными с атмосферой, климатом и солнечным светом. Растениям требуется солнечный свет для процветания, но не слишком много, чтобы они не получили ожоги. Необходим постоянный мониторинг и регулировка температуры и влажности. Должен поддерживаться баланс между комфортом для растений и комфортом для людей.

Для каждого элемента Jewel были необходимы макеты. Этот макет в натуральную величину использовался для тестирования стекла для купола

Архитекторы, которые отказываются от тщательного наблюдения и просмотра рабочих чертежей, никогда не получат то здание, которое, как они думают, должны получить. Нам необходимо контролировать каждый этап. В таком крупном предприятии, как Jewel, было задействовано около 40 различных групп консультантов. Только из числа моего персонала, в главном офисе и в Сингапуре, около 40 человек участвовали в планировании и строительстве; еще 65 человек пришли в проект из CapitaLand и аэропорта Чанги. Для строительства Jewel потребовалось 15 000 рабочих чертежей, 2500 строителей, а трудозатраты составили 26 млн человеко-часов. Процесс проектирования и строительства продлился свыше шести лет и стоил в общей сложности $1,3 млрд.

Личное участие во всех стадиях проекта – это урок, который я впервые получил, работая с Луисом Каном. С тех пор каждое новое начинание служит подтверждением этого урока.

Вся эта невидимая работа проводится ради чего-то большего, чем любая из составляющих. Вспомним еще раз слово «волшебство» – Jewel определенно обладает этим качеством. Около 260 000 человек посетили Jewel в первый же день неофициального открытия, 17 апреля 2019 года. Это были посетители из Сингапура, а не путешественники. Два дня спустя число посетителей Jewel составило 600 000 человек. За первые полгода комплекс принял 50 млн человек.

Критик-культуролог, пишущий для сингапурского веб-сайта Zula, призналась, что пришла в комплекс Jewel, готовая его возненавидеть – еще один торгово-развлекательный комплекс! – но пришла к выводу, что Jewel стал «фактором, изменившим правила игры для крошечного города, который люди во всем остальном мире считали частью Китая всего лишь год назад». Она признает, что реальность заставила ее гордиться тем, что она жительница Сингапура. (На самом деле она добавила экспрессивное выражение перед «гордиться».)

Центральный водопад в Jewel Changi

На какое-то время пандемия привела к сокращению полетов в аэропорт Чанги и через него до 0,5 % от типичных объемов, и аэропорт даже ненадолго закрывали. Должно быть, пустой комплекс Jewel в это время представлял собой захватывающее зрелище.

Когда я показываю людям фотографии Jewel, им часто кажется, что они смотрят на сгенерированное компьютером изображение того, что еще не построено. Возникает ощущение нереальности. Но это настоящие фотографии настоящего места, не улучшенные и не подкорректированные. Что меня восхищает в Jewel – как этот комплекс показывает, что можно найти способ наполнить природой насыщенную городскую жизнь и что такие противоположности, как город и сад, могут сливаться и создавать единое впечатление.

Исследовательские модели для проекта «Habitat будущего» в макетной мастерской Safdie Architects, Сомервилль, штат Массачусетс

Помню, как много лет назад смотрел на появление Леонарда Бернстайна в знаменитом цикле передач Omnibus, в которых он вел зрителей в мир музыки – всех направлений, от джаза до классики и бродвейских мюзиклов. И помню цикл его лекций памяти Чарльза Элиота Нортона (нортоновские лекции) в Гарварде, во время которых он еще глубже исследовал этот предмет. Я любитель музыки, но эти публичные комментарии давали инструментарий и понимание, существенно повышая мои знания и оценку. Я часто ловил себя на мысли о том, что, может быть, однажды какой-нибудь практик сделает нечто подобное для архитектуры. Обычные люди имеют представление об архитектуре – она присутствует повсеместно, так же как музыка, – но не настолько хорошо ее понимают, как многим хотелось бы. Один из случаев, когда люди могут непосредственно иметь дело с архитектурным процессом, – проектирование или восстановление дома, и это всегда откровение, даже если человек всю свою жизнь занимается архитектурой.

В 1982 году я выкупил у Гарвардского университета дом, который находился на территории Кембридж-Коммон и был в свое время резиденцией доктора Бенджамина Уотерхауса, первого профессора медицины Гарварда. Уотерхаус был другом Джона Адамса – представляете, тот был его соседом по комнате в Гарварде – и разработал первую в США вакцину от оспы. Этот деревянный дом датируется 1753 годом, и в нем крошечные комнаты с низкими потолками и маленькими створчатыми окнами – как и во всех домах того периода, за исключением очень богатых. Поскольку дом относился к особо охраняемым достопримечательностям и находился в историческом районе, нельзя было менять его очертания, хотя в отношении интерьеров существовала некоторая гибкость. Удивительно, но владельцу разрешалось делать пристройки и вносить изменения в задней части дома при условии, что их не видно с улицы.

Мы решили реставрировать дом, сохранив многое в прежнем виде. Мы с Михаль согласились, что столовая должна освещаться только свечами, напоминая о том времени, когда дом был построен, но мы добавили над обеденным столом круглое потолочное зеркало, чтобы оно отражало свет свечей и визуально компенсировало низкий потолок. Комната была покрашена в глубокий красный цвет. Мы сделали выход в сад из кухни в задней части дома, а потом, в качестве компенсации за все комнаты с низкими потолками, пристроили (почти как вложение) двусветную гостиную, которая значительно выдавалась в сад. Мы посадили несколько новых деревьев в дополнение к тем величественным, что уже росли на участке, и выкопали маленький пруд в конце сада.

Меня несколько пугала мысль о пристройке к дому 1753 года в историческом районе, поэтому пристройка стала приглушенной. Большие окна и стеклянные двери, ведущие в сад, были разделены на меньшие секции в классическом федеральном стиле. Крыша над гостиной – односкатная, обращенная к саду – была покрыта кровельной дранкой. В то время мы считали, что это будет интересное помещение, хотя я слишком поздно осознал, что ограниченная высота стеклянных окон и дверей не дает в полной мере насладиться видом деревьев, нависающих сверху.

Окна, как и лестницы, – это основные архитектурные элементы, которые настолько важны для столь многих аспектов любого здания, что представляют собой сложную задачу. Хотите ли вы километры стекла или маленькие проемы? Плоские или изогнутые?

На петлях, откидные, с нижней фрамугой, открывающиеся вверх или вниз, створчатые, подъемные с двумя подвижными переплетами, раздвижные с одной или с двумя подвижными створками? С москитной сеткой или без? Дерево, сталь, алюминий или их сочетание? Простое стекло, отражательное, тонированное, полупрозрачное? Насколько энергосберегающим должно быть стекло? И насколько легко будет мыть эти окна – дома, в небоскребе? Как предотвратить попадание птиц в стекло? Последний из перечисленных вопросов представляет новую специализированную дисциплину; на некоторые новые виды стекла наносят узоры из керамических точек, которые люди не замечают, но их достаточно, чтобы отпугнуть птиц. Эксперименты продолжаются.

Расширенная гостиная с видом на сад стала сценой с декорациями, и был один момент, который я никогда не забуду. Йо-Йо Ма и Михаль празднуют свои дни рождения с разницей в три дня, и мы время от времени отмечали эти события вместе. В 2006 году, когда Михаль исполнялось пятьдесят пять, а Йо-Йо Ма – на четыре года меньше, мы решили устроить спокойный ужин у нас дома, где будем только мы и, возможно, еще несколько человек. За два дня до ужина позвонил Йо-Йо Ма, чтобы спросить о нашем рояле. Инструмент стоял в гостиной, но мы перенесли его на второй этаж. Йо-Йо Ма поинтересовался, не могли бы мы снова поставить рояль в гостиную и настроить его? Йо-Йо со своей женой Джилл и мы с Михаль в тот год посещали нортоновские лекции Даниеля Баренбойма в Гарварде, поэтому Йо-Йо хотел пригласить Даниеля и его жену Елену к нам на ужин в честь дня рождения. Йо-Йо и Даниель не играли вместе больше 10 лет. Могут они попробовать? Конечно, сказали мы.

После ужина мы переместились в гостиную. Йо-Йо предложил исполнить Сонату для виолончели и фортепиано соль минор Шопена. Йо-Йо принес ноты, потому что Даниель не играл эту сонату после того, как исполнял ее со своей женой, покойной Жаклин Дю Пре. Йо-Йо и Даниель сели рядом и без изъянов сыграли сонату, без репетиции. Это было одно из великих исполнений – для публики, состоящей из шести человек.

Вид на сад из гостиной в нашем доме постройки XVIII в. в Кембридже, штат Массачусетс, после первого вмешательства в 1982 г. (вверху) и второго в 2015 г. (внизу)

В 2012-м, прожив в доме тридцать лет, мы с Михаль решили переделать пристройку. Это оказался невероятный урок могущества архитектуры – не в смысле драматического создания форм и большой геометрии, а с точки зрения тонкостей: насколько маленькие детали и усовершенствования способны изменить качество жизни в здании. На тот момент меня уже гораздо меньше пугала комиссия по сохранению исторического наследия, и мне придавал мужества мой опыт в Иерусалиме, где я все чаще исследовал более серьезные отступления от местной вернакулярной архитектуры, стараясь привнести современный дизайн в древний город так, чтобы выиграли оба. На Уотерхаус-стрит мы решили перестроить выходящую на север гостиную и спальню в мансарде, по сути, в виде оранжерей из стекла и стали. В гостиной традиционные стеклянные двери с деревянными рамами уступили место большим алюминиевым дверям с зеркальным стеклом, которые складываются гармошкой, открывая выход в сад. Непосредственно над дверями сохраняется остекление – в стиле оранжереи – изогнутой формы. Из дома теперь видны качающиеся верхушки взрослых деревьев – на самом деле иногда кажется, будто они проникают внутрь. Мы также добавили обращенную на юг полосу светового фонаря, который позволяет свету полуденного солнца проникать в комнату. Сочетание северного освещения и сада с теплым южным светом сделало пространство безупречным.

Сад виден и из кухни, которая выходит на гостиную, но находится на несколько ступеней выше. По прошествии тридцати лет, в течение которых мы готовили пищу для друзей и семьи – и я, и Михаль уделяем особое внимание еде, – обновление позволило нам пересмотреть дизайн нашей кухни.

Мы также решили, что в гостиной должен быть камин – то, чего нам не хватало в этом помещении на протяжении многих лет. Восточную стену реконструировали с использованием толстой древесины от старого амбара, которую мы приобрели в Вермонте. Это был тот же вид старой сосны, что и у широких досок первоначального дома. Деревянная стена с углублениями для скульптуры обрамляла большой камин из черного гранита. Сочетание богатого остекления, вида на деревья и пылающего огня в камине зимним вечером, когда снаружи падает снег, заставило меня осознать, до какой степени изменилось это помещение, хотя его размеры не менялись. Освещение было великолепным, природа дарила уединение, а присутствие камина надежно скрепляло пространство, придавая ему солидность и спокойный, мерцающий динамизм.

Вид снаружи: наш дом до и после обновления

Для меня это оказался удивительный и в то же время поучительный опыт. Я занимался строительством десятки лет, но этот эксперимент в маленькой лаборатории, которую мы так хорошо знали, потому что жили в ней, продемонстрировал, насколько верно знаменитое высказывание Миса ван дер Роэ: «Бог кроется в деталях». Внимание к материалам, к свету и прозрачности, а также применение подходящих современных методов сделало возможным преобразование здания федерального стиля с пристройкой в псевдофедеральном стиле в дом, воплотивший в своем облике яркие современные идеи и впечатления.

Даже снаружи, когда стоишь в саду и смотришь на дом, контраст архитектуры оранжереи – большие секции из изогнутого и плоского стекла – с общим окружением исторического Кембриджа выглядит освежающим. Я не проектировал новую пристройку как объект, который будет виден из сада. Я даже вообще не изучал фасад, когда работал над домом. Дизайн воспринимался исключительно изнутри, когда я пытался представить, каково на самом деле жить в таком пространстве. Вот еще один серьезный урок, который преподносит архитектура: проектирование – это не только представление внешней формы. Важнейшее место в нем занимает впечатление от внутреннего пространства, которое рождает форму.

По сравнению с другими проектами – для правительств, для культурных учреждений, для частных клиентов – проектирование собственного дома представляет собой акт самовыражения, в котором архитектор имеет огромную свободу. Как всегда, существуют ограничения в ресурсах. С клиентом иногда трудно иметь дело, даже когда клиент – ты сам. Но возможности в значительной степени находятся в твоих руках как архитектора. Временами я начинаю размышлять о том, что мог бы сделать, имей я такой же контроль над целым миром – если бы я мог предписывать усовершенствования в соответствии с моими замыслами.

Недавние события подчеркнули необходимость отказаться от обычного способа ведения дел. Пандемия COVID-19 и локдаун разрушительно сказались на большинстве крупных городов и еще больше усилили огромные различия между людьми в том, что касается доходов и перспектив, в нашем обществе и по всему миру. Эта ситуация также обнажила уязвимости основной городской инфраструктуры. Между тем десятки миллионов семей, многие с маленькими детьми, месяцами сидели взаперти в своих домах.

Из своей квартиры на Ист-Сайд на Манхэттене мне позвонила приятельница – опытный специалист по городскому планированию. Хотя она живет в так называемом элитном доме, в ее квартире нет ни балкона, ни открывающихся окон. Ее послание ко мне было простым: с этих пор по закону все квартиры должны иметь естественную вентиляцию и балкон. Этот опыт, связанный с пандемией, научил нас ценить основные стандарты комфорта, которые влияют на нашу жизнь.

Пандемия подняла и другие вопросы. Какая часть города должна быть открытым пространством, противопоставленным зданиям? Когда высокая плотность превращается в слишком высокую? Двадцать лет назад мы обычно принимали как «стандартный максимум» коэффициент плотности застройки, равный 12 в центре Манхэттена – такое значение преобладало в то время. Коэффициент плотности застройки (fl oor-area ratio, FAR) получается делением общей площади здания на размер участка. Это ключевой инструмент зонирования там, где оно существует, потому что с его помощью можно регулировать плотность застройки в конкретных местах; этот показатель отличается в пределах любого города и местности. (Покупка «прав на воздушное пространство» – по существу, когда застройщик платит соседу за то, чтобы здания и сооружения на соседнем участке оставались низкими, поэтому застройщик может возвести более высокое здание, чем ему было бы позволено в ином случае, – это один из способов обойти любые ограничения, основанные на отношении площади здания к площади застройки.) Коэффициент плотности застройки в центре Манхэттена отражает тот факт, что, хотя здания тесно сгруппированы, здания с меньшим количеством этажей соседствуют с многоэтажными башнями; если бы каждый участок в центре застраивался исходя из его полного потенциала, то в городе стало бы невозможно жить. А потом центр Манхэттена заполонили сверхвысокие многоквартирные башни, похожие на иглы. Необходимо принимать во внимание важный фактор, касающийся недвижимости, – бесконтрольное увеличение плотности городской застройки.

Запомним ли мы уроки пандемии? Память общества может быть очень короткой. В 1973 году начался нефтяной кризис; люди повсюду стояли в длинных очередях за бензином. Изменение поведения произошло мгновенно. Люди хорошо обдумывали, стоит ли ездить каждый день на работу в город; в какой-то момент начались массовые перемещения и внутренняя миграция в пределах больших городов с пригородами. В демонстрационных залах быстро стали появляться компактные автомобили. А потом мы обо всем этом забыли, и рынок захватили гигантские внедорожники и грузовики. Люди опять вернулись к ежедневным поездкам на работу на машине. То же может произойти и в случае с пандемией. А может быть, на местах мы постараемся найти лучший способ.

И это возвращает меня к вопросу о том, что бы я сделал, если бы мог издавать распоряжения о проведении улучшений в большом масштабе. Когда я обдумываю ответ, то хочу дать свободу своему воображению и поразмышлять о проектах и идеях, за которые я надеялся взяться и которые мог бы помочь реализовать; или о тех, что будут восприняты будущими поколениями архитекторов и специалистов по городскому планированию. Это не какие-то фантазии о далеком будущем – город с парящими автомобилями из фильма «Бегущий по лезвию», центр исполнительских искусств на Марсе, – а то, что мы могли бы начать делать уже завтра, если только захотим.

Каждое крупное изменение в структуре и форме городов сопровождалось революцией в сфере транспорта. Вместе с архитектором Уэнди Кон в 1997 году я написал книгу под названием «Город после автомобиля» (The City afet r the Automobile). Книга начинается с упоминания о том, что города повсюду уже давно достигли предела в том, что касается личных автомобилей; их просто душат. Новые меры, разработанные для решения проблем с автомобилями (больше скоростных шоссе, мостов, тоннелей; больше автостоянок), в результате только усугубили проблему; между тем общественный транспорт во многих американских городах был просто катастрофой по сравнению с преобладающими мировыми стандартами, отчасти из-за его малой привлекательности – избалованный американский водитель настаивал на праве свободного пользования автомобилем. Номинированный на «Оскар» короткий мультфильм под названием «Что там на Земле!», который вышел в 1960-х и сейчас считается классикой, представлен в виде документального фильма марсиан о нашей планете, увиденной с космических кораблей. Металлические организмы, передвигающиеся на колесах, воспринимаются как доминантный вид. Хотя каждый из этих организмов поражен по меньшей мере одним двуногим паразитом.

«Город после автомобиля» стал итогом размышлений, в которых сочетались реализм и воображение. Внимание в книге было сосредоточено на идее о том, что, хотя мы и не откажемся от автомобиля с его скоростью и маневренностью, но все же, возможно, предпочтем систему автомобилей по требованию, сохраняющую персональную мобильность без нагрузки, связанной с личным владением, автостоянками и хранением. Режим машины по требованию обладает и другими значительными преимуществами. Система, в которой автомобили везде легко доступны и ими можно распоряжаться свободно, преобразовала бы взаимодействие между различными видами транспорта, которые сегодня, если говорить о подвижности, вызывают огромные пробки. На идею о введении подобного режима для автомобилей вдохновило повсеместное внедрение велосипедов для общего пользования, и они же послужили моделью.

Созданное в 2009 г. изображение возможной схемы работы системы распределения автомобилей в существующей городской зоне – бостонском районе Бэк-Бэй

Со времени написания «Города после автомобиля» многие из наших предсказаний стали реальностью. Сначала появилась компания каршеринга Zipcar, а сегодня самые разные виды автомобилей по требованию, предоставляемые множеством компаний, стали обыденностью в городах во всем мире. Как часто происходит, нововведения начались в Европе, где городское планирование имеет долгую историю, а потом идея распространилась. Но внедрение проходило медленно. Личный автомобиль более ста лет был укоренившейся привычкой (и символом статуса) в развитом мире, и особенно в Соединенных Штатах. Я тоже этого не избежал. Благодаря своей романтической привязанности к автомобилю американцы тратили больше денег на транспорт, чем на еду. Инвестиции бизнеса в городские земли и инфраструктуру основаны на системе личного транспорта. Как правило, примерно треть территории американского города отведена под парковку, будь то места для стоянки на улице, на открытых площадках или в гаражах. В Лос-Анджелесе больше парковочных пространств, чем домохозяйств. И тем не менее 95 % времени большинство машин простаивает.

Многие возлагают свои надежды на новый режим работы автотранспорта в связи с внедрением беспилотных машин. Мы уже знаем, что технология существует, и некоторые энтузиасты говорят, что мы почти полностью перейдем на беспилотные автомобили всего через несколько лет. Я не эксперт в области искусственного интеллекта или систем контроля, которые требуются для того, чтобы беспилотные автомобили стали безопасными и универсальными, но интуиция подсказывает мне, что мир беспилотных машин ждет нас, скорее, не через несколько лет, а через несколько десятилетий, а это долгий период в жизни городов. Сорок лет назад в китайских городах не было высоток вообще; в наши дни китайские города могут похвастаться самым большим сосредоточением высотных зданий, которое когда-либо видел мир (и самым высоким уровнем заторов, что совершенно не случайно).

По моему мнению, для того чтобы сломить сопротивление переменам, необходим крупномасштабный прототип: одно место, один город, где вариант с личным транспортом будет исключен и где можно протестировать и доказать эффективность концепции автомобилей по требованию. Конечно, там должны быть автомобили доставки и экстренных служб; Uber и похожие сервисы; автомобили для людей с ограниченными возможностями и для немощных. Но лучший способ протестировать и ускорить внедрение идеи о городах без личных автомобилей – создать городской прототип. Это дает понимание логистики, экономики и технологии контроля; это способ разработки планировочной структуры города, в которой аэропорты, железнодорожные вокзалы и большие здания будут спроектированы так, чтобы обеспечивать хранение и отправку автомобилей по требованию.

Рассмотрим типичный общественный гараж в системе, подобной современной, где люди паркуют свои машины. Если принимать во внимание все рампы и схему внутреннего движения, а также потребности в пространстве для маневра при въезде и выезде, то для средней машины объемом чуть больше 17 м³ требуется 79,2 м³ пространства гаража – соотношение больше чем 1:4. Автоматизированная система хранения и отправки, которая распределяет арендованные машины (в случайном порядке) по нажатию кнопки – как автомат с газировкой, – привела бы к сокращению этого соотношения почти до 1:1. Подобная новая система хранения и отправки дает ощущение того, насколько радикально другой могла бы стать жизнь.

Для проектировщиков создание такого городского прототипа будет означать возвращение к главным принципам. Как войти в здание, в котором нет массивного гаража, а всего лишь маленький встроенный бункер, где находятся автомобили в ожидании заказа? Чего потребует проект аэропорта, железнодорожного вокзала или любого другого подобного сооружения в городе с необходимостью бесперебойного перехода от одного типа транспортных средств к другому? Как изменятся концентрированные места для покупок, будь то торгово-развлекательные центры или рынки, когда для доступа к ним больше не будут нужны массивные ярусные паркинги или заасфальтированные открытые автостоянки с широкими рядами парковочных мест, где тысячи людей маневрируют, затрачивая нервы, в поисках места, чтобы поставить свою машину? Возникают и более серьезные вопросы. Например, будет ли система автомобилей по требованию способствовать большему рассредоточению города или, наоборот, приведет к большей плотности застройки в результате концентрации терминалов автомобилей по требованию вокруг вокзалов скоростного транспорта?

Возможность реализовать такой эксперимент с прототипом – в котором изменяется единственная крупная переменная – предоставляется в тех местах, где в настоящее время строятся целые города или районы городов. Очевидным выбором мог бы стать Китай, который занимает ведущее место по производству электрических автомобилей. Это государство все еще находится в процессе возведения совершенно новых городов – около 400 в стадии строительства или на чертежных досках. У Китая есть желание и технологический опыт для того, чтобы играть ведущую роль в области городского транспорта. Как и в любом проекте подобного преобразующего характера, необходимо сотрудничество общества и частного сектора.

Такой город-прототип позволил бы провести побочные эксперименты по структуре города. Я считаю, что идеальный город должен предоставлять по меньшей мере треть своей территории под открытые пространства в виде парков. Просуммируйте каждый участок зеленого пространства на Манхэттене – каждый «карманный» парк размером не больше, чем участок под зданием; каждую велосипедную дорожку вдоль берега; каждый озелененный треугольник – и выяснится, что только около четвертой части острова попадает в эту категорию. А теперь представьте Манхэттен, где в остальной части острова было бы распределено озелененное пространство такого же размера, как территория Центрального парка. Парковая зона покрыла бы свыше трети площади Манхэттена. Именно при таком соотношении площади парковых зон к площади города районы с высокой и средней плотностью застройки и с оживленной торговлей повсюду могли бы находиться в пешей доступности от крупных парков и природы.

Город без личных машин можно эффективно организовать в виде группы соединенных центров, может быть, шести или семи, каждый размером с центр Бостона или Форт-Уэрт. Освобожденные от движения транспорта и парковок, эти пешеходные центры обеспечивали бы насыщенную и разнообразную общественную и торговую жизнь – это стало бы возрождением доавтомобильной эпохи. В разных центрах развивались бы разные специализации и особенности. Они были бы организованы как ожерелье и соединены скоростным общественным транспортом. При условии плавного перехода от автомобилей по требованию к общественному транспорту было бы легко перемещаться от одного центра к другому. Из каждого центра лучами расходились бы жилые районы со средней и низкой плотностью застройки, то есть с широким диапазоном плотности застройки и типов зданий – следовательно, и вариантов образа жизни – в городе. Эти районы могут обслуживаться автомобилями – и общественным транспортом – по требованию, что соединяло бы районы с центром и в итоге друг с другом. Парковая система тоже образовывала бы длинное ожерелье, как и городские центры, соединенные общественным транспортом. Представьте это как «сплетенный город», где все системы – открытые парки, тесно застроенные кластеры, застройка с низкой плотностью, транспортные артерии, даже сельское хозяйство, в том числе вертикальные фермы, – бесконечно переплетены друг с другом.

Разделенная на камеры раковина наутилуса – пример гномонического роста

«Сплетенный город» – это способ объединить природу и архитектуру до такой степени, что различия между городом и сельской местностью, или природой и не природой, начинают исчезать.

Полвека назад в своей книге «По ту сторону Habitat» я размышлял о будущем и том дне, когда у нас, возможно, появится то, что я назвал «волшебной машиной для жилищного строительства». Не представляя, что у нас на самом деле появится такой аппарат в обозримом будущем, я написал:

Когда я это писал, компьютеры, конечно, уже существовали, но персональных компьютеров еще не было. Еще не изобрели автоматизированное черчение, не говоря уже о 3D-принтерах или о многих других процессах, которые теперь автоматизированы. Моя волшебная машина казалась надуманной, даже мне. И все же к концу тысячелетия мы оказались довольно близко к тому, чтобы получить именно такую машину. Сегодня проводятся исследования не только в части расширения диапазона традиционных материалов, но и в области полуорганических «умных» материалов, свойства и поведение которых может меняться автоматически, без вмешательства человека, под влиянием факторов окружающей среды: жары, света, влажности, даже магнитного поля. Нери Оксман из Media Lab Массачусетского технологического института впервые применил некоторые из таких материалов в малом масштабе. Но подумайте, как они смогут преобразовать, например, знакомую стеклянную башню при использовании в больших масштабах. Представьте, если бы свойства облицовки могли постепенно корректироваться в ответ на изменяющиеся условия снаружи.

Деревья меняются по временам года. Почему здания не могут следовать за циклами природы?

Я всегда стремился найти способ трансформировать процесс проектирования таким образом, чтобы он обладал такого же рода органическим соответствием, которое всегда присутствует в созданиях природы. Типичные офисные или жилые высотные здания со сплошным остеклением, сотни которых встречаются в городах по всему миру – в палящем Дубае, в замерзающем Монреале, в тропической Джакарте, в Сиэтле с моросящим дождем, – остро нуждаются в преобразованиях. Эти башни в основном одинаковые, где бы они ни находились, вне зависимости от сезона или климата.

Если же сравнивать, то дерево – лиственное дерево, обычное для умеренного климата, которое претерпевает сезонные изменения, – устроено таким образом, что оно изменяется от полностью облиственного варианта до варианта с одним лишь остовом, а потом опять возвращается к облиственному состоянию. В жаркую погоду листья поворачиваются, демонстрируя свою серебристую отражающую сторону. Некоторые кактусы на палящем солнце разворачиваются к лучам узким краем. Я давно задаюсь вопросом, почему архитектурные проекты, которые служат ответом на воздействие сил природы, кажутся такими примитивными по сравнению с созданиями самой природы. Что, если бы башню можно было спроектировать таким образом, чтобы она изменялась по временам года: поглощала свет и тепло холодной зимой и обеспечивала тень и отражение жарким летом или даже превращала летний солнечный свет в возобновляемую энергию? Можно по-прежнему ставить цель обеспечить светопроницаемость, но при этом изменить облицовку здания так, чтобы она приспосабливалась к сезонам за счет использования динамических материалов – поставить на службу архитектуре весь арсенал хитростей природы. Таким образом, здания, спроектированные для разных мест и условий среды, могли бы отличаться адаптивной изменчивостью, которой обладают разные биологические виды в разном климате.

Во всех этих направлениях уже делаются конкретные шаги. Например, в «Хрустальных мостах» мы экспериментируем со стеклом, способным изменяться от прозрачного до затененного так же, как светорегулятор дома увеличивает или уменьшает яркость света в непрерывном спектре.

То, что кажется фантазией сейчас – проектирование по методу природы, – вскоре может стать реальностью. Актуальным может стать автоматическое превращение пространств из внутренних (по сути) во внешние и не только по сезонам, но и ежедневно, когда жилища самостоятельно приспосабливаются к переходу от удушающей тропической влажности в дневное время к ветреной прохладе ночи. Представьте, что будет, если концепцию автомобиля-трансформера расширить и применить к улицам, игровым площадкам, общественным пространствам, частным садам и настилам крыши. Облицовка зданий требует динамической адаптивности с точки зрения прозрачности и проницаемости. Нам нужен мир – и нет причин для того, чтобы мы не могли его получить, – в котором архитектура сама преображается, когда мы на нее смотрим.

При всем успехе Habitat’67 большинство людей забыли, что Habitat, который нам удалось построить, отличается от первоначального замысла. Habitat, построенный для «Экспо-67», был только маленькой секцией оригинального проекта, представленного правительству в 1964 году. Тогда мы планировали построить целый городской район. Это была не просто жилая застройка, а застройка смешанного использования, в которой все традиционные элементы города – квартиры, офисы, школы, магазины, рестораны, отели – были перегруппированы в трех измерениях. Города не должны сводиться к башням, возведенным на сетках улиц.

Оригинальный Habitat высотой до 25 этажей – то, что задумывалось, а не та часть, которая построена, – предусматривал сеть улиц в воздухе, поддерживаемых наклонными башнями на А-образных каркасах с наклонными лифтами, обслуживающими различные уровни. Под этими жилыми оболочками, обращенными строго на юго-восток и на юго-запад для оптимальной ориентации, формировалось большое длинное крытое пространство. А-образные каркасы также поддерживали длинную аллею для прогулок на крыше.

Из-за ограниченных времени и ресурсов канадское правительство сделало выбор в пользу произвольного бюджета, который позволил нам построить только маленькую 12-этажную секцию из всего проекта. Мы смогли продемонстрировать принцип «каждому – собственный сад», но не более крупную концепцию города с измененной конфигурацией – трехмерного города. Я часто размышлял, что могло бы произойти с точки зрения градостроительного проектирования по всему миру, будь у нас время и ресурсы реализовать оригинальную концепцию Habitat. Наблюдаемый сегодня интерес к переосмыслению высокоэтажного города с плотной застройкой мог бы появиться на несколько десятков лет раньше.

Лет пятнадцать назад я почувствовал, что многое изменилось и настало время пересмотреть некоторые важные идеи. В то время мы строили Marina Bay Sands и действовали в немыслимом для меня прежде масштабе. Я осознал, что необходимо уже сейчас исследовать возможности в части государственного жилья, технологий строительства и создания общественного пространства высоко над уровнем улицы, иначе напряженная повседневная деятельность не позволит мне этого сделать вообще.

Я был страстно увлечен идеей о пересмотре Habitat и задавался вопросом о том, как сегодня мы могли бы сделать его по-другому – по новой технологии, в условиях изменившейся реальности, с увеличившейся плотностью населения и развитием идей, касающихся городского планирования. Городские мечтатели и творчески мыслящие художники давно занимались исследованием этих вопросов: вспомним идею «уложенных стопками улиц» архитектора Харви Уайли Корбетта (1913) или образы в фильме «Метрополис» Фрица Ланга (1927). Я решил начать научно-исследовательскую работу на базе нашего офиса. Мы создали стипендиальную программу и выделили около $300 000 в год, чтобы привлекать двух-трех ярких молодых архитекторов для работы с нами. Мы рассматривали много тем: плотность застройки, технология, география, климат и эффективность строительства.

На мой взгляд, наиболее интересной оказалась исследовательская работа, которую мы назвали «Habitat будущего». Идею нам подал Дональд Альбрехт, куратор выставки наших работ, которая называлась «Гражданин мира» (Global Citizen) и несколько лет путешествовала по миру. Мы разработали ряд гипотетических проектов, в которых исследовали, что получится при изменении переменных. Можно ли сделать концепцию Habitat более дешевой, но при этом сохранить все удобства – уровень приватности, открытые сады, множественную ориентацию, публичный характер доступа к улицам? Что было бы, будь Habitat населен еще более плотно? Мы провели десятки исследований, выбрав четыре, которые казались наиболее перспективными для дальнейшей разработки.

В основе всей моей работы находится место будущего строительства и особенности самой площадки, будь то береговая линия Сингапура или охряные холмы в Пенджабе. Что касается следующего этапа развития Habitat, то мы решили провести исследование, можно ли перенести Habitat на реке Святого Лаврентия на развивающийся участок береговой линии в Нью-Йорке. Можно ли воспроизвести плотную и хаотичную застройку центра Манхэттена таким образом, чтобы не создавать темные каньоны, а обеспечить свет и богатство растительности на каждом уровне?

В 1913 г. дизайнер Харви Уайли Корбетт создал образ города будущего

Это творческое исследование мы с несколькими коллегами и участниками стипендиальной программы начали с анализа большого участка центра Манхэттена к югу от 59-й улицы и определения общей плотности застройки (коэффициент плотности застройки ≈ 12), а также пропорционального соотношения офисного, жилого, торгового, ведомственного и общественного пространства. Получив эти данные – и решив сохранить те же значения плотности застройки и соотношения смешанных пространств, – мы приступили к реконструкции многоуровневого трехмерного города с территориями смешанного использования, высотой 75 этажей. На поверхности земли, который мы знаем как «уровень улицы», будут находиться магазины и транспорт, к которому мы привыкли, но в измененной конфигурации: с защищенными от неблагоприятных погодных условий галереями и большим количеством растительности. Над ним мы разместили один над другим три кластера, каждый по 25 этажей. Первые 25 этажей будут отданы преимущественно под офисное пространство с большим общим променадом, или «улицей в воздухе», соединяющим все башни, одну с другой, на уровне 25 этажа. По сути, будет создаваться полог города со своим круговоротом, услугами, детскими садами, игровыми площадками, плавательными бассейнами и магазинами. Следующие 25 этажей будут жилыми (включая гостиницы), а на 50-м этаже появится вторая горизонтальная воздушная улица, тоже соединяющая здания, но отданная исключительно под общественное пространство. Последние 25 этажей тоже будут жилыми. Весь ансамбль будет состоять из собранных вместе секционных башен, секции постепенно отступают назад, поэтому вместо стен здания будут образовывать гигантские окна города высотой 25 этажей и шириной 45,7 м. Иными словами, город обретет пористую структуру. Он станет проницаемым, в нем появится множество линий обзора – изнутри можно будет увидеть даже реки, бухту, Центральный парк. За счет террасирования также будут создаваться платформы разных размеров для садов, общественных и частных, но при этом будет обеспечен сильный общий эффект – висячие сады Нью-Йорка.

Habitat будущего, художественное изображение 2008 г. Проекты вдохновлены концепцией, которая была реализована в Циньхуандао, Китай, и в других местах

Дизайн, к которому мы пришли, был напрямую обращен к тому, что, по моему мнению, должно стать следующим этапом в проектировании высотных башен и является прямым следствием одного из крупнейших прорывов модернизма начала XX века. До тех пор архитектура жилища, от ренессансного палаццо до викторианского особняка и стандартных многоквартирных домов, была интровертной. Внутреннее пространство было четко отделено от окружающего ландшафта, городского или сельского. Архитектурное сооружение было убежищем, предназначенным для защиты от стихий и от врагов. Но такие архитекторы, как Фрэнк Ллойд Райт, Рихард Нёйтра и Эрих Мендельсон, впервые выдвинули идею о создании плавного перехода от внутреннего пространства к наружному. Так называемые дома прерий Райта связаны с новым стилем жизни, провозглашающим сад, ландшафт и улицу неотъемлемой частью нашего жизненного пространства. Это была революция, но, по-видимому, она не оказала влияния на дизайн высотных башен, которые по большей части сохранили облик запечатанных выступов. Иногда добавляли балконы, дающие возможность выйти на свежий воздух, однако в целом, особенно в офисных зданиях, но также и в большинстве жилых башен, преобладали старые подходы. Сейчас настал момент – особенно острый, исходя из того, что пришлось пережить во время пандемии миллионам жителей города, – для новой парадигмы.

Завершенная в 2017 г. первая очередь Habitat в Циньхуандао, в 300 км к востоку от Пекина

В проекте Habitat в Нью-Йорке мы продемонстрировали, что урбанизм нового вида, включающий такие концепции, как городские сады и персональные пространства на открытом воздухе, позволит достичь значительной плотности и создать множество точек пересечения и взаимодействия, но при этом избежать перегруженности и клаустрофобии, которые ассоциируются у нас с большой плотностью застройки. Как будто один горный городок строят поверх другого, но при этом сохраняется явная иерархия. Места общего пользования будут связывать территорию и определять общественное пространство.

Одно из удивительных последствий исследовательской работы «Habitat будущего» – мы стали получать заказы, дающие возможность применить на практике то, что мы изучали: например, проект Golden Dream Bay в Циньхуандао (известный также как Habitat Циньхуандао) в Китае начался в 2010 году, а Sky Habitat в Сингапуре – в 2009-м. Гораздо большие по масштабу, чем оригинальный Habitat’67, выше в 3–4 раза, но при этом прекрасно подходящие для общественной жизни высоко над землей, эти проекты так или иначе стали результатом работы, которая проводилась в рамках стипендиальной программы. В этих застройках мы уже наблюдаем насыщенную общественную жизнь на уровне мостов. Я получаю письма от людей, живущих в этих домах, о качестве их жизни. Некоторые интересуются, не приведет ли самодостаточная жизнь сообществ высоко над землей к изоляции – не породит ли «удаленность» своего рода социальный пузырь. Работа, школы, городские достопримечательности и оживленная активность обычной городской жизни будет создавать все необходимые связи на каждом уровне, многие из них будут принимать такие формы, которые мы пока даже не можем вообразить.

Habitat парящий, обладающий высокой плотностью и территориями смешанного использования, – тот, что расширяет общественное пространство в вертикальном и горизонтальном направлении, преобразует взаимоотношения между жилым, рабочим и торговым пространством и включает обширные парковые пространства в городскую среду – это для меня незаконченная симфония, проект, который я жажду увидеть воплощенным в жизнь.

Это не проект в обычном смысле, хотя он внушает едва ли не больший страх, чем все остальные. Это желание увидеть, как США значительно меняют способ мышления относительно физических основ функционального общества, и в частности относительно характера наших городов, – желание увидеть, как Америка воплощает амбициозные мечты.

Позвольте мне начать с рассказа о крахе моей амбициозной мечты – этот опыт является симптомом более серьезной проблемы. Один из самых удивительных проектов, которыми я занимался – он был связан, возможно, с самым фантастическим и дорогим физическим экспериментом в истории, – это проект помещений для оборудования и кампуса сверхпроводящего суперколлайдера, который собирались построить под сухими равнинами Ваксахачи, штат Техас, к югу от Далласа. Суперколлайдер стоимостью $4 млрд, размещенный в круговом тоннеле длиной 87 км, предназначался для раскрытия тайн основных строительных кирпичиков природы и ответов на нерешенные вопросы физики частиц. Кампус должен был стать домом для 2000 ученых со всего мира. Меня пригласила в проект суперколлайдера в 1992 году мой друг и коллега из Гарварда, канадский физик Мелисса Франклин, которая представила меня Рою Швиттерсу, возглавлявшему группу физиков, ответственных за проект. После официального принятия в команду я посетил похожие на будущий кампус объекты в Фермилаб в Иллинойсе, в Брукхейвене на Лонг-Айленде, в Стэнфорде в Калифорнии, а также ЦЕРН в Женеве, чтобы подготовиться к тому, что меня ждало впереди.

Часть тоннеля, проложенного для сверхпроводящего суперколлайдера в Ваксахачи, Техас

Мы сделали модель всего региона Ваксахачи и обозначили проекцию тоннеля и точки, в которых он должен обслуживаться. Возникал один вопрос: что делать со всей горной породой и почвой, выбранной для создания тоннеля? Мы быстро подсчитали количество земли, которое нам придется удалить, и на ум пришли земляные скульптуры художника Роберта Смитсона, который использовал насыпь для создания интересных форм «Спиральной пристани» в водах Большого Соленого озера в Юте, а также многих других ландшафтных скульптур. Здесь мы бы получили это бесплатно и вместо того чтобы вывозить вынутый грунт с площадки, мы предложили наваливать эту землю в виде интересных геометрических форм на плоской равнине, создавая ориентиры, которые будут обозначать периметр тоннеля. Между тем, поскольку суперколлайдеру требовалось постоянное охлаждение, было необходимо выкопать озера и пруды для хранения огромных объемов пресной воды. Особенностью проекта были озера и пруды, вокруг которых должен был располагаться кампус. Мы поместили жилые дома с одной стороны длинного узкого озера, а лаборатории и офисы – с другой, соединив их обитаемым мостом с аудиториями, библиотекой, ресторанами и другими объектами общего пользования. Это был ремейк флорентийского Понте Веккьо, созданный для века физики частиц.

Ничто из перечисленного не было построено. В 1993 году Вашингтон внезапно приостановил программу суперколлайдера, испугавшись все возрастающих расходов. Уже было потрачено около $2 млрд. Было проложено около 24 км тоннелей; сегодня они пусты и похожи на пещеры. Лидерство в физике частиц перешло к Европе, где находится Большой адронный коллайдер ЦЕРН. Как прокомментировал журнал Scientif ic American в 20-ю годовщину отречения правительства от проекта, «сверхпроводящий суперколлайдер был эпическим проектом, который закончился провалом. США все еще приходится шагать по своим же когда-то заметным следам».

Пространство для усовершенствования: план похожего на фабрику объекта времен Второй мировой войны, где уже работали ученые, занимавшиеся созданием суперколлайдера

Меня всегда интересовало, чем объясняется плохое состояние планирования, инфраструктуры и обслуживания общественного пространства в Соединенных Штатах. В этом отношении страна не имеет аналогов среди развитых и процветающих экономик: Японии, Канады, всей Европы. Наши крупные аэропорты – в Нью-Йорке, Чикаго, Лос-Анджелесе, Майами, Хьюстоне – это позор: неэффективные, уродливые, грязные. Аэропорты в Сингапуре, Пекине, Шанхае, Мюнхене и Мадриде поднимают дух; американские аэропорты вызывают противоположные чувства. Наша сеть железных дорог ветхая и бледнеет рядом со сверхскоростными поездами, которые мчатся между Шанхаем и Чэнду, Пекином и Циньхуандао, между Гонконгом и Шэньчжэнем и Гуанчжоу; не говоря уже о чем-то таком обычном и эффективном, как система железных дорог в Западной Европе. Что еще хуже, мы не можем поддерживать то, что у нас имеется – не важно, старое или новое, – в надлежащем состоянии за счет технического обслуживания. Мосты не ремонтируются. Высокоскоростные шоссе продают частным владельцам. Зоны отдыха завалены мусором. Чувство гражданской гордости исчезло. Так же как и способность мечтать о чем-то большем.

Среда, в которой мы живем, отчасти продукт бесчисленных индивидуальных действий и вмешательств. Не следует преуменьшать значимость таких действий и их способности в совокупности влиять на наше качество жизни. Когда я иду пешком по городу, большому или малому, то безжалостно-критически рассматриваю каждое здание, мимо которого прохожу. Когда я вижу банальные многоквартирные дома, школы или здания почты, я не могу не задаваться вопросом: каким бы могло быть это здание? Или другим: как это можно улучшить? Когда мы приезжаем в Венецию, Рим, Дубровник, то наслаждаемся каждым моментом. Связность, взаимодействие воды и зданий, богатство деталей, общая красота в целом. Мы смотрим на эти места, как будто их построил не человек, а какой-то другой биологический вид, который откуда-то знал, как сочетать амбиции, изобретательность, вкус, согласованность и дисциплину, и был способен сохранять эти качества на протяжении времени. Кто были эти существа – и что с ними случилось? Города, которые нам больше всего нравятся – такие как Амстердам, Сан-Франциско и Лондон, – заимствовали кое-что у этого исчезнувшего вида. Чем более современны наши города, тем более они неряшливы: Хьюстон, Даллас, новые города Китая.

Некоторые из тех, кого удручает такое положение дел, считают, что ответом будет перевести стрелки часов назад. Для них ностальгия – это не форма тоски, а настоящий генеральный план. Принц Чарльз, известный любитель оглядываться в прошлое, однажды спросил: «Почему бы нам не поучиться у эпохи Рена, этого уникального момента в нашей истории архитектуры, когда местная готика и классицизм слились в энергичный привлекательный стиль? Должны ли мы по-прежнему стремиться стать чахлой копией Манхэттена?» Его высказывания можно воспринимать с симпатией, можно даже разделять его архитектурные вкусы, но ностальгический подход не принимает во внимание как неприятные элементы городского прошлого (нечистоты, загрязнение воздуха, перенаселенность), так и достижения прошлого века, которые изменили города навсегда. К ним относятся демографический и экономический факторы (во всем мире огромный приток населения из сельской местности в города, и направление потока не скоро изменится в противоположную сторону) и влияние технологий (изобретение автомобиля и способность строить башни все большего размера).

Модель научного кампуса для суперколлайдера, 1993 г. Вашингтон отменил программу

Физическая реальность не единственное, что изменилось. Изменились идеи и отношение, которые могут быть такими же прочными, как сталь, и их гораздо труднее поколебать. Согласно одной из таких идей, рынок является единственным регулятором, который нам нужен. Если что-то происходит потому, что это было вызвано силами рынка, то результат по определению будет хорошим и даже естественным. Я часто вспоминаю слова Октавио Паса, сказанные по другому поводу, но которые в равной степени применимы к обществу в целом: «Рынок, слепой и глухой, не любит литературу… и не знает, как выбирать. Его цензура не носит идеологического характера – у него нет идей. Он знает все о ценах, но не знает ничего о ценности». По всей стране, несмотря на то что департаменты градостроительства, которые связаны с зонированием и планировкой города, ослаблены, влияние застройщиков только выросло. Бесконтрольное расходование земли, запущенность инфраструктуры, приватизация общественного пространства – все это проявления слепой веры в рынок.

С такой идеологией неразрывно связан уход общества от ответственности за то, что является для нас общим. Начиная с администрации Рейгана и при каждой последующей демократической или республиканской администрации общей тенденцией в США на федеральном, а также на местном уровне было стремление к сокращению управленческих структур и дискредитация налогообложения и регулирования как несправедливых и неразумных препятствий экономического роста. Чайная партия, возможно, сошла на нет как явная политическая сила, но умонастроения сохранились. Уровень налогообложения постоянно сокращается. В Калифорнии на протяжении десятилетий существовали налоговые ограничения, которые сделали невыносимой нагрузку, связанную с ответственностью штата за инфраструктуру и образование. Когда-то американцы были способны на великие свершения. В США последний период, связанный с большой заинтересованностью в общественном пространстве и в инфраструктуре в целом, начался при Франклине Рузвельте в 1930-х годах и закончился при Дуайте Эйзенхауэре в конце 1950-х. «Новый курс» привел к серьезным государственным капиталовложениям в благоустройство городов и национальной инфраструктуры – по всей стране строили мосты, дамбы и правительственные здания. Последний значимый всплеск активности был связан со строительством системы скоростных шоссе между штатами, начавшимся в 1950-х. Такого рода инвестиции с прицелом на будущее исчезли из общественного сознания в современной Америке.

Для того чтобы Соединенные Штаты восстановили свои возможности и амбиции, необходимы две вещи. Во-первых, следует признать проблему и изменить нашу точку зрения. Устранение недостатков, конечно, должно начинаться с политических изменений, с электората, который будет требовать создания и реализации программ по расширению инфраструктуры и инвестиций в среду обитания и ее обслуживание. Руководство – это один из необходимых элементов. Сколько раз мы видели, как новые администрации заявляют об обязательствах по поддержанию и развитию инфраструктуры, а потом оказывается, что все это было только ради красного словца? (Возможно, амбициозные планы администрации Байдена окажутся исключением, хотя кажется маловероятным, что они ознаменуют начало революционных изменений.) Во-вторых, необходимо также изменение точки зрения общества.

Я помню совершенно другое отношение к будущему – и это было не так давно. Во времена моей юности в Израиле мы очень любили каждую весну ездить в сельскую местность и собирать цветы. Мы привозили домой букеты нарциссов, маков, ирисов и цикламенов, и они украшали наши дома. К 1950-м годам сбор цветов привел к истощению флоры в Израиле, вплоть до того, что некоторые виды почти исчезли. На помощь пришли политические и образовательные инициативы со стороны руководства. Крупная кампания по информированию населения изменила мышление и поведение общества. Полевые цветы просто перестали собирать. Ландшафт был восстановлен. Это маленький пример изменения поведения, которого можно добиться при помощи убеждения.

Поэтому изменение точки зрения необходимо как предварительное условие. Второе, что нам требуется, – это возрожденная вера в обдуманное планирование. Большие планы, которые вынашиваются и замышляются где-то во властных слоях, оказывают огромное влияние на нашу жизнь. Конечно, они могут быть разрушительными. Но они также могут принести огромную пользу. Именно благодаря планированию появились наши национальные парки, наши большие городские парки и движение «За красивый город» (которое дало нам парки и пляжи Нью-Йорка, Чикаго, Сан-Франциско и Лос-Анджелеса). А отсутствие планирования может нанести такой же вред, как и плохое планирование. Тридцать лет назад, если бы мы посмотрели с Манхэттена через Ист-Ривер на Бруклин и Квинс, то городской пейзаж в этих районах состоял в основном из низкоэтажных зданий. За исключением центра Бруклина, там не было ни одной башни. Посмотрите в этом направлении сегодня – и вы увидите десятки башен. Все они появились быстро и без особого планирования. Вся эта застройка могла бы выглядеть совершенно по-другому, если бы ее объединяла общая концепция, предусматривающая, кроме прочего, обеспечение инфраструктурой и план для возвращения людям берега реки; в общем, все можно было бы продумать с учетом перспективы. Но в целом по всей Америке каждый застройщик получает участок земли под свой контроль, а потом ему позволяют до предела масштабировать то, что можно построить на этом участке. Такие застройщики действуют вне какого-либо соглашения по вопросам, касающимся культуры и того, что является желательным, даже когда подобное соглашение существует, а такое бывает редко.

Помню, как приехал к Роберту Мозесу в середине 1970-х, ближе к концу его жизни. Он пригласил меня в свой офис на острове Рандалс в Нью-Йорке, находящийся буквально в тени моста Трайборо, одного из его творений, потому что хотел узнать больше о Habitat. Роберт подарил мне копию своей книги «Общественные проекты: опасное занятие» (Public Works: A Dangerous Trade), которая представляла собой автобиографический сборник, и подписал ее. Офис Мозеса, возможно, подошел бы кому-нибудь с гигантскими запросами, но для него он казался слишком большим. Во взгляде Роберта по-прежнему сверкали искорки, но поведение выдавало в нем человека одинокого и какого-то ожесточенного. Книга Роберта Каро «Политический брокер» (The Power Broker), опубликованная незадолго до моего визита, нанесла серьезный урон репутации Мозеса. В опубликованной ранее книге Джейн Джекобс «Смерть и жизнь больших американских городов» был представлен взгляд на городскую жизнь, совершенно противоположный взглядам Мозеса, и мои симпатии до некоторой степени принадлежали Джекобс. Благодаря воле и ораторскому искусству Джекобс спасла Гринвич-Виллидж от бульдозеров Мозеса. Побочным продуктом стала дискредитация идеи больших планов в целом. Мозес продвигал некоторые деструктивные идеи, но он также подарил Нью-Йорку необходимые шоссе, обсаженные деревьями, прекрасные пляжи и парки. Нам нужны амбициозные мечты. Мы просто должны убедиться, что в наших мечтах соблюдается баланс между опасениями и волнениями Джейн Джекобс и видением «больших планировщиков» – это серьезная проблема городского планирования.

Регулирование – важнейший инструмент. Небезынтересно посмотреть, как городам, в которых имеются нормативные требования к дневному освещению и проникновению солнечного света, удается управлять плотностью застройки, массовостью и типологией зданий. Примером могут послужить многие из крупных исторических городов Европы; на самом деле в наши дни в основном только в Европе и можно встретить такое регулирование. Строительство 59-этажной башни Монпарнас в Париже в 1973 году потрясло город, и власти быстро запретили в дальнейшем строить в границах города здания выше семи этажей. Как гласит старая шутка, смотровая площадка башни Монпарнас предлагает самый лучший вид на Париж, потому что, когда с площадки смотришь на город, не видно башню. Когда плотность застройки, массовость и типология поставлены под угрозу – как произошло в большей части мира, – город меняется, и к худшему.

Помимо превентивного регулирования, нацеленного на защиту, нам также необходимо позитивное регулирование, благодаря которому происходят положительные изменения. Регулирование может подсказать нам, что делать. Вероятно, определенные улицы должны быть аркадными, и индивидуальным строителям придется это предусмотреть, как бы ни различались их проекты во всем остальном. Может быть, все квартиры должны иметь балкон или другое пространство с открытым воздухом, как бы ни отличался один многоквартирный дом от другого. Конкретные идеи могут различаться. Суть в том, что регулирование может касаться качественных вопросов и создавать основу, благодаря которой отдельные усилия, связанные со строительством, можно будет объединить в целое.

Каждый архитектор и фактически каждый инженер узнает, что процесс проектирования и строительства – это вечная борьба с силами гравитации. Большинство из нас воспринимает гравитацию как нечто само собой разумеющееся; это сила, в условиях действия которой мы рождаемся и с которой интуитивно учимся жить. Стикер на бампере подводит итог: «Гравитация. Это закон!» Когда проектируешь здание и рисуешь ручкой крышу, перекрывая широкое пространство, при наличии опыта внутреннее чутье подсказывает: «О, это слишком!» Необходима колонна, а потом балка, а потом еще одна колонна.

Я часто фантазировал: каково было бы заниматься проектированием без необходимости иметь дело с гравитацией? Какого рода архитектура могла бы появиться? Некоторые из наших величайших изобретений в области архитектуры как раз представляют собой ответ на действие силы гравитации. Арка используется для перекрытия пролета между каменными стенами и может превратиться в аркады и акведуки. Своды и купола применяют для перекрытия домов, мечетей, церквей и огромных стадионов. Аркбутаны поддерживают парящие конструкции готических соборов; большие канаты позволяют подвесным мостам пересекать реки и долины. Каждый из этих строительных кирпичиков архитектуры возник и развился для того, чтобы справиться с гравитацией.

С идеей об архитектуре, свободной от гравитации, я впервые столкнулся несколько лет назад, когда от NASA пришло приглашение принять участие в проекте космической станции. В итоге из этой затеи ничего не вышло, но я продолжал интересоваться вопросом о том, каково было бы проектировать дом «где-то там», где гравитации не существует. Позже я узнал, что великий дизайнер Реймонд Лоуи изучал этот вопрос и создал интерьер для Skylab, первой американской космической станции. Начав делать наброски, я был поражен тем, что получилось. Каждую поверхность кубовидного помещения можно было бы представить как место для осуществления разнообразной деятельности. Место для приема пищи можно закрепить на одной стене, спальню – на противоположной стене, гостиную – на третьей. Различия между стеной, полом и потолком исчезли бы. Мы настолько привыкли к окружающей реальности, в которой действуют знакомые законы физики, что непросто представить помещение, где все поверхности доступны для любой деятельности. И нет никаких причин ограничиваться только кубом.

Архитектура в космосе неизбежно будет иметь ограничения. Понадобится герметичная среда, где можно снять скафандр. Помещение должно быть заполнено достаточным количеством кислорода для дыхания. Наиболее подходящая геометрическая фигура для эффективного размещения герметичной капсулы – это сфера. Даже там, где нет гравитации, необходимо создавать и поддерживать атмосферу, поэтому порядок по-прежнему играет важную роль.

Такая сфера по окружности могла бы быть усеяна несколькими выступающими полусферами, которые создают то, что я называю «бухточки» – места для различной деятельности и разного настроения. Определенные объемы и пространства можно было бы растянуть к центру, соединив их с окружностью, для бытовой деятельности.

Дому в космосе придется иметь дело с солнечным светом – не относительно мягким солнечным светом, отфильтрованным атмосферой Земли, а жестоким прямым солнечным светом космоса. Дом необходимо будет экранировать от ужасной жары и слепящего света в дневное время, а также защитить от экстремального холода, когда сфера окажется в тени Земли, а Солнце – на другой стороне. Приготовление пищи поставит новые задачи. Такая простая вещь, как кипячение воды, получается совершенно иной, когда нет гравитации.

Одно можно сказать с уверенностью: архитектура для свободной от гравитации среды появится – однажды. Ирония в том, что новая свобода принесет свои ограничения, которые мы пока даже не можем представить. Люди на протяжении тысячелетий выясняли, что подходит для жилищ, рабочих мест, целых городов и для размещения разного рода деятельности в мире, где есть гравитация. В космосе нам придется начинать почти с нуля. И опять архитектор будет сталкиваться с ограничениями – непередаваемыми требованиями новой реальности, – и именно эти ограничения в очередной раз будут открывать новые возможности и вдохновлять на творчество.

Интерьер синагоги в проекте Дома семейства Авраамова в Абу-Даби

На протяжении всей моей жизни арабо-израильский конфликт оказывал на нее мощное влияние. Конфликт начался задолго до моего рождения, в 1938 году, и продолжается до сих пор, накручивая новые витки ярости. Он не был бы длительным, если бы не реальное столкновение интересов. Этот конфликт имеет глубокие корни и отбрасывает тень на жизни всех, кто в него вовлечен.

Как от еврея-израильтянина от меня ждут, что я буду защищать «свою» сторону конфликта. Но я всегда воспринимал себя больше как посредника, примирителя и старался вести себя именно так. Я вырос в социалистической сионистской среде и продолжаю чувствовать крепкую принадлежность к Израилю, поэтому часто задаюсь вопросом, как у меня формировалось подобное, более отстраненное личное отношение. Без сомнения, есть много евреев и много израильтян, которые страстно желают разрешения конфликта. Однако в основе моей точки зрения лежит убеждение в том, что, наряду с признанием наличия массы различий и конфликта интересов, мирное сосуществование принесло бы региону процветание в экономике и культуре.

Когда я был юношей, в мои ранние годы в Израиле, к арабскому народу всегда было презрительное отношение. Это был своего рода невежественный, бездумный расизм. Если кто-то недобросовестно выполнял работу, ее с презрением называли avoda aravit – «арабская работа». Несомненно, израильтяне-ашкеназы, со своим европейским наследием и полным погружением в западную культуру, демонстрировали сильные предубеждения в отношении Леванта и его народа – и не только арабов-мусульман, но и арабов-христиан, не говоря уже о евреях-сефардах. Сегодня, много десятилетий спустя, у некоторых жителей Израиля такое колониальное превосходство сменилось еще более отвратительным отношением.

При самом крайнем проявлении такого отношения лишение жизни еврея считается убийством, тогда как лишение жизни араба получает религиозную поддержку. Такое положение вещей было показано в израильском телевизионном мини-сериале «Наши мальчики», основанном на реальной истории арабского юноши, которого похитили и убили, чтобы отомстить за убийство трех израильтян палестинскими боевиками. Конечно, злодеяния совершаются всеми сторонами. Среди евреев-израильтян ненависть подпитывается не только ортодоксальной доктриной и поддерживается религиозным законом. Для евреев-мизрахим – тех, чьи семьи родом из арабских стран, – ненависть также подпитывается страхом и чувством обиды, порожденными притеснениями на протяжении истории, а также необходимостью дистанцироваться от тех народов, с которыми на самом деле у них много общего. Правые, среди которых много евреев-мизрахим, – сейчас доминирующая политическая сила в Израиле.

Между тем отношение к Израилю и к евреям за границей часто отвратительное. Несколько лет назад мы с Михаль были на небольшом частном ужине в Англии – в сельской резиденции известного архитектора – среди просвещенных интеллектуалов, относящихся к левому крылу. Тем не менее, когда темой разговора стал Ближний Восток, атмосфера просто накалилась от возмущения, которое высказывалось в отношении Израиля и которое по непонятной причине смешивалось с антисемитскими нотками. Для меня как израильтянина присутствие на ужине стало пребыванием на сцене на месте свидетеля. Большую часть своей жизни я провел на этом месте свидетеля.

И становится только хуже. Бывают моменты, когда я хотел бы позволить себе критиковать действия правительства, как мы это делаем в Израиле во время званых вечеров по пятницам (после ужина в шаббат), когда израильтяне дают выход своему разочарованию и высказывают критические замечания. Но это невозможно сделать в агрессивной среде.

Чувствовать себя посредником – значит постоянно искать решение. Я не потерял оптимизма и надеюсь, что в конце концов появится какая-то форма мирного сосуществования, хотя мой оптимизм может быть уничтожен. Как бы то ни было, я не жду какой-то большой сделки – что-нибудь вроде сиквела Кэмп-Дэвида с пожатием рук[10], – а скорее результата, который станет плодом бесчисленных небольших действий, предпринимаемых огромным количеством людей на протяжении многих лет. Богатая и разнообразная культура Ближнего Востока в целом, которую я храню, стала неискоренимой частью самого Израиля. Она проявляется в литературе, в кино, в музыке, в кухне. Современный иврит содержит арабские слова точно так же, как речь арабов-израильтян содержит слова из иврита. Десятки лет назад тонкости в одежде, прическе и акцент позволяли легко отличить араба от еврея. Сегодня этого больше нет. Туристы в Израиле часто путают и не способны отличить представителя одной стороны конфликта от представителя другой стороны.

В своем поиске решения я стремился воспользоваться любой возможностью заниматься проектами и устанавливать другие профессиональные связи с арабскими странами. Я очень хорошо помню один момент в Саудовской Аравии в 2014 году. Я и двое моих коллег находились там с визитом в связи с работой над крупным городским проектом для клиентов-саудитов – районом смешанного использования, известного как Маясем на севере Джидды. Получилось так, что мы оказались в городе во время Рамадана. После полуночи, когда пост прервался и Джидда ожила, мы с представителями принимающей стороны пошли гулять к Старому городу. Неожиданно ко мне подошли три молодых человека в традиционной одежде и куфиях. «Мистер Сафади?» – обратились они ко мне, подчеркивая традиционное арабское произношение моей фамилии. Я удивленно обернулся. Они представились студентами архитектурного факультета Университета Джидды. Они выразили восхищение моей работой и пожелали сфотографироваться вместе. Я был тронут, и это чувство превосходило все, что я бы почувствовал при сходных обстоятельствах в Шанхае или Стокгольме. Архитектура создала связь, можно сказать, «через линию фронта».

В своих лучших проявлениях архитектура обладает ярко выраженной способностью подниматься над всем, что нас разъединяет. Это особенно верно, когда архитектура стремится уловить духовные устремления человечества. В 2007 году, когда я был в Сингапуре, мне позвонил друг из Израиля и предложил организовать для меня встречу с президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым. Очевидно, имелся ряд перспективных проектов для обсуждения. Президент находился в отпуске в Дубае, поэтому мне предлагалось полететь туда на встречу. Предполагалось, что на встрече будет присутствовать деловой партнер моего друга, влиятельный турецкий владелец отелей и застройщик Феттах Таминдже. Когда я приземлился в Дубае, мне пришло сообщение от Феттаха о том, что президент заболел и вместе с сопровождающими неожиданно вернулся в Казахстан. В сообщении была приписка: «Я организовал для вас встречу с султаном Ахмедом Бин Сулайемом, руководителем Nakheel». Nakheel – это крупнейшая компания-застройщик в Дубае. Все видели изображения ее знакового проекта – искусственного архипелага под названием Пальма-Джумейра, вдающегося в Персидский залив в виде пальмового дерева.

Детализированное изображение разреза мечети у входа на Пальму-Джумейру, Дубай, 2008 г.

Меня на машине забрали из отеля и отвезли в офис Nakheel, где я встретился с Бин Сулайемом и его сотрудниками, в том числе с получившей образование в Ливане палестинским архитектором Рулой Садик. После того как мне показали модель Пальмы-Джумейры, с ее множеством компонентов, находившихся в то время на разной стадии строительства, Ахмед Бин Сулайем указал на вход, где мост, ведущий с берега, обеспечивает доступ к острову. Султан сказал: «Мы собираемся построить здесь большую мечеть, и я бы хотел, чтобы вы ее спроектировали». Затем он стал быстро перечислять некоторые детали – мечеть должна будет вмещать 2000 человек и служить символическими воротами Пальмы-Джумейры, – но я все еще не мог прийти в себя от изумления. Мечеть, спроектированная израильтянином?

Был момент, когда Бин Сулайем вышел из комнаты, и я остался наедине с Рулой Садик. Я повернулся к ней и спросил: «Он знает, что делает?» Я также мог бы сказать: «Он сошел с ума?» Все знали, что я израильтянин, и нетрудно было представить, что это вызовет определенные сложности в мусульманском эмирате, даже в таком жестко подконтрольном правящей семье, каким является Дубай. Вернувшись в Бостон, я направил султану меморандум, который назвал «Полное разоблачение». Там я описал свой офис и деятельность в Иерусалиме и объяснил, что я гражданин Израиля, а также Канады и США. Я еще раз повторил, что для меня было бы честью взяться за проект, но я хочу, чтобы клиент полностью понимал контекст. Не знаю, ждал ли я какого-то изысканного отказа, но я получил совсем не такой ответ. Заказ был подтвержден.

Это была задача, к которой нужно было относиться как к зову свыше: нужно было не просто создать проект, а постараться воплотить в нем то, что нас всех объединяет. Я кое-что знал об исламе и его обрядах, но не был в этом авторитетом. Я чувствовал, что мне необходимо глубже изучить этот предмет и, помимо прочего, узнать об истории и эволюции мечетей. Мне сразу пришло на ум одно имя – Олег Грабар, почетный профессор исламского искусства и архитектуры Гарварда, которого я знал еще со времен учебы в университете. Грабар вышел в отставку и обосновался в Институте перспективных исследований в Принстоне. Я попросил Олега стать моим консультантом по проекту, давать мне информацию, а также просматривать дизайн по мере его продвижения. К счастью, он согласился. Грабар, элегантный господин, родившийся во Франции, но живший в Стамбуле, написал много книг по исламскому искусству и архитектуре. Мы начали с обзора истории зданий мечетей в различных традициях – арабской, персидской, османской. Грабар дал мне обширный список литературы для чтения. Мы обсуждали различия в направлениях ислама, исследовали духовное значение архитектурных особенностей мечетей.

Когда я приступил к работе, делая наброски в своем альбоме, Грабар фактически заглядывал мне через плечо. Я начал с полого шара, который «плыл» на пилонах над бассейном. Шоссе, ведущие на искусственный архипелаг Пальма-Джумейра, проходили внизу. Шар парил на высоте примерно 1,5 м над поверхностью бассейна. Внутри шара, на уровне ⅓ его высоты, я установил уровень пола мечети. Затем я наискось удалил часть шара, превратив эту часть в большую вогнутую поверхность, как у радиотелескопа, обращенного к небу, и придал шару очертания серпа луны. Окружность пронизана световыми фонарями. Самая высокая часть усеченного шара превратилась в минарет мечети, поднимающийся к небу, отдельной башни не было. Под шаром, между пилонами, я поместил место омовения, или очищения. Вода будет литься из дна шара в бассейн для омовения. Потом молящиеся смогут подняться по большим лестницам и на лифтах в молитвенный зал наверху.

Мечеть, парящая над водой (модель)

Грабар очень меня поддерживал. Он показал мне множество примеров, где минарет и мечеть были объединены в единую структуру. Он чувствовал, что аллюзия на луну и ее циклы и освещение михраба[11]– «алтаря», к которому обращены лица мусульман во время молитвы, – с помощью световых фонарей перекликались с традициями и символами ислама. Однако все это было по-новому интерпретировано в современном здании, для строительства которого требовались продвинутые инженерные решения и технологии.

Вскоре я вернулся в Дубай с моделями и рисунками и с удовольствием (такое бывает редко) увидел изумление и огромное удовлетворение со стороны клиентов. Через несколько дней султан Бин Сулайем представил проект шейху Мухаммаду ибн Рашиду Аль Мактуму, правителю Дубая, и мне было предложено перейти от планов к строительному проектированию. Я опять привлек Buro Happold, компанию, с которой мы вместе работали над многими сложными проектами. Были подготовлены расчеты и проектно-сметная документация.

А потом наступил финансовый крах 2008 года. В Дубае начался хаос. Поступали сообщения о людях, бросавших дома и оставлявших люксовые автомобили в гараже аэропорта, когда они уезжали из страны. Население Дубая состояло преимущественно из экспатриантов, и когда экономика пошла ко дну, они уехали. Проекты строительства общей стоимостью $600 млрд сразу же отменили или отложили.

Nakheel получил очень серьезный удар, и проект мечети был отложен и остается в таком состоянии. Я был глубоко разочарован. Я всегда надеялся, что проект в конце концов увидит свет. В 2019 году я встретился с Бин Салайемом. Отношения между Израилем и государствами Персидского залива, которые когда-то поддерживались на уровне секрета Полишинеля, сегодня стали официальными. На самом деле Бин Салайем был в Иерусалиме, когда мы увиделись. Он улыбнулся, вспоминая о тех днях, когда мы работали над мечетью, и сказал: «Однажды я ее построю».

Я часто размышлял о связи между религиозностью и духовностью. Я еврей, но не следую строго предписаниям религии. Я не соблюдаю ритуальные правила и законы, хотя считаю себя духовным человеком. Я действительно считаю, что духовность, или ее поиск, – это универсальное качество, закрепленное в памяти нашего вида и не зависящее от конкретных представлений о Боге или любом комплексе обрядов. Когда Ле Корбюзье проектировал Нотр-Дам-дю-О в Роншане, Франция, – одну из великих церквей современности, – он объяснял, что хоть он и неверующий, но тем не менее чувствует себя способным спроектировать вдохновляющее религиозное здание. По его мнению, духовность не является монополией ортодоксов и существуют формы духовности, которые превосходят организованную религию. Луис Кан высказывал сходное мнение. По своей идентичности он был евреем, но тоже неверующим. И все же он разработал проект синагоги Микве Исраэль в Филадельфии – очень интересный, пусть даже он так и не был реализован. Кан спроектировал Первую унитарную церковь в Рочестере, штат Нью-Йорк, с ее оригинальным естественным освещением, и мечеть в Дакке, Бангладеш, в виде ряда взаимопроникающих цилиндров, которые формируют часть его знаменитого парламентского комплекса.

Я солидарен с Каном и Ле Корбюзье в их поиске «духовной» сущности, общей для всех людей. Увлеченный, если не одержимый, перспективой создавать духоподъемные места, я всегда стремился участвовать в проектах, связанных не только с духовностью, но и с культовыми сооружениями.

В 2019 году нам позвонили из Miral, компании, ответственной за строительство крупных культурных учреждений в Абу-Даби, и предложили участвовать в конкурсе на разработку Дома семейства Авраамова. Комплекс должен включать мечеть, церковь и синагогу и находиться на территории музеев Абу-Даби, с видом на «Лувр Абу-Даби» по проекту Жана Нувеля, Национальный музей шейха Зайеда по проекту Нормана Фостера и «Гуггенхайм Абу-Даби» по проекту Фрэнка Гери. И опять случилось то, во что я никак не мог поверить: клиент, по его собственному признанию, прекрасно понимал, что я еврей, но не видел в этом никакой проблемы.

Альбомные наброски для Дома семейства Авраамова, 2019 г.

Проект в Абу-Даби был чем-то совершенно новым – соединением культовых сооружений трех авраамических религий, которым предстояло стоять бок о бок. Каждое культовое сооружение должно было не только отражать дух собственной традиции, но и все три сооружения должны были находиться в диалоге друг с другом, подавая надежду – во всяком случае средствами архитектуры – на то, что отношения между религиями могут достичь мира и согласия.

Для того чтобы спроектировать церковь, синагогу и мечеть, мне пришлось вернуться к изучению ритуалов и символов трех великих авраамических традиций. У них много общего и много различий. Ритуал в мечети включает процесс омовения; совместную молитву, когда все стоят на коленях, обратившись в сторону Мекки; а также традицию созыва на молитву муэдзином с высокой остроконечной башни – минарета. В синагоге больше от общественного зала. Молящиеся лицом обращены к центру, биме, где читают книги, а также к ковчегу, в котором хранятся свитки Торы и который обращен к Иерусалиму. Христианская церковь сосредоточена на алтаре и священнике, а ритуал интенсивно поддерживается визуальным и скульптурным повествованием и образами – и то и другое запрещено в мечетях и синагогах. Все три традиции объединяет важная роль света и полностью организованного пространства, которое пробуждает чувства. Не нужно быть мусульманином, чтобы воспринимать чувственную возвышенность древней мечети в Исфахане, Иран, облицованной голубой плиткой. Не нужно быть католиком, чтобы испытывать благоговение при входе в такой кафедральный собор, как, например, в Шартре: парящая конструкция, проникновение света, повествование, разворачивающееся с участием витражных окон, статуй и живописи. В конечном итоге архитектура должна служить обретению духовности. В готическом соборе взаимодействие света, структуры и геометрии заставляет сердце биться по-особому. А музыка только усиливает впечатление.

Дом семейства Авраамова в виде модели, 2019 г.

Нескольким мастерским были назначены встречи с клиентом для обсуждения разработки проекта. Команду клиента возглавлял Мохаммед Абдалла Аль Зааби. В первую поездку, после посещения «Лувра Абу-Даби», одной из величайших работ Нувеля, мы представили свои рисунки. Мы в значительной степени опирались на проекты непостроенной мечети в Дубае и синагоги в иешиве «Порат Йосеф» в Иерусалиме – как оказалось, это была наша ошибка. Не помню точные слова, но реакция на дизайн мечети была примерно следующей: «Это слишком похоже на вашу мечеть в Дубае. Мы знаем этот дизайн и внимательно его изучили. Нам он нравится, поэтому мы вас и пригласили. Но все же мы считаем, что для этого комплекса требуется уникальное решение, особый отклик, связанный с духом авраамических религий, сосуществующих в одном месте – в Абу-Даби».

Нам надо было начинать с нуля. Полет домой в Бостон оказался не самым радостным. Но иногда неудача может послужить толчком. Делая наброски в самолете, я нашел выход: три сферических зала можно было получить в результате эволюции одной окружающей формы, ее различных видоизменений. Я представлял тонкие, похожие на решетки, конструкции, которые за счет смягчения проникающего снаружи света будут создавать уютное пространство внутри; по ночам эти конструкции будут испускать свет изнутри.

Каждый из трех сферических залов развивался по-разному. Мечеть дала вытянутую вверх листоподобную структуру, некоторым она напоминала кобру. Она служила одновременно и минаретом, и направляла свет на михраб внизу. При разработке дизайна синагоги я следовал ритуальной традиции сефардов, в которой я вырос: когда все сидят по кругу, как община. Поэтому внутри сферы спускалась вторая сфера, похожая на тороид и нависавшая над бимой. Напряженность в синагоге между общинностью (сосредоточенной на биме) и божественностью (сосредоточенной на арон ха-кодеш, ковчеге, содержащем свитки Торы), с ее ориентацией на Иерусалим, драматически выражалась в архитектуре. Что касается церкви, то сфера была разделена на две сферы разного радиуса, что создавало полость, в которой можно было на видном месте подвесить церковные колокола.

Элементы Дома семейства Авраамова: мечеть (вверху), церковь (внизу)

При разработке дизайна алтаря я опирался на незабываемый опыт работы с Энрике Хименесом Карвахалем, архиепископом Картахены, Колумбия. Проектируя для общины Картахены круглую церковь, я предложил алтарь, где в изогнутой бетонной стене был вырезан большой крест. Этот крест отличался тем, что отклонялся в сторону от вертикали на 30°. Это было серьезное отступление от традиционного прямого креста. Архиепископ задал мне вопрос о наклоненном кресте, и я объяснил, что меня всегда эмоционально притягивали изображения несущего крест Иисуса, где крест всем весом под углом давит на плечи Христа; на таких изображениях просто ощутимы смирение и страдание. Архиепископ улыбнулся. В конце долгой беседы он сказал: «Возможно, нам следует предписать это всем церквям в будущем».

В нашем проекте для Абу-Даби мы предложили, чтобы три сферы размещались над прудом, заполняющим весь участок в качестве отражающего бассейна. По проекту можно было спускаться в периметр пруда, как в индуистском водном храме. Три сферы должны были парить над водой и отражаться в воде – они казались невесомыми, нарушающими законы гравитации. В пространстве между тремя сферами, в центре, мы поместили центр для посетителей – представителей авраамических религий.

Прошли месяцы без всяких новостей о принятом решении. Меня это не слишком удивляло. В районе Персидского залива начались ожесточенные конфликты между Объединенными Арабскими Эмиратами, Ираном и Катаром; шейх был занят. Исходя из реакции генерального директора и сотрудников, мы полагали, что получим заказ. Увы! Мы в конце концов узнали, что был выбран проект ганского и британского архитектора Дэвида Аджайе. Несмотря на глубокое разочарование, я по-прежнему считал, что наш проект был одним из самых значимых и долговечных в моей жизни. Я смог выразить темы и мысли, которые давно требовали выражения. Я знаю, что идеи и концепции, воплощенные в этом проекте, в конце концов будут реализованы – где-нибудь, когда-нибудь.

Мой опыт работы архитектором в нескольких странах Ближнего Востока, связанный с проблемами мира и выражением человеческого духа, нарабатывался не в вакууме. Так или иначе, эти события отражали настоящую реальность жизни на местах. С годами мои представления о разрешении палестино-израильского конфликта изменились так же, как и реальные условия. Появились новые проблемы, требующие немедленного разрешения, и некоторые новые возможности. Бойкот Израилю со стороны всего арабского и мусульманского мира за прошедшие несколько лет ослаб. В то же время проблема палестинских беженцев остается нерешенной. «Арабская весна» прошла. Терроризм остается ежедневной угрозой. Мы перешли от мира, зависимого от ближневосточной нефти, к миру с меньшей зависимостью от нее. Израильское и палестинское общества эволюционировали и изменились. Палестино-израильские мирные переговоры теперь практически ни для кого не являются приоритетом.

Во времена наивной молодости я экспериментировал с проектами городов для палестинских беженцев на Западном берегу реки Иордан и в Египте, безусловно принимая концепцию благожелательной оккупации. После 1967 года, как и многие израильтяне, я стал считать решение о двух государствах способом разрешения как конфликта, так и вопроса об оккупации, – за счет основания государства Палестина на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа. После соглашений Осло-I и Осло-II в 1993 и 1995 годах и до убийства Рабина решение о двух государствах казалось приемлемым. Сейчас, в результате двадцатилетнего правления правого крыла в Израиле, соглашения Осло были нарушены, оккупация продолжилась и площадь поселений увеличилась. Палестинцы разделены и изолированы в несвязанных районах. Газу, находящуюся в блокаде Израиля, контролирует ХАМАС.

Комбинация этих событий изменила ход обсуждений. Некоторые люди по-прежнему стремятся к решению за счет создания двух государств. Другие теперь рассматривают вариант с какой-то формой одного государства, то есть израильтян и палестинцев в едином субъекте. У каждой из этих концепций есть свои сторонники и противники как среди левых, так и среди правых, как среди израильтян, так и среди палестинцев. Проблема, которая, по моему мнению, делает оба предложения нерабочими, заключается в невероятной асимметрии между Израилем и Палестиной в том, что касается власти, технологии и финансовых вливаний. Это привело меня к рассмотрению другого варианта, в котором могли бы сочетаться позитивные элементы из обоих подходов, – идее о едином федеративном государстве, имеющем общее управление в сфере безопасности, ресурсов, транспорта и международных отношений, но таком, в котором две национальные общины обладали бы индивидуальным контролем над многими «внутренними» вопросами – образование, система социального обслуживания населения, иммиграция и некоторые аспекты экономической жизни. Я не питаю иллюзий насчет того, что эта идея, которую я несколько лет назад изложил более подробно и направил своим знакомым в Израиле и в США, окажется образцом, который вдруг объединит все стороны. Я действительно считаю, что это обязанность людей доброй воли – постепенно, но неустанно решать проблему. Иногда можно достичь большего прогресса, чем ожидалось, и мосты могут быть возведены неожиданным способом. Я со своей стороны стремлюсь решать проблему через сам акт строительства.

С клиентом Даниэлем Хайме (крайний справа) и коллегами – Шоном Шенсором (стоит справа) и Полом Гроссом (стоит в центре) за просмотром проекта церкви с Хорхе Энрике Хименесом Карвахалем, в то время архиепископом Картахены, Колумбия

Несколько лет назад Би-би-си пригласила меня дать публичное интервью в прямом эфире, которое стало частью цикла передач об архитекторах, их работе и убеждениях. Среди публики было много палестинцев, и несколько человек задали мне прощупывающие вопросы о моей деятельности в Израиле. Я отвечал откровенно.

Самым удивительным вопросом оказался последний. Принимая во внимание мой опыт проектирования Яд Вашем, захотел бы я спроектировать палестинский музей, посвященный Накба? Арабское слово nakba означает «бедствие» или «катастрофа» и относится к войне 1948 года, когда сотни тысяч палестинцев бежали или были изгнаны из своих домов на территории, которая стала Государством Израиль. Я ответил, что, по моему мнению, проект, имеющий такое значение для палестинского народа, должен разрабатывать палестинский архитектор. Уточняющий вопрос был следующим: если бы меня пригласили работать вместе с палестинским архитектором над проектом музея Накба, принял бы я приглашение? Я ответил, что для меня это стало бы большой честью.

Интерьер часовни, возведенной в честь выпускников 1959 г., Гарвардская школа бизнеса, Кембридж, Массачусетс

В самой архитектуре сокрыта тайна, точно так же как и в смысле жизни. Жизнь и архитектура тесно связаны, и принципы, которыми руководствуется архитектор, неотделимы от принципов, которыми он руководствуется как человек. Также их нельзя отделить от принципов, управляющих общественной жизнью, когда мы пытаемся отыскать справедливость и красоту.

Есть те, кто с этим не согласен. Я вспоминаю лозунг Филипа Джонсона, процитированный ранее: «Сегодня есть только одна абсолютная величина – это изменение. Не существует никаких правил и, несомненно, никакой уверенности ни в одном из искусств. Есть только одна прекрасная свобода». Мы видим результаты повсюду – эти «шутки для посвященных в общественных местах». Однако думать таким образом – строить таким образом – значит неверно понимать, в чем состоит обязанность и ответственность архитектора. На самом деле это отказ от такой обязанности.

Архитектура как искусство не сводится к одной только свободе выражения, не признающей никаких правил. Экспрессивная мощь архитектуры – это еще не конец. Архитекторы должны служить обществу, создавая материальное окружение для активной и деятельной жизни. В прошлом – в Средние века и в эпоху Возрождения, например – сильные чувства, связанные с христианской верой, приводили к созданию великих произведений живописи, скульптуры, музыки и архитектуры. Мы дорожим этими достижениями, но большая часть населения в то время жила в условиях абсолютной нищеты. С возникновением современного движения в начале XX века – это один из самых замечательных моментов в истории архитектуры – у аристократической и элитарной основы, обязанной своим появлением требованиям принцев и священников, аристократов и плутократов, наконец появился конкурент. Архитекторы в своих манифестах провозгласили ответственность перед обществом в целом. На самом деле эти манифесты часто имели элитарную основу, внимание порой было сосредоточено на политике. Но мотивация стала более глубокой и опирается на представления об индивидуальных правах человека и потребностях всего общества. Именно этими мотивами я руководствуюсь в своей работе.

Я не верю в божественную сущность, чье предназначение – управлять и контролировать, награждать и наказывать нас. Я принимаю, что мы очень многого не знаем о Вселенной и о нашем месте в ней. Есть тайны, которые мы, возможно, никогда не раскроем. Как вид, населяющий планету и обладающий сознанием и интеллектом – которые, как мы считаем, превосходят эти качества у других известных нам живых существ, – мы должны выяснить, как наилучшим образом продолжать свое существование без предписаний свыше. Я стремлюсь вырабатывать этические и моральные принципы в конечном счете на основе сострадания.

Для кого-то сострадание может показаться абстрактным идеалом, бесплотной добродетелью, но, как и альтруизм – возможно как все великие добродетели, – оно имеет глубоко прагматическое значение. В долгосрочной, и даже краткосрочной, перспективе мои собственные интересы, интересы моей семьи и других людей, которых я люблю, переплетены с интересами всех других существ, и не только людей.

Принципы, которыми я руководствуюсь как человек, превосходят по важности принципы, которыми я руководствуюсь как архитектор. Они оказывают значительное влияние на процесс разработки проекта, будь то жилище, библиотека, коммерческое здание или храм. Я не могу проектировать таким образом, чтобы преимущества немногих достигались за счет множества других людей; я не способен проектировать высококачественные пространства для одних и пространства плохого качества для других. Неравенство в чем-то будет всегда, но должен существовать разумный баланс. Поиск равновесия оказывает значительное влияние на архитектуру и урбанизм.

Поиск разумного баланса привел к появлению ряда неписаных законов – «правил боя» в моей жизни как архитектора. Прежде чем их изложить, я должен отметить, что архитектура служит людям, и поэтому должна соответствовать тому, какой образ жизни и какую деятельность предполагается вести в здании, будет ли это дом, школа, офис, музей, курорт или культовое здание. Конечная цель гораздо больше, нежели само здание, и архитектура должна обеспечивать достижение этой цели и соответствовать ей. Более того, нам всегда следует ответственно подходить к использованию ресурсов, методов строительства и энергии.

Здание должно соответствовать и принадлежать своему месту и взаимодействовать с ним – с учетом рельефа, климата, окружающих построек и, в более широком смысле, истории и культуры конкретного места. Инструкции для архитектора поступают в форме проектного задания – перечня помещений и объектов, необходимых для планируемого к строительству типа здания. Проектное задание и участок позволяют архитектору начать разработку плана. Ле Корбюзье говорил: «План определяет творческую программу»[12]. На самом деле творческую программу во многом определяет место; план – это результат слияния проектного задания и места. Место обладает целым рядом свойств, некоторые из них очевидны, другие неуловимы. Каждое место хранит секреты. Каким бы оно ни было – склон с видом на горы, равнина на берегу реки, угол улицы, выходящий на площадь, – место предлагает возможности. Географическое местоположение говорит нам больше. Путь, который солнце проходит по небу от рассвета до заката и в период между зимним и летним солнцестоянием, времена года, дожди, преобладающие ветры – все это факторы, которые необходимо учитывать в архитектуре. Принимая во внимание невероятный диапазон климатических условий, тот факт, что мы проектируем почти идентичные здания по всему миру, кажется абсурдом.

При выработке «правил боя» мы должны признать, что многие удобства, которые связаны с качеством жизни и которые – согласно нашим традиционным ожиданиям – должно предоставлять здание, стали серьезной проблемой в современном, плотно застроенном, скученном городе с высотными зданиями. Простые вещи, такие как уединение, идентичность и доступ к свету и природе, становится все труднее обеспечивать по мере роста плотности застройки. Мир с десятимиллиардным населением представляет беспрецедентные вызовы. Как архитектура может содействовать благополучию индивидуума и поддержанию баланса с природой в эпоху мегамасштабов?

Основным средством архитектуры является материал. В не столь далеком прошлом выбор материалов был ограниченным и включал дерево, кирпич и камень, а также грязь и солому. Позже мы добавили бетон, сталь и стекло. Такая ограниченная палитра делала жизнь архитекторов относительно простой: знакомые материалы можно было применять знакомыми способами. В наши дни все по-другому: при таком широком разнообразии материалов, текстур и методов, из которых можно выбирать, появляется возможность бесконечного выбора. Чем больше выбор, тем больше искушение потакать своим слабостям – следовательно, необходима еще большая ответственность. То, что когда-то было трюизмом – что вернакулярная архитектура эволюционировала постепенно, как в природе, от одной маленькой мутации к другой, и достигала определенного уровня соответствия и способности к адаптации, – вряд ли верно в отношении современности. Культура требует изобретений. Она стремится к новизне.

Несмотря на то что постмодернистское движение, с его сосредоточенностью исключительно на форме, только на стилистике, ушло в прошлое, оно оставило наследие в виде вседозволенности, пагубно влияющей на профессию вплоть до наших дней. Сфера деятельности, которая когда-то была социально ответственной – с высокими идеалами и чувством долга, возможно напоминающими медицину, – формируется под воздействием меркантилизма и продвижения торговых марок, моды и чудачеств. На нее оказывают глубокое влияние ценности и интриги в мире искусства и моды. Их, в свою очередь, определяет рынок, который «лучше знает» и при этом управляет действиями застройщиков.

Экспрессивное воздействие – то, чего архитектор может добиться от созданной им материальной структуры, – не должно быть в ущерб более высокой миссии. Архитекторы должны разрабатывать проекты, которые отвечают потребностям каждого. Они должны ответственно использовать ресурсы. Они должны руководствоваться симпатией и состраданием.

Я часто встречаюсь и работаю с начинающими архитекторами и в последние годы стал замечать, что у них пробуждается интерес к социальным проблемам и базовым потребностям общества в целом – к обеспечению благоденствия человечества и планеты. Я надеюсь, что этот интерес проявится в их работах. Мне понадобилось время, прежде чем я разобрался, как сделать это частью моего творчества.

И наконец, архитектура не является чисто субъективной сферой – речь не просто об эстетике или вкусах. Бывают правильные решения и ошибки. Каким образом все это сочетается – моральные и социальные рамки, объективный анализ, постепенное повторение, интуиция, объединение, – и есть тайна архитектуры, которая, повторюсь, не так уж отличается от тайны самой жизни.

Однажды, сорок лет назад, в Иерусалиме я собрался вкратце изложить свои убеждения в поэме. Вот что получилось, и я по-прежнему этого придерживаюсь:

Проект интегрированного курорта в Осаке, Япония (2019), который планировалось построить на искусственном острове

Эти мемуары представляют собой в основном хронику моей жизни и деятельности в качестве архитектора. Хотя здесь затрагиваются многие детали моей личной жизни, основное внимание сосредоточено на занятиях архитектурой. Это всепоглощающее занятие, которое влияло на жизнь моей семьи.

Я нахожусь в глубочайшем долгу перед моей женой (с которой мы вместе уже 50 лет, и 41 год из них официально женаты), Михаль Роннен Сафди – моей возлюбленной, моим другом, моим советником, которому я доверяю. Михаль вместе со мной прошла через многие приключения, описанные здесь, и была постоянным консультантом, который научил меня быть более внимательным и благодарным по отношению к тем, кто находится рядом со мной. Михаль стала свидетелем работы над этими мемуарами, читала каждый черновик, вносила коррективы в мои воспоминания, иногда предостерегала меня и умело пользовалась пером. Эта книга посвящена ей.

Моим детям – Тааль, Орену, Кармелле и Ясмин – пришлось смириться с тем, что их отец постоянно пропадает на работе. (А следующему поколению – Ариэлю, Рафаэлю, Ракель, Мие, Джину и Лейле – с тем, что у них странствующий дедушка.) Я надеюсь, что им это несколько компенсировали путешествия и возможности, которые появлялись у них в связи с моей работой. Я глубоко им благодарен за поддержку и терпение. Четверо моих детей всю свою жизнь жили в мире архитектуры, и я многое приобрел благодаря их озарениям.

Я также благодарен всей многочисленной родне семьи Сафди за любовь и поддержку на протяжении многих десятилетий. У нас с моими братом Габриэлем и сестрами Сильвией и Лилиан были замечательные родители, Леон и Рейчел Сафди. Лилиан родилась в Монреале, но вместе с Габриэлем и Сильвией и, конечно, моими родителями я также разделил мучительный опыт, связанный с эмиграцией из Израиля и необходимостью начинать новую жизнь в Канаде. Все это формировало меня.

Я высоко ценю энтузиазм и критику моих друзей – Стивена Гринблатта, Джозефа Кернера, Хоми и Джеки Бхабха и Саманты Пауэр. Все они прочитали рукопись и дали ценные комментарии. Они, а также Рами Таргофф, Мег Кернер и Касс Санстайн, вместе с детьми давно являются частью жизни моей семьи. Мой друг Ноа Фельдман тоже внес полезные предложения. Наконец, когда мы не так давно были у наших друзей Пола и Марии Ауди на Патмосе, Пол за день прочитал главу и высказал несколько поучительных догадок.

Эти мемуары охватывают 84 года моей жизни и почти 60 лет моей карьеры архитектора. Многие проекты, реализованные за этот период на пяти континентах, невозможно было бы построить без увлеченности и таланта специалистов и другого персонала моего бюро, сначала в Монреале, а потом в Бостоне, а также тех, кто работает в наших офисах в Израиле, Сингапуре и Китае. С некоторыми коллегами я сотрудничал на протяжении десятков лет. Я думаю о членах моей команды, как оставшихся в прошлом, так и работающих в настоящем, как о части большой семьи. Слишком много имен, чтобы перечислять их отдельно; некоторые упоминаются в самой книге. Я пользуюсь удобным случаем воздать честь им всем. Особая благодарность Натали Ванек и Робин Пэйн, чья исследовательская работа и помощь сыграли важную роль в создании этой книги.

За последние десять лет я несколько раз собирался написать мемуары. И каждый раз меня отвлекали различные проекты и путешествия, с которыми это связано. Когда путешествия были отменены из-за пандемии COVID-19, Саманта Пауэр попросила меня попробовать еще раз. Саманта, с которой мы с Михаль дружим на протяжении 25 лет, пошла дальше и предложила, чтобы я обратился к редактору за помощью в организации материала и самого повествования. К счастью, она познакомила меня с Кал-леном Мерфи, колумнистом Teh Atlantic. Я в глубоком долгу перед Калленом за его помощь в описании событий и идей и даже добавление в текст юмора. В процессе я обрел друга. Каллен представил меня Рафаэлю Сагалину, который стал моим литературным агентом и, в свою очередь, познакомил меня с Grove Atlantic и моим редактором Джорджем Гибсоном. Джордж постоянно напоминал мне о том, что я пишу для более широкой аудитории – для человека, который не слишком много знает об архитектуре, но хочет понимать больше. Спасибо Джорджу и всей команде профессионалов из Grove Atlantic. Благодарю также Майкла Герике и его коллег из Pentagram за дизайн этой книги и за совместную работу над множеством других книг и проектов на протяжении нескольких десятков лет.

В 84 года я чувствую себя очень счастливым и благодарен судьбе за семью, друзей и коллег, за нескончаемые возможности и способность заниматься любимой работой – я намерен продолжать ее до тех пор, пока позволяют мои разум и тело.

ЗНАЧИМЫЕ РЕАЛИЗОВАННЫЕ ПРОЕКТЫ

Для любого не указанного в списке изображения были предприняты все усилия по поиску владельцев авторских прав и получению их разрешения. Издатель приносит извинения за возможные ошибки и пропуски и будет благодарен за уведомление о любых уточнениях, которые следует внести в будущие издания этой книги.

С. 6. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 9. Darren Soh

С. 11. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 12. Newsweek

С. 14. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 15. © 2021 Teh LEGO Group

С. 19. CapitaLand

С. 21. Shao Feng

С. 25. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 26. Süddeutsche Zeitung Photo (Alamy)

С. 30. Палестинский архив в Назарете

С. 32. Palphot (открытка)

С. 34. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 36. Из коллекции Национального музея Студебекер, Саут-Бенд, штат Индиана

С. 41, 42, 45, 50. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 52. Hemis (Alamy)

С. 54. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 62. Penguin Random House

С. 67. © F.L.C. / ADAGP, Paris / Artists Rights Society (ARS), New York 2021

С. 70. mccool (Alamy)

С. 72. Ralf-Finn Hestoft (Getty Images)

С. 74, 75, 76, 77. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 80. Malcom Smith

С. 81. Photo Researchers (Getty Images)

С. 84, 85, 87. Коллекция Луиса Кана, Архитектурные архивы, Университет Пенсильвании

С. 89. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 90. Sam Tata С.

93. Ian Lemko

С. 94. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 98. Archives de la Ville de Montréal, VM94-EX36–003

С. 101. Arnott Rogers

С. 106, 109. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 110 (внизу). © Эстонский музей архитектуры, дар Мерике Комендант-Филлипс и Георга Юри Коменданта

С. 112, 114, 115. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 116. Peter Porges / Teh New Yorker Collection / Teh Cartoon Bank

С. 117. Jerry Spearman

С. 119, 120, 122. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 124. Newsweek

С. 126. Niday Picture Library (Alamy)

С. 133. National Photo Collection of Israel (Public Domain)

С. 134. Michal Ronnen Safdie

С. 136, 138, 139. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 140. Jerry Spearman

С. 142, 145. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 154. (вверху) общественное достояние, (внизу) John Phillips, Life Magazine 1948

С. 155. Lee English Photos

С. 157. David Rubinger (Getty Images)

С. 159, 160. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 162. (вверху) Ya’Acov Harlap, (внизу) Michal Ronnen Safdie

С. 165. Zev Radovan, 1966

С. 166, 169. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 171. Alfred Akirov

С. 174. Steve Rosenthal

С. 177, 179, 181, 183, 184, 185, 186. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 187. Sam Sweezy

С. 193, 196. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 202. Michal Ronnen Safdie

С. 205, 213. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 216. Архивы New York Post

С. 220. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 221. Steve Rosenthal

С. 222. James Stevenson / Teh New Yorker Collection / Teh Cartoon Bank

С. 228. Timothy Hursley

С. 232. Rob Fillion Photography

С. 236. Архивы Квебека. Гравюра. J. Filmer

С. 237. Michael Guran

С. 240. John Galt

С. 244. (вверху) Michael Guran, (внизу) Roberto Binetti (Alamy)

С. 248. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 251. Smith Archive (Alamy)

С. 253. Timothy Hursley

С. 254. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 256. © Metropolis Studio

С. 258. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 262. William P. McElligott

С. 264. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 265. Публичная библиотека Ванкувера

С. 267. С любезного разрешения Archie Comics

С. 268. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 270. Timothy Hursley

С. 273. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 276, 277, 278. Michal Ronnen Safdie

С. 281. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 283. Ardon Bar Hama

С. 288, 292. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 295. Timothy Hursley

С. 297. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 298, 300. Timothy Hursley

С. 305, 306. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 308. Michal Ronnen Safdie

С. 310. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 312. William Karel (Getty Images)

С. 313. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 314. Michal Ronnen Safdie

С. 316. Timothy Hursley

С. 322, 325, 326. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 328. Mint Images Limited (Alamy)

С. 330. Timothy Hursley

С. 332. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 335. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 336. Damian Byrne (Alamy)

С. 337. Timothy Hursley

С. 340. (вверху) С любезного разрешения Safdie Architects, (внизу) Timothy Hursley

С. 344. Timothy Hursley

С. 345. Aliaksei Skreidzeleu (Alamy)

С. 346, 348. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 349. Timothy Hursley

С. 351. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 353. Bill Fitz-Patrick

С. 358. Shao Feng

С. 369. С любезного разрешения Национальных архивов Сингапура

С. 371. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 373. Общественное достояние

С. 375, 377. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 379. © Scott Frances / OTOT

С. 381. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 384. Lisa Betat ny

С. 386. Sebastien Bonaime (Dreamstime)

С. 388. Neoscape

С. 390, 392, 394, 401, 403. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 404. С любезного разрешения Safdie Architects (with PWP)

С. 405. Buro Happold

С. 408. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 410. Timothy Hursley

С. 412, 416, 418, 423. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 427, 429. Андреас Фейнингер. Анатомия природы (The Anatomy of Nature)

С. 434. New York Tribune (общественное достояние)

С. 436. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 437. Фотограф Nan Ni, с любезного разрешения Habitat Qinhuangdao

С. 440. Правительство США (общественное достояние)

С. 441. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 444. Michal Ronnen Safdie

С. 452. Neoscape

С. 457. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 459. John Horner

С. 462. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 465. Neoscape

С. 468. С любезного разрешения Safdie Architects

С. 470. Michal Ronnen Safdie

С любезного разрешения Safdie Architects Michal Ronnen Safdie

Национальная галерея Канады / Timothy Hursley

Музей истории Холокоста Яд Вашем / Timothy Hursley

Район Мамилла / Timothy Hursley

«Деревня Давида» / Michal Ronnen Safdie

Музей Пибоди-Эссекс; Музей «Место исследования»; Ванкувер, провинция Британская Колумбия, Библиотечная площадь Ванкувера / Timothy Hursley

Центр наследия хальсы / Ram Rahman

Habitat в Циньхуандао / Фотограф Nan Ni, с любезного разрешения Habitat Qinhuangdao

Habitat в Циньхуандао / С любезного разрешения Habitat Qinhuangdao

Интегрированный курорт Marina Bay Sands / Наглядная информация, Marina Bay Sands

Музей американского искусства «Хрустальные мосты» / Timothy Hursley

Раффлз-Сити в Чунцине / Shao Feng

Комплекс Jewel Changi / Timothy Hursley

Алеппо, 1916 г., клан Сафди на семейной свадьбе. Мой отец – второй справа в верхнем ряду

С моей матерью Рейчел, ок. 1942 г.

Мой брат Габриэль (слева) и сестра Сильвия (в центре), 1952 г.

Моя сестра Лилиан на руках у отца в день моего выпуска из Университета Мак-Гилла, 1961 г. Наша мама слева, моя первая жена Нина – в центре

С Ниной и нашими детьми Тааль и Ореном, 1969 г.

С моим отцом в Иерусалиме, 1984 г.

Моя жена, лейтенант Михаль Роннен, незадолго до нашей встречи в 1972 г.

С родственниками Сафди в Мексике на праздновании 80-летия моей мамы (она с поднятой рукой), 1994 г.

Наша с Михаль дочь Ясмин (справа), с подругой Деб и дочерью Лейлой

Моя дочь Тааль (справа) со своим мужем Рикардо (слева) и детьми – Ариэлем, Рафаэлем и Ракелью

Михаль Роннен Сафди в нашем доме в Кембридже

Мой сын Орен со своей женой Эм Джей и дочерью Мией

Наша с Михаль дочь Кармелла со своим мужем Спенсером и сыном Джином

Празднование моего 80-летия с детьми и внуками, 2018 г.

Национальная галерея Канады, Оттава, провинция Онтарио, Канада, 1988 г.

Музей истории Холокоста Яд Вашем, Иерусалим, Израиль, 2005 г.

Район Мамилла, Иерусалим, Израиль, 2009 г.

«Деревня Давида»

Музей «Место исследования», Уичито, штат Канзас, США, 2000 г.

Библиотечная площадь Ванкувера

Ванкувер, провинция Британская Колумбия, Канада, 1995 г.

Музей Пибоди-Эссекс, Сейлем, штат Массачусетс, США, 2003 г.

Центр наследия хальсы, Анандпур Сахиб, штат Пенджаб, Индия, 2011 г.

Habitat в Циньхуандао, Китай, 2017 г.

Интегрированный курорт Marina Bay Sands, Сингапур, 2011 г.

Музей американского искусства «Хрустальные мосты», Бентонвилль, штат Арканзас, США, 2011 г.

Культурный центр Скирболла, Лос-Анджелес, штат Калифорния, США, 2013 г.

Центр исполнительских искусств Кауфман, Канзас-Сити, штат Миссури, США, 2011 г.

Раффлз-Сити в Чунцине, Китай, 2020 г.

Jewel Changi, Сингапур, 2018 г.

Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

Имеется в виду горный хребет Ливан. – Примеч. перев.

Бар-мицва – в иудаизме церемония вступления мальчика, достигшего 13 лет, в религиозное и правовое совершеннолетие. – Примеч. перев.

Современным движением называли тенденции модернизма в архитектуре первой половины XX в. Этот термин использовался самими представителями движения – архитекторами и теоретиками архитектуры, в отличие от принятого позже более широкого понятия «модернизм». – Примеч. перев.

«Зеленые линии» – в Иерусалиме линии разграничения между Израилем и палестинскими территориями под контролем Иордании и Египта, которые не имели статуса международной границы. – Примеч. перев.

Световой (зенитный) фонарь – особый оконный проем на крыше. – Примеч. ред.

Перевод Гали-Даны Зингер.

Цит. по: Харди Г. Г. Апология математика / Пер. с англ. Ю. А. Данилова. Ижевск: НИП «Регулярная и хаотическая динамика», 2000. С. 57.

Уолт Уитмен. Песня о себе. Пер. с англ. К. Чуковского.

Кэмп-Дэвидские соглашения между Израилем и Египтом заключены 17 сентября 1978 г. и стали прорывом в арабо-израильских отношениях, положив начало переговорному процессу. – Примеч. ред.

Ми х ра б – в исламской архитектуре священная арочная плоская или сводчатая вогнутая ниша, расположенная на стороне, ориентированной на Мекку. – Примеч. перев.

Цит. по: Ле Корбюзье. К архитектуре / Пер. с фр. В. Н. Зайцева // Архитектура XX века. М.: Прогресс, 1977. С. 9.