Всех людей можно разделить на две группы: одни (это счастливчики) даже не догадываются о существовании панических атак, а другие, напротив, знают о них по собственному опыту, и счастья тут днём с огнём не сыщешь.

Опыт человека, страдающего от панических атак и похожих приступов с телесными симптомами, полон странными ощущениями, пугающими переживаниями, чувствами растерянности и подавленности. Даже врагу его не пожелаешь. Складывается этот опыт из нескольких компонентов, где один другого краше…

Во-первых, человек мучается зачастую целым набором самых разнообразных симптомов: колебания артериального давления, сердцебиения, боли в области сердца (колющие, ноющие и бог знает какие ещё), перебои в его работе, затруднённое дыхание, головокружения, слабость, потливость, нарушения сна – всё вместе и по отдельности. Разумеется, ничего приятного в этом нет.

Во-вторых, такой человек далеко не сразу оказывается у «своего» специалиста – психолога или психотерапевта.

Он, как правило, предварительно наворачивает множество кругов по медучреждениям и разным врачам – от кардиолога до окулиста. И редко кто из них способен объяснить человеку, что же на самом деле с ним происходит: анализы и результаты исследования не так чтобы смертельные, но и лечения нет.

Врачи часто сообщают такому пациенту о результатах своего «диагностического поиска» с какой-то чудовищной неопределённостью: может быть то, а может быть это, «надо ещё посмотреть». И что с этими результатами делать, о чём на самом деле говорят обнаруженные «отклонения», непонятно. Что это вообще значит?! Всё, помирать пора, выбирать место на кладбище?.. Или подождать пока – но чего тогда ждём?

Человек, страдающий от панических атак, страдает по-настоящему, ему действительно плохо, приступы иногда могут быть мучительными, симптомы самыми разнообразными, однако при всём желании доктора-хорошие «ничего не находят»!

– Нет органической природы, – говорят. – Все органы в норме.

Может быть, правда, и найдут что-нибудь «малосущественное», плечами пожмут:

– Ну, это, наверное, у вас нервишки шалят. Постарайтесь не переживать и идите себе с богом.

Хорошенькое дело – «не переживать»! Сердце из груди выпрыгивает, давление скачет, ни вдохнуть, ни выдохнуть, ноги не слушаются, в тело словно бы свинец залили, места себе не найти, а они – «Не переживайте»!

Это «переживание» неопределённости, неясности, какой-то отчуждённости даже и есть третий компонент личного опыта любого человека, столкнувшегося с диагнозом «паническая атака». Ощущение, что никому ты со своей проблемой не нужен, нет до тебя никому дела – разбирайся со всем сам, если хочешь. Да уже и готов, но как?!

Понятно, что приходится обращаться за помощью к интернету, самому искать ответы на свои вопросы. Но поиск этот заканчивается лишь тревогой и новыми переживаниями.

Вроде бы вдруг находишь какой-то ответ, переживаешь, настолько это всё серьёзно, идёшь к врачу, который этими проблемами занимается: неврологу, эндокринологу, дерматологу…

А он руками разводит:

– Нет, – говорит, – вам не ко мне. По моей части у вас всё прекрасно!

Ну а куда в таком случае обращаться? То есть вроде бы и радоваться надо, что худшие твои предположения не подтвердились, но определённости-то всё равно нет. И снова это ощущение отчуждения, что словно бросили тебя на произвол судьбы и крутись как знаешь. Твои проблемы – сам и решай.

Причём и с близкими не поделиться. Вроде расскажешь им, что вот, мол, так и так – болит, ноет, странные ощущения, а врачам хоть бы хны. А твои близкие тебе в ответ:

– Хорошо же, что ничего не нашли! Значит, всё нормально!

А какое тут нормально, если ты чувствуешь себя больным, буквально ощущаешь эту болезнь в самом себе? Ничего подобного – не нормально, не должно так быть, и жить с этим состоянием невыносимо. О чём вы вообще?! Ни понимания, ни поддержки…

Когда у тебя такая странная болезнь и вся эта медицинская неопределённость, то, хочешь не хочешь, будешь испытывать внутреннее напряжение. Пугает всё: и отдельные симптомы, и расплывчатость врачебных формулировок, и отсутствие эффекта от проводимого лечения, и просто недостаток человеческого участия – формальное отношение, поверхностные суждения и просто зачастую непрофессионализм. Наконец, сам диагноз может напугать, ведь кому-то сразу скажут, что, мол, это «паническая атака». А кого-то ещё предварительно всеми возможными медицинскими терминами напугают.

Раньше пациентам говорили: «Не переживайте, у вас вегетососудистая дистония». Может быть, и не надо переживать, но зато как непонятно и тревожно сам диагноз звучит – и какое-то «вегето» и «сосуды»!

– Так что с сосудами доктор?!

– Да нет, ничего. Не волнуйтесь…

В общем, звучит как что-то среднее между инфарктом, инсультом и концом света. Ну а так-то, конечно, «всё хорошо», да? Так ведь и с ума сойти можно!

Вот такой «личный опыт». Мука – иначе не скажешь. И получается дурацкая картина:

• сам человек мучается от множества самых разных симптомов, неприятных ощущений, эпизодами ему может казаться, что он и вовсе находится где-то на границе между жизнью и смертью;

• врачи при этом не выказывают никакого серьёзного беспокойства, а лишь успокаивают, предлагают какие-то «общеукрепляющие», как неизлечимому больному какому-то.

И что, теперь всю жизнь с этим мучиться?

Получается замкнутый круг.

Мне плохо – я обращаюсь за помощью, выказываю свою озабоченность – меня слушают, кивают, произносят загадочные слова («непереводимый медицинский фольклор»), назначают какие-то исследования.

Затем приходят результаты – там одна сплошная суета из цифр, верхних и нижних границ, референсных значений, и обязательно что-то не то, но в чём дело – непонятно (в интернете же почитаешь – ну всё, конец).

Дальше врач говорит, что «ничего страшного», «всё хорошо», и ты вроде успокаиваешься, тебе назначают какое-то лечение, но лучше от него, прямо скажем, не становится – наоборот, вдруг такой приступ может случиться, что мама дорогая.

Ощущения ужасные – и снова по врачам, высказываешь свою озабоченность, и снова слушают, снова кивают – мол, «всё нормально», «так и должно быть», «когда-нибудь пройдёт», а ещё лучше – «сходите к психологу» (чем психолог может помочь умирающему?!).

От всего этого становится ещё тревожнее, ещё хуже: ну ведь понятно же, что симптомы никуда не пропадают, лечение не помогает – так значит, диагноз неверный, что-то пропустили, не нашли, не заметили, но почему никто не скажет, в чём дело?

И что, если это всё-таки серьёзно и надо срочно что-то делать?! Что, если это действительно какая-то страшная болезнь, которую врачи обычно пропускают? Ведь столько было случаев, когда врачи не заметили серьёзного недуга у молодого человека, полагаясь на его молодость, а он – на тебе, умер в самом расцвете сил! Вчера ходил ещё живой, «здоровый», а тут – бах тебе, и всё, нет его.

И ведь ему же точно говорили, что всё он себе «придумал», что здоровье у него «как у космонавта». Как в коротком «чёрном» врачебном анекдоте: «Наш симулянт сегодня скончался». Так, может быть, и со мной то же самое, может быть, и я сейчас сам – того-самого?..

Да, жизнь человека, страдающего от панических атак, просто катастрофа какая-то: тяжела, мучительна, постоянно под страхом и в неизвестности, а главное – выхода никакого нет!

Появившиеся когда-то симптомы постоянно видоизменяются, какие-то добавляются, какие-то, наоборот, проходят, становится то лучше, то хуже, а почему и отчего – непонятно.

Примыкают дополнительные заболевания: остеохондроз, артриты, головные боли, расстройства желудочно-кишечного тракта, аллергические риниты, хронические тонзиллиты, кожные заболевания, женские болезни и мужская половая слабость.

Врачи то залихватски берутся за дело, словно гончие, учуявшие дичь, то потом охладевают, как ребёнок, наигравшийся с новой игрушкой. И ощущение, что никто ничего не доводит до конца.

Родственники сначала выказывают беспокойство, но потом машут на тебя рукой, а то и вовсе пускаются в обвинения:

– Ты все себе придумываешь, ничего у тебя нет! Ты что, думаешь, нам легко?! Найдут что-то серьёзное, будем заниматься. А сейчас – отстань…

И тут, хочешь не хочешь, падёшь духом. Дела не клеятся, на что-то решиться нет сил, или страшно, что не справишься из-за состояния здоровья. Во многом приходится себя ограничивать, радости от жизни никакой, а положиться и в самом деле, как оказывается, не на кого.

Короче говоря, постепенно возникает ощущение какого-то отчуждения, начинает казаться, что ты один на один со своим состоянием и никто во всем мире не хочет тебя ни понять, ни поддержать. Может, психолог, но и на него не всегда можно положиться…

В общем, нет твоим бедам ни конца ни края: болезнь не излечивается, симптомы не проходят, а душевное состояние – просто жуть, махровая депрессия уже. Единственные твои друзья – это какие-нибудь успокаивающие микстуры, корвалол с валокордином, валидол, который постоянно под рукой, или феназепам, который всегда в кармане.

Иногда алкоголь помогает, а иногда именно от алкоголя всё и усиливается. Бывает, впрочем, что и вовсе ничто не помогает – живи как знаешь, больших тебе успехов!

Такова печальная картина, которая предстаёт нашему взору, когда мы смотрим на себя и на все эти бесчисленные анализы непонятно о чём и к чему. В прежние времена какой-нибудь добрый доктор говорил:

– А не сходить ли вам к психиатру?

Но тут вообще весело становилось:

– Вот только психиатра мне и не хватало! Не знаете, как от меня избавиться?! Ничего не понимаете, а мне – к психиатру?! А сами не прошвырнётесь?!

Но на самом деле врач, который советует «не волноваться», «не переживать», сходить к психологу, психотерапевту или даже психиатру, не так далёк от истины.

Другое дело, что сначала, наверное, надо объяснить, что к чему, а уж потом давать подобного рода рекомендации…

Вот, собственно, с этого, я думаю, нам надо и начать.

Сейчас я представлю вам 12 утверждений, а ваша задача – понять, какое вам соответствует, а какое – нет. Ниже я подготовил для вас небольшую таблицу. Напротив каждого утверждения отметьте, пожалуйста, галочкой «Да» или «Нет».

Если вам подходит хотя бы треть из этих утверждений (т. е. вы ответите скорее «да», чем «нет» на четыре утверждения моего списка), то с высокой долей вероятности у вас есть то, что принято называть в психотерапии «панической атакой».

Если вы набрали пять пунктов – у вас, скорее всего, не только паническая атака, но и дополнительно к ней соматоформная дисфункция. Это значит, что тот психологический стресс, который вы испытываете, проявляется не только психологическими симптомами, но и на телесном уровне.

Для здоровья это не опасно, но вот по ощущениям, конечно, очень неприятно. Если это ваш случай, то я попрошу вас не пропускать упражнения, которые я буду давать в практических заданиях книги. И, поверьте, мы точно со всем этим справимся!

Прежде чем мы перейдём непосредственно к паническим атакам, нам нужно уяснить, как вообще связаны наше тело и наша психика. Даже если вы в этом немного разбираетесь, лучше этот раздел не пропускать и всё разложить по полкам. От этого будет зависеть, насколько эффективно сработают наши упражнения.

Как вы уже поняли, раньше панические атаки в отечественной медицине относили к диагнозу «вегетососудистая дистония». И если что такое «сосуды», мы вроде как понимаем, то вот что такое «вегетатика» – это уже загадка, а она, собственно, и отвечает за связь между телом и психикой.

Мы привыкли думать, что стресс – это прежде всего адреналин или, например, кортизол. Но как это вещество понимает, что ему нужно выброситься в кровь? Ему это кто-то на ушко шепчет?.. Вряд ли.

На самом деле работа всех наших внутренних органов обеспечивается вегетативной нервной системой, а выброс адреналина – это лишь один из элементов её значительно более широкой и многоплановой работы.

Нервная система человека как таковая состоит из головного мозга, спинного мозга и нервов, идущих от этих «мозгов» к каждой частичке нашего дела.

• Какие-то из этих нервов собирают информацию о том, что творится вне и внутри организма, и доставляют её в мозг – это чувствительные нервные стволы.

Двигательные нервные стволы уже отвечают за то, чтобы передать команды от мозга к мышцам, что позволяет нам удерживать равновесие, двигаться и т. п.

• А есть в этом комплексе ещё и вегетативная нервная система – часть нервной системы, которая занимается регуляцией работы внутренних органов нашего тела.

Вот вы сейчас читаете книгу, и в этом деле всемерно участвует ваша нервная система. С помощью чувствительных нервных окончаний вы осуществляете зрительное и тактильное восприятие данного объекта. Информация, содержащаяся в книге, анализируется вашим головным мозгом. При этом вы занимаете определённое положение, которое регулируется соответствующими центрами в мозжечке, спинном мозге и двигательными нервами. Но ведь вы ещё и живёте при всём при этом!

Ваше сердце бьётся, гоняя кровь по сосудам, грудная клетка курсирует, способствуя дыхательной функции, в кишечнике с помощью ферментов поджелудочной железы и печёночной желчи идёт расщепление пищи, осуществляется перистальтика, ещё у вас трудятся почки, селезёнка, железы и т. д. и т. п. Короче говоря, от глаз человека скрыта огромная, я бы сказал, гигантская работа его собственного организма.

А теперь давайте задумаемся: ведь кто-то же должен всей этой деятельностью руководить, контролировать слаженность взаимодействия всех внутренних органов, определять приоритеты, заведовать перераспределением ресурсов и прочее и прочее. Не само же собой всё там, в конце-то концов, происходит!

Правильно, не само. А начальник и распорядитель всего этого дела – вегетативная нервная система. Именно она отдаёт команды органам, определяет, каким из них снизить свою активность, а каким, наоборот, работать в поте лица.

Сама вегетативная нервная система устроена хитро и состоит из двух отделов: один называется симпатическим отделом вегетативной нервной системы, а другой – парасимпатическим. К каждому внутреннему органу нашего тела подходят нервы и от симпатического отдела вегетативной нервной системы, и от парасимпатического отдела (по-научному: через эти нервы осуществляется симпатическая и парасимпатическая иннервация). Причём задачи у симпатического и парасимпатического отделов прямо противоположные, т. е. они, говоря научным языком, антагонистичны.

В реальности этот антагонизм выглядит следующим образом: если один из этих отделов усиливает работу определённого органа тела (включая самый микроскопический сосудик или даже мышцу, которая регулирует величину нашего зрачка), то другой, напротив, затормаживает работу этого органа, и наоборот.

Проще говоря, один нерв – газ, а другой – тормоз. Причём в одних случаях, например в случае сердечной деятельности, газует симпатика, тормозит парасимпатика. Однако же в случае желудочно-кишечного тракта всё наоборот: газует парасимпатика, тормозит симпатика. Если пока всё более-менее понятно, то идём дальше.

Перед любым животным стоит понятная и благородная цель – выжить и отправить в будущее свои гены. Если животное этого не сделает, то все старания эволюции коту под хвост.

Для того чтобы выжить, необходимо питаться и не стать чьей-то пищей. Вот по этому принципу и работают отделы вегетативной нервной системы:

• симпатический обеспечивает нашему организму напряжение, необходимое для борьбы или бегства (таковы варианты поведения в ситуации стресса);

• парасимпатический отдел, напротив, заведует нашим отдыхом, покоем и пищеварением.

Вегетативная нервная система обеспечивает взаимодействие нашей психики и нашего тела.

Психика воспринимает то, что происходит во внешнем мире, и решает, что делать: расслабляться и вкушать удовольствия или напрячься и перейти к активным действиям.

Если принято первое решение, то включается парасимпатический отдел вегетативной нервной системы, который говорит организму буквально следующее: «Расслабься, покушай, отдохни, поспи…» И организм с удовольствием выполняет эту инструкцию.

Если же психика идентифицирует угрозу, то включается симпатика и организм мгновенно напрягается, готовясь к обороне или нападению.

В этот момент увеличивается мышечный тонус, усиливаются обменные процессы, ускоренный кровоток доставляет больше питательных веществ и кислорода к органам тела, с этой целью растёт частота сердечных сокращений и повышается артериальное давление.

Представим себе, что на нас нападает хищник. Как должен вести себя наш организм?

В первую очередь должны напрячься мышцы (нам ведь надо или «распускать руки», или «делать ноги» – одно из двух). Но напряжённые мышцы нуждаются в большом количестве питательных веществ и кислорода, а кроме того, представляют собой твёрдый объект, в который не так-то просто загнать кровь.

Так что на помощь необходимо призвать симпатический отдел вегетативной нервной системы: он увеличит частоту сердечных сокращений, поднимет артериальное давление, и поставленные задачи будут выполнены – мышцы быстро получат необходимое количество кислорода и питательных веществ, которые под большим давлением будут закачаны в мышцы.

Кроме того, симпатика сделает ещё массу самых разнообразных важных вещей:

• она изменит характер внешнего дыхания, т. е. сделает его более поверхностным и частым (на короткий промежуток времени подобный тип дыхания оказывается максимально эффективным);

• она будет заниматься терморегуляцией: усилит потоотделение, чтобы организм лучше охлаждался (в противном случае энергия, выделяемая работающими мышцами, может привести к внутреннему тепловому удару).

И это далеко не полный перечень… Но самое интересное здесь, как ни странно, в другом.

Давайте-ка зададимся вопросом: а надо ли нам переваривать пищу, когда мы, извините, «делаем ноги» или «распускаем руки»? Так ли это в данный момент актуально?

Наверное, нет. Ведь если мы не сосредоточимся сейчас на выживании и все силы на неё не бросим, то велика вероятность, что нам плоды нашей пищеварительной деятельности и не понадобятся.

Иными словами, если мы переживаем стресс, нам надо спасаться от опасности, а потому пищеварение может пока и подождать. Тратить на него силы в такой ситуации – это просто непозволительная роскошь! Все имеющиеся в распоряжении силы и средства должны быть брошены сейчас на спасение, а не на пищеварение!

Когда же ситуация изменится и нам ничто угрожать не будет, тогда надо расслабиться, умерить работу своего сердца, позволить крови «прилить к желудку» и таким образом безмятежно отдаться пищеварению. В этом-то нам и поможет уже парасимпатический отдел вегетативной нервной системы – парасимпатика.

Таким образом, в нашем организме создана удивительная система регуляции работы внутренних органов (рис. 1):

Рис. 1. Таблица симпатических и парасимпатических влияний на внутренние органы человека

• в ситуации угрозы и стресса активизируются симпатические влияния, приводящие к активизации сердечной деятельности, дыхания и теплообмена;

• в ситуации безопасности и отдыха, напротив, активизируются парасимпатические влияния, которые обеспечивают покой и пищеварение.

Так что в каждый конкретный момент времени все силы организма брошены на те цели, которые именно сейчас являются приоритетными. И всё было бы так хорошо, если бы мы не были людьми…

Наши эмоции в принципе ничем не отличаются от эмоциональных реакций любого другого животного. Но животные могут их демонстрировать, даже должны – агрессию, радость и т. п., вспомните домашних питомцев.

А вот мы постоянно сдерживаемся, нам нельзя показывать все свои эмоции. Животные же не занимаются подобным самоистязанием. В результате они живут-поживают, а мы страдаем неврозами.

Подобное сдерживание собственных эмоций крайне вредно для нашего организма. Мы фактически осуществляем акт насилия, пытаясь обуздать собственный организм.

Он, естественно, этому сопротивляется, ему от этого дурно, а потому дурно нам.

Конечно, можно уговорить себя, что «всё нормально», но если эмоция пошла в ход – ни вегетативные, ни другие телесные реакции остановить уже невозможно. Наши попытки нажать «стоп-кран» на полном ходу приводят к вполне предсказуемому эффекту…

Когда Наталия обратилась ко мне за помощью, стаж её панических приступов составлял уже шесть лет. И, как я выяснил в процессе беседы, именно тогда – шесть лет назад – в её жизни произошло очень неприятное, стрессовое событие – тяжёлый конфликт на работе, с которой её, по сути, выжили.

Наталия не смогла восстановить справедливость даже через суд, из-за чего ощущение отчаяния лишь усилилось. Трудно даже представить всё, с чем она тогда столкнулась: подделанные подписи, угрозы, равнодушие чиновников, агрессия и психологическое давление со стороны прежнего начальства.

Но самое печальное в истории Наталии даже не это… Самое печальное в том, что близкие Наталии никак не поддержали её в этой крайне непростой для неё ситуации. Можно сказать, оставили один на один с этой бедой. Она переживала внутреннюю боль, испытала чувство глубокого одиночества, покинутости.

Именно это внутреннее напряжение, этот стресс и вызвал у Наталии первый приступ паники, который случился в метро. Когда поезд остановился в тоннеле, ей показалось, что она задыхается.

При этом страх удушья, как оказалось, был знаком Наталии ещё из детства и не понаслышке: однажды соседские мальчишки специально закопали её в сугробе, и маленькой Наташе показалось, что она никогда из него уже не выберется.

Подсознание Наталии словно специально хранило это переживание для «удобного случая». Причём всё это происходило на глазах двух её сыновей – великовозрастных, но тоже «мальчишек».

Наталия в тот момент, конечно, на сознательном уровне об этом не думала, но, конечно, она ожидала, что сыновья ей помогут, что-то предпримут. Но они сидели в своих телефонах и не проявили никакого сочувствия к её состоянию: ни поддержки, ни понимания – пустота и одиночество.

И покатилось… Наталия переключилась со своих переживаний по поводу работы на переживания из-за состояния здоровья. Стала проверяться у врачей, постоянно прислушивалась к тому, как ведёт себя её организм. Особенно когда она оказывается в толпе, при скоплении народа, в лифте – там, где, как ей кажется, «может не хватать воздуха». При этом если прислушиваться к своему организму, то услышать можно многое…

Если же ты в этот момент ещё и тревожишься, то, конечно, в поле твоего внимания попадут и учащённое сердцебиение, и сбившееся дыхание, и потливость, и многое-многое другое. И тут сразу страшные мысли о смерти. Паника усиливается, а физические проявления страха (сердцебиение, головокружение, чувство удушья) и вовсе зашкаливают. Замкнутый круг, а врачи лишь подливают масла в огонь своей обтекаемыми формулировками. Никто же прямо не говорит: «Вы здоровы!» Нет, говорят: «Не волнуйтесь», – но от этого становится только страшнее!

Можно ли справиться с этим «приступом»? Конечно, что мы с Наталией и сделали. Но важно не только применить техники, о которых я буду рассказывать вам в этой книге, но и понять истинную причину своих приступов.

А, как мы видим, за ними у Наталии стоит ощущение одиночества – чувство, что ты не можешь опереться на самых близких тебе, казалось бы, людей: мужа, сыновей. Когда ты нужен – ты нужен, а если тебе плохо – не до тебя.

Тут, хочешь не хочешь, будешь воспринимать вегетативные симптомы как признаки тяжёлой болезни. Временами же из-за этого одиночества, из-за отсутствия понимания и душевного тепла в своём доме и в самом деле жить не захочется…

То есть подсознание Наталии в каком-то смысле проигрывало этот сюжет. Конечно, на сознательном уровне Наталия не могла и подумать, чтобы отдалиться от людей, которые к ней равнодушны, которые её используют, ведь они её семья – муж, сыновья. Но если нельзя уйти, так, может быть, можно просто умереть?..

В самом деле, во время нашей работы Наталия вдруг осознала, что для неё «смерть от удушья» – это что-то вроде бегства из холода тех отношений, которые сейчас сложились в её семье.

Осознав это, Наталия смогла критически отнестись и к самим своим приступам. Понятно, что детский страх удушья закрепился в памяти, но разве она хоть раз объективно задохнулась во время приступа, которых было, мягко говоря, немало? Нет, не задохнулась. Было неприятно, но не настолько, чтобы задушить саму себя…

Тут Наталия поняла, что она стучится в закрытую дверь. С мужем давно нет интимных отношений, сыновья уже взрослые, и совершенно им безралично, что у их жены и матери на душе. Наконец, Наталия сама задумалась о том, что же у неё на душе. И с этого начались её первые шаги навстречу новой жизни.

Занятия позволили Наталии оставить свои переживания и давние обиды позади, а с ними и страхи за здоровье. Конечно, хочется, чтобы близкие были за тебя горой. Ради этого на что только не пойдешь… Даже будешь чувствовать себя больным, только бы к тебе проявили внимание, теплоту, заботу. Но добьёмся ли мы желаемых результатов таким способом? Не факт.

Если мы хотим улучшить свою жизнь, а Наталия нуждалась в этом уже шесть лет назад, мы должны обустраивать свою жизнь в соответствии со своими желаниями и интересами.

Конечно, можно сконцентрироваться и на здоровье, тогда все другие проблемы сами собой откладываются в дальний ящик. Но решатся ли таким образом? Нет. Станет ли тебе лучше от этого? Нет. Поэтому об этом и надо думать – от чего, от какой жизни ты будешь и сможешь испытывать радость…

Нам свойственно считать, что эмоции – это то, что мы переживаем. На самом же деле, эмоции – лишь в последнюю очередь психологическое чувство. В основе своей это комплексная реакция организма!

Мы способны испытывать множество эмоций: радость, счастье, горе, печаль, гнев, страх, презрение и т. д. И любая эмоция состоит из трёх составляющих: мышечного компонента, вегетативного и когнитивного.

Мышечный компонент эмоции необходим, чтобы мы выполнили то, что должны сделать под руководством соответствующей эмоции:

• сбежать, спрятаться – если мы испытываем тревогу и страх;

• напасть на того, кто представляет для нас угрозу, – если это гнев и защита нападением;

• улыбка и смех, эмоция радости – это тоже действие, сигнал окружающим, что мы вместе, что мы команда.

Вегетативный компонент эмоции на самом деле тоже связан с действиями: любые наши действия сопряжены с регуляцией внутренних систем и органов:

• тем же мышцам, например, надо кровоснабжаться, тем более при их напряжении, а для этого необходимо и артериальное давление поднять, и частоту сердечных сокращений увеличить;

• чтобы в крови, которая поступает к мышцам, было достаточное количество кислорода, необходимо изменить характер дыхания, а за это тоже отвечает вегетативная нервная система;

• трата энергии, которая всегда происходит на эмоциях, требует правильной терморегуляции, чтобы организм не перегрелся, – отсюда и субфебрилитет, и потоотделение.

В результате мы можем оказаться ещё и под перекрёстным, так скажем, огнём двух конкурирующих отделов вегетативной нервной системы – симпатического и парасимпатического.

Когнитивный компонент эмоции – это не просто ощущаемые нами чувства и мысли, тут много других составляющих:

• области теменной коры головного мозга создают образы (иногда целые кинофильмы), например, тех страхов, которые мы испытываем;

• области височной коры создают мысли, которые сопровождают наши эмоции, – все те мысли, что сбивчиво суетятся у вас в голове, когда мы находимся в порыве чувств;

• области лобной коры создают мыслеобразы будущего: того, что с нами произойдёт, когда мы окажемся там, куда нас ведёт та или иная эмоция.

Впрочем, здесь же – в лобной коре – пытается брыкаться и наш с вами здравый смысл, который может постараться убедить нас, что мы или несколько преувеличиваем масштаб трагедии, или слишком идеализируем происходящее.

Короче говоря, планета наших эмоций, как и положено, покоится на трёх китах. По сути, это те кирпичики, которые лежат в основании любого нашего эмоционального переживания.

И если мы хотим справиться с негативными эмоциями, то мы должны пытаться не подавить их – это приведёт лишь к обратному эффекту, а эти кирпичики, которые и образуют непробиваемую стену отрицательной эмоции, из неё вынуть, а то даже и выбить.

Думаю, многие слышали такой термин – «осознанность». Но что это значит?

Во-первых, осознанность – это умение быть «здесь и сейчас», психотерапевтическая техника, похожая на медитацию, которая позволяет нам остановить поток навязчивых мыслей и ощутить чувство покоя.

Во-вторых, осознанность – это навык проживать жизнь в реальном мире, а не в автоматизмах. Проблема современного человека в том, что он постоянно где-то блуждает в своих мыслях, а действует как автомат, по сути, не осознавая, что он делает, зачем, как и почему.

В-третьих, и это самое важное применительно к этой книге, осознанность – это то, насколько вы правильно понимаете то, что с вами происходит, когда вы испытываете чувства страха или приступ паники.

Без понимания этого, поверьте, вы никогда не освободитесь от этих неприятных состояний. Это старая, но безусловная истина: в правильной формулировке вопроса содержится и ответ на него.

Как только вы станете осознавать, что с вами происходит на самом деле, освобождение от страхов, паники и тревог начнёт происходить само собой.

Да, это не описка. Вы всё правильно прочитали! Мы не будем себя насиловать и мучить, мы позволим нашей психике, нашему мозгу и нашему телу самим принять правильное решение. Именно благодаря этой осознанности наше состояние и будет меняться само собой.

Помните главное: мы не идём на вой ну со страхом, и мы не будем бегать от него, как пугливые зайцы. Нет, мы будем его просто разоблачать.

Представьте себе свой страх, свою панику как вредоносных микробов, которые разъедают вашу жизнь… Как только мы зальём их ярким светом осознанности, они просто исчезнут, не выдержав этого «ультрафиолета».

Но вернёмся к компонентам эмоций.

Ни положительная, ни отрицательная эмоция без соответствующего ей мышечного компонента обойтись не может. Уберите всякое мышечное напряжение из тела – у вас ни бояться, ни смеяться не получится. И точно так же с любым другим компонентом эмоции.

Эволюция придумала наши эмоции для дела, а не для забавы ради. Сами по себе наши переживания ей не нужны. Наши эмоции нами управляют: страшно – убегай, зло берёт – нападай, симпатию испытываешь – брюхо покажи.

Вегетативный компонент эмоций тоже нужен именно для дела. Внутренние органы – сердце, сосуды, лёгкие, почки и др. – необходимы для любого эмоционального действия.

А регуляцией работы внутренних органов, как мы уже знаем, занимается вегетативная нервная система. Так что по всему видно, что психологическая часть эмоции – это только верхушка айсберга, связанная с нашим сознанием.

Два других важных компонента эмоции сознанию отнюдь не очевидны, а потому здесь и возникают существенные проблемы.

Поскольку между сознанием и подсознанием в нашем мозге взаимопонимание, прямо скажем, не на высшем уровне, мы можем думать что-то нейтральное, а на уровне организма испытывать сильное напряжение.

В психологии, должен сказать, и вовсе существуют такие очень уважаемые теории, которые доказывают, что вообще психологическая, когнитивная часть наших эмоций вторична.

Теория, получившая название «теория Джеймса – Ланге», утверждает, что эмоция может переживаться нами на уровне мышечного и вегетативного компонентов.

При этом на уровне сознания мы ещё и не понимаем, что на самом деле чувствуем. Вот как писал об этом один из основателей научной психологии, знаменитый философ Уильям Джеймс:

«Обычно говорят: мы потеряли состояние, огорчены и плачем; мы повстречались с медведем, испуганы и обращаемся в бегство; мы оскорблены врагом, приведены в ярость и наносим ему удар.

Но правильнее было бы говорить так: мы опечалены, потому что плачем; приведены в ярость, потому что бьём другого; боимся, потому что дрожим, а не говорить: мы плачем, бьём, дрожим, потому что опечалены, приведены в ярость, испуганы…»

С этим некоторые, конечно, спорят. Но вот, например, наш знаменитый театральный деятель, автор школы актёрского искусства Михаил Александрович Чехов, создавший свою «систему» в противовес «системе Станиславского», спорить не стал.

Чехов просто начал учить своих актёров двигаться и возбуждать вегетативную нервную систему так, как если бы они действительно испытывали те эмоции, которые по пьесе переживает их персонаж. Результат этой практики был просто ошеломляющим!

И в этом нетрудно убедиться, ведь самые знаменитые артисты голливудского кино, хоть и говорят, что работают по Станиславскому, используют именно фишки из системы Чехова.

Проще говоря, они не столько воспроизводят внутренний мир своего героя, как предлагал Константин Сергеевич, сколько воспроизводят «физику» его движений, эмоциональных реакций «по Чехову» и буквально испытывают те чувства, которые испытывал бы их персонаж в реальности!

Так что нельзя недооценивать сложность, многокомпонентность любой эмоции. Но вот в чём загвоздка…

Большинство стрессов, с которыми мы сталкиваемся, находятся внутри нашей собственной головы. То есть как актёр играет пьесу, так и мы можем сами себе вообразить что-то трагическое в голове.

Хищники за нами не бегают, а нам самим вместо охоты (когда наши предки сутками ловили дичь) предлагается культурно сходить в супермаркет, чтобы там без лишней суеты отовариться. В целом можно вообще с дивана не вставать – с доставкой на дом принесут…

Получается, что мы в двух «нижних» компонентах своих эмоций – мышечном и вегетативном – не особо-то и нуждаемся.

Более того, если они активизируются (а они могут сделать это без объявления вой ны), мы куда эту их активность употребим?

• Нам вряд ли придёт в голову сбежать, например, с экзамена или от начальника, хотя, возможно, мы и боимся их как огня. Кроме того, будучи людьми приличными, мы не будем пытаться сразу порвать на куски обидчика.

• Если какой-то человек нас раздражает, мы сначала попытаемся сдержаться и уладить дело миром: убедить, внушить, осадить. Но это как раз расщепление единого тела нашей эмоции: на уровне сознания одно, а на уровне нашего тела – другое.

Короче говоря, цивилизованный человек принуждён постоянно подавлять не столько психологическую составляющую эмоции, сколько два других её компонента – мышечный и вегетативный.

Последние оказываются нам не нужны, но как запретить им проявляться, если мы чувствуем страх или, например, гнев? Нет, они нас – наше сознание – вряд ли послушают. И что произойдёт?

Допустим, мышцы напряжены, вегетатика в боевой позиции, а мы улыбаемся и машем… Какой будет эффект? Очевидно, что реализовать этот потенциал куда-то надо.

Что ж, мы ударим этим напряжением по самим себе, по своему организму. Недаром говорят, что все болезни от нервов!

Разумеется, мы чаще всего страдаем от проблем, связанных с работой симпатического отдела вегетативной нервной системы. Именно он отвечает за наиболее сильные наши эмоции – гнев и страх.

Однако, к сожалению, и парасимпатический отдел способен «подкидывать нам сюрпризы». В целом его роль прямо противоположна тому, что делает симпатика:

• если симпатика, например, увеличивает частоту сердечных сокращений, то парасимпатика, напротив, заставляет сердце биться реже;

• если симпатика ответственна за повышение артериального давления, то активизация парасимпатического, напротив, приводит к его снижению.

Вы, наверное, слышали, что люди делятся на нормотоников, гипертоников и гипотоников:

• артериальное давление у первых обычно 120/80 мм ртутного столба;

• у гипертоников нормальное давление от природы чуть выше, чем у остальных (например, 130/90 мм ртутного столба);

• а у гипотоников нормальное артериальное давление в норме ниже, чем у нормотоников (оно может быть, например, 110/60 мм ртутного столба).

В этом нет ничего страшного, такие различия нормальны и не свидетельствуют о болезни. Они говорят нам только о том, деятельность какого отдела вегетативной нервной системы превалирует у данного человека.

У нормотоников, как нетрудно догадаться, действие обоих отделов сбалансировано оптимальным образом.

У гипертоников преобладает симпатический тонус, а у гипотоников – парасимпатический, именно поэтому у них и давление редко когда поднимается, и пульс в среднем ниже, чем у других людей. Впрочем, всё это никакая не болезнь, а разновидность нормы, и данному организму, по всей видимости, так просто удобнее.

Серьёзных проблем с избытком собственно парасимпатического тонуса у людей, как правило, не возникает.

Проблемы начинаются там, где влияния этих двух отделов сталкиваются и происходит конфликт противоречивых тенденций: одни – за увеличение, другие – за понижение, одни – за усиление, другие – за выключение.

Возьмём для примера ситуацию сдачи экзамена (эту жизненную коллизию каждый из нас пережил).

Поскольку основная эмоция человека, сдающего экзамен, – это безотчетный страх, то, соответственно, здесь преобладает тонус симпатического отдела вегетативной нервной системы: сердце из груди выпрыгивает, речь прерывается, потому что дыхание сбито, ладошки потеют, ноги не слушаются.

Короче говоря, организм экзаменуемого работает нормально, поздравляем его. Но, как известно, иногда ко всему прочему добавляется и ещё одна малоприятная оказия – «медвежья болезнь». Человека начинает неудержимо тянуть в туалет «по большому делу» (иногда, впрочем, дело ограничивается полной потерей аппетита и тошнотой).

Кажется, что желудочно-кишечный тракт на фоне такого симпатического перенапряжения должен был просто выключиться, а тут на тебе – работает, да ещё как! В чём дело?!

Объяснение с нейрофизиологических позиций будет выглядеть слишком замысловатым, поэтому я позволю себе дать его по-простому – «по-нашему, по-бразильски».

Если мы загоним животное в угол и продолжим наступление, то, как бы ни были мизерны его шансы в борьбе с нами, оно пойдёт в атаку.

Примерно то же самое происходит и с парасимпатикой: если симпатические влияния оказываются избыточными, то парасимпатика, вместо того чтобы вовсе «уйти со сцены», напротив, чрезвычайно активизируется.

И тут возникает конфликт, о котором я говорил, со всеми вытекающими из него последствиями и парадоксальными реакциями. Что называется, не будите во мне зверя, а то у меня «медвежья болезнь» начнётся!

В сущности, это, наверное, самое страшное, что может с нами случиться – конфликт симпатических и парасимпатических влияний. Так что бояться здесь действительно нечего; возможно, придётся помучиться: нарушениями стула, тошнотой, может быть, даже рвотой – но, право, всё это не смертельно.

Сбои в работе нашего организма – вещь, конечно, неприятная и знакома каждому. Кто хоть раз испытывал ощутимый стресс? К счастью, от этого не умирают – никто и никогда. А потому не следует преувеличивать риск и тяжесть неприятностей, возникающих в подобных случаях.

Да, иногда может казаться, что организм совершенно выходит из-под контроля, но как он выйдет из-под этого контроля, так в него и вернётся. А паника может только усилить и продлить неприятные симптомы.

В условиях стресса страдает не только симпатический отдел вегетативной нервной системы, но и парасимпатический – могут возникнуть позывы к мочеиспусканию, тошнота, расстройства стула и т. п.

А после прекращения действия возбуждающих факторов и снижения симпатического тонуса активность парасимпатики часто и вовсе переходит все мыслимые и немыслимые пределы – срабатывает своеобразный эффект отдачи.

Стресса уже, кажется, нет, а организм всё ещё клокочет: давление взлетает и падает, человека одолевают головокружения, при этом кусок в горло не лезет, а, например, менструальный цикл (если такой предполагается) уходит «в глубокое подполье».

Сейчас мы определим уровень вашей тревожности. Будет два теста по 20 простых вопросов:

• первый – про ваше состояние сейчас, в данный момент;

• второй – о том, как вы чувствуете себя обычно, как правило.

Внимательно прочитайте каждое из предложений и обведите цифру в столбце, название которого соответствует вашему состоянию в данный момент: «нет, это не так», «пожалуй, так», «верно», «совершенно верно».

Просьба, над вопросами в этом тесте долго не раздумывать. Правильных или неправильных ответов тут нет. Запишите получившееся количество баллов.

Внимательно прочитайте каждое из утверждений и обведите цифру в столбце, название которого соответствует тому, как вы чувствуете себя обычно: «почти никогда», «иногда», «часто», «почти всегда».

Общий показатель в двух тестах, которые вы прошли, может находиться в диапазоне от 20 до 80 баллов. Чем выше ваш балл, тем выше уровень вашей тревожности.

Суммировать результаты двух шкал не нужно. Проверьте, сколько у вас получилось по каждому из тестов, и сверьте свои результаты с этими данными:

• до 30 баллов – низкий балл,

• 31–44 балла – средний балл,

• 45 и более – высокий балл.

Высокий балл (> 45), как правило, свидетельствует о наличии серьёзного невротического конфликта, который может сопровождаться эмоциональными срывами и психосоматическими заболеваниями.

Низкий балл (< 30) может свидетельствовать о депрессивном состоянии – пассивности и низком уровне мотивации. Иногда очень низкая тревожность в показателях теста является результатом активного вытеснения сильной тревоги, чтобы таким образом обезопасить себя от плохих новостей.

Средний балл (от 31 до 44) – это норма, потому что любой человек, если он вообще жив, что-то чувствует, переживает, сталкивается с теми или иными жизненными событиями, которые вызывают в нём ответную психологическую реакцию.

При этом у каждого человека существует свои оптимальный, или, как ещё говорят психологи, желательный, уровень тревожности – это так называемая полезная тревожность, т. е. определённый уровень нервно-психического напряжения, который ему необходим для эффективного функционирования в мире.

Но зачем мы заполняли два теста на тревогу, а не один?

Дело в том, что тревожные расстройства бывают разными. Слово вроде бы и одно, а скрываются под ними зачастую самые разные психологические состояния, которые предполагают разные способы работы с ними.

Сейчас же мы использовали первую, самую простую классификацию.

ПЕРВЫЙ ТЕСТ говорит нам о том, является ли ваше состояние страхом или фобией или актуальным стрессом:

• если показатели по первому тесту у вас низкие или даже средние, но время от времени вас накрывает приступ паники или страха, то это значит, что ваша тревога не носит системного характера, это «локальная проблема», которая, впрочем, может иметь глубинные корни, скрытые в вашем подсознании;

• если ваши показатели по этому тесту высокие, то, скорее всего, вы находитесь в состоянии острого стресса, что по нынешним временам, мягко говоря, не удивительно.

ВТОРОЙ ТЕСТ говорит нам о том, насколько ваша тревога носит системный, личностный характер:

• низкие показатели по этому тесту говорят нам о том, что ваша тревога или сильно вами внутренне подавлена, или – что, конечно, куда лучше – не носит системного характера (со всем этим мы будем разбираться чуть позже);

• средние и высокие показатели по этому тесту говорят нам о том, что у вас хроническое состояние тревоги, т. е., говоря врачебным языком, есть риск наличия тревожного или тревожно-депрессивного расстройства (подчёркиваю: это риск, по одному тесту диагноз поставить невозможно);

• кроме того, средние, а особенно высокие показатели по этому тесту могут свидетельствовать о том, что вы в принципе тревожный человек, который болезненно, близко к сердцу принимает множество ситуаций (это может быть связано с низкой самооценкой, ощущением собственной несостоятельности, неуспешности, гиперответственностью, сильной зависимостью от того, что могут сказать другие).

Тревоги и страхи – это производные нашего мозга. Поэтому нам не обойтись без того, чтобы хоть как-то представлять себе этот, как его называют учёные, «самый сложный объект во Вселенной». Думаю, что глубоко вникать в детали мы не будем, поэтому я воспользуюсь теорией «триединого мозга», которая в своё время была сформулирована выдающимся американским психиатром и нейробиологом Полом Дональдом Маклиным.

Эта теория настолько элегантна, что её используют многие. В отечественной традиции, установившейся благодаря Ивану Петровичу Павлову, мы обычно используем «двухэтажную модель» («кора» и «подкорка»), но лишь при этом надо оговаривать множество нюансов.

В концепции Маклина «три этажа», но зато их достаточно для описания. Итак, представим себе наш мозг как трёхэтажную конструкцию (рис. 2).

Рис. 2. Схематичное разделение мозга на три этажа в соответствии с их эволюционным происхождением

Первый этаж – это «рептильный мозг».

Нетрудно догадаться, от кого он нам достался, – от рептилий. Ну и функционал у него соответствующий:

• регуляция основных физиологических функций (дыхание, глотание, сердцебиение и т. д.);

• сбор и обработка сенсорных сигналов (обоняние, осязание, вкус и т. д.);

• включатель/выключатель сознания;

• клетки ретикулярной формации, создающие наш нервно-психический тонус.

Задача этого «этажа» мозга предельно проста: обеспечивать организму возможность выжить. Поэтому мы и видим здесь системы управления организмом, очень примитивные центры интерпретации внешних сигналов (по сути, выявляющие угрозу и то, чем можно было бы перекусить) и центры, отвечающие за выработку психической активности – своего рода наши внутренние аккумуляторы.

Второй этаж – «лимбический мозг».

Лимбическим мозгом могут похвастаться уже все позвоночные (рис. 3).

Рис. 3. Основные отделы лимбической системы

Благодаря лимбическому мозгу в нас живут биологические потребности и эмоции, здесь же – в подкорковых структурах – у нас формируется память. Точнее, даже не память, а память о памяти. Если вы пережили в каких-то обстоятельствах стресс, вы можете забыть детали, но ваша подкорка будет все чем-то сходные ситуации расценивать как опасные.

В общем, подкорка – это жаркое место (знаменитый Уолтер Мишел назвал эти области «горячим мозгом»), где живут все наши страсти: страхи, ощущения удовольствия и радости, а ещё желание доминирования и сексуальное возбуждение, чувство боли, поисковый интерес и т. п.

Впрочем, наши подкорковые «чувства» настолько примитивны, что их даже и чувствами-то сложно назвать – так, палитра реакций. Но реакции эти – основа нашего поведения, поэтому лимбический мозг включает в себя множество образований. В их числе: миндалевидное тело, гипоталамус, гиппокамп, поясная извилина, парагиппокампальная извилина, зубчатая извилина и т. д.

Наконец, третий этаж – «неокортекс», или «новый мозг».

Речь идёт о хорошо известной нам коре головного мозга, площадь которой составляет порядка 2200 см². Кора уложена в пространстве черепа как смятая салфетка, что позволяет нам за счёт образовавшихся извилин иметь такой относительно большой кортикальный слой (рис. 4).

Рис. 4. Основные чувствительные и двигательные области коры головного мозга

Значительная часть коры – это так называемые корковые анализаторы (зрительная кора, слуховая кора, сенсомоторная кора и т. д.), а также ассоциативные зоны коры, которые собирают информацию из анализаторов, образуя из соответствующих пазлов образы, мысли, представления и т. д.

В мышлении как таковом задействованы прежде всего:

• ассоциативные зоны теменной области;

• специальные нервные центры (типа речевых, например);

• бóльшая часть префронтальной коры, являющаяся, по существу, тоже ассоциативной областью.

В остальном же кора нашего мозга – это кора мозга обычного примата.

Но, конечно, эти три «этажа» мозга работают не по отдельности, тут всё взаимосвязано. И хотя формально за наши мысли отвечает кора головного мозга, нейронные сети, расположенные в ней, связаны и с подкорковыми структурами.

Вот что значит иметь три мозга в одном. Благодаря такому его устройству мы в каком-то смысле проживаем сразу несколько параллельных жизней.

Одна характеризуется запалом нашей психической энергии («первый этаж мозга» – ствол мозга, где, как я уже вам рассказывал, располагаются клетки ретикулярной формации):

• мы можем быть деятельны, полны жизненных планов, хотя, казалось бы, уже пора угомониться, но мы не можем, если наша ретикулярная формация бьёт ключом;

• и напротив, мы можем быть подавлены, лишены сил, смиряемся с ситуацией, хотя нужно взять себя в руки и действовать, но это крайне сложно, если активность той же ретикулярной формации снижена.

Вторая наша «жизнь» – подсознательная – воспринимает мир на уровне эмоций, инстинктов и подсознательных сигналов («второй этаж мозга» – лимбическая система):

• зачастую мы переживаем эмоции, которые не хотели бы испытывать, например гнев или просто неприязнь по отношению к какому-то человеку, – понимаем, что это негативно сказывается на нашем с ним деловом сотрудничестве, но ничего не можем с собой поделать;

• а ещё мы движимы потребностями, суть которых даже не всегда можем сформулировать – просто что-то толкает нас на те или иные шаги, а что именно, непонятно (например, чувствуем ревность там, где необходимо сотрудничество, или очень хотим чьего-то признания, хотя это, объективно говоря, никак не повлияет на нашу жизнь).

Наконец, третья наша «жизнь» – это наше представление о том, кто мы такие, каковы наши цели и задачи, принципы и ценности («третий этаж мозга» – кора головного мозга):

• с одной стороны, у нас есть рациональное представление о себе, т. е. некий «личностный нарратив», «концепция себя», и мы хотим ему соответствовать, но у нас почему-то не получается, и это вызывает чувство разочарования;

• с другой стороны, у нас есть некое представление о мире – каким он должен быть: что люди, например, должны испытывать благодарность за то, что мы для них делаем, что справедливо, если все получают по заслугам и т. д., – но реальность оказывается не такой, какой мы её мыслим, и это, конечно, тоже травмирует.

«Картина мира», которую нам привила культура со всеми своими сказками, этикой и моралью, – это, к сожалению, только слова. Да, мы и от других ждём, что они будут поступать «правильно», и к себе предъявляем постоянные требования: «не ешь сладкого, ты же на диете», «успокойся, не нервничай, всё будет нормально», «перестань об этом думать, а то с ума сойдёшь», «забудь его/её», «хватит вертеться, спи уже», «займись спортом, слабак» и т. д.

Но не очень-то это работает, правда?

Вот почему нужно научиться договариваться с собственным мозгом. А чтобы сделать это, нужно знать, чего он хочет. Потому что в конечном счёте его желания – это наши желания. Правда, пока они поднимутся со второго этажа, где они обитают, на третий, а там ещё до речевых центров доползут, то бывает, преображаются до неузнаваемости.

Знание принципов работы мозга – это не причуда, это инструмент управления собой и своей жизнью. А в современном мире без этого никак нельзя.

Вот так мы незаметно перешли к обсуждению вопроса о стрессе. На самом деле стресс – дело хорошее, особенно когда он к месту.

Вот, например, животное оказывается в каких-то отчаянных условиях жизни: хищник на него нападает, пища у него заканчивается или ещё что-то в этом роде. Как оно должно реагировать? Разумеется, оно переживает стресс!

А зачем природа придумала этот стресс?

У стресса одна задача – мобилизовать живое существо, чтобы оно во всеоружии встретило «неприятеля», т. е. свои жизненные трудности. И лучшего средства, кроме как сделать это по путям симпатического отдела вегетативной нервной системы, нет.

Природа всё предусмотрела и всё, кажется, устроила замечательно. Однако она создавала всю эту сложную систему реакций организма для биологического выживания, а не для социальной жизни с её порядками и регламентацией.

Кроме того, природа, видимо, никак не рассчитывала на возникшую у человека способность к абстракции и обобщению, накоплению и передаче информации. Не знала она и о том, что опасность может быть не только во внешней среде (как это происходит в случае любого другого животного), но и «внутри головы», где именно у человека и помещается львиная доля его подлинных стрессоров.

Таким образом, весь этот блистательный, столь любовно изготовленный природой механизм «защиты» животного превратился в настоящую ахиллесову пяту человека.

Да, условия «социального общежития» человека внесли существенную путаницу в отлаженную природой схему реагирования на стрессовый фактор.

Появление всех вышеперечисленных симптомов в случае, когда, например, нас ожидает трудный экзамен или выступление перед большой аудиторией, когда мы узнаём о своей болезни или об измене супруга, как правило, нельзя считать уместным.

В таких ситуациях мы не нуждаемся в вегетативных реакциях, обеспечивающих наши потуги к «борьбе» или «бегству». Мы ведь, скорее всего, просто не воспользуемся этими вариантами поведения в условиях подобных стрессов.

Да и, согласитесь, глупо было бы драться с экзаменатором, даже если ты его ненавидишь; стремглав убегать от врача, узнав о своей болезни. Странно выглядел бы, наконец, артист, собравший полный зал поклонников своего таланта и не явившийся на выступление.

Можно, конечно, напасть на изменившего тебе супруга, однако же довести в данном случае желаемое до логического конца тоже не представляется возможным.

Но наш организм, к сожалению, реагирует исправно: сердце колотится, руки дрожат и потеют, аппетит никуда не годится, во рту сухость, зато мочеиспускание работает (так некстати) исправно.

Будучи «людьми приличными», мы не считаем нужным (или возможным) проявлять свои негативные эмоции и вынуждены сдерживать их насильственным образом.

Однако телесная реакция в этом случае не только не уменьшается, но, напротив, только усиливается! Наше сердце, например, в таких ситуациях будет биться не меньше, а больше, нежели у животного, если бы оно оказалось (допустим такую немыслимую возможность) на нашем месте.

Мы же не бросимся в «позорное бегство», не «опустимся на тот уровень, чтобы выяснять отношения кулаками», мы сдержимся. А если испытываем эти чувства в кабинете начальника или «в сцене примирения» с набившим оскомину супругом (супругой), то сдерживаемся мы, исключительно подавляя внешние проявления любой негативной эмоциональной реакции!

Животное, конечно, резонно ретировалось бы из-под бомбёжки столь сильными стрессорами, но мы останемся на месте, попытаемся до последнего «сохранить лицо», испытывая при этом настоящую вегетативную катастрофу.

Стресс – дело важное в жизни любого животного, он его спаситель. Однако в случае человека ситуация сменилась на прямо противоположную.

Нам проявления наших эмоций приходится постоянно сдерживать, а от этого внутреннее напряжение только увеличивается. По сути, мы таким образом наносим сокрушительный удар по своему организму.

И это уже не просто стресс, а наш, эксклюзивно человеческий стресс – жестокий и беспощадный, хотя зачастую и менее очевидный, нежели у наших братьев меньших.

Впрочем, есть ещё одно отличие, существенно отделяющее нас от таких «нормальных» в сравнении с нами животных. И состоит это отличие в том, что количество тех стрессов, которое переживает животное, не идёт ни в какое сравнение с числом, выпадающим на долю человека.

Животное живёт в «блаженном неведении», мы же в курсе всех возможных (а зачастую и невозможных) неприятностей, которые могут, как нам иногда кажется, произойти с нами, «потому что они происходили с другими людьми».

• Мы боимся, кроме прочего, жёстких оценок наших действий, утраты с таким трудом завоёванных позиций в отношениях с родственниками, друзьями, коллегами.

• Мы опасаемся показаться несведущими или попросту некомпетентными, слабыми, недостаточно мужественными или недостаточно женственными, некрасивыми или чересчур обеспеченными, слишком нравственными или абсолютно безнравственными.

• Наконец, нас пугает финансовое неблагополучие, нерешённость бытовых и профессиональных проблем, отсутствие в нашей жизни «большой и вечной любви», ощущение нашей непонятости, ненужности, изоляции.

Короче говоря, вспомните обо всех своих каждодневных страхах: «имя им – легион».

Тамаре 50 с небольшим лет. Она обратилась ко мне с жалобами на постоянные слёзы, которые просто невозможно остановить. Смотрит кино – плачет, смотрит новости – плачет, провожает маму в санаторий – плачет, уезжает от сестры – снова плачет. Плачет буквально несколько раз в день!

Впрочем, слёзы далеко не единственная проблема Тамары… В последний год ухудшилось общее соматическое состояние. Несколько раз случались сердечные приступы, вызывали скорую, делали электрокардиограмму. Но сказали, что ничего серьёзного.

Потом был ещё приступ, снова обследование. Вроде как «что-то нашли», «какие-то изменения» на кардиограмме. При этом Тамару снова заверили, что беспокоиться ей не о чем. Страх у неё, впрочем, только усилился.

А совсем недавно возникло ощущение, что отнялась левая сторона тела! Подозрение на инсульт, но снова обследование показало, что «всё в порядке». Узнав об этом, Тамара вроде как пришла в себя, но зато проблемы с сердцем тогда усилились.

– Чем так мучиться, лучше умереть; такое ощущение, что жизнь проходит мимо меня, – посетовала Тамара на нашей первой встрече.

И что-то меня в этой фразе насторожило – «жизнь проходит мимо»… Разве так думают, когда переживают, что скоро умрут? Стали выяснять подробности.

Оказалось, что 20 лет назад у Тамары внезапно умер любимый муж. Ему было 37 лет, он ушёл на работу и пропал. Его тело молодая жена нашла уже в морге, на опознании.

Обширный инфаркт миокарда у молодого и здорового человека.

Два года Тамара каждый день ходила к мужу на кладбище, словно бы он и не умер. Если вдруг пропускала, то ей казалось, как будто она дома не была. Ощущение было тяжёлое, Тамара не находила себе места и если что и могла смотреть, то только один фильм – «Призрак», иногда несколько раз подряд.

Фильм давнишний, но и правда пронзительный. По сюжету влюблённая пара возвращается домой после счастливо проведённого вечера, и тут на них нападает грабитель. Защищая любимую, молодой человек погибает, но становится призраком – всё-таки кино. Дальше выясняется, что девушке продолжает угрожать опасность, и призрак даже с того света продолжает её оберегать. В общем, история далёкая от реальности, но очень-очень трогательная.

Спустя два года состояние Тамары вроде бы улучшилось, но вдруг появились предобморочные состояния, потом жар – не температура, а именно внутренний жар. Она перестала выходить из дома: «руки-ноги дрожали».

Воспитание дочери взяла на себя мама Тамары, ни работой по дому, ни работой как таковой заниматься у Тамары не получалось: «чувствовала себя будто в вакууме».

– Будто пелена вокруг: всё видно, но словно бы мешает что-то, – рассказывала мне Тамара.

Она продолжала обращаться к врачам, но никакой серьёзной помощи от них так и не получила. Состояние постепенно, само собой стало улучшаться, как вдруг… умирает отец Тамары.

Он умирает так же внезапно, как и её муж. Так же – «на фоне полного благополучия». Оторвавшийся тромб убил его буквально в считаные минуты. И снова слёзы, и снова тяжёлое физическое состояние.

Тамара почувствовала себя лучше только в тот момент, когда предприняла очень важное в своей жизни решение – перебраться в Москву из своего родного города.

Казалось бы, тяжелейшее потрясение: новый город, всё надо начинать с нуля – жильё, работа. Но Тамара на удивление стала чувствовать себя лучше. Могла устроиться школьным учителем, по своему образованию, но не захотела. Работать учителем ей никогда не нравилось.

Тамара подрабатывала няней в двух семьях сразу, а сейчас работает косметологом и очень своей работой довольна. Год назад она выдала замуж дочь. Вроде бы всё хорошо – живи и радуйся, – но слёзы, обмороки, сердцебиение.

Если внимательно проанализировать жизнь Тамары, то мы увидим: её физическое состояние становилось хуже именно в тот момент, когда серьёзные, большие проблемы были решены.

Когда ей нужно справиться со стрессом – её состояние нельзя назвать плохим, но только чёрная полоса прошла – снова физические недомогания. А тут ещё дочка выросла, начинает самостоятельную жизнь – замуж вышла. Это само по себе стресс, даже для устойчивой психики, надо ведь свою собственную жизнь начинать, нельзя уже быть в роли мамы-наседки.

Но Тамара не осознаёт, что это даже хорошо, это возможность, что называется, пожить для себя. Хотя, конечно, для этого нужно вытянуть себя в эту новую жизнь, сама собой она не сложится. И вот в этот момент активизируется засевший глубоко в подсознании страх внезапной смерти: муж, отец – может быть, теперь её очередь?..

Когда в жизни Тамары стресс – у неё нет на страхи времени и сил. Она собирается с духом и выкладывается на полную катушку, решает все жизненные проблемы. Но как только острота проблемы спадает, наступает время приступов, она расклеивается и словно теряет сама себя.

В чём же тут дело? Дело в том, что есть среди нас люди с высоким, так скажем, жизненным тонусом: психической энергии в мозге вырабатывается с избытком, и её надо на что-то тратить. Эта внутренняя энергия должна находить для себя выход.

Но у Тамары пока только два способа: или героически решать проблемы, или умирать от страха за своё здоровье. И нам предстояло искать третий, поскольку ни первый, ни второй не есть хорошо.

С приступами мы справились с помощью психотерапевтических упражнений, а вот занятие нашлось неожиданное – Тамара взялась помогать новому мужу с освоением дачи.

Она всегда хотела разводить розы и стала заниматься этим всё свободное время. Тамара приехала с юга, так что эти розовые кусты напоминали ей счастливые моменты детства.

Что ж, по-моему, прекрасное решение!

Если мы более-менее разобрались с понятием «вегетатика» (т. е. вегетативная нервная система), пора понять, почему «панические атаки» именовались какой-то странной «дистонией»?

Звучит этот термин угрожающе, хотя в действительности речь идёт не более чем о простом изменении («дис-») тонуса вегетативной нервной системы или, точнее говоря, о сбоях в её работе.

Сам по себе такой сбой не является трагедией, ведь сбой – это не поломка. Если у вас сбились часы и показывают теперь неправильное время, это ещё не значит, что они сломались. Возможно, вы просто забыли поставить их на зарядку или вставить в них новую батарейку, так что не будем паниковать раньше времени.

Хотя, конечно, и при сбое часов, и при сбое в работе вегетативной нервной системы у нас естественным образом возникают проблемы. Но, право, сбой – это не катастрофа, это трудность, и трудность преодолимая.

О «дистонии» и устранении этого «сбоя» мы ещё поговорим, но сейчас мне хотелось бы сказать о том, какие вообще бывают болезни вегетативной нервной системы, а она, как и любой орган нашего тела, может заболеть.

Вегетативные расстройства могут быть вызваны самыми разными причинами.

Во-первых, поскольку вегетативная нервная система – это часть нервной системы, то, соответственно, неврологические заболевания (заболевания мозга и нервов) могут проявляться и так называемым синдромом вегетативной недостаточности.

Чаще всего страдание вегетатики в этом случае обусловлено последствиями перенесённой инфекции (привет, ковид), тяжёлой травмы головного мозга или, например, может быть следствием алкоголизма, при котором нервная ткань страдает самым нещадным образом.

Разумеется, в этом случае возникновение вегетативных расстройств (сердцебиений, колебаний артериального давления, головокружений, обморочных состояний, потливости и т. п.) будет по времени и обстоятельствам связано с соответствующими болезнями: тяжёлой инфекцией (например, гриппом), черепно-мозговой травмой и пр.

Во-вторых, иногда причиной вегетативных расстройств оказываются другие телесные недуги, связанные с эндокринной системой. Вегетатика, как мы уже поняли, на пару с железами внутренней секреции регулирует работу наших внутренних органов.

Болезнь щитовидной железы, проявляющаяся тиреотоксикозом, патология надпочечников и другие заболевания, в процессе которых страдают органы тела, относящиеся к эндокринной системе организма, вовлекают в болезнь и вегетативную нервную систему.

Кроме того, любая тяжёлая соматическая патология (включая и инфекционные болезни), приводящая организм к истощению, может привести к тем или иным вегетативным расстройствам.

В-третьих, причиной вегетативных расстройств могут быть собственно психические заболевания. И серьёзные тревожные расстройства, и депрессии часто ведут к изменению в работе вегетативной нервной системы – сбивается регуляция, и вот она, так скажем, дребезжит.

Так возникают своеобразные «вегетативные бури», но, как правило, дело ограничивается лишь легким «вегетативным штормом». Ну, что поделать – как мы уже знаем, ни одна человеческая эмоция не существует без «вегетативного компонента» (рис. 5).

Рис. 5. Вегетативные расстройства

Те или иные признаки вегетативных расстройств действительно могут быть обусловлены ненадуманными болезнями. Однако в этом случае они, как правило:

• стоят на втором плане (т. е. не выходят в авангард болезненной симптоматики);

• имеют под собой очевидный органический субстрат (т. е. их причина лежит на поверхности, и врачи просто не могут её проследить);

• кроме того, они связаны с этими болезнями «временем и местом» своего появления.

У вегетативных расстройств психологической природы всё иначе:

• они выходят на первый план (т. е. беспокоят нас больше всего остального);

• органическая патология в этом случае отсутствует (т. е. врачи не могут найти телесной патологии, которая объясняла бы наше недомогание);

• а появление симптомов вегетативного недомогания в этом случае по «времени и месту» по крайней мере изначально связано со стрессом.

Но, как говорят врачи, «то, что бывает чаще, бывает чаще», так что вегетативный дисбаланс, как правило, вызван психологическими факторами, о которых мы уже вкратце сказали.

Если сильно в этом деле упорствовать, то можно, как я уже говорил, дойти и до так называемых соматоформных вегетативных дисфункций (прошу прощения за этот непереводимый медицинский фольклор).

Когда наши психологические реакции превращаются (посредством нарушения работы вегетативной нервной системы) в реакции телесные, у нас возникают специфические симптомы того или иного недомогания.

В одном случае сбой в работе вегетативной нервной системы затрагивает в основном:

• сердечно-сосудистую систему,

• желудок и кишечник,

• дыхательную систему и т. д.

И это именно сбой в регуляции, а не болезнь этих органов, хотя многие представители вида «человек разумный», не имея соответствующей информации, начинают думать иначе.

В целом паническая атака может приводить к таким сбоям, а может и не приводить. Не приводит она к ним, как правило, если человек просто не фиксируется на физических проявлениях своего страха, а занят другими компонентами эмоции.

Например, у некоторых пациентов паническая атака может выражаться в ощущении «помутнения в голове», страхом сумасшествия, что человек не сможет себя по каким-то причинам (по каким он, как и врачи, не знает) перестать контролировать себя и «сделать что-нибудь ужасное».

У кого-то из пациентов состояние развивается «по неврологическому типу», что тоже не имеет никакого отношения к фактическим нервным окончаниям или мозгу, а скорее вызывает странные чувства – парастезии: немеют пальцы или кожа на части конечности, возникает судорога и т. п.

Эти «странные» симптомы, как правило, связаны с мышечным компонентом эмоции страха и тревоги.

Из-за выраженного напряжения мышц локально, т. е. в отдельных местах, происходит передавливание очень мелких сосудов, что приводит к эффекту, похожему на тот, когда вы отлежали руку или отсидели ногу: конкретное нервное окончание не получило достаточно кислорода и питательных веществ и «бузит». Но, как вы понимаете, от этого тоже пока никто не умирал.

В любом случае, всё это проблемы регуляции работы наших внутренних органов, а не самих этих органов как таковых. То есть органы в норме, даже если кажется, что симптомы такие, что хоть святых выноси.

Да, даже «ужасность» симптомов часто оказывается мнимой. На деле телесные проявления панической атаки только имитируют, так сказать, реальные симптомы реальных болезней. И любой врач отличает их мгновенно, а потому даже не пытается объяснить пациенту, что это и почему.

Ну, не случайно нас, врачей, много лет учат тому, что такое тот или иной телесный признак на самом деле. Так, например, любой симптом реальной болезни имеет целый букет характеристик. И если они – эти характеристики – при осмотре не обнаруживаются, то перед нами не «симптом», а признак, так сказать, жизни живого организма. В общем, хорошая новость!

Проблема в том, что когда читаешь какую-то статью в интернете про ту или иную болезнь, то понять, о чём там на самом деле идёт речь, иногда даже с медицинским образованием непросто…

Никакая статья на даёт всей картины, всех характеристик, всех обстоятельств. Это всегда лишь какой-то скомпилированный текст, из которого без профессиональной подготовки можно сделать вообще любой вывод. И человек, у которого началась паника, вычитывает из этих статей то, чего в них нет. Считает, что у него именно те симптомы, которые в этих статьях описаны, потому что он сам их так называет. Но он-то называет по наитию, как ему кажется, а не так, как эти же самые слова использует врач.

Помню, когда я только начинал изучать терапию, меня потрясла огромная книга под тысячу страниц, на чёрной обложке которой было написано одно-единственное слово – «Боль».

Да, так назывался справочник, в котором описывались разные типы боли. Вы только вдумайтесь: речь шла только о разных типах боли при разных заболеваниях!

Ну и вот пишут в статье «боль» («боль в области сердца», «боль в лопатке», «боль в правой пятке») при описании того или иного заболевания. И что нам это говорит? Да ничего!

Пока ты в соответствующей клинике не отработаешь хотя бы пару лет после медицинского вуза – ты не знаешь, что это за боль. Впрочем, лучше, чем написал об этом Джером К. Джером в своей книге «Трое в лодке, не считая собаки», у меня не получится. Поэтому я воспользуюсь правом на цитату (она блистательна – психотерапевтический шедевр мировой художественной литературы!):

«Как-то раз я зашёл в библиотеку Британского музея, – рассказывает Джером от лица героя своей книги, – чтобы навести справку о средстве против пустячной болезни, которую я где-то подцепил, – кажется, сенной лихорадки. Я взял справочник и нашёл там всё, что мне было нужно, а потом от нечего делать начал перелистывать книгу, просматривая то, что там сказано о разных других болезнях.

Я уже позабыл, в какой недуг я погрузился раньше всего, – знаю только, что это был какой-то ужасный бич рода человеческого, и не успел я добраться до середины перечня „ранних симптомов“, как стало очевидно, что у меня именно эта болезнь. Несколько минут я сидел, как громом поражённый, потом с безразличием отчаяния принялся переворачивать страницы дальше.

Я добрался до холеры, прочёл о её признаках и установил, что у меня холера, что она мучает меня уже несколько месяцев, а я об этом и не подозревал. Мне стало любопытно: чем я ещё болен? Я перешёл к пляске святого Витта и выяснил, как и следовало ожидать, что ею я тоже страдаю; тут я заинтересовался этим медицинским феноменом и решил разобраться в нём досконально.

Я начал прямо по алфавиту. Прочитал об анемии – и убедился, что она у меня есть и что обострение должно наступить недели через две. Брайтовой болезнью, как я с облегчением установил, я страдал лишь в лёгкой форме, и, будь у меня она одна, я мог бы надеяться прожить ещё несколько лет.

Воспаление лёгких оказалось у меня с серьёзными осложнениями, а грудная жаба была, судя по всему, врождённой. Так я добросовестно перебрал все буквы алфавита, и единственная болезнь, которой я у себя не обнаружил, была родильная горячка.

Вначале я даже обиделся: в этом было что-то оскорбительное. С чего это вдруг у меня нет родильной горячки? С чего это вдруг я ею обойдён? Однако спустя несколько минут моя ненасытность была побеждена более достойными чувствами. Я стал утешать себя, что у меня есть все другие болезни, какие только знает медицина, устыдился своего эгоизма и решил обойтись без родильной горячки.

Зато тифозная горячка совсем меня скрутила, и я этим удовлетворился, тем более что ящуром я страдал, очевидно, с детства. Ящуром книга заканчивалась, и я решил, что больше мне уж ничто не угрожает».

Страх – одна из древнейших, если не самая древняя наша эмоция, основа нашего инстинкта самосохранения. Вы прекрасно знаете, что бояться могут и домашние животные, и дикие, конечно, а кроме того, птицы, рыбы, лягушки, жуки и пауки.

Впрочем, они вряд ли испытывают тот же страх, что и мы с вами. Они испытывают «стресс» – комплексный ответ организма на угрозу. Это элементарная, примитивная реакция, которая позволяет животному поскорее унести ноги.

Страх, каким мы его испытываем, состоит из трёх компонентов: мышечного, вегетативного, когнитивного. Но понятно, что «когниций» (мыслей) у наших эволюционных предков, мягко скажем, немного.

Рыбы, например, у меня в аквариуме шарахаются от нежданных гостей. Они не понимают, почему они это делают, в чём именно состоит угроза – они просто реагируют на какие-то непривычные движения.

Рыба не испытывает страха, у неё просто реакция стресса – «беги» (уплывай). То есть у неё работают два первых компонента эмоции: мышечный – надо двигаться, чтобы убежать, – и вегетативный – это активизация внутренних органов для обеспечения этого бегства.

Никаких мыслей, никаких идей – один только стресс. Вот поэтому, если мы хотим танцевать от печки, мы должны первым делом разобраться с тем, что такое стресс.

«Стресс» – в дословном переводе с английского языка – это напряжение. Термин «стресс» был введён в научный обиход канадским эндокринологом австро-венгерского происхождения Гансом Селье в 1936 году. Под этим термином он понимал комплексную реакцию организма на внешние факторы, которая обеспечивает мобилизацию организма.

Основной смысл стрессовой реакции – это быстрая доставка в больших количествах кислорода, глюкозы и свободных жирных кислот к головному мозгу, сердцу и скелетным мышцам.

И в самом деле, если вам надо убежать от угрозы, вашим мышцам нужна энергия, да и ваш мозг должен работать на максимуме. Вот почему важно ускорить сердечные сокращения, чтобы гнать кровь по сосудам (рис. 6).

Рис. 6. Физиологические механизмы стресса

На самом деле всё, конечно, сложнее. Мозг опознаёт наличие стрессового фактора и включает:

• во-первых, симпатический отдел нервной системы, который отвечает за стимулирование участвующих в стрессовой реакции внутренних органах нашего тела – в частности, работу сердца, сосудов, дыхания и т. д.;

• во-вторых, активизируются подкорковые ядра – миндалина, гипоталамус и гипофиз, дающие сигнал надпочечникам выработать главные гормоны стресса – кортизол и адреналин, – благодаря которым в крови растёт количество питательных веществ – глюкозы и свободных жирных кислот;

• в-третьих, выделяется гормон роста и гормоны щитовидной железы, благодаря которым повышается скорость метаболизма, частота сердечных сокращений и сужаются сосуды, что приводит к росту артериального давления (рис. 7).

Рис. 7. Признаки стресса

Таким образом, наш организм готов к самозащите (бегству, или, при необходимости, нападению):

• учащается и усиливается работа сердца,

• повышается кровяное давление,

• усиливаются дыхательные движения грудной клетки,

• повышается потребление кислорода и образования углекислоты,

• усиливается распад гликогена в печени и мышцах,

• повышается содержание сахара в крови,

• усиливается потоотделение,

• ускоряется свёртывание крови,

• повышается возбудимость органов чувств,

• повышается возбудимость нервных клеток коры головного мозга.

И всё это – далеко не полный список телесных реакций мобилизации (рис. 8).

Рис. 8. Стадии стресса (по Г. Селье)

Стресс, как вы видите, – это нормальная физиологическая реакция, очень важная и очень нужная нам. Если бы человек не мог испытывать стресс, то он бы:

• не смог уберечься от внешних угроз (не смог бы отпрянуть от движущегося на тебя автомобиля, не стал бы одёргивать руку от пламени или струи горячей воды);

• не сделал бы ничего путного (всё-таки любая учёба, работа, любые наши достижения требуют напряжения сил, а это стресс);

• оказался бы глух к своим внутренним потребностям (например, не испытывал бы дискомфорта, связанного с голодом, и умер бы от истощения).

Но если стресс действует постоянно, то мы перегружаем этим напряжением свои органы и системы, в результате чего они страдают – возникает язвенная болезнь желудка и двенадцатиперстной кишки или развивается гипертоническая болезнь.

Такой длительный, травматический стресс Ганс Селье предложил называть дистрессом – патологическим, болезненным стрессом.

Чем же страх отличается от стресса? Стресс – это реакция организма, а страх – это субъективное переживание или, проще говоря, эмоция. То есть страх – это стресс плюс когнитивный (мыслительный) компонент соответствующей стрессовой реакции. На самом деле, к стрессу можно добавить и другие когнитивные компоненты, и в этом случае вы испытываете уже совершенно другую эмоцию.

Вы когда-нибудь ощущали, как сердце стучит от счастья по случаю какой-то большой радости, или от ощущения острого, жгучего, как говорят, интереса, или когда вы смеётесь над каким-нибудь забавным видео? Наконец, не смущает ли вас учащённое сердцебиение после оргазма? Всё это стресс с добавлением разных когнитивных компонентов.

Страх – это стресс, приправленный дурными мыслями: мол, вдруг случится что-то плохое, мне станет плохо, я начну плохо себя чувствовать, я задохнусь, захлебнусь, погибну и т. д.

Таким образом, сам по себе стресс не плох и не хорош. Проблемы из-за стресса возникают только в двух случаях:

• когда мы испытываем стресс слишком долгое время, истощаем ресурсы организма и это приводит к внутренним поломкам организма;

• когда мы дополняем стресс дурными мыслями, которые заставляют наше воображение порождать ужасы и несчастья, что, в свою очередь, усиливает наше состояние стресса.

Итак, мы обсудили с вами физиологию страха, а точнее – стресс. Именно он лежит в основе наших с вами страхов, тревог и панических атак. Поверх физиологических проявлений стресса ложится «когнитивный компонент» (т. е. наши с вами мысли), в результате чего мы испытываем уже полноценный страх.

Страх – это не ужас-ужас, а просто эмоция, вполне нормальная при определённых обстоятельствах. Но как так получается, что нормальная вроде бы психологическая реакция превращается то в «фобию», а то и в «паническую атаку» и «тревожное расстройство»? С этим нам ещё предстоит разобраться!

Главный секрет успеха в борьбе с панической атакой заключается в том, что вы не должны справляться с самим страхом, который вас донимает в момент приступа.

Страх вообще нельзя победить здравым рассуждением, дав себе соответствующую установку: «не нервничай», «не переживай», «всё будет хорошо», «расслабься». Это так не работает: страх слишком древняя эмоция, нашему сознанию к ней – в глубину мозга – просто не пробиться. Поэтому если мы уже испугались, то, что называется, суши вёсла – жди, пока приступ пройдёт, а потом берись за голову.

Во время приступа наше сознание пляшет под дудку нашего страха, а не наоборот. Поэтому уверять себя в том, что нам не страшно, когда мы уже испытываем страх, – это лишь самих себя обманывать и делать хорошую мину при дурной игре.

Когда мы боимся, на уровне сознания с помощью воображения мы видим больничные коридоры, у нас возникают мысли о смерти, о раке, об инфаркте, о том, что сердце остановится, болезни нас сведут в могилу и т. д.

Конечно, сознание, может быть, будет говорить вам и о том, что не «всё так плохо – выживем, справимся» и т. д. Но это говорит уже испуганное сознание, а потому толку от этого ноль. В общем, если наш страх разбушевался – здравомыслия от собственного сознания нам ждать не приходится.

И как же в таком случае быть?

Не случайно я рассказывал вам протри компонента страха – собственно, в этом знании и заключается ключ к победе над тревогами и страхом.

Если мы хотим перестать испытывать отрицательную эмоцию, но сознанием её выключить не получается, мы можем ударить по её компонентам.

Проще говоря, «разделяй и властвуй»! Нужно оказать то или иное воздействие на отдельные компоненты эмоции, а не пытаться с ней соревноваться в «силе духа».

До сознательных установок мы, конечно, ещё доберёмся, но начнём с мышечного компонента эмоций.

Всего у нас в теле порядка 320 пар скелетных мышц, что в совокупности составляет 640 штук. Именно благодаря этому разнообразию мышц мы можем совершать всё разнообразие своих движений – от ходьбы и вождения автомобиля до балета и оперного пения (рис. 9).

Рис. 9. Мышечная система

Кроме скелетных, у нас есть ещё два вида мышц, которые имеют другую структуру на уровне клеток и работают без нашего сознательного участия (непроизвольно):

• гладкие мышцы, которые находятся:

♦ в стенках наших внутренних органов, которые должны сокращаться (желудок, кишечник, мочевой пузырь, матка);

♦ в стенках кровеносных и лимфатических сосудов, в каналах дыхательной, мочевыводящей и репродуктивной систем;

♦ в коже (именно они поднимают волосы «дыбом» в ответ на холод или страх);

♦ в глазах (сужение и расширение зрачков) и т. д.;

• сердечная мышца – толстенная мышца из специальных клеток огромной силы, создающая четыре полости внутри себя: два предсердия и два желудочка, которые обеспечивают работу двух кругов кровообращения:

♦ большой круг, который питает наше тело;

♦ малый круг, который занимается забором кислорода из лёгких.

Только скелетной мускулатурой мы можем управлять сознательно. Гладкой мускулатурой командует вегетативная нервная система, сердечной мышцей – она же плюс внутренняя электрическая система сердца с так называемыми водителями ритма (клетками-пейсмейкерами) (рис. 10).

На всякий случай скажу отдельно про сердечную мышцу: посмотрите на рисунок и убедитесь, в том, что это супермегасистема с толстенными стенками, мощными взаимосвязями и невозможностью разрыва.

Рис. 10. Мышечная ткань

При этом, поскольку скелетная мускулатура растягивается сухожилиями, которые крепят её к костям скелета, тут есть опасные зоны перехода между мышцей и сухожилиями, которые, как говорят, можно «порвать» или «потянуть». Но в сердце нет таких зон перехода, оно как свёрнутый из единого полотна мешок (рис. 11а, 11б).

Рис. 11а. Сердечная стенка

Рис. 11б. Сердечная стенка

Но вернёмся к скелетным мышцам, напрягать которые (и вообще напрягаться) мы умеем прямо-таки замечательно: «Гвозди бы делать из этих людей!»

Вся наша жизнь напичкана всевозможными спринтерскими забегами, проверками на вшивость и на прочность, испытаниями терпения и нервов. И мы напрягаем мышцы до такой степени, что расслабиться уже не можем:

• спину ломит, мы горбимся;

• шея от страха голову намертво в плечи втянула;

• ноги выкручивает, а то они «ватные» от перенапряжения;

• руки скованы, пальцы дрожат…

Тут ещё от напряжения начинаются перебои с дыханием, мышцы дыхательные ведь тоже напряжены:

• дыхание спёртое, воздуха не хватает;

• боль в грудной клетке и постоянные невралгии;

• когда волнуешься, голос сдавливает напряжением так, что слово из себя не выдавить…

Вспомните визит к стоматологу: хочется кричать, а мы максимум мычим. Грудь, как воздушный шар, раздувается, дыхание задерживаем, как можем.

Эксперимент 1. Составьте брови домиком, губу сковородником, сгорбитесь и оставайтесь в таком положении пару минут, прочувствуйте свой эмоциональный фон.

Теперь попробуйте в этом же положении радостно произнести: «Я счастлив!»

Эксперимент 2. Сделайте осанку прямой, улыбнитесь, подвигайте руками и ногами, головой, разведите лопатки, можете посмеяться и подурачиться.

Теперь произнесите: «Моя жизнь разбита. Я сломлен».

Эксперимент 3. Подожмите плечи, сожмите кулаки, стисните зубы, подожмите губы и нахмурьте брови. Оставайтесь в таком положении пару минут.

Теперь произнесите: «Я спокоен, совершенно спокоен!»

Ну как, получилось? Согласитесь, ощущения весьма странные…

И это неудивительно, поскольку сейчас мы работали с мышечным компонентом эмоций. У каждой эмоции есть свой паттерн напряжения мышц, и когда мы его включаем, то эта эмоция – сама собой, даже не имея на то никаких внешних оснований – начинает в нас проявляться.

Вот почему, если вы скрючились в бараний рог, вы просто не можете ощущать счастье и радость. Вот почему, когда вы расслаблены, вы не можете чувствовать страх и агрессию.

Эмоция – это не что-то живущее само по себе; наши эмоции и в первую очередь, разумеется, страх – это лишь субъективное, психологическое переживание трёх компонентов: мышечного напряжения, вегетативных реакций и мыслей, которые вы в данный момент осознаёте.

Теперь вопрос: странно ли, что мы, будучи в состоянии хронического мышечного напряжения, страдая спазмами и остеохондрозом, не умеющие расслабляться, чувствуем себя тревожно?

Ответ: нет, не странно. Причём мышечный компонент эмоции подавлялся у нас еще с малолетства. Дома, в детском саду и в школе мы постоянно слышали: «Не крутись!», «Сиди смирно!», «Хватит елозить!»

Постепенно у нас сформировались хронические мышечные блоки, которые мы уже не ощущаем, потому что они нам привычны. Это хроническое мышечное напряжение приводит к возникновению постоянного и стойкого очага патологического возбуждения в мозге.

Проще говоря, напряженные мышцы посылают в мозг информацию о том, что они напряжены, а для мозга это значит буквально следующее: если мышцы напряжены – значит, где-то есть опасность.

Сознание начинает подыскивать поводы, чтобы оправдать это хроническое мышечное напряжение какими-нибудь опасностями, угрозами и т. п. Способности сознания в этом вопросе почти безграничны, а поэтому мы находим массу поводов, чтобы напугать или рассердить себя ещё больше.

Мы начинаем бояться всего подряд: агрессии со стороны близких и сотрудников, социального и финансового краха, болезней; раздражаемся из-за каких-то мелочей, сердимся на всех и вся. И такой повод всякий раз кажется нам достаточным и серьёзным!

В результате возникает своеобразный порочный круг:

• из-за постоянного подавления мышечного компонента эмоции возникает хроническое мышечное напряжение;

• для того чтобы это напряжение оправдать, сознанию приходится подыскивать внутри головы «опасности»;

• может быть, кто-то что-то кому-то про нас сказал; может быть, что-то мы сами не то сделали; может быть, какая другая опасность нас поджидает;

• мы фиксируемся на любой мелочи и начинаем прокручивать её внутри головы днём и ночью;

• в результате интенсивность нашего стресса только увеличивается, что приводит к дополнительному росту мышечного напряжения;

• круг замыкается, а мы становимся невротиками, которые способны тревожиться и раздражаться на ровном месте.

Здесь остаётся добавить, что всякий страх, предполагающий попытку бегства, неизбежно увеличивает наше мышечное напряжение, но часто ли мы решаемся фактически убегать от того, что нас пугает?

Да, если нам кажется, что за нами по тёмной улице идёт маньяк-убийца, то, вероятно, мы несколько ускорим свой шаг. Но и в этом случае вряд ли побежим, поскольку как-то неловко (т. е. опять же страшно!).

Что уж говорить о тех наших страхах, от которых мы вообще не можем убежать?! Ведь нельзя же убежать от страха сердечного приступа или от страха собственной импотенции, например!

Для нашего организма страх – это команда напрячься. Мы напрягаемся, напряжение это никуда не девается, и у нас возникают хронические мышечные блоки, которые делают нас ещё более тревожными и боязливыми.

Справляться с хроническим мышечным напряжением можно и нужно. Обычно мы используем массаж, баню или физические занятия. Но этого, как правило, недостаточно.

• Массаж и баня дают только временный эффект, хотя, безусловно, полезны.

• Занятия в спортзале, к сожалению, чаще приводят не к расслаблению, а к переутомлению мышц. Последние, конечно, расслабятся, и уровень психологического стресса снизится, но у переутомления есть и обратная сторона: оно может вызывать чувство подавленности, апатии, безразличия.

Поэтому я предлагаю изучить такой способ работы с напряжёнными мышцами, который вы сможете применять в любых условиях (лишь бы рядом был жёсткий стул), не затрачивая много времени (5 минут и даже меньше) и не задействуя окружающих.

Метод прогрессивной мышечной релаксации был разработан американским учёным и врачом Эдмундом Джейкобсоном в 1920-х годах.

Методика основана на простом физиологическом факте: после периода сильного напряжения любая мышца автоматически вынуждена расслабиться. Следовательно, чтобы добиться глубокой релаксации всех скелетных мышц, нужно одновременно или последовательно сильно напрягать все эти мышцы.

Доктор Джейкобсон и его последователи рекомендуют максимально напрягать каждую мышцу в течение 5-10 секунд, а затем в течение 15–20 секунд концентрироваться на возникшем в ней чувстве расслабления.

Эта концентрация на ощущении расслабленных мышц – штука очень приятная, а то, что приятно, само по себе является положительным подкреплением. Проще говоря, если мозгу что-то приятно, он это запоминает и учится воспроизводить ситуации, собственные состояния, которые дают ему чувство спокойствия и радости. В результате мы обучаем свой организм мышечной памяти на расслабление…

«Мышечная память» – это не фигура речи, это реальная память: мозг запоминает, как он должен управлять мышцами, осуществляя те или иные действия.

Классические примеры мышечной памяти: умение писать от руки или печатать «слепым методом» на клавиатуре, умение играть на музыкальных инструментах, водить автомобиль и т. д., даже умение ходить – это пример мышечной памяти (я, например, утратил его в 23 года, а потом долго учился ходить заново – сложная задачка, скажу я вам).

Так вот, наша с вами святая обязанность перед самими собой – не только научиться расслабляться, когда страшно и просто дискомфортно, но и сформировать мышечную память на расслабление. Память, которую вы сможете задействовать, включать в любой момент, когда вам это потребуется, чтобы вернуть себе доброе расположение духа!

Главная хитрость этого упражнения проста: нам надо на короткий момент (буквально 5-10 секунд) так сильно напрячь группу мышц или максимально возможное количество мышц тела, чтобы удерживать это напряжение дальше стало невозможно.

По сути, мы физически вынуждаем наши мышцы расслабиться – как говорится, клин клином! Поэтому я и называю данное упражнение «Расслабление через напряжение».

При его выполнении запомните главное: ваша задача – сразу напрячься согласно инструкции максимально сильно, а затем пытаться напрячься ещё сильнее. Звучит парадоксально, но это нужно, чтобы наши мышцы не решили, что раз уж мы сразу взяли главную высоту, то можно и посачковать – незаметно сбрасывать напряжение, сигнализируя нам о том, что всё по плану, напряжение держим.

Работая с мышечным напряжением, будь то отдельная группа мышц или всё тело сразу (вы получите и те, и другие инструкции), считайте про себя до 7: напрягли, протяжно просчитали до 7, с каждым счётом прикладывая всё большие и большие усилия, и расслабились.

• Мышцы кисти: сильно сожмите пальцы в кулак, большой палец согните и положите на кулак сверху.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Мышцы предплечий: согните кисти в лучезапястном суставе и максимально тяните их на себя.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Мышцы надплечий: разведите руки в стороны на уровне плеч по одной линии, согните предплечья в локтях (как будто вы атлеты, демонстрирующие свои мощные бицепцы), почувствуйте, что у вас между плеч, от локтя к локтю, как будто бы вставлена палка.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Мышцы лопаток: сведите лопатки вместе, почувствуйте, как они сошлись, а грудь выкатилась вперёд, и из этого положения потяните их книзу.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Мышцы лба и носа: нахмурьте брови и зажмурьте с максимальной силой глаза, а там, под веками, сведите их к центру (как будто смотрите на свою переносицу), наморщите нос, словно бы вы почувствовали очень неприятный запах.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Мышцы нижней части лица: сведите челюсти и максимально разведите углы рта в стороны (это называется «улыбка Гуинплена», по имени героя знаменитого романа Виктора Гюго).

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Мышцы шеи: попытайтесь наклонить голову вперёд, но мысленно представьте противодействие, ваша голова словно упирается в непреодолимое препятствие (таким образом голова остаётся на месте, но напряжены и передние, и задние группы мышц шеи).

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Мышцы пресса: максимально втяните в себя живот, но при этом старайтесь, чтобы он оставался плоским.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Мышцы ягодиц и промежности: сядьте на жёсткую поверхность так, чтобы бёдра её не касались, покачайтесь на напряжённых ягодицах, почувствуйте их напряжение и втяните в себя промежность.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Бёдра: из положения сидя вытяните ноги вперёд под прямым углом и максимально напрягите бёдра.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Голени – не меняя положение, потяните стопы на себя и поверните их чуть-чуть к центру, будто бы вы страдаете кривоногостью.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

• Стопы: не меняя положение, стопы на себя, сгибайте пальцы на стопах.

Начали! 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7… расслабились.

Выполнение данного упражнения потребует от вас определённой ответственности и последовательности. Понятно, что тело будет сопротивляться изменению привычки быть напряжёнными на привычку быть расслабленными. Наш мозг сопротивляется любым переменам – к добру или к худу. Но здесь вам в помощь будет приятное чувство расслабления, которое возникает после выполнения упражнения.

Помните, что это упражнение совершенно безопасно, за исключением случаев, подтверждённых врачом:

• атеросклероз сосудов;

• поражены клапаны сердца;

• гипертоническая болезнь от второй степени и выше;

• острый, системный воспалительный процесс, лечение серьёзной травмы, онкология в активной фазе;

• вы старше 65 лет.

Если вы относитесь к представителям данной группы, я чуть позже расскажу о том упражнении, которое вы можете безопасно выполнять для работы с мышечным компонентом эмоции.

Во всех остальных случаях беспокоиться совершенно не о чем. Поверьте, организм не может сам себя умертвить: эволюция, конечно, строптивая барышня, но не до такой степени.

Первый критерий: после выполнения упражнения у вас спонтанно происходит глубокий быстрый, но ровный (не лесенкой) выдох – вы словно бы выпускаете из себя всё накопленное напряжение и чувствуете внутреннюю свободу, – дальше должно дышаться спокойно и ровно.

Второй критерий: в результате расслабления у вас не должно возникать чувство, что напряжение осталось в какой-то части тела, что какой-то частью надо подвигать, дополнительно её размять, растянуть (это сопротивляются разбуженные, но ещё не выдавленные из вас хронические мышечные блоки).

Третий критерий: ваше тело само собой хочет принять такое положение – голова и плечи просятся назад, руки хотят лечь вдоль тела, ноги вытянуты и чуть-чуть развёрнуты кнаружи (именно такое положение стремится занять расслабленное тело под воздействием сил гравитации).

Попробуйте делать это упражнение от трёх до пяти подходов в день по пять раз – напрягаясь сразу всем телом. Поэтому прямо сейчас сделайте график и определите в нём время, когда вы займётесь этим важным и полезным делом.

Можете поставить себе будильник-напоминалку, которая будет вас призывать на бой с хроническими мышечными блоками!

И не забывайте, что это упражнение вы делаете не для напряжения, а для расслабления: напряжение – это только средство заставить ваши мышцы расслабиться.

Ловите ощущение расслабления и наслаждайтесь им!

ПОСМОТРИТЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ВИДЕО С УПРАЖНЕНИЕМ НА МЫШЕЧНОЕ РАССЛАБЛЕНИЕ ПО QR-КОДУ!

Как мы с вами уже знаем, любая эмоция образована тремя компонентами: определённым мышечным блоком, специфическими вегетативными реакциями, а также мыслями и образами (т. е. когнициями).

Мышечные блоки у нас уже в работе, поэтому переходим к вегетатике.

Представьте, как бы вы себя чувствовали, если бы сознательно решили чего-то бояться (когнитивный компонент), но при этом ваши мышцы были бы полностью расслаблены, сердцебиение и артериальное давление в полной норме, никакого адреналина в крови, никаких звёздочек перед глазами и никакого «тумана в голове»…

Получилось бы у вас себя испугать какими-то картинами ужаса, как думаете? Нет, конечно! Сознательно невозможно себя испугать (как нельзя одной лишь сознательной установкой избавить себя от страха).

На практике, конечно, наш мозг триедин, так что мой вопрос скорее гипотетический. Но задумайтесь, какие это открывает перспективы!

Итак, вот как работают «этажи», создавая эмоцию страха:

• на первом этаже мозга возникает нервно-психическое напряжение, без которого никуда – в психике без этого энергетического потенциала вообще ничего не будет происходить, а также здесь включается вегетативный компонент эмоции;

• верхний этаж нашего мозга, в свою очередь, начинает создавать образы и представления, которые нас пугают, а также отсюда поступают команды к мышцам – напряжение для «бегства», т. е. включается мышечный компонент эмоции;

• наконец, средний, второй этаж нашего мозга – это так называемая лимбическая система, которая отвечает, с одной стороны, за наши инстинкты (базовые биологические потребности, включая инстинкт самосохранения), а с другой – здесь соединяются все три компонента эмоции.

После того, как эмоция страха обрела свою цельность в нашей лимбической системе, одна часть сигналов направляется обратно – на «первый этаж» мозга, к центрам регуляции вегетативной нервной системы. А также лимбический мозг непосредственно влияет на гормоны стресса, которые по его команде выбрасываются в кровь.

В результате происходит общая мобилизация нашего организма и мы бежим или от кого-то, или за кем-то (куда, что и почему – это нам уже потом кора расскажет, пока же мы просто приходим «в полную боевую готовность»).

Но как это происходит не в теории, а в реальной жизни? Давайте посмотрим!

Представляю вам нашу героиню: её зовут Татьяна, ей 21 год, она учится в Санкт-Петербургском государственном университете на юриста.

Этот летний день выдался солнечным, Татьяна только что сдала экзамен, и потому настроение было хорошее. Правда, её жизнь была несколько омрачена разрывом с молодым человеком. Но девушка умом понимала: «насильно мил не будешь», «за мужчинами бегать – себя не уважать» и «лучше раньше, чем позже, если всё равно неизбежно».

Родители у Татьяны были обеспеченными, поэтому у неё уже имелась и своя машина, и квартира в центре города. Собственно, туда и направлялась наша героиня, сидя в гордом одиночестве за рулём BMW, прямиком по набережной реки Фонтанки.

Но вот незадача: машины на упомянутой набережной безнадёжно встали – пробка. В салоне машины было жарко. Таня включила кондиционер на максимум, и, хотя он гудел как полагается, желанной свежести добиться не удалось. «Странное дело, – подумала Таня, – что-то сломалось? Надо отогнать на сервис…»

Таня попробовала открыть окно, но и на улице было душно, а ещё выхлопные газы. «Тяжело дышать, душно». В какой-то момент в горле совсем пересохло, и даже глоток «колы» облегчения не принёс.

Машины в пробке двигались еле-еле, солнце пекло, нагревая крышу автомобиля. «Чёрт, совершенно нечем дышать!» И тут Тане показалось, что у неё кружится голова. «Видимо, не хватает воздуха». Таня попыталась глубже вдохнуть, но воздух словно бы застревал где-то в районе гортани, категорически не желая двигаться дальше. Головокружение усиливалось.

«Что со мной?!» – подумала Таня и почувствовала, что у неё отчаянно сжало виски. Испугавшись, она прислушалась к биению своего сердца, и на какой-то миг ей показалось, что оно молчит. Потом вдруг сердце забилось с такой частотой, что у Тани возникло ощущение, что оно вот-вот выпрыгнет из груди. Ноги вмиг стали ватными. «Как жать ими на педали? Господи, я их почти не чувствую!»

Машины двинулись, а ноги Тани не слушались. Раздались резкие сигналы раздражённых водителей сзади, которые в считаные секунды превратились в настоящий нервный гул.

Кровь уже билась в Таниных висках, казалось, голова вот-вот лопнет, дыхание сбилось окончательно, воздуха не хватало, ноги онемели, по телу градом покатился пот…

И в этот момент Таня вспомнила, как её бабушка вот так же осталась один на один со своим инсультом в пустой квартире, когда её разбил паралич, она не могла даже вызвать себе скорую помощь!

Пролежала так без помощи почти целые сутки! Только на следующий день Танина мама забеспокоилась, потому что бабушка не отвечала на звонки, и решила поехать к ней. Если бы мама пришла позже, через день или через два дня… Даже страшно себе представить!

Тут Тане показалось, что она теряет сознание, что в её голове словно бы лопается какой-то сосуд, что её сердце вот-вот сорвётся с ритма, и тогда всё – конец! А так все хорошо начиналось…

Каким-то чудом Таня выехала с набережной, свернула в один из проездов… Всё это происходило с ней, словно в каком-то тумане.

Она позвонила в скорую, но там с ней как-то странно разговаривали: узнали возраст, симптомы, потом посоветовали успокоиться и отказались выезжать.

Сил уговаривать оператора скорой у Тани не было, и в какой-то момент она просто бросила трубку. На счастье, рядом оказалась аптека, где Таня купила валидол. Лекарство помогло, через полчаса состояние более-менее нормализовалось, и девушка смогла добраться домой.

Но ужас пережитого весь день и всю следующую ночь не давал ей покоя. «Что со мной?! Что это со мной было?! Может быть, у меня какая-то болезнь?!» – эти вопросы одолевали Таню с новой и новой силой.

Несколько раз ей становилось плохо: увеличивалась слабость, её прошибал пот, дыхание срывалось, возникало чувство нехватки воздуха, сердце колотилось как бешеное, в груди появилась колющая боль.

На счастье, в доме нашёлся корвалол, который пошёл в ход вместе с купленным накануне валидолом. Таня порывалась несколько раз вызвать скорую помощь, но неприятный осадок от предыдущей беседы с оператором этой службы её останавливал.

Промучившись так целую ночь, Таня приняла решение: несмотря на всё своё нежелание, надо идти к врачу – «Да, обязательно идти к врачу!»

Утром, ощущая ужасную слабость, в полуобморочном состоянии Таня отправилась в медицинский центр. Сначала она думала добраться туда на машине, но, когда подошла к своему средству передвижения, ей подумалось: «А что, если опять случится приступ?!» Поёжившись, Таня решила, что лучше воспользоваться такси.

В клинике Таню принял весьма приветливый врач, который внимательно выслушал её и прописал «всестороннее обследование». У Тани взяли кровь на анализ, сделали электрокардиограмму и УЗИ сердца, провели допплеровское исследование с целью изучить состояние сосудов мозга и ещё что-то.

Выложив существенную сумму, Таня узнала, что у неё «функциональное расстройство сердечной деятельности» и ей необходимо принимать целый набор препаратов, часть из которых, как она помнила, были назначены в своё время её бабушке.

В заключении по электрокардиограмме Таня прочла, что у неё «блокада правой ножки пучка Гисса». В заключении по результатам УЗИ сердца – что у неё «снижен сердечный выброс». В заключении по допплерографии – о «локальных нарушениях гемодинамики».

– Что ж, надо лечиться… – добродушно резюмировал доктор. – Будет хуже – не тяните, обращайтесь!

Таня вышла из этого медицинского учреждения в полном раздрае. Ещё вчера утром она была совершенно здоровым человеком, а сегодня… Сегодня она больной человек.

Впервые состояние, которое сейчас чаще всего именуется «панической атакой», врачи заметили у солдат Гражданской войны в США, когда Север бился с Югом (если вы помните – Скарлетт и всё такое).

Тогда эту болезнь назвали «синдромом раздражённого сердца». Впрочем, нечто подобное отмечалось и раньше – в условиях боевых действий британских войск в Крымской и Индийской кампаниях. В обоих случаях исследователи считали, что «синдром раздражённого сердца» связан с тяжёлым переутомлением солдат.

В 1909 году врач по фамилии Вилчман предложил термин «вегетососудистая дистония», а в 1918-м доктор Оппенхейм использовал термин «нейроциркуляторная астения». Однако наиболее популярным стал тогда термин «органоневроз», или «невроз органа». В научной литературе описано множество «органоневрозов»: «невроз сердца», «невроз желудка», «невроз дыхания» и др.

Кстати говоря, кроме невроза, учёные стали вновь говорить об астении. Некоторые полагали, что в основе болезни лежит депрессия. Короче говоря, научные диспуты продолжались, а люди тем временем страдали, поскольку адекватной терапии для этой странной болезни найти так и не удавалось.

Так или иначе, врачи всегда считали, что проблема это не столько телесная, сколько психологическая. Однако психологическая наука была тогда ещё молода, а клиническая практика в психотерапии изначально пошла по пути анализа детских сексуальных переживаний, что, конечно, не особо помогало.

Обычному человеку вообще трудно было поверить, что недуг, проявляющийся физическим недомоганием, в действительности имеет психологическую природу. Поэтому пациенты продолжали обращаться со своими проблемами к врачам-терапевтам – проявления-то недомогания у них телесные!

И хотя наш замечательный Сергей Петрович Боткин ещё в XIX веке говорил, что нарушения работы сердца часто имеют психическую природу и связаны с расстройствами нервной системы, терапевт в обычной клинике, если ему жалуются на сердцебиения и колебания артериального давления, пытается лечить именно их, а не нервы. С чего ему думать, что «собака закопалась» не в кардиологии, а где-то совершенно в другом месте?

Вот и получается, что наука у нас пошла в одну сторону, а практика – в другую. Наука не считает «панические атаки» или «вегетососудистую дистонию» заболеванием сердца, тогда как практикующие врачи часто просто не знают, как им себя вести, если им жалуются «на сердце».

Вроде бы и понятно, что надо отправить пациента к психиатру или психотерапевту, но как ему об этом сказать, чтобы он понял, о чём речь, и не воспринял это негативно? «Сердечная болезнь» – это же вроде как нормально, даже звучит благородно… А если у тебя «с головой не в порядке», то это ты сам виноват – «с головой не дружишь». Предрассудков в этой области у нас тьма тьмущая!

На самом деле человек, конечно, не виноват в том, что его психика подкидывает ему подобные сюрпризы. Никто в ясном уме и твёрдой памяти не стал бы намеренно доводить себя до того ужасного состояния, в котором зачастую оказывается человек, страдающий от соматических (телесных) проявлений его психологического страдания.

Но с человеком надо уметь правильно об этом поговорить, объяснить связь мозга и тела, а врачи общей практики этого, как правило, не умеют. Их этому и не учат. В результате сплошь и рядом терапевты говорят таким пациентам, что их болезнь «не лечится», и отправляют восвояси. При этом они не объясняют пациентам, что они подразумевают под своим «не лечится».

В действительности они этим говорят лишь то, что такое состояние не лечится теми средствами, которыми обладает терапевт. Да и вообще положа руку на сердце, с точки зрения терапевтов, это не такая уж серьёзная проблема, чтобы из-за неё переживать.

Сердце у человека должно сокращаться, и оно сокращается; то, что чаще, если нет патологии органа, это ему даже тренировка. То, что артериальное давление повышается, так в этом нет ничего странного, если человек испуган или находится в состоянии стресса. Так и должно быть!

Наконец, никто и никогда ни от панической атаки, ни от невроза какого-либо органа, ни от вегетососудистой или нейроциркуляторной дистонии не умирал – чего волноваться-то?

Поэтому терапевт обследует пациента, убеждается, что рисков для жизни и здоровья нет, и отправляет пациента на все четыре стороны.

А что испуганный человек слышит в словах терапевта, который говорит «вам не помочь»? Да у него ужас-ужас в голове! Он прочие объяснения даже и не услышит, если ему такое врач говорит. Врач! Не помочь! Не лечится! Кошмар!

К счастью, сейчас хотя бы стали использовать термин «паническая атака», а про «вегетососудистую дистонию» слышишь всё реже и реже. Хотя не удивлюсь, что многие до сих пор и диагноз такой получают, и слышат это от врачей, и думаю, что у них когда-то была эта «сердечная болезнь».

То, что психотерапевты с этой проблемой справляются на раз-два, это, по идее, врачи должны были бы знать.

Но это если бы у нас была развита психотерапевтическая служба. А психотерапия у нас как врачебная специальность так и не смогла развиться должным образом.

Вы только представьте: чтобы стать врачом-психотерапевтом, человек должен отучиться шесть лет на врача, потом ещё два года на психиатра и ещё два года на психотерапевта – итого 10 лет! Но никаких особых преимуществ ты за это не получаешь – зарплата будет такой же, как и у любого другого медицинского работника.

В результате пациенты с паническими атаками или другими «неврозами органов», помыкавшись по врачам всех возможных специальностей – терапевтам, кардиологам, эндокринологам, гастроэнтерологам и т. д., – обращаются, наконец, к психологам.

Но у психологов нет медицинского образования, и им тоже трудно понять, с чем они имеют дело. Они даже оценить не могут медицинские записи, которыми обмениваются друг с другом врачи, не понимая, что их – эти записи – читают не только врачи, но и пациенты.

Думаю, многие сталкивались с тем, что в их врачебной справке такой диагноз написан, что от сложности слов, да и от самой языковой конструкции «диагноза» волосы дыбом становятся!

При этом врач в подобной витиеватой записи зачастую описывает то, что является «вариантом нормы». И то, как драматично эта норма звучит для уха человека без специального медицинского образования, он и в голову не берёт…

В общем, подобные «справки» сами по себе могут работать как стресс! Но мы сейчас во всём этом разберёмся.

Кончилась ли на этом история нашей Тани? Нет, она только началась! Визит к врачу чувства определённости не принёс и ничуть не успокоил, даже напротив. В голове Тани царил самый настоящий хаос, а тревога лишь разрасталась.

«Расстройство сердечной деятельности» не выходило у неё из головы, равно как и все прочие формулировки: «блокада» в сердце, «снижение сердечного выброса», «нарушение гемодинамики».

Когда Таня стала вводить эти формулировки в поисковую строку интернета, она, что называется, пожалела, что на свет родилась. Даже беглый анализ свидетельствовал: жить ей оставалось буквально несколько дней…

Таня сначала планировала исправно принимать назначенные ей лекарства, но с каждым днём ей становилось только хуже и хуже. Она прочитала про «побочные эффекты» назначенных препаратов, и стало понятно, что её организм просто не вынесет такое лечение!

Многое встало на свои места: и головная боль, которая присоединилась к другим симптомам, и покраснение, которое появилось в районе шеи, и тяжесть в животе, которая лишила её всякого аппетита.

В общем, через неделю Таня окончательно убедилась в том, что врач подошёл к ней формально и вообще был недостаточно компетентен. Отсюда неверный диагноз, а лечение, которое она получает, никуда не годится.

Печальная участь бабушки не шла у Тани из головы. С валидолом она уже не расставалась, спать могла только после изрядной дозы корвалола. Симптомы по силе и разнообразию разрастались как на дрожжах.

Сесть в свою машину Таня уже не могла, но, как оказалось, и общественный транспорт был для неё не лучшим средством передвижения: духота, давка и постоянное чувство, что ты вот-вот потеряешь сознание и упадёшь то ли посреди улицы, то ли прямо в автобусе или метро.

Последнее казалось ужасным – и выглядит отвратительно (молодая женщина лежит посреди улицы!), и возможная помощь посторонних людей ничуть её не вдохновляла.

В течение месяца Таня обошла ещё пять или шесть медицинских центров, но всё с тем же результатом: её снова и снова обследовали – терапевты, кардиологи, невропатологи, эндокринологи. При этом все они постоянно что-то находили, говорили что-то неопределённое, сыпали непонятными терминами, на вопросы отвечали невнятно, при этом постоянно прописывали новые лекарства, а толку от них не было никакого.

У препаратов, которые нужно было принимать, оказалось несметное количество самых разнообразных побочных эффектов – всё, что было написано в аннотации к назначенному препарату, «вылезало» у Тани сразу и «на все сто».

Но самым ужасным было то, что заключения большинства врачей противоречили друг другу до крайности! Одни отменяли назначения других, другие ставили под сомнение результаты проведённых исследований и анализов, третьи снимали ранее установленный диагноз, чтобы вынести новый вердикт, четвёртые…

Один из «специалистов» и вовсе высказался жестоко и грубо: «Ничего у вас нет, перестаньте морочить себе и мне голову! У вас с головой не всё в порядке – вам надо у психиатра провериться». И как у него только язык повернулся!

У Тани на руках скопилось уже несколько десятков исследований и заключений, ей были выставлены какие-то ужасные диагнозы, лечение не помогало, а состояние постоянно ухудшалось! Конечно, нервы не в порядке – а у кого они будут в порядке в такой ситуации?!

Постепенно Тане стало казаться, что она сходит с ума. Возникло ощущение, что она не может себя контролировать. И, наконец, страх, что в какой-то момент она окажется полностью недееспособной, и вовсе доводил её до состояния паники.

Однажды среди ночи Таня проснулась вся в поту, сердце стучало неистово и при этом с перебоями, голова горела, ноги не слушались, началось удушье. После этой ночи спать одна она уже больше не могла.

О том, чтобы вернуться домой, учитывая хронический конфликт с отцом, не было и речи, а потому она уговорила маму переехать к ней. Когда Танина мама увидела, в каком состоянии находится её единственная дочь, она не на шутку обеспокоилась.

Теперь Таня не только спала исключительно в мамином присутствии, но и любые передвижения по городу происходили только в её сопровождении.

Таня чувствовала, что оказалась в замкнутом круге. Поделившись своей бедой с однокурсницей, она услышала то, что до этого просто не приходило ей в голову: «Таня, – сказала ей подруга, – вот ты всё ходишь по этим медицинским центрам. А вот что там за врачи, ты знаешь?! Они же настоящих больных не видят, потому что у настоящих больных денег нет, чтобы им заплатить. Они всю квалификацию потеряли, даже если она у них и была когда-то! Видят, что ты болеешь, а помогать тебе не могут или не хотят. Сходи в нормальную районную поликлинику, участковый уж точно профессионал».

И Таня пошла. Визит к участковому и вправду стал для неё «моментом истины». Всё началось с регистратуры, где она никак не могла получить номерок (то карты у неё не было, то запись к врачу закончилась). Далее ей пришлось два часа дожидаться приёма в очереди, где были сплошь пожилые женщины, одна из которых все эти два часа ворчала, глядя на Таню: «Вот молодые, до чего докатились! Всё по врачам шляются, вместо того чтобы работать…»

Короче говоря, когда подошла Танина очередь зайти в кабинет, она была уже ни жива ни мертва.

Участковый – недовольная понурая дама лет за пятьдесят, демонстрируя весь свой скепсис, минуту слушала Танины жалобы на состояние здоровья, ещё минуту потратила на просмотр результатов её обследования, а потом спросила:

– И что вы от меня хотите?! У вас вегетососудистая дистония. Что ещё?!

– В каком смысле? – удивилась Таня. – Я хочу вылечиться!

– А вы знаете, что ваша болезнь вообще не лечится? – сообщила доктор. – Вам нужно к ней привыкнуть, и всё!

Тут Тане снова стало дурно, и она прямо здесь, в кабинете, чуть не потеряла сознание. «Как так можно?! Неужели она не понимает, что мне плохо! Кто ей дал право так со мной разговаривать! Я же больна!» – и только бурлившая внутри злоба позволила Тане удержаться на ногах.

В шоке она вышла из кабинета участкового терапевта и поклялась себе, что лучше умрёт, чем ещё раз пойдет к врачу.

Но соблюсти эту клятву было достаточно трудно. Если у тебя какая-то болезнь, если эпизодами тебе становится так плохо, что кажется, что ты вот-вот умрешь, к врачам, какими бы они ни были, идти придётся, хотя бы и за временным облегчением.

Поэтому в течение года Тане пришлось повидать ещё, мягко говоря, не одного врача, но к этому времени она уже не рассчитывала на излечение. Она пыталась свыкнуться со своим состоянием, а врачей посещала, как музеи – без заинтересованности, а так, в каком-то смысле по культурной необходимости, для проформы…

Таня зафиксировалась на своём артериальном давлении, которое эпизодами поднималось до 140/95 мм ртутного столба, что очень её пугало. Ей казалось, что это может привести к разрыву какого-нибудь сосуда (например, в мозгу или сердце), кровотечению и смерти.

Тревога проходила у неё только после измерения артериального давления, поэтому она уже не расставалась с тонометром, а позже и вовсе купила смарт-часы, которые в любой момент могли показать ей, что у неё с давлением.

Один из врачей как-то насоветовал Тане феназепам, который она и стала принимать с завидной регулярностью. И хотя этот препарат вызывал у молодой женщины слабость и «одутловатость в голове», в целом она чувствовала себя с ним лучше.

Всякий выход за пределы квартиры начинался с приёма половинки феназепама, но поскольку Таня перевелась на заочный, то и необходимость выходить из квартиры каждый день у неё отпала. Мама полностью обжилась в Таниной квартире и решала все бытовые вопросы. Так прошел год фактически полного заточения… Пока кто-то не посоветовал Тане прийти на приём к вашему покорному слуге – так, просто «посмотреть на интересного человека».

Итак, Таня оказалась у меня на приёме. Через несколько минут нашего разговора она выказала удивление: «Как так? Не может быть, доктор хорошо понимает её проблему!»

Ещё бы, ведь только теперь Таня оказалась у того специалиста, который и должен был заниматься ею с самого начала – у врача-психотерапевта.

И когда она стала относиться ко мне как к врачу, а не просто «интересному человеку», мы принялись за терапию. Впрочем, до психотерапии как таковой было ещё очень далеко. Сначала я доделывал то, что не доделали другие врачи, занимавшиеся её обследованием и лечением.

Прежде всего, я рассказал ей о том, о чём сейчас рассказываю своему уважаемому читателю: что вегетососудистая дистония не является сердечным заболеванием, что все симптомы, которые беспокоили Таню на протяжении этих полутора лет (сердцебиения, колебания артериального давления, чувство нехватки воздуха, боли в области сердца, слабость – общая и в ногах – и т. п.), на самом деле лишь симптомы стресса, телесный компонент её эмоций и не более того.

Длительный стресс, который мучил Таню, действительно привёл к сбоям в работе вегетативной нервной системы молодой женщины, но ничего страшного и непоправимого! Работу вегетатики можно наладить, хотя это, как правило, занимает чуть больше времени, чем выведение её из строя.

Далее мы подвергли анализу всё, что происходило с Таней во время ее «болезни».

• Во-первых, мы приняли за аксиому, что, несмотря на все её страхи, случавшиеся с ней приступы никогда не приводили ни к инфаркту, ни к инсульту.

• Во-вторых, данные её анализов и различных инструментальных исследований не выявили у неё никакой сердечной патологии.

Многочисленные исследования и анализы, на которые способна современная медицина, не могут не найти «вариантов нормы» и у самого здорового человека. Как говорится, нет здоровых, есть недообследованные!

Точность аппаратуры – ядерно-магнитных резонансов, ультразвуков и пункций, томографий и биопсий, мониторингов и разных кардио- и энцефалографов, а также допплеров и холтеров – выдающаяся!

И потому какие-то особенности работы органов и систем встречаются у каждого, но эти отклонения сами по себе не свидетельствуют о наличии у человека какого бы то ни было заболевания.

Испугавшая Таню фраза из заключения ЭКГ, гласившая, что у неё «блокада правой ножки пучка Гисса», в действительности серьёзно отличается от фашистской блокады города-героя Ленинграда и к ужасам вой ны никакого отношения не имеет.

«Неполная блокада правой ножки пучка Гисса» (а именно так значилось в заключении, сделанном по результатам ЭКГ) является «разновидностью нормы», встречается в огромном числе случаев чуть ли не у каждого третьего и на здоровье людей не сказывается никак, просто никак!

В целом с равным успехом врач, писавший это заключение, мог ввернуть в него фразу «у пациентки тёмно-русые волосы».

Фраза о «снижении сердечного выброса», значившаяся в отчёте врача, проводившего ультразвуковое исследование Таниного сердца, предварялась важным уточнением – «гемодинамически незначимое». Это следует толковать единственным способом: сердечный выброс (т. е. то количество крови, которое сердце выбрасывает в аорту в единицу времени) несколько меньше среднего, но это никак не отражается на работе сердечно-сосудистой системы в целом.

Эта же формулировка о «гемодинамической незначимости» начинала и фразу о «локальных нарушениях гемодинамики», которые были обнаружены у Тани во время допплерографического исследования сосудов мозга. Соответственно, и в этом случае отклонения от нормы не были патологическими, не могли иметь никаких последствий для Таниного здоровья и с симптомами её недомогания никак не были связаны.

Потом мы обратились к разнообразным соображениям Тани по поводу назначенного ей в своё время лечения. Как вы помните, её очень напугало, что среди выписанных ей препаратов оказались те, которые были прописаны её бабушке после перенесенного инсульта. Что это были за лекарства?

Пирацетам, кавинтон, рибоксин и аспаркам. Да, лекарства – супер!

Пирацетам – это средство, которое улучшает состояние мозговой ткани, является в её отношении общеукрепляющим средством. Учитывая эти свойства, его назначают даже детям перед экзаменами и вообще любым здоровым людям, если у них развилась усталость.

Кавинтон – это действительно сосудистый препарат, он улучшает тонус сосудов мозга, т. е. улучшает кровообращение в этом самом мозгу. Как вы догадываетесь, цель назначения та же самая – профилактика, чтобы «лучше думалось».

Рибоксин и аспаркам – это и вовсе любимые препараты терапевтов. Рибоксин делает с клетками сердца примерно то же самое, что пирацетам с клетками мозга, а аспаркам – это лекарство, которое содержит в себе кальций и магний, т. е. обычные микроэлементы, которые входят в состав любого хорошего витаминного комплекса.

Почему все эти лекарства были назначены Таниной бабушке, понятно – нужно было поддержать, улучшить состояние её мозговой и сердечной ткани. Почему их назначили самой Тане? Ну надо же было ей что-нибудь назначить! Вот и назначили «общеукрепляющие» средства.

Дальше мы «прошлись» по тем препаратам, которые оказывали в отношении Таниного организма наибольший позитивный эффект. Сама Таня, заглатывая валидол, корвалол и феназепам, всё это время думала, что принимает «сердечные препараты».

Велико же было её удивление, когда она узнала, что все эти лекарства – психотропные, т. е. действуют на психику человека, а вовсе не на его сердце (или опосредованно, через его психику, которая к сбоям в работе сердца и привела).

Валидол – это «25 %-ный раствор ментола в ментиловом эфире изовалериановой кислоты», т. е. по большому счёту мало отличается от хорошо разрекламированных жвачек, разве что наличием в нём валерианки. Его основной эффект – это успокаивающее действие на центральную нервную систему.

Корвалол, бывший для Тани вечным «спасителем, летящим на крыльях ночи», в ряде стран вообще является запрещённым лекарственным средством. В свое время фенобарбитал, который (наравне с алкоголем и всё той же валерианкой) является основным действующим средством этой «настойки», использовался для введения человека в наркоз, т. е. буквально – для потери им сознания.

С помощью этой отравы Таня регулярно теряла сознание, хотя ожидала, как мы помним, потерять его в другом месте и при других обстоятельствах.

Наконец, феназепам – это уже и вовсе психотропное средство, одно из самых мощных и одновременно самых вредных (поэтому его и пытаются везде запрещать, но железобетонность его действия всё ещё берёт верх над очевидными побочными эффектами). Феназепам является транквилизатором, противотревожным препаратом. Он вызывает расслабление мышц, которые у тревожного человека напряжены до неприличия, а также замедляет скорость течения психических процессов, что и влечёт за собой снижение чувства тревоги.

Таня всё это время боялась, что у неё ноги отнимутся, ощущала в них слабость. В действительности изначально эта «слабость» была эффектом стресса (перенапряжённая мышца ощущается человеком как ватная), а потом стала возникать именно благодаря регулярному употреблению этого самого феназепама.

Что ж, подобные разъяснения нельзя проигнорировать, и нельзя не сделать вывод: всё, что Тане по-настоящему помогало, не лечило её сердце, как ей казалось, а оказывало воздействие на психическое состояние девушки.

Теперь же Тане предлагалось «заняться» своими эмоциями более щадящим и одновременно более эффективным способом, т. е. психотерапией. Разумеется, она выбрала этот способ и вот уже несколько лет живёт в полной свободе от вегетососудистой дистонии.

О том, какие психотерапевтические техники мы использовали на наших занятиях, я расскажу чуть позже в соответствующем разделе этой книги. А сейчас, быть может, кого-то интересует вопрос о том, какой стресс испытывала Таня?

Таня, как это обычно и бывает в таких случаях, пережила не один, а целых два стресса.

Первый, который, как правило, скрыт у человека в подсознании, был связан с разрывом с её молодым человеком, о чём я упомянул в самом начале этой истории.

Эта связь была для неё очень значимой, поскольку впервые с этим мужчиной Таня стала испытывать настоящее удовольствие от сексуальных отношений.

С другой стороны, она привыкла думать, что «секс – это не главное», а потому внешне перенесла этот разрыв достаточно спокойно. Однако же для её подсознания утрата этих отношений не прошла столь же просто.

Напротив, внутри неё усилилось напряжение, всплыли прежние страхи своей несостоятельности, непривлекательности и т. п.

Таня переживала и не переживала одновременно, т. е. внутренний дискомфорт был, были, кстати, и обида, и разочарование, и страх, но она не осознавала это в должной мере. А вот не заметить вегетативных проявлений этих эмоций она не могла.

На это наложилась бессонная предэкзаменационная ночь и общая астения, вызванная сессией в целом. Та к что симптомы вегетативного недомогания просто не могли у неё не появиться. И они появились, став тем вторым стрессом, который и довершил дело.

Не понимая причины своего плохого самочувствия, Таня грешила на какую-то «тяжёлую болезнь». Дальше в дело вступило её замечательное и крайне способное воображение, которое и нарисовало страшную картину болезни, беспомощности и смерти.

К случаю пришлось воспоминание Тани о положении её бабушки – старого и по-настоящему больного человека, оказавшегося в момент случившегося инсульта в отчаянном положении.

Дальше же, что называется, дело техники: у Тани возникла сильнейшая тревога, но поскольку причину своего состояния она видела не в эмоциональных переживаниях, а в состоянии здоровья, то и решила, что тяжело больна.

Дальше – больше. Сильный эмоциональный стресс, ужас от пережитого стояния беспомощности, страх за собственное здоровье лишили Таню сна. И что было делать её вегетативной нервной системе? Она, разумеется, «разбушевалась».

Наконец, сами того не желая, масла в огонь подлили врачи. Вместо ожидаемой помощи и определённости Таня получила дополнительный стресс в виде загадочных формулировок и лекарственных средств, которые ей не помогали. Различие врачебных оценок она воспринимала как некомпетентность врачей, что, конечно, само по себе пугает (ведь врачам всё-таки доверяют самое дорогое – жизнь).

И, конечно, у неё была мысль, что врачи просто не могут назначить ей правильное обследование, после которого «всё встанет на свои места». Короче говоря, чем дальше в лес…

Итак, у Тани был стресс, причём, как я уже сказал, целых два. А есть ли у стресса вегетативный компонент? Есть, и ещё какой!

Ну а если я постоянно слежу за этим вегетативным компонентом, не становится ли он от этого больше? Разумеется, как и зубная боль, если сесть в угол, закрыть глаза и думать о том, как же она тебя мучает.

Короче говоря, знаменитая и многострадальная вегетососудистая дистония, снабжённая паническими атаками, сама на себе замыкается и сама себя усиливает.

Хотя психиатры используют чёткое определение «панических атак», далеко не у всех они протекают, как говорят, «классически».

Классическое определение: «Паническая атака – краткий эпизод сильной тревоги, который вызывает физические ощущения страха, такие как учащённое сердцебиение, одышка или головокружение. Возникают неожиданно, обычно они не связаны с какой-либо внешней угрозой».

Иногда это просто чувство сильного внутреннего напряжения, когда вы не можете найти себе места, а телесные симптомы могут проявляться в очень ограниченном виде – например, у вас появятся «туман в голове» или острые, неприятные покалывания в пальцах.

То есть главное тут не в самой вегетативной буре, а в том, что вы чувствуете, что с вами что-то не то, что-то происходит. Возможно, если размотать мысль до конца, вы поймёте, что боитесь смерти или потери контроля над собой и своим телом.

Но давайте проведём небольшой эксперимент… Ниже я представлю вам список симптомов. Отмечайте напротив каждого пункта, если соответствующий симптом вам знаком. Приступайте!

Со стороны сердечно-сосудистой системы:

• учащённое сердцебиение (тахикардия) или замедленное (брадикардия);

• сбивчивый пульс или ощущение, что возникла экстрасистола (перебои в работе сердца);

• острая, колющая боль в области сердца;

• повышенное артериальное давление;

• «мушки» в глазах, шум в ушах;

• повышенная потливость, возможно отдельных частей тела – например, ладоней;

• частое мочеиспускание.

Со стороны респираторной (дыхательной) системы:

• чувство удушья, нехватки воздуха, одышки;

• затруднённое и поверхностное дыхание, трудно вздохнуть;

• утрата автоматизма дыхания (приходится за ним следить);

• «ком» в горле, который мешает дыханию.

Со стороны центральной нервной системы и скелетной мускулатуры:

• головокружение, дурнота, «туман в голове»;

• ощущение спазма в сосудах головы;

• головные боли (включая головные боли по типу мигрени);

• ощущение озноба (то жарко, то холодно, возможно чередование), холодеющие конечности;

• неустойчивая походка или слабость в ногах;

• предобморочное состояние;

• дереализация (ощущение, что мир как будто становится какой-то ненастоящий) и деперсонализация (ощущение утраты собственного «я», непонимание, что происходит и что со мной);

• ухудшение и помутнение зрения;

• страхи потерять контроль над собой, сойти с ума, совершить какое-то неправильное действие;

• онемение и покалывание конечностей;

• мышечные подёргивания и судороги;

• резкие боли в шее и позвоночнике;

• внутренняя дрожь и тремор.

Со стороны желудочно-кишечного тракта:

• усиленная перистальтика;

• тошнота и/или рвота;

• снижение или усиление аппетита;

• тяжесть и/или боль в желудке;

• сухость во рту;

• отрыжка;

• диарея, просто частый стул, запоры (синдром раздражённого кишечника);

• метеоризм, вздувшийся живот.

Общее состояние характеризуется приступом страха, мыслями о наличии или прогрессировании какого-то заболевания (как правило, инфаркта, возможно, инсульта или рака), которое может привести к смерти.

Теперь вопрос: как так получается, что у человека с одной болезнью возникают симптомы, которые относятся к самым разным частям тела и к разным его системам? Конечно, это симптомы стресса, а не болезни какой-то системы органов!

Когда мы с вами переживаем стресс, то головной мозг у нас работает через пень колоду, а вот на уровне периферической нервной системы жизнь бьёт ключом: здесь нужно и мышцы напрягать, и чтобы состояние внутренних систем организма было адекватно задачам борьбы и бегства.

Впрочем, когда панический приступ постепенно становится для вас привычным, то часто даже вегетативные бури идут на спад. В какой-то момент вегетативная нервная система перестаёт реагировать во всей полноте, а человек может зафиксироваться на каком-то одном «симптоме». Например, Таня, о которой мы говорили, стала пристально следить именно за артериальным давлением.

У пациентов со стажем вообще может остаться один только «страх страха»: шальные и хульные мысли – мол, а что если всё-таки начнётся приступ? А он всё не начинается и не начитается… Ну, не мудрено: наш организм оказывается умнее нас самих – в какой-то момент начинает понимать, что угрозы мнимы, а мобилизация бессмысленна.

Теперь представьте, что вы испытываете стресс, но не убегаете и не нападаете, как хочет ваш организм. Просто сидите в психологическом ступоре и тупо смотрите в одну точку. Как в этой ситуации вести себя вашей вегетативной нервной системе? Какой рубильник ей включать: тот, на котором написано «симпатика», или тот, на котором значится «парасимпатика»?

Если такая странная ситуация продолжается недолго, – вы сидите в засаде, ждёте, пока добыча подойдёт поближе, или прячетесь от хищника – это нормально. Но больше пяти минут вы вряд ли останетесь незамеченными – потом надо или нападать («бей»), или спасться («беги»), т. е. накопленный потенциал симпатики реализуется.

Однако представим теперь, что у вас хронический стресс… Вы не спите ночами, потому что боитесь приступа, вы не можете полноценно работать, потому что ваши мысли постоянно где-то в медсправочниках или бродят пугливыми тучами по врачебным кабинетам.

Вот и получается, что симпатика перенапрягается, а парасимпатика работает залпами (не может же она совсем выключиться), из-за чего у вас:

• с одной стороны, сердце начинает колотиться как бешеное, а давление улетает в космос, потому что надо продолжать кровоснабжение тела, а всё оно напряжено, как сжатый в бою кулак, плюс к этому обмен веществ в крови растёт, температура тела растёт (вас бросает в жар), а периферические сосуды, наоборот, сжимаются (озноб, руки холодеют), почки сливают воду (частое мочеиспускание), дыхание становится частым и поверхностным (возникает ощущение нехватки воздуха, чувство отдышки, будто бы вы задыхаетесь) и т. д. и т. п.;

• с другой стороны, начинается тошнота лютая, потому что в желудке еда застревает: нет необходимой перистальтики, кишечник начинает сходить с ума, чтобы от всего, что он просто не может переварить, избавиться – хоть через верхнее отверстие (рвота), хоть через нижнее (понос); желчь не сливается, так что у вас тянет в боку, а затем ещё и в грудную клетку отдаёт – и дальше по списку.

В общем, происходит тотальный дисбаланс вегетативной регуляции.

Плюс добавляются последствия сужения сосудов и хроническое мышечное напряжение: то вы потеете, то у вас туман в голове, то всё тело начинает дрожать мелкой дрожью, то во рту пересыхает и пить хочется, то вообще кусок в горло не лезет, то вдруг как начинает всё внутрь проваливаться и вы едите как за четверых.

Да, у кого-то одни симптомы острее выражены, у кого-то другие, но факт в том, что всё вверх дном, никакого порядка и последовательности. Системы просто не могут так работать – нет порядка, нет последовательности, логики и здравого смысла!

Наглядно описал? Достаточно драматично?

Ну так вот, теперь хорошая новость: ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ОТ ЭТОГО УМЕРЕТЬ!

Да, вы можете чувствовать себя плохо, переживать приступы, фиксироваться на тех или иных сбоях в работе вегетативной нервной системы. Вы можете подозревать у себя все возможные заболевания (из тех, что вы знаете), но всё это не болезнь, и лечить её медицинскими средствами абсолютно бессмысленно, а если вы не больны, то придётся жить.

Организм не может себя задушить, в противном случае самоубийцам не пришлось бы лазить в петлю, они бы просто переставали дышать и умирали.

Сердце, когда вы бежите, сидите в парилке, поднимаетесь по лестнице или, например, приходите в себя после обильных возлияний и обезвоживания, может биться у вас и 200 раз в минуту – и ничего страшного не происходит. Оно даже запинаться может, но что с того? Если бы вы сами запнулись или даже если бы упали, но ничего не сломано (а врачи вам уже сказали, что не сломано), вы бы тут же встали и дальше пошли!

Другое дело, что из-за постоянной перегрузки вегетативной нервной системы её отделы рассинхронизируются, дают противоречивые команды органам и системам и, как следствие, самочувствие у вас в целом так себе.

Но плохое самочувствие – это, во-первых, не болезнь, во-вторых, не свидетельствует о том, что с вашим здоровьем что-то не так, в-третьих, от плохого самочувствия самого по себе ещё никто не умирал.

Теперь, если всё-таки кто-то из вас сомневается в моих словах, представьте, что я прав, – просто допустите эту мысль. Что тогда получается? Как вы себя будете чувствовать, если всё, что я рассказываю вам сейчас, правда?

А ведь оно так и есть…

Стресс бывает не только у людей, но и у животных, а проявляется у всех одинаково: организм мобилизуется, чтобы решить жизненно важную задачу, спастись от опасности.

Впрочем, есть и отличие – у животных все опасности очевидны, а у человека опасности могут быть и подсознательные:

• кто-то действует против наших желаний, а где-то наши желания и вовсе загнаны в угол;

• кто-то не так на нас посмотрел, не так поступил, мог нас обидеть или поставить в неловкое положение;

• мы чего-то не смогли, не сумели, с чем-то не справились, в чём-то не состоялись;

• что-то изменилось в жизни или, наоборот, давно не изменялось, хотя следовало бы…

И вот возникает тревога, но не явная, а скрытая. Мы подвергаем свою собственную вегетативную нервную систему постоянному перенапряжению.

В результате – сбои, сдвиги, недомогания.

В целом вегетативные реакции – от приступов сердцебиения до кишечного дискомфорта – обычные явления в нашей жизни, полной стрессов, тревог, зачастую неоправданных, но всё равно отменных страхов. И случай Тани – лучшее тому подтверждение.

За одну только вторую половину прошлого века количество неврозов выросло в 24 раза! А тут и новая напасть: цифровая реальность, кризисы и геополитическая неопределённость…

Но большинство людей, конечно, фиксируются на собственных психологических переживаниях, а вот вегетативные реакции своего тела не замечают. Другие люди, напротив, эти вегетативные реакции хорошо отслеживают, даже чересчур хорошо, что мы и видели на примере Тани.

Подобное предпочтение, отдаваемое «вегетативному компоненту эмоции» в ущерб «психологическому» её компоненту, может быть вызвано несколькими причинами.

Во-первых, часто психологический конфликт, вызывающий эту эмоцию, может быть загнан глубоко внутрь в силу ряда обстоятельств, о которых речь пойдёт ниже, в главе, посвящённой неврозу.

В этом случае человек просто не догадывается, что у него есть психологические проблемы, а если и находит их, то где-нибудь в совершенно другом месте.

Например, у Тани был серьёзный внутренний конфликт, связанный со страхом собственной несостоятельности. Она на самом деле была очень не уверена в себе, сомневалась в своих возможностях, в своих достоинствах и привлекательности.

А потому, когда молодой человек «помахал ей ручкой», все эти «тараканы», живущие в её подсознании, зашевелились. Однако же на уровне сознания она не считала себя «неполноценной» и не думала, что этот разрыв может возыметь подобный эффект.

Таня просто не поняла, что находится в чудовищной тревоге из-за этого своего – ещё детского – страха «комплекса неполноценности». А тревога побилась-побилась внутри, да и вылезла совершенно в другом месте.

Таким образом, страхи Тани за её здоровье оказались лишь поводом к тому, чтобы как-то «обналичить» свою тревогу.

Во-вторых, многие просто не придают значения своим эмоциям, считают, что это не повод для беспокойства.

В самом деле, разве «нормальный человек» не должен себя сдерживать? Должен. Вот внимание и переключается не на психологическую часть эмоции, а на физиологическую – на телесный дискомфорт (вегетативные приступы).

То есть часто человек даже не догадывается, что его на самом деле охватила тревога. Он думает буквально следующее: «Эмоции – это ерунда, человек не должен поддаваться эмоциям. А вот сердце – это важно, это серьёзно, это опасно, это вопрос!»

Человек в данном случае, по сути, оказывается жертвой собственной «силы воли»: контролирует свои эмоции, но, разумеется, только психологическую их часть, непосредственно связанную с сознанием.

Но организм-то не обманешь – вегетативная нервная система подобного цензора просто не слушает и вылезает наружу целым букетом «симптомов».

В-третьих, некоторые из нас успевают фиксироваться на телесных проявлениях своей тревоги быстрее, чем осознают, из-за чего на самом деле они растревожились.

Для того чтобы сообразить, что ты находишься в тревоге, нужно время, ведь чувство и осознание этого чувства – совсем не одно и то же. Мы, например, можем влюбиться, а понять это только через какое-то время. Иногда через недели, месяцы, а у некоторых на это уходят годы!

С тревогой ситуация аналогичная: человек переживает тревогу, но считает, что не тревожится, а «занят решением каких-то серьёзных жизненных задач».

Внутреннее напряжение воспринимается им как нормальная, даже деловая «сосредоточенность». Колебания настроения, которые он испытывает, он расценивает как естественные реакции на те или иные события, а нарушения сна, например, как «посвящённость делу».

Но взглянем в лицо фактам: наш герой переживает стресс и тревогу, которые, конечно, не обходятся без вегетативного компонента. И поэтому нет ничего удивительного, что его страхи, связанные с состоянием здоровья, опередят осознание тревоги как таковой.

А дальше, что называется, дело техники: сначала сосредоточиваемся на «симптомах», потом думаем, что «с сердцем что-то не так», далее к врачам, ожидание очередного приступа… И только в последней фазе «болезни» – к психотерапевту, с которого, конечно, было бы правильнее начать.

Как человек оценит реакции своей вегетативной нервной системы, в значительной степени зависит от того, насколько хорошо он знаком с механизмами образования и проявления эмоций.

Если эти знания у него отсутствуют, то он, скорее всего, примет естественные вегетативные реакции за свидетельство телесного недуга, симптомы «больного сердца», «плохих сосудов», а может быть, и «онкологии», «инсульта»… Ну, а дальше только ждать «скорой и неминуемой смерти».

Надо признать, что паническими атаками мы зачастую расплачиваемся за собственное невнимание к своей душевной жизни, к своим психологическим переживаниям.

Если бы человек по-настоящему заботился о себе, если бы понимал, что качество его жизни определяется не чем-нибудь, а его психологическим состоянием, разве он дошёл бы до такого?

Но нет, мы не привыкли ни изучать свою психологию, ни предупреждать возможные психологические проблемы… И в школе этому не учат, и нам самим недосуг.

Вот и результат – и душевный раздрай, и физические недомогания, с ним связанные.

Есть и ещё один нюанс: у нас с вами разная чувствительность в отношении реакций нашего собственного тела. Да, у организма тоже есть его «внутренняя жизнь», и кто-то из нас ощущает её хорошо, а кто-то вообще не чувствует.

Это связано с частью мозга, которая называется «островок Райля». У кого-то из нас эта область мозга очень чувствительна и связана с разными нервными центрами в коре головного мозга, а у кого-то «сидит как в танке».

Вот и получается, что кто-то из нас «глух» к своему сердцебиению, повышенному давлению, желудочному дискомфорту и т. п., тогда как другие, напротив, ощущают эти проявления жизни организма настолько отчетливо, что быстро впадают в панику.

Наконец, учёные выяснили, что у части из нас организм в случае стресса действительно склонен к большему количеству вегетативных реакций, нежели у других людей.

И если учесть всё это, то неудивительно, что у кого-то из нас вегетативные реакции более отчётливы и лучше осознаются, а у кого-то вообще может быть одна только паническая атака – т. е. ощущение растерянности и безотчётного страха.

Таким образом, в зависимости от индивидуальных особенностей нашего организма и мозга тревога, имеющая подсознательное происхождение (не осознанная нами в должной мере), способна «прорываться» на свет сознания в разных обличьях:

• в одних случаях это просто паническая атака;

• в других – слабость, характерная для вегетативного дисбаланса;

• в третьих – нарушения сна с кошмарными пробуждениями;

• в четвёртых – депрессивными состояниями;

• в пятых – расстройством желудочно-кишечного тракта или проявлениями нейродермита.

Теперь я хочу рассказать об одном очень интересном научном эксперименте. Адреналин, как известно, называют «гормоном страха», но это не совсем правильно. Когда мы безостановочно веселимся, у нас количества адреналина в крови тоже предостаточно.

Адреналин выбрасывается в кровь надпочечниками под действием, а потому часто можно слышать, что есть такая «симпато-адреналовая система». Она отвечает за «активность», но за «активность вообще», т. е. и за позитивную активность (с этим связано, например, фактическое «головокружение от успеха» и другие симптомы «безудержного счастья»), и за негативную.

Иными словами, и симпатика, и, в частности, адреналин на самом деле просто повышают наш энергетический тонус, а как именно будут использоваться эти силы – во благо или во вред, – решает уже наша головушка.

Но что будет происходить, если мы введём человеку адреналин искусственно? Как он будет себя чувствовать?

У него, разумеется, возникнет возбуждение: усилится частота сердцебиений, подскочит давление, увеличится потливость и т. п. Но каким оно, это возбуждение, будет «по знаку» – положительным или отрицательным? И тут всё зависит от условий эксперимента.

• Если мы введём человеку адреналин и предупредим о последствиях, т. е. о тех вегетативных симптомах, которые он станет испытывать, то это будет одна ситуация.

• Если же мы «запутаем» его, т. е. объясним ему, например, что это витамины, или ничего не скажем, то ситуация окажется явно иной.

• Наконец, ситуация и вовсе изменится, если мы начнём производить с таким напичканным адреналином человеком какие-то действия.

Итак, переходим, собственно, к эксперименту…

Первой группе испытуемых ввели адреналин, причём половине рассказали, что это адреналин и какие возможны от него эффекты, а другой половине наплели что-то там про витамины. Второй группе испытуемых ввели плацебо, т. е. пустышку.

Таким образом, у нас уже три группы людей: с адреналином в крови (половина осведомлена об этом, другая – нет) и без него.

Дальше происходило следующее: участников эксперимента в каждой из этих групп поделили ещё на две – одним стали демонстрировать юмористические ролики, а другим, напротив, ужастики.

Теперь попытайтесь предсказать результаты. Попытались?

Смотрим на правильный ответ – он, право, примечателен.

Наибольшие эмоциональные реакции были зафиксированы у тех, кому ввели адреналин и дали ложное объяснение эффекта этого препарата (легенда про витамины) или не дали никакого объяснения вовсе. Именно они радовались сильнее остальных, когда их смешили, но они же больше пугались, когда их пугали ужасами.

Это и понятно: с помощью инъекции адреналина экспериментально искусственно стимулировали у этой группы людей вегетативный компонент эмоциональной реакции – и положительной, и отрицательной.

То есть подтверждается теория о том, что вегетатика – это один из наиважнейших компонентов целостной эмоциональной реакции – проще говоря, неотъемлемая часть любой эмоции.

Дальше ещё интереснее!

Как это ни парадоксально, но самые низкие показатели эмоциональных реакций были зафиксированы у тех людей, которым, вы не поверите, тоже ввели адреналин и правильно объяснили действие этого вещества.

Видимо, поэтому, когда их стали смешить забавными видео или пугать страшными, они меньше всех остальных переживали соответствующие эмоции, полагая, что их чувства – эффект действия адреналина!

Иными словами, правильные объяснения действия препарата существенно снизили интенсивность эмоционального переживания, причём даже больше, чем в той группе людей, которые оказывались в аналогичных ситуациях, но «с пустышкой» в крови!

Таким образом, если мы правильно понимаем природу своих панических атак, то они будут уменьшаться буквально силой мысли! А постепенно уменьшится и вся вегетативная симптоматика.

Вот почему так важно понимать истинные причины наших симптомов: мы перестаём тревожиться (ведь вегетативные реакции сами по себе абсолютно безопасны). В результате будет снижаться и само чувство тревоги.

Конечно, когда вы веселитесь, вовсе не обязательно думать, что всё дело в симпатическом тонусе. Но если речь идёт о приступе по типу вегетососудистой дистонии, думать таким образом необходимо, причём самым обстоятельным и серьёзным образом.

Экспериментаторы объясняли своим испытуемым, что с ними происходит на самом деле, и это тормозило негативные эмоции. Но ведь и каждый из нас время от времени исполняет роль такого «экспериментатора»: мы сами себе объясняем причины своего приступа, но совершенно этого не осознаём!

«А вдруг это инфаркт?!» – спрашиваем мы себя, рисуем в воображении страшную смерть от ужасной болезни и, конечно, уже не можем не тревожиться.

Если же мы говорим себе: «Это просто вегетативный компонент эмоции заигрался, обычное дело!» – то и чувствуем мы себя соответственно: тревога уходит и вегетатика тоже нормализуется.

Вот почему свобода от панических атак основана на понимании сути того, что с человеком происходит.

Продолжим нашу работу с компонентами страха. Мы уже начали работать с мышечным напряжением. Физическое напряжение, которое мы даём себе во время упражнения Джекобсона:

• во-первых, оно необходимо для последующего расслабления, а не для того, чтобы ещё больше напрячься, – в общем, перефразируя знаменитую фразу из «Того самого Мюнхгаузена»: «Расслабляйтесь, господа! Расслабляйтесь!»;

• во-вторых, то мышечное напряжение, которое вы в себе носите постоянно, 24/7, в сумме существенно превышает то напряжение, которое мы делаем в рамках упражнения, так что тревожиться тут не из-за чего – это капля в стакане воды, но капля целительная;

• в-третьих, даже если вы испытываете какой-то дискомфорт после упражнения (на моём психотерапевтическом опыте, впрочем, я с таким не сталкивался – при условии, конечно, что упражнение выполняется в соответствии с инструкцией), не переживайте – ну, сопротивляется ваше тело, не хочет отпускать засевшие в нём страхи, но посопротивляется и сдастся.

В связи с этим очень важно продолжать выполнять упражнение на расслабление и после каждого раза фиксировать свой мысленный взор на состоянии приятного расслабления, которого вы добиваетесь.

А мы двигаемся дальше: с точки зрения выбивания опор из-под нашего страха это столь же важно, как и физическое расслабление, – наше дыхание.

Дыхание играет в нашей психической жизни далеко не последнюю роль. Древние греки были людьми неглупыми, а потому слово «психея» имело у них два значения: «душа» и «дыхание».

Дышать для древних греков значило обладать душой. Психея часто изображалась ими в виде летящей бабочки, а души умерших – как бабочки, вылетающие из погребального костра. Так что полёт, дуновение, ветер и дыхание – это понятия одного «полёта», и душа также стоит в этом ряду.

Впрочем, что там греки, мы ведь тоже говорим о «вдохновении», понимая под этим активную творческую и душевную работу, и употребляем выражение «испустить дух» («дух вон»), констатируя факт смерти.

Но дело не только в мифологии и языковых аналогиях, хотя они и впечатляют. Есть куда более объективные вещи.

Например, приступ удушья. Если такое с нами случается – когда мы подавились, например, чем-нибудь, – мы испытываем панический страх, буквально ужас. Психологи называют такой страх «витальным», т. е. связанным со страхом за свою жизнь.

И как только дыхательные пути высвобождаются, человек испытывает ни с чем не сравнимое чувство облегчения – словно душа снова соединяется с телом, возвращается обратно в свою физическую оболочку.

Плюс надо иметь в виду, что дыхание, поскольку оно имеет звучание, может выдать местоположение животного, которое скрывается от хищника.

Поэтому, переживая страх, мы пытаемся, насколько это возможно, не дышать. Можно сказать, что задержка дыхания – это инстинктивная защитная реакция в ситуации грозящей опасности.

Что мы делаем при внезапном испуге? Вдох! Молчок! А когда опасность миновала, что мы делаем? Выдох – «Уф, пронесло!» Но, как мы видели на примере с приступом удушья, это правило работает и в обратном направлении! Подавленное, затруднённое дыхание подсознательно, автоматически вызывает в нас страх.

Иными словами, если вы не дышите (или просто плохо дышите, не адекватно) – вы боитесь, если вы боитесь – вы не дышите. Проще говоря, страх спаян с дыханием точно так же, как и с физическим напряжением!

Это позволяет нам сделать следующие принципиальные выводы:

• если вы приостанавливаете дыхание или дышите поверхностно, в вас автоматически возникает страх или чувство тревоги;

• если же вы дышите свободно, без внутреннего сопротивления, вы будете чувствовать себя спокойно и уверенно.

Надо ли после этого говорить, что освоение своего дыхания, его механизмов – это один из путей, позволяющих справиться с психологическими проблемами и неврозом? Мне кажется это совершенно очевидным.

Итак, характер нашего дыхания играет огромное значение с точки зрения психологии, но есть и ещё кое-что…

Думаю, все вы что-то слышали о «солнечном сплетении». А никогда не задумывались, что там с чем и зачем сплелось?

Это сплетение нервных волокон и ганглиев (скоплений нервных клеток), относящихся к вегетативной нервной системе.

На рисунке 12 вы видите месторасположение этого «солнышка» – фактически под диафрагмой, за желудком, рядом с поджелудочной железой и брюшной аортой.

Солнечное сплетение, хотя и находится в брюшной полости, состоит из узлов, работающих, прежде всего, в рамках симпатической вегетативной нервной системы.

Рис. 12. Солнечное сплетение

Теперь представьте, что вы вдруг чего-то резко испугались… Вы резко вдохнёте, словно всосёте в себя воздух, и тут же задержите дыхание (план такой: отсидеться в зарослях, не выдавая дыханием своего присутствия, а для этого вам нужен запас кислорода). Но что происходит с вашим телом в этот момент? Кроме уже известного нам мышечного напряжения, у нас опустится диафрагма, чтобы максимально увеличить объем лёгких, при этом живот втянут, всё сжато. Как будет чувствовать себя ваше «солнечное сплетение»? Сдавление, стресс!

Теперь представьте, что вы хронически испуганы, – что происходит с солнечным сплетением? Ага – вот такой вечный стресс, который запускает весь комплекс симпатических реакций, свойственных состоянию страха и тревоги.

Представьте себе, что вас кто-то со всей дури ударяет по солнечному сплетению. Бац!.. Ой-ой… Дышать нечем, боль жутчайшая, словно паралич какой-то! Не удивляйтесь: это конденсированный эффект всё того же состояния страха – дыхание буквально парализует!

Ну и дальше вся вегетатика идёт вразнос: глаза на лоб, холодный пот и страх смерти. Всё как заказывали.

Отсюда следует абсолютно ясный и понятный вывод: напряжённая диафрагма и напряжённые мышцы передней брюшной стенки являются главными факторами, влияющими на состояние нашей вегетативной нервной системы.

Если у человека «в зобу дыханье спёрло», то формулировки, мол, «подыши» или «расслабьтесь и дышите глубже» вряд ли приведут к нужному результату. Тут надо тренироваться…

Сначала лучше сделать практику, которая позволит убрать мышечные блоки, препятствующие диафрагмальному дыханию.

Занимаем положения стоя, ноги врозь на расстоянии 35–40 см друг от друга, чуть согнуты, носки вовнутрь. При этом руки образуют дугу по направлению назад, кулаки устанавливаются на подвздошные кости.

Далее совершается прогиб в пояснице, голова медленно закидывается назад, таз аккуратно проходит вперёд. Теперь следует сконцентрироваться на чувстве натяжения по передней и задней поверхности тела, через 10–15 секунд следует вернуться в исходное положение.

При правильном выполнении этого упражнения сразу вслед за разгибом происходит глубокий спонтанный выдох.

Теперь переходим к самому упражнению, в котором мы создаём оптимальные условия для нормальной работы нашего солнечного сплетения, что позволяет гармонизировать состояние вегетативной нервной системы.

В положении сидя с выпрямленной спиной осуществляется счёт дыханий:

• «раз» – при вдохе;

• «два» – при выдохе;

• «три» – при вдохе;

• «четыре» – на выдохе и т. д.

Дыхание производится ртом без пауз между вдохом и выдохом («связное дыхание»).

При выполнении упражнения необходимо концентрировать внимание одновременно на следующих ощущениях:

• счёте (от 1 до 10 – нечётные на вдохе, чётные – на выдохе);

• экскурсиях грудной клетки (как она ходит вверх-вниз);

• ощущении вдыхаемого и выдыхаемого воздуха (движение его по верхним дыхательным путям).

Упражнение после небольшого интервала можно повторить 3–4 раза.

Выполните упражнение в 4 подхода с небольшими паузами.

При выполнении обращайте внимание на несколько аспектов, которые следует самостоятельно отработать.

• Препятствия, которые не дают дышать; группы мышц, наименее реагирующие; расширяется ли грудная клетка, как ведёт себя живот, не сопротивляетесь ли дыханию?

• Какие группы мышц не слушаются:

♦ может быть, напряжена диафрагма – за этим напряжением, возможно, скрывается зажатый плач (не исключено, что вам нужно дать себе прорыдаться);

♦ если есть сопротивление в горле – это может свидетельствовать о подавленном крике, в этом случае имеет смысл найти возможность и как следует прокричаться.

Наше дыхание – это своего рода мини-электростанция:

• если мы интенсифицируем своё дыхание (например, дышим часто и поверхностно или форсируем вдох), то организм как будто заряжается энергией, переходит в состояние напряжения;

• но стоит нам сделать своё дыхание размеренным и относительно глубоким, а также акцентировать выдох, а не вдох, и мы, напротив, приводим свой организм в состояние приятного расслабления.

Упражнение на 10 счетов оптимально делать по три подхода в день, пока внутреннее единство с дыханием не станет вашей естественной привычкой.

ПОСЛУШАЙТЕ СПЕЦИАЛЬНОЕ АУДИО ДЛЯ ВЫПОЛНЕНИЯ ДЫХАТЕЛЬНОЙ ТЕХНИКИ «ДЫШИМ ВМЕСТЕ» ПО QR-КОДУ!

Наше здоровье овеяно множеством мифов и легенд, а также «народных премудростей». Действительно, если у тебя болит сердце и «ходит» вверх-вниз артериальное давление, то как-то нелепо думать, что у тебя не сердечное заболевание, а психологические проблемы.

Может быть, изложение сути настоящих сердечно-сосудистых заболеваний и сопоставление их с проявлениями вегетососудистой дистонии внесёт в этот вопрос больше определённости?

Что ж, давайте проверим!

Человек, страдающий паническими атаками, ставит кардиолога в тупик, потому что рассказывает про «сердечные» симптомы, которые совершенно не похожи на признаки болезни сердца.

В самом деле, его сердце не имеет никаких повреждений: нет поражения клапанов, сердечной сумки, мышечной ткани сердца; наконец, нет даже атеросклеротических бляшек в коронарных сосудах (тех, что кровоснабжают саму сердечную мышцу).

Может быть, чуть нарушена функция сердца из-за разбалансировки вегетативной регуляции, но это никак не вылечить, кроме как спокойствием, которое достигается психотерапевтическими техниками.

Если сердце действительно поражено болезнью, т. е. имеет серьёзный врожденный порок, пострадало от инфекции, если коронарные сосуды закупорились от жировых отложений, то это легко выявить с помощью обычного фонендоскопа, электрокардиограммы, ультразвукового исследования и различных анализов, не говоря уже о современной магнитно-резонансной томографии.

То есть в случае органического поражения сердца у человека сердце физически травмировано – например, врождённый порок клапанов сердца или аналогичный порок, но вызванный перенесённой инфекцией, когда бактерии разрушают клапаны сердца.

И, надо признать, это сейчас очень хорошо лечится: клапаны протезируются и живи себе, радуйся!

Если же сердце страдает из-за психологических перегрузок, то, кроме сердцебиения, изменений ритма или болей в области сердца (чаще в этом случае точечных), у нас вряд ли можно будет что-либо серьёзное обнаружить. Ну, частит сердце, напрягается больше нужного, а дальше что?! Ничего! Почастит и перестанет.

Но почему-то мы чуть что любим вообразить, что у нас инфаркт миокарда. Просто излюбленная патология! Мы боимся, что наше сердце «не выдержит», что оно «разорвётся», «надорвётся» или ещё невесть что с ним может произойти.

История инфаркта начинается с гипертонии и атеросклероза.

Гипертония – это по большому счёту просто повышение давления крови, т. е. кровь по тем или иным причинам начинает сильнее выбрасываться сердцем и потому сильнее давит на стенки сосудов.

Само по себе это абсолютно не опасно: сосуды способны выдержать очень большое напряжение, поскольку стенки у них эластичные, как резина.

Хуже, когда в дело включается атеросклероз. Нашему организму, кроме углеводов и белков, нужен ещё и жир – его энергию он тратит на всю свою деятельность. Но с возрастом и деятельность организма снижается, и жир хуже перерабатывается.

В результате в кровеносном русле постепенно возникает излишек жира – липидов. Куда ему, бедному, деваться? Он предпочитает осесть на стенках сосудов в виде так называемых атеросклеротических бляшек.

Появление атеросклеротических бляшек в просвете сосудов сужает эти просветы, а сами сосуды начинают напоминать старые ржавые трубы (рис. 13).

Рис. 13. Атеросклероз сосудов сердца

Из-за этих жировых отложений наши сосуды теряют былую эластичность. То есть они в случае повышения артериального давления не могут расширяться с тем же успехом, с каким они делали это раньше.

Всё это, по механизму обратной связи, приводит к росту артериального давления. Дело выглядит таким образом, будто вы поливаете свой огород из шланга, сужая его просвет пальцем, дабы вода била из него с большим давлением и на большее расстояние.

И всё бы ничего, да вот только могут эти бляшки (какая-то из них) в определённый момент времени под действием этого повышенного артериального давления оторваться от места своей фиксации. И тут возникают проблемы двух видов.

Если бляшка оторвалась, так скажем, «с мясом», то в этом месте возникнет травма сосуда и часть крови просочится в окружающие его ткани. Образно говоря, труба лопнула в нашей квартире и залила пол.

Что случилось с вещами, если они оказались намочены? Возможно, они придут в негодность. Поэтому если подобная оказия произошла в головном мозге, то мы назовём это «геморрагическим инсультом».

Возможен, правда, и другой вариант: бляшка оторвалась, но сосуд не порвался, а сама она двинулась дальше по кровеносному руслу.

Поскольку артерии, в которых образуются атеросклероти-ческие бляшки, имеют свой ство сужаться по ходу движения крови, то подобный отрыв и смещение жировой пробки заканчивается закупоркой сосуда «ниже по течению». И это уже называется «инфаркт».

Нормальное кровоснабжение какой-то части соответствующего органа в этом случае прекращается, он «садится на голодный паёк», который и носит в медицине название «ишемии».

Ишемический инфаркт может быть и в мозге (тут он будет называться ишемическим инсультом), и в сердце, и в почках, и ещё бог знает где. У меня, например, вообще инфаркты случились в костях, но по другой причине.

Ишемические боли в сердце – это стенокардия, и вызваны они тем самым сужением сосудов, обеспечивающих кровоснабжение сердечной мышцы (сердцу тоже нужны для работы кислород и питательные вещества).

Когда возникает такая ишемия, сердце болью сообщает нам о том, что этого питания недостаточно. В этом случае наша главная задача – расширить сосуды. Для этой цели больные ишемической болезнью сердца принимают нитроглицерин (или его аналоги).

Нитроглицерин приводит к моментальному расширению сосудов сердца, и кровь снова может двигаться дальше. Нитроглицерин принимают под язык, и действует он почти мгновенно. Ишемические боли исчезают в течение одной-двух минут.

Хотя, конечно, лучше бороться не со следствием, а с причиной. Поэтому пациентам начиная с 45 лет кардиологи назначают препараты, которые предотвращают образование атеросклеротических бляшек. Принимают такие препараты пожизненно, но, к сожалению, меньше 1 % пациентов.

Кроме того, кардиологи занимаются предупреждением развития у нас тяжёлой гипертонии. Потому при появлении её симптомов – когда артериальное давление стабильно держится у пациента от 140/95 мм ртутного столба и выше, – нам назначают для постоянного приёма гипотензивные средства (специальные лекарства, которые не позволяют артериальному давлению подниматься выше нужного).

Результаты налицо: продолжительность жизни тех, кто проходит такое лечение, выше на 10 и более лет.

Любое телесное (соматическое) заболевание – штука достаточно простая: есть орган, который повреждается, и это проявляется чётким набором характерных симптомов.

Впрочем, как мы уже знаем, неприятные симптомы могут «вылезти» и в том случае, когда орган не повреждён, а лишь нарушена вегетативная регуляция его функции.

Бояться телесных недугов неоправданно – тут, что называется, ни слезами, ни тем более тревогой делу не поможешь. Все живые организмы болеют, страдают и умирают. Такова жизнь.

Наша задача – вовремя принимать необходимые меры для предупреждения этих заболеваний, соблюдать здоровый образ жизни.

С возрастом, конечно, болезни приходят ко всем, и нам нужно знать об этом и своевременно принимать меры для того, чтобы болезнь не спешила «свести с нами счёты». Меры – это лекарственная терапия, назначенная врачом.

Вот, в сущности, и вся история… Ничего страшного в ней нет, а своевременное лечение позволяет обезвредить наших врагов – атеросклероз и гипертонию.

Ещё раз замечу, что инфаркты и инсульты – это только последствия этих недугов, причём весьма отдалённые; на ровном месте ни те, ни другие не случаются.

Да, большинство из нас действительно умрёт именно от сердечно-сосудистой патологии (должны же мы будем как-то умереть!), но при правильном подходе к делу это случится в крайне почтенном возрасте, т. е. своевременно.

Ещё один миф связан с «разрывом» сердца. Стучит же! Вдруг порвётся?

Ну что ж, видимо, надо прояснить и этот вопрос. Впрочем, самое точное и короткое резюме будет звучать так: «Чушь собачья!»

Если сердце ещё не пережило ни одного инфаркта, а артериальное давление не превышает 200 мм ртутного столба, то ожидать разрыва хоть сердца, хоть сосудов – дело, прямо скажем, неблагодарное. Не дождётесь.

При этом замечу, что если вам ставят паническую атаку или вегетососудистую дистонию, то у вас с предельной вероятностью нет ни атеросклероза, ни гипертонии, а риск инфаркта вообще глупо рассматривать.

Так уж мы парадоксально устроены:

• если нам бояться нечего – мы легко «ловим» и панические атаки, и вегетососудистую дистонию;

• но как только нужно и в самом деле браться за голову, чтобы заботиться о своём здоровье по причине атеросклероза и гипертонии, мы избегаем этого под любыми предлогами, и панические атаки с дистонией, вы не поверите, проходят сами собой!

В общем, пока мы физически здоровы, мы легко можем «чувствовать», что у нас в голове или сердце «лопаются» сосуды («уже лопнул», «вот-вот лопнет» или «должен лопнуть»).

И дело в этом – «чувствуют»! Так уж устроена иннервация в нашем теле, что человек просто физически не может чувствовать, что у него в голове «лопнул сосуд». Мы способны воспринять только последствия этого несчастья, например инсультный паралич, а вот процесс – нет.

В стенках сосудов нет рецепторов, воспринимающих то, в каком состоянии этот сосуд находится! Сжался он или не сжался, нельзя ни знать, ни почувствовать!

Иными словами, в сосудах нет датчиков, сигнализирующих об их состоянии, а потому все наши «ощущения» такого рода – чистейший воды фикция, психологическая химера.

Точно так же и наше «сердцебиение» – это в значительной степени не настоящее сердцебиение, а сердцебиение, усиленное нашим к нему вниманием.

Да, таковы факты: большинство людей, жалующихся на сердцебиения, перебои в работе сердца, колебания артериального давления, не обнаруживают соответствующих расстройств при специальном обследовании (по крайней мере в заявленном объёме).

Вместе с тем большое число людей, реально страдающих от тахикардии, аритмии и гипертонии, иногда годами даже не в курсе этого!

То есть всё дело в усиленном внимании: если вы захотите и хорошо постараетесь, то вполне можете почувствовать, как у вас в пальце пульсирует сосуд.

Но задумайтесь: если вы способны чувствовать сосуды своего организма (в нём их тысячи!), а артериальное давление если поднимается, то поднимается сразу во всём теле – значит, вы должны умудриться одномоментно чувствовать пульсацию сразу всех сосудов вашего организма! Разумеется, это невозможно.

Иными словами, один сосуд вы чувствуете только потому, что вы очень захотели его, именно этот конкретный сосуд, почувствовать. И это чувство всегда искажённое, «невзаправдошное» – чувство того, что, как мы думаем, мы должны в такой ситуации чувствовать.

Относительно разрыва сердца… Конечно, если просто представить себе эту картину – разрыв сердца! – получается очень драматично. И ведь кажется, что это так естественно: человек «не пережил свалившегося на него горя, и его сердце разорвалось на части», «вдребезги», «на мелкие кусочки».

Для какого-нибудь Тургенева или Толстого это, возможно, и неплохая метафора, но для врача – белиберда белибердой!

Разрывы сердца встречаются, но, во-первых, очень-очень редко, а во-вторых, как следствие длительного и тяжелого заболевания, к числу которых ни одно психическое расстройство, включая вегетососудистую дистонию или панические атаки, никак не относится.

Действительно, если человек пережил несколько инфарктов – внимание, несколько и в течение ряда лет! – у него потенциально при наличии тысячи других причин и условий может произойти истечение крови в сердечную сумку. То есть тот самый драматический «разрыв сердца».

Но наличие этих инфарктов покажет любая электрокардиограмма, никаких сложностей с этим не может быть! Дело в том, что на месте инфаркта постепенно формируется рубчик из соединительной ткани, который не проводит электрический сигнал, считываемый ЭКГ.

Поэтому, если у вас нормальное ЭКГ, где чёрным по белому не написано «с последствиями перенесённого инфаркта», бояться вам совершенно нечего. От слова совсем.

Наше сердце – это мышечный мешок, причём крепкий такой, мощный, плотный мышечный мешок.

Во время инфаркта доступ крови к какой-то части этого мешка прекращается, состояние мышцы здесь ухудшается (выражаясь образно, можно сказать, что он в этой части прохудился).

После происходит зарастание этой области соединительной тканью, точно так же организм латает ранку у вас на коже, если вы порезались. И всё, он восстановился, можно жить дальше.

Конечно, эластичность и крепость нашего мышечного мешка в этой повреждённой части снижается. И чем больше таких «залатанных» частей на сердце, тем выше риск, что г де-то под напором артериального давления начнёт подтекать.

Поэтому если вы опасаетесь, что ваше сердце «разорвётся» (или «разобьётся», или что ещё с ним случится), то вы должны иметь в своём запасе хоть какое-то количество таких рубцов, т. е. настоящих перенесённых (желательно с реанимацией) инфарктов.

А на ровном месте, от вегетативных приступов… Даже не морочьте себе голову!

И, наконец, самое парадоксальное… Учёные провели специальное исследование, суть которого заключалась в следующем.

Были подняты истории болезни сотен людей, которым больше 20 лет назад был выставлен диагноз «вегетососудистая дистония». Причём отбирали только тех, кто страдал от своего «недуга» самым серьёзным образом – с мучительными приступами и отчётливым страхом смерти.

Дальше их подвергли всестороннему медицинскому исследованию с помощью самой современной аппаратуры. У них проверили состояние сердца и сосудов, головного мозга и дыхательной функции, а также всё прочее, что только можно посмотреть.

Результат оказался впечатляющим! Но как бы вы думали, какой?..

У лиц, имевших в своём прошлом все проявления вегетососудистой дистонии и соответствующий диагноз, состояние организма и его функций было (в среднем) значительно лучше, чем у их сверстников!

Это не шутка. И в этом даже нет ничего странного! Все, кто страдает приступами вегетососудистой дистонии, постоянно тренируют свой организм этими самими приступами…

Тахикардия, повышение артериального давления и прочие реакции организма, характерные для панической атаки, практически ничем не отличаются от тех нагрузок, которым подвергают себя люди, регулярно занимающиеся собственным оздоровлением с помощью бега трусцой и гимнастики.

Получается, что паническая атака – это такая ежедневная «зарядка без зарядки»! Разумеется, это, наверное, не самый оптимальный способ оздоровления и профилактики сердечно-сосудистых заболеваний, но, чёрт возьми, тоже вариант!

Если бы ещё и настроение было на высоте, то вегетососудистую дистонию следовало бы рекомендовать для роста продолжительности жизни!

Но страх, конечно, не лучший спутник жизни, а тем более страх смерти. Поэтому всё-таки, наверное, лучше как-то без него обойтись. Риска же для жизни у человека, страдающего паническими атаками, нет никакого!

Частая жалоба моих пациентов – ночные пробуждения в состоянии внутренней паники. Лоб и тело в поту, сердце колотится, руки, ноги словно парализованы, и страх, что сейчас всё, конец, смерть. Что это такое?..

Да, многие пугаются подобных ночных «приступов», тогда как на самом деле они имеют дело с рядовым, абсолютно безопасным феноменом.

Сон человека состоит из нескольких последовательных фаз, каждая из которых имеет свои задачи и характеристики, о чём я подробно рассказываю в своей книге про нарушения сна. Одна из самых загадочных фаз сна – это так называемый парадоксальный сон (REM-сон). В эту фазу сна организм переживает своеобразную «вегетативную бурю» – происходит резкая активизация функций организма: наше дыхание становится более частым, поверхностным, частота сердечных сокращений увеличивается, артериальное давление растёт, температура тела повышается, происходит обильное потоотделение, глаза совершают быстрые движения в разных направлениях. Кроме того, возможны и различные сексуальные реакции, причём как у мужчин, так и у женщин.

В общем, нет ничего удивительного, что, когда мы почему-то просыпаемся в фазу парадоксального сна, мы застаём свой организм в несколько необычном состоянии, а многих ещё догоняют яркие сновидения. Да, это выглядит странно, поскольку сон вроде как дан нам для отдыха… В связи с чем вдруг такая активность? Ответ очень прост.

Представьте, что вы человек какого-нибудь каменного века. У вас большое количество «внешних угроз» – в любой момент может появиться хищник или начнётся гроза, – и вам придётся экстренно сниматься с места.

Но вот ваш организм в течение предшествующих, например, шести или семи часов находился в полном покое… За это время все системы и органы вашего тела пришли в состояние исключительной пассивности. Сможете ли вы быстро среагировать на такие угрозы? Вряд ли. Вот природа и придумала где-то каждые два часа проводить своеобразную встряску систем и органов нашего тела, чтобы они слишком не расхолаживались и были готовы чуть что включиться в работу.

Тут мне приходит в голову ассоциация, связанная с военной службой: если оружие долго не используется, его в любом случае необходимо регулярно, вхолостую, как говорят военные, «проворачивать». Цель очевидна: орудия не должны застояться, металл не должен ржаветь и стягиваться. Пушки, грубо говоря, должны быть в постоянной боевой готовности, вот их и «проворачивают».

Этой же цели в каком-то смысле служит и парадоксальный сон (REM-фаза сна. Это «проворачивание» организма остаётся «холостым»: все его системы и функции напрягаются, но мозг жёстко блокирует нашу двигательную активность, чтобы мы, не дай бог, никуда во сне не рванули. Так что некоторые из нас даже могут проснуться в этой фазе сна с чувством «паралича», но, поверьте, это только ощущение.

Теперь представьте: вы однажды проснулись в фазу парадоксального сна – вы были в поту, ваше сердце колотилось, и вам показалось, что у вас сердечный приступ или инсульт, например. Вы испугались, хотя всё кончилось хорошо, но пережитый вами испуг заставил ваш мозг внимательно следить за подобными симптомами, причём даже во сне. Как мы уже говорили, не всё спит в нас, когда мы спим.

И вы, как та мать с младенцем, которая спит беспробудно, но чётко реагирует на любой звук, исходящий от малыша, стали подобным же образом «выслеживать» собственную парадоксальную фазу сна и при её появлении бить тревогу, т. е. сами себя стали в такие моменты будить! Причём не просто будить, а будить в состоянии тревоги, исключительного беспокойства за своё здоровье, а ведь тревога только усиливает любые из перечисленных вегетативных проявлений. Так что тут стали накладываться друг на друга два фактора: с одной стороны, естественная активизация вегетативной нервной системы во время фазы парадоксального сна, а с другой – ваша собственная тревога с её уже вегетативным компонентом.

И что теперь делать? Во-первых, нужно хорошенько понять то, что я сейчас сказал: ваши ночные вегетативные приступы – это естественное состояние, вызванное нормальным протеканием сна. Во-вторых, нужно этот тревожный рефлекс затормозить так, чтобы ваш мозг перестал вас будить по этому совершенно пустяковому, я вам скажу, поводу! Вот поэтому мы и говорим сейчас о рефлексах… Хотя, казалось бы, какой-то прошлый век.

Как ни крути, сердце человека – самый чувствительный орган, и ему положительно не хочется покоя. Всякий стресс, любое жизненное потрясение – хорошее оно или плохое – сообщает нам о себе усиленной работой сердца, т. е. сердцебиением. И это нормально!

Стресс активизирует организм, чтобы обеспечить ему высокий тонус, необходимый для борьбы или бегства. Именно поэтому у человека, находящегося в стрессе, сердце начинает биться сильнее, а то и вовсе сбиваться со своего ритма.

К счастью или к сожалению, в нашей – человеческой – жизни почти не встречаются такие опасности, от которых можно было бы спастись подобным незамысловатым способом – физической борьбой или бегством. Но поскольку организм реагирует старым, дедовским – а точнее говоря, животным – образом, нам приходится страдать. Платим за блага цивилизации!

Действительно, перенапряжение, вызванное стрессом, излишнее и непродуктивное для сердца, и могут возникать сбои. То есть получается, что страх перед сердцебиением вызывает и само учащение пульса, и, возможно, небольшие экстрасистолии.

Проще говоря, зацикливаясь на своём сердце и именно благодаря этому, а не по причине его слабости, мы и собираем свои панические атаки.

Наличие сердцебиения – это хорошая новость! Без сердцебиения было бы, поверьте, куда хуже! А то, что из-за страха оно становится чуть больше, т. е. пульс возрастает, – ну что ж, это тоже нормально.

Вот почему «старые» врачи называли вегетососудистую дистонию не этим диковинным термином, а очень просто – «невроз сердца».

20 лет назад, когда я писал первую версию этой книги, я, можно сказать, предсказывал: пройдёт какое-то время, и, наконец, врачи перестанут называть «приступы» вегетососудистой дистонии «сердечными», ограничившись правильным термином – «паническая атака». Так в целом и происходит.

Но даже если и говорить о таком «приступе» как о сердечном, надо утонять: он не патологический, не опасный для жизни, а здоровый, полноценный, хороший, так сказать. Он и должен таким быть, если мы находимся под воздействием психологического стресса.

Проблема в том, что мы не всегда осознаём свои стрессы. И вот тут, конечно, нам нужно было бы с собой поработать.

Зачастую мы переживаем хронический стресс, длящийся долго. И уже успеваем свыкнуться с ним на уровне сознания. Но организм таким конформизмом похвастаться не может, его вегетативная система продолжает реагировать обычным для себя образом – активизируя сердечнососудистую систему.

Вот и получается, что подобный вегетативный приступ настигает нас в ситуации, которая может и не быть стрессовой, не казаться таковой. Хотя на самом деле это именно стресс, просто мы его не заметили, не осознали.

И вот его мы проглядели, а сердечную активность – нет, на ней как раз зафиксировались. Возникает страх: «Что со мной?! Нет ли у меня серьёзной болезни?! Не умру ли я от этого сердечного приступа?!»

Мы пугаемся, на сердце падает ещё большая нагрузка, и оно начинает безобразничать. А ситуация развивается, как в плохом детективе…

Сначала мы бросаемся к врачам, желая спастись от «дыхания смерти» и «сердечного приступа», «инфаркта» и «инсульта». Но врачи отказываются нас лечить, «глухи к нам»!

Сообщают, что, цитирую: «Всё в порядке!» Хороший порядок: сердце из груди выпрыгивает, а врач «умывает руки»! Блеск!

Не получив лечения, мы начинаем бояться повторения этих крайне мучительных сердечных приступов. Однако же именно этот страх и является на самом-то деле нашей основной проблемой.

Именно этот страх и создаёт избыточную нагрузку на нашу вегетативную нервную систему. Результат не заставляет себя ждать – сердечные приступы появляются с завидной регулярностью.

Порочный круг замыкается, а человек оказывается один на один со своей проблемой: была одна – психологическая, стало две – и психологическая, и «сердечная».

Паническая атака – это, проще говоря, приступ паники, т. е. острой тревоги или страха. Разумеется, лечить такую «болезнь» можно и нужно не сердечными препаратами, а средствами, влияющими на эмоциональное состояние.

Вот почему во всём мире «панические атаки» лечат антидепрессантами с противотревожным компонентом. Но если человек понимает, что с ним, то может избавиться от этого состояния и без лекарств!

Вот такая печальная история, причём не эксклюзивная. От таких «сердечных приступов», вызванных психологическим стрессом, страдает как минимум каждый пятый человек, пришедший на приём к участковому врачу!

Впрочем, отказ терапевта оказать помощь таким пациентам или неэффективность его помощи – явление закономерное. Ведь причина этих приступов не в органических поражениях сердца (что может и должен лечить терапевт), а в изначальном психологическом стрессе.

Проблема в том, что этот изначальный стресс мы часто не осознаём, а поэтому и не прорабатываем как следует с психологом или психотерапевтом. Впрочем, очень скоро человек переключается с изначального стресса на новый, на свои переживания по поводу возникающих у него панических атак.

Таким образом, он как бы защищает себя от изначального стресса – переключается на стресс, связанный со страхом за своё здоровье, который, как кажется, он может контролировать. Но так не работает, ведь суммарный стресс становится ещё больше…

«Паническая атака» – вещь неприятная, но совершенно не опасная. А паника, которая возникает у человека, который не знает, что с ним происходит, абсолютно закономерна. В противном случае мне бы не нужно было всё это так подробно расписывать.

Но на то мы и разумные существа, чтобы понимать: у людей действительно случаются сердечно-сосудистые заболевания, но паническая атака, дистония – не из их числа.

Конечно, пока вы не знаете, что с вами происходит, – нормально, что вы тревожитесь. Однако, как только вы осознаёте, что стали жертвой «вегетативного компонента» собственного стресса, вы освобождаетесь от этого морока.

Именно с этим стрессом нам и надо бороться. Если же мы пеняем на сердце – это, право, чистой воды несправедливость: оно не только ни в чём не виновато, но ещё и пребывает в прекрасной физической форме!

Страх перед неизвестным – штука неприятная, хотя мы почти не осознаём, насколько глубоко он в нас сидит и как сильно влияет на нашу жизнь. Дети не просто так боятся темноты, а взрослые отнюдь не случайно годами оттягивают решение трудных вопросов – всё это проявления страха неизвестности.

Мы боимся смерти, потому что она для нас тайна за семью печатями. Это всё тот же страх неизвестности. Именно поэтому, сталкиваясь с болезнью, мы часто начинаем думать о религии, о Боге. Мы хотим определённости, ясности, и в религиозных учениях это есть.

Нам не просто обещают спасение и вечную жизнь, но также дают ощущение определённости – мол, не переживай, о тебе есть кому позаботиться.

Бессильный разум ищет спасения перед могущественным страхом неизвестности, он придумывает неизвестному объяснения, вроде бы успокаивается. Но получает ответный удар от организма, пережатого стрессом.

Когда человек обращается за помощью, психотерапевт легко может отыскать этот страх неизвестности, скрывающийся за переживаниями пациента. В бесконечной борьбе сознания с подсознанием страх неизвестности приобретает самые причудливые формы…

Лида пережила тяжёлый период своей жизни. В один год на руках у неё умерла мама, погиб любимый племянник, а муж… Муж Лиды сильно переменился, стал холоден, груб. И она отправилась к экстрасенсу – может быть, подскажет, что делать?

Ожидания Лиду не обманули – вердикт специалиста по кармическим законам прозвучал как приговор: у мужа появилась любовница, она и навела на Лиду «порчу».

– Дальше будет хуже! – предупредил экстрасенс и назначил свои сеансы.

Предсказания экстрасенса оправдались. В этот же день, вернувшись домой, Лида почувствовала страшный приступ удушья, а сердце билось так, словно вот-вот порвётся. Сын вызвал скорую помощь, и на этот раз дело обошлось.

Лида полностью доверилась экстрасенсу и более пяти лет посещала его сеансы. За это время отношения мужа с любовницей разладились, хотя полностью и не прекратились.

Но приступы удушья и сердцебиений появлялись у Лиды уже регулярно, а страх смерти преследовал её неотступно. Экстрасенс, наконец, признал своё бессилие – наведённая на Лиду «порча» оказалась слишком сильной.

Он передал Лиду своему «коллеге по цеху», но и тот отказался помочь. Разумеется, бедную женщину беспокоила теперь только её болезнь, и она пошла по врачам – к одному, другому.

Люди в белых халатах назначали лечение, но эффекта почти не было. Впрочем, Лида и не рассказывала им о «порче» – не хотелось выглядеть какой-то странной, да и не хотелось выносить «сор из избы».

Болезнь прогрессировала, Лида уже боялась покидать свой дом, и кто-то случайно обмолвился: «Вам бы, Лида, надо сходить к психотерапевту». Лида почувствовала себя оскорблённой, но случайно подвернулась возможность лечь в Клинику неврозов. Никому не веря, не зная, что делать и куда податься, она согласилась на госпитализацию…

Когда я первый раз встретился с Лидой, она была похожа на выжатый лимон. Без малого семь лет тяжёлого невроза – а это был именно невроз – не прошли для неё даром. Она рассказала мне свою историю…

Когда в её жизни настала чёрная полоса, Лида искала ответ на вопрос: «Почему?» Почему так скоропостижно умерла мама, почему так нелепо погиб племянник, что сталось с мужем?

Она хотела услышать ответ и получила его от недобросовестного человека, прикрывающегося знанием каких-то магических законов. Пять лет он буквально «доил» Лиду, а когда она не смогла платить по прежнему тарифу, отправил её к другому «целителю». Тот, понятно, даже не взялся за дело.

Смерть близких – тяжёлое испытание. Лида почувствовала страх, столкнувшись с неизвестностью, а экстрасенс усилил этот страх своим «предсказанием». Рассказ Лиды был достаточно красноречив, чтобы экстрасенс догадался об изменах её мужа.

Когда Лида услышала, что все её несчастья – это только начало, её страх лишь усилился. Она стала представлять, как на неё действует «порча», и возникший на этом фоне вегетативный приступ показался Лиде очевидным «доказательством».

На самом деле это была, конечно, совершенно естественная реакция организма на стресс. Но Лида об этом не знала. Она ошибочно думала, что это эффект «порчи», и так начался её долгий путь по этой ложной дорожке.

Приступы Лиды – обычное дело в практике любого врача-психотерапевта. Лечение этих приступов хорошо отработано, так что с этим этапом мы справились быстро. Теперь Лиде предстояло заняться тем, что можно и нужно было делать семь лет назад – решать проблемы в семье, с мужем.

Почувствовав себя больной, Лида «привязала» к себе сына, а тот уже вырос и не хотел её поддерживать. В своей болезни Лида открыто обвиняла мужа. Теперь, когда «медовый период» супруга с его любовницей миновал, она уже не могла восстановить с ним прежние отношения.

Страх смерти и «болезнь» сделали Лиду совсем одинокой, а ещё и почти инвалидом, несмотря на хорошее, на самом деле, здоровье. В общем, нам многое предстояло осмыслить и переоценить…

После выписки я встретился с Лидой только через пять лет. Она была замужем, но, конечно, уже за другим человеком. Её отношения с сыном наладились, родился внук – отрада для молодой бабушки.

Всё в порядке, но семь лет жизни не вернёшь… Да и как бы закончилась эта история, если бы кто-то не подсказал, что дело не в «порче»? Да, страх неизвестности заставляет нас совершать ошибки, но мы вовсе не обязаны их делать.

Жалобы человека, страдающего паническими атаками, – это не просто изложение симптомов болезни, это целая история!

Человеку, мучающемуся от неопределённости, важны любые подробности: что, как, когда, где… Ему кажется, что если он расскажет врачу всё подробно, то тогда его заболевание будет этим специалистом правильно понято. И горе врачу, который оказался «безучастным формалистом»!

Но тут нужно сказать следующее: всякий врач знает, что такое вегетативная нервная система и как она ведёт себя в ситуации стресса, а потому при необходимости он и сам расскажет за своего пациента все его жалобы, причем сообщит любые подробности.

Но поскольку врачи не считают вегетососудистую дистонию заболеванием и говорят о ней исключительно как о «расстройстве» или «нарушении», внимания от них ожидать особо не приходится.

Если вы хотите, чтобы врач вашим состоянием действительно обеспокоился, то заболевание, с которым вы к нему обращаетесь, должно заключать в себе риск для жизни (не его, разумеется, а вашей).

Пациенты с вегетососудистой дистонией сами этот риск в своей «болячке» видят, но ведь с точки зрения врача этот риск им только мерещится – это своего рода иллюзия, обман восприятия.

Врач понимает, что перед ним функциональное расстройство, согласно любому официальному определению из учебника «характеризующееся доброкачественным течением, хорошим прогнозом и не приводящее к кардиомегалии или сердечной недостаточности».

Иными словами, при всём желании умереть от него нельзя, а потому как заинтересуешь врача такими жалобами? Тем более что, как уже я сказал, они известны любому доктору наперечет.

Как мы с вами уже знаем, вегетативная дисфункция может разворачиваться или по симпатическому, или по парасимпатическому варианту.

• В первом случае, скорее всего, будут отмечаться сердцебиение, подъёмы артериального давления, потливость, запоры, субфебрилитет, сухость во рту и т. п.

• Во втором случае вегетативная дисфункция, как правило, проявляется тошнотой, рвотой, жидким и учащённым стулом, частым мочеиспусканием, снижением артериального давления, брадикардией (относительное снижение частоты сердечных сокращений), чувством удушья, понижением температуры тела и т. п.

Но чаще всего сбой в работе вегетативной системы носит смешанный характер, и в этом случае оба её отдела «откалывают свои номера» – по очереди и совместно.

Впрочем, безусловными «лидерами» в списке жалоб пациентов с вегетососудистой дистонией являются: сердцебиения, перебои в работе сердца, боли в области сердца, колебания артериального давления, затруднённое дыхание, головокружения, головные боли и обморочные состояния, а также потливость и (иногда) ощущение «паралича».

Всё это реакции вегетативной нервной системы, и для нашего здоровья они не опасны, хотя страдающие ВСД думают именно так. Что ж, попытаюсь разъяснить, что здесь к чему…

То, что кажется человеку «сердцебиением», является нормальной, а вовсе не патологической работой сердца. Частота сердечных сокращений увеличивается у нас при любых нагрузках, и это естественно, причём психологические нагрузки – это точно такие же нагрузки, как и любые другие.

Человеку может казаться, что его сердце «колотится», «стучит», «выскакивает» и т. п. Но, право, редко у кого эти цифры превышают 100–120 ударов в минуту, а это совершенно не страшно и не опасно. После бега трусцой (с целью оздоровления, как вы понимаете) эта цифра может превышать и 160, и 180 ударов в минуту!

Я всегда говорю своим пациентам, что было бы хуже, если бы сердцебиений в состоянии стресса у них не было, поскольку это значило бы, что вегетативная нервная система у них не работает. А так – работает, очень хорошо!

Иногда пациент с паническими атаками говорит мне: «Ну как же я здоров?! У меня же сердцебиение!» Что мне ответить?.. Если у вас не будет сердцебиения, то считайте, что вы умерли. Сердце, знаете ли, должно биться. А с какой частотой оно бьётся, это, право, существенного значения не имеет: ну 60, ну 120… Работает! Эврика!

Здоровое сердце может совершать до 200 ударов в минуту на протяжении нескольких недель без каких-либо негативных последствий – это вообще не проблема. Так что пережить полчаса паники – это вообще ничто по сравнению с тем, на что оно действительно способно.

Чем сильнее человек беспокоится, тем быстрее бьётся его сердце, однако бояться сердцебиения не нужно: сердце не может разорваться или остановиться, это так не работает.

Сердце – это мышца, её невозможно разорвать жидкостью.

С этим симптомом и вовсе творится необычайная путаница… Многим пациентам кажется, что их сердце время от времени «замирает», «останавливается», а «потом снова запускается». Но всё это, как правило, им только кажется.

Например, некоторые из них рассказывали мне, что их сердце «останавливается» периодами на 10–20, а то и 30 минут. Чего просто не может быть! В противном случае об этом нельзя уже было бы рассказать врачу.

К сожалению, и результаты «самозамеров» пульса, как правило, глубоко ошибочны. Человек может быть уверен, что его пульс превышает 130, а то и вовсе 200 ударов в минуту, но производимый мной «контрольный замер» показывает, что эта, с позволения сказать, «тахикардия» колеблется в пределах 80–90 ударов в минуту!

С тем же «успехом» определяется пациентами и их отсутствующая в действительности экстрасистолия. Причём это самый что ни есть научный факт: специальное исследование показало, что как минимум 44 % пациентов из всех, кто говорит, что ощущает перебои в работе сердца, счастливо в этом ошибаются.

Экстрасистолии – это эпизодические дополнительные сокращения сердечной мышцы или пропуск очередного сокращения. Всё это никак не влияет на состояние здоровья, а сами экстрасистолы, как бы ужасно ни звучало это слово, абсолютно безвредны. Экстрасистола дословно означает «дополнительное сокращение». Чем это плохо?

Сердце не часовой механизм, а достаточно сложная система, которая испытывает на себе множество влияний: внутренняя нервная система сердца, внешняя симпатическая и парасимпатическая стимуляция и т. д. (рис. 14, 15).

Рис. 14. Проводящая система сердца

Рис. 15. Иннервация сердца

По сути, это система, которая имеет множество внутренних защитных механизмов от сбоев. Остановиться сердцу она не даст. Но да, все эти влияния могут в какой-то момент сработать не в такт, и это нормально, обычное дело.

Впрочем, то, что вы переживаете из-за своего сердца, действительно усиливает вероятность подобных сбоев – вы тревожитесь, внешней иннервацией его перегружаете и сами провоцируете экстрасистолы.

Но попытки сознательно контролировать работу сердца лишены всякого смысла: его нельзя контролировать усилием воли, сознательно. Оно бьётся само, потому что просто не может не биться из-за своей внутренней, абсолютно автономной системы выработки нервного электричества.

Да, экстрасистолии и в самом деле могут свидетельствовать о сердечном заболевании, но в том случае, если вы уже пережили несколько инфарктов, а ткань вашего сердца изрубцована их последствиями.

Такие рубцы могут снижать проводимость определённых областей сердца, в результате чего оно чаще сбивается с ритма. Однако если кардиологическая реанимация не ваша стихия, то беспокоиться из-за эпизодических экстрасистол просто смешно.

Поэтому «перебои в работе сердца» у человека с паническими атаками действительно могут быть, как и у любого другого нормального человека. Функциональные сбои в работе сердца – дело естественное и нормальное, оно же всё-таки как-никак живое.

Сейчас мне вспомнилось одно исследование, проведённое на военных лётчиках – этих эталонах физического, а тем более сердечного здоровья. Так вот, сначала ЭКГ сняли у 1 тыс. лётчиков, и экстрасистолы были найдены у 2,5 % из них. Мало было у них экстрасистолий.

Потом всем им сделали суточный мониторинг – и тут ситуация изменилась кардинально! Разнообразные нарушения ритма сердца были выявлены у 29 % пилотов.

Наконец, когда их подвергли исследованию при максимальной физической нагрузке, и тут всевозможные аритмии были обнаружены уже у 35 % здоровых «специалистов неба».

При этом все эти летчики не предъявляли никаких кардиологических жалоб, не отмечали у себя каких-либо болезненных симптомов и не имели кардиологических диагнозов.

Так что эпизодические нарушения ритма сердца – это нормальное дело!

Боли в области сердца у пациентов с паническими атаками – явление частое, но они существенно отличаются от болей при стенокардии (по-настоящему серьёзном заболевании сердца). У больного стенокардией боль за грудиной возникает в чёткой связи с физической нагрузкой.

В зависимости от тяжести заболевания она начинается при подъёме по лестнице, или с шестого, или с четвёртого, или со второго лестничного пролёта.

Чем больше нагрузка, тем больше сердцу нужно кислорода. Если сосуды сужены атеросклеротическими бляшками, то собственная система кровоснабжения сердца не справляется с подачей кислорода к его тканям, и тяжесть за грудиной заставляет человека снизить темп.

Но у пациентов с паническими атаками никогда нет той чёткой, математически выверенной зависимости от нагрузки, которая всегда есть у пациентов с ишемической болезнью сердца. Боль то возникает, то нет, спасибо остеохондрозу…

У больного со стенокардией встречается специфическая иррадиация сердечных болей: они отдают в левую руку или левую лопатку, а сама боль чаще всего локализуется за грудиной, причём на широкой площади. Именно такой иррадиации у больных с вегетососудистой дистонией не встречается, могут быть разные, но это не «сердечная боль» отдаёт, это так называемые парастезии, которые бывают у всех и связаны с позвоночником, а не с сердцем.

При этом «сердечная боль» возникает точечно, в каком-то определённом месте, что является чётким симптомом классической межрёберной невралгии, при которой страдает не сердечная мышца, а нерв, причём не в груди, а в спине, где он и зажимается. И нерв этот не имеет ровным счётом никакого отношения к сердцу, он иннервирует мышцу, которая связывает два расположенных рядом (друг над другом) ребра.

Вот почему часто сила этих болей зависит от движений грудной клетки, от активности дыхания, а вовсе не от фактической физической нагрузки, как это должно быть, если бы речь шла о действительном заболевании сердца, способном привести к инфаркту миокарда.

И если у нас сердце «колет», «пронзает», «пульсирует», «немеет, как в холодильнике», «отдаёт в лопатки и руки, поясницу и шею», возникают «сердечные спазмы», «ком за грудиной» и при этом ощущается «покалывание», «сжатие», «острое сжимание», «сдавление», «напряжённость», «заложенность», «жжение» в области сердца, а также левого подреберья, верхней части живота, «распирание» или, наоборот, «пустота» в грудной клетке, то можно расслабиться: это отнюдь не те боли, которые ведут нас прямиком «на тот свет» – это неприятная, но не опасная вегетативная дистония.

Когда пациент говорит мне, что у него отмечаются «колебания артериального давления», я всегда спрашиваю о том, что он называет «колебаниями артериального давления».

Мне приходилось видеть пациентов, верхние цифры артериального давления у которых уходили далеко за 200, а то и за 250. Не меньший психологический эффект на меня оказали случаи, когда нижние цифры у больных поднимались до 120–130. Но, право, в первом случае речь, как правило, всегда шла о так называемом злокачественном типе течения гипертонии, а во втором – о серьёзной болезни почек. И никогда, никогда таких цифр и близко не было и не может быть у пациента с паническими атаками.

Если у вас есть вегетативное расстройство, вам может казаться, что давление, например, 135/95 мм ртутного столба – это «большое давление». Но это не только не большое, это вообще нормальное давление!

Самую лёгкую – первую – стадию гипертонии при таких цифрах, и даже постоянно держащихся таких цифрах, и то не поставят! А уж если сосуды не рвутся под давлением 250 мм ртутного столба, то при 160 и вовсе незачем рваться. Только если по какой капризности, но и то вряд ли.

Артериальное давление меняется у нас в течение дня постоянно, причём даже во сне, в фазе глубокого сна оно может достигать 180/90 мм ртутного столба. При занятиях в спортзале, например, ваше давление доходит и вовсе до астрономических цифр – 200/110 мм ртутного столба, – и это нормально!

Так и должно быть, если вы физически активны. Когда же вы слышите, что норма давления 120/80 мм ртутного столба, – это норма покоя, когда вы лежите пластом в комфортной обстановке, испытывая полное довольство жизнью (рис. 16)!

Рис. 16. Колебания артериального давления в течение дня (мужчина, 35 лет)

Артериальное давление – это две цифры:

• первая говорит о том, какое давление крови в кровеносном русле во время систолы (сжатия сердечной мышцы, проталкивающей кровь в кровеносном русле);

• вторая – то же самое давление, но в момент, когда сердце расслабляется после очередного проталкивания крови в сосуды тела (так называемые диастола и диастолическое давление).

Патология – та самая гипертония, когда ваше артериальное давление постоянно держится (в покое и комфорте!) на цифрах, превышающих 140/90 мм ртутного столба:

• первая (мягкая) степень гипертонии – от 140/90 до 159/99;

• вторая (средняя) – от 160/179 до 100/109;

• третья (тяжёлая) – от 180/110 и выше.

Сомневаюсь, что кто-то из вас может таким давлением похвастаться, а вот пожилые люди, которых вы регулярно встречаете на улицах, в магазинах, в транспорте, живут с этими цифрами постоянно и, как вы можете видеть, вполне себе бодро и весело способны функционировать.

При этом опять-таки сам по себе подъём артериального давления не является проблемой, проблему составляет поражение самих сосудов, атеросклеротическое поражение. Атеросклеротические бляшки могут представлять угрозу, но для этого они в сосудах должны быть! И образуются они годами, а не так, что сегодня нет, а завтра грозди. Для их образования необходим соответствующий возраст, определённые нарушения обмена веществ и, наконец, вердикт врачей, с которым, можете мне поверить, если эти бляшки и вправду есть, проблем не будет.

Всё это определится при первом же обследовании, атеросклероз врачи не пропустят. А бояться самого факта повышения артериального давления, при том что атеросклероза нет и в помине, по меньшей мере странно!

Разум всегда существовал, но не всегда в разумной форме.

Карл Маркс

Как только наука поняла, что эмоция – это прежде всего физиологические реакции нашего тела и без этих реакций эмоция невозможна, в некоторых головах сразу возникла идея: определять честность человека с помощью приборов, регистрирующих вегетативный компонент эмоции.

Когда мы говорим неправду, даже если она нам выгодна и необходима, мы всё равно испытываем выраженное внутреннее сопротивление собственной лжи. Дело, конечно, не в том, что в этом случае мы мучаемся от тягот морального выбора, а в том, что мы боимся – боимся, что наше враньё вскроется.

Ещё в раннем детстве мы узнали, что за нашей ложью неизменно следует наказание и расплата. «Тайное всегда становится явным», – писал Виктор Драгунский в «Денискиных рассказах». Конечно, это не мешало нам лгать в случае необходимости, но мы стали ужасно бояться, что наша ложь раскроется, а тогда-то мы получим «по первое число».

Вылить ненавистную кашу в окно, соврать учителю, что, мол, плохо себя чувствовал, задание сделал, но забыл дома, учил, но не запомнил, – святое дело! Но боязно до жути: узнают, догадаются, а там – пиши пропало…

Так что ложь и страх ходят рука об руку, а страх, как мы знаем, проявляется определёнными симптомами: сердцебиением, повышением артериального давления, изменением характера внешнего дыхания, потливостью.

Если замерить эти симптомы у человека, который предоставляет нам ту или иную информацию, можно определить, – врёт он нам или нет. Тому, кто говорит правду, бояться нечего – ну или по крайней мере внутреннего напряжения, связанного со страхом разоблачения, у него не должно быть. А если есть, то, вероятно, что-то тут нечисто…

Впервые эту методику проверки «честности» предложил известный психиатр Чезаре Ломброзо – автор знаменитой и нашумевшей книги «Гениальность и помешательство»[2]. В конце XIX века он во время допроса стал замерять артериальное давление у подозреваемых в том или ином преступлении.

Спустя пару десятилетий наш выдающийся соотечественник Александр Романович Лурия использовал тот же принцип в отношении лиц, подозреваемых в убийстве. Правда, с помощью его методики определялись признаки нарушения координации микродвижений.

И уже в 20-х годах XX века американский исследователь Леонард Килер создал первый комбинированный «детектор лжи» для регистрации дыхания, артериального давления и электрической активности кожи при полицейских расследованиях в Беркли.

Успех был ошеломляющим! По вегетативным реакциям с вероятностью 80, а иногда и 90 % случаев можно было достоверно сказать, врёт человек или говорит правду. И в 30-х годах производство полиграфов встало на поток.

Человек, которому нечего скрывать, будет отвечать на вопросы, касающиеся преступления, с тем же спокойствием, что и на «обычные» вопросы. Между тем возможный преступник, желая солгать, чтобы не выдать себя, станет жертвой внутреннего волнения, которое и будет уловлено полиграфом.

Но как исследователи находят страх у своих испытуемых? Они замеряют активность симпатической нервной системы. И если человек во время такого специального обследования демонстрирует учащённый пульс, повышение цифр артериального давления, неритмичное дыхание, избыточную потливость и пр., значит, он переживает в этот момент сильную отрицательную эмоцию – прежде всего, страх. А если боится, значит, ему есть что скрывать…

Почему я вспомнил сейчас о полиграфе? Разумеется, не потому, что всех, страдающих паническими атаками, следует подозревать в совершении какого-нибудь ужасного преступления. Нет, конечно! Но самим страдающим от панических атак следовало бы задуматься: что первично в мучающих их симптомах: сами эти симптомы или страх их появления?

Иными словами, не являются ли страх, внутреннее напряжение, стресс истинными причинами нашего недомогания? Быть может, мы не замечаем переживаемый нами стресс, как преступник не замечает собственное внутренне напряжение во время ложного ответа на провокационный для него вопрос?..

Ещё один симптом, который наводит ужас на человека, страдающего паническими атаками, – затруднённое дыхание, или чувство нехватки воздуха.

Действительно, любая проблема с дыханием естественным образом вызывает у человека страх – как-никак, это жизненно важная функция организма. Но на то человек и человек, чтобы «включить» в этот момент свой головной мозг и воспользоваться его возможностями, дабы правильно оценить ситуацию.

Реально затруднённое дыхание – это когда у вас забиты дыхательные пути (например, мокротой или инородным телом, если вы подавились чем-нибудь). В других случаях у вас лишь ощущение «затруднённого дыхания», т. е. опять-таки психологическая иллюзия.

«Затруднения дыхания», возникающие при вегетососудистой дистонии, чистой воды субъективное ощущение!

Во-первых, если всем окружающим «хватает воздуха», то его не может «не хватать» для того, кому кажется, что его-то как раз и обделили. Иными словами, если воздуха стало мало, то задыхаться в такой ситуации должны все. А давно ли такое случалось, чтобы, например, все пассажиры какого-нибудь вагона метро задохнулись?

Или, например, сколько вам известно случаев, чтобы кто-то задохнулся, оставшись один в нашей, отечественной, квартире? Больше, по-моему, людей от сквозняков в них умерло, чем от удушья.

Во-вторых, есть заболевание, которое действительно проявляется приступами удушья, и имя этого заболевания – астма. Но у этой болезни есть жёсткие критерии, позволяющие чётко определить, страдает человек астмой или нет. И если проведённые исследования указывают на отсутствие соответствующих критериев, то об астме не может быть и речи!

Наконец, в-третьих, приступы одышки могут возникать у людей, страдающих атеросклерозом коронарных сосудов. Если же его нет, то и на настоящую одышку «больного-сердечника» мы права не имеем. А те затруднения, которые возникают у нас с дыханием, нельзя квалифицировать иначе как «субъективное ощущение», т. е. что человеку это только кажется.

Да, на фоне стресса у нас возникают сбои в дыхании, но, поверьте, наш организм – существо необычайно живучее и жить желающее всенепременно! Поэтому он никогда не допустит, чтобы подобный сбой привёл к каким-то непоправимым последствиям.

То, что человек, боящийся задохнуться на ровном месте, действительно дышит неэффективно, – это факт. Он дышит неэффективно в том смысле, что мог бы дышать и лучше. Однако же всё это опять-таки не смертельно – он дышит!

Правда, некоторые во время панической атаки пытаются дышать желудком – т. е. глотают воздух, вместо того чтобы его вдыхать, т. е. пускать его в лёгкие. Но, право, это исключительная самодеятельность, пресечь которую при желании легко и просто!

Кроме того, некоторые «специалисты», страдающие паническими атаками, во время своего «приступа» забывают о том, что воздух иногда нужно не только вдыхать, но и выдыхать…

Когда у них возникает «чувство нехватки воздуха», они вдыхают, вдыхают, вдыхают, а выдыхать нужным почему-то не считают. Но наша грудная клетка не безразмерна, поэтом у, если вы хотите хорошо вдохнуть, вам прежде нужно как следует выдохнуть – освободить место для новой порции воздуха.

Вот, собственно, в этих двух ошибках и состоит «чувство нехватки воздуха», которого, к счастью, на всех в этом мире припасено с избытком.

И под завязку этой темы об ощущениях «кома в горле», чувстве, что «дыхание перехватило», что оно «оборвалось», «застопорилось», «сдавилось» и т. д. Все эти ощущения связаны с банальными мышечными спазмами, характерными для стрессовых нагрузок.

Во время стресса – а, как мы помним, «паническая атака» сама по себе стресс – у человека наблюдается естественное мышечное напряжение. А мышцы есть и в глотке, и в гортани, поэтому нет ничего странного в том, что там что-то «сдавливается» и «напрягается». Однако же ничего страшного в этом нет.

Ну не может организм сам себя убить, не может! Напряглось что-то в горле, ощущение кома возникло – что с того?! Почему не дышать, в связи с чем?!

Головокружения и обморочные состояния – это то, чего очень боятся пациенты с вегетативной симптоматикой, а головные боли – то, от чего они традиционно страдают.

«У меня туман в голове, я сейчас потеряю сознание за рулём или упаду прямо на улице. Это, наверное, инсульт!»

Головокружение возникает из-за снижения притока крови к головному мозгу, что связано со сниженным, а не повышенным давлением. При панической атаке оно повышенное.

Впрочем, чаще всего оно возникает из-за обычной гипервентиляции – человек от ужаса начинает дышать, как паровоз, избыточно, с запасом, так сказать. В результате кислорода в крови становится с избытком, и от этого «кругом идёт голова».

Но давайте рассудим здраво: не может же у нас в крови столько быть кислорода, что он нас убьёт! Это же регулируется количеством эритроцитов в крови, а оно стабильно. Ну, чуть больше кислорода поступило к мозгу, ну, переживёт…

Даже при сильнейших панических атаках человек не теряет ни сознание, ни равновесие. Да, может возникать чувство, что вы теряете сознание или вас «повело», но чувство – это чувство, а не реальное положение дел.

Ещё раз: в момент панической атаки кровяное давление повышается, а для обморока оно должно упасть. Как он может случиться? Слабость – да (сейчас мы и это обсудим). Но это не обморок!

Относительно головных болей: да, соглашусь, явление для вегетативной дистонии закономерное. Их ещё называют «головными болями напряжения» – глубокие мышцы шеи и головы напрягаются, что препятствует оттоку венозной крови по мелким венам (рис. 17).

Рис. 17. Причины головных болей напряжения

А от чего эти мышцы напрягаются, надо пояснять? Думаю, уже нет. Так что да, унтер-офицерская вдова в очередной раз сама себя высекла.

К счастью, впрочем, все эти неприятности никакой угрозы для здоровья не несут. У нас не может возникнуть такой мышечный спазм, который приведёт к такому сдавлению сосудов, что мы умрём. Ну, с натяжкой, головокружение может возникнуть, но это не какой-то «нарушенный кровоток», а так, блажь. Дискомфорт – да, будет, а беды – нет, не накликаете.

То есть всё это неприятно, но вовсе не катастрофа. В конце концов из-за повышенного артериального давления дефицита питательных веществ и кислорода в мозгу не возникнет – ваше сердце их в голову всё равно затолк а е т.

Если же у нас вдруг усилится парасимпатический тонус, то напор крови уменьшится, но зато просвет сосудов станет шире. О пять-таки, головокружение возможно, но и только, и причём безобидно.

Да и вообще, относительно «обморочных состояний» тут слишком много художественного вымысла. В медицине есть понятные вещи – «потеря сознания» или «бессознательное состояние», которые вызываются тяжёлой черепно-мозговой травмой или болевым шоком.

Однако что такое обморок – науке по большому счёту неизвестно. Сильное головокружение, приступ слабости – это ещё куда ни шло! Это понятно. Но обморок?.. То, что человеку кажется, что он «потерял сознание», – это ему только кажется; то, что ему кажется, что он «вот-вот потеряет сознание», – тем более.

Действительно, ощущение духоты, дурноты и прочей «-ты» – это, конечно, неприятность, но головы-то не надо терять! Ну, похужело… Что делать? Пройдёт, никуда не денется. А вот если растревожиться, если начать немедленно место на тротуаре искать, куда бы прилечь, – это проблема! В этом случае страх становится только больше, а вегетативный дискомфорт от этого только увеличивается.

Последствия понятны: мучиться будем, равно как и жить, причём соответственно. В любом случае, страх обморока куда хуже самого обморока, даже если он и бывает… на пару секунд.

Причём даже пресловутая головная боль – это не боль мозга, а так, что-то рядом. В мозге нет чувствительных окончаний – не случайно нейрохирургические операции проводятся, когда человек бодрствует, под местной анестезией кожи головы, а не самого мозга.

Вы только вдумайтесь: нейрохирург орудует в мозге скальпелем, а пациент на операционном столе байки травит. Что там может болеть? Нет, если вы думаете, что это мозг «болит», – невозможно! Это, как любил говорить наш выдающийся нейрофизиолог Пётр Кузьмич Анохин, «психологическая химера».

Головная боль по типу мигрени действительно связана с тонусом сосудов. Но не с тонусом сосудов мозга, а с тонусом сосудов, проходящих в оболочках мозга – вот в той самой «дуре» (dura – латинское название твёрдой оболочки мозга, ТМО), которую вы видите на рисунке (рис. 18).

Это не сосуды мозга спазмируются, а сосуды вокруг мозга, но это никак не может повлиять на его работу, и тем более на жизнь и здоровье.

Причины мигрени – это гормоны, в частности гормоны стресса, но могут быть и женские половые гормоны в период менструации. Если вы сильно расшатали свою нервную систему постоянными стрессами, то, скорее всего, вы станете метеочувствительными, будете больше реагировать мигренью на определённые виды пищи, пищевые добавки, внешние раздражители (типа яркого света и т. д.).

Рис. 18. Механизм приступа мигрени

Наконец, вы можете испытывать головную боль в результате повышенного артериального давления. Но это не потому, что в мозгу что-то там давит, а потому, что на подходах к мозгу происходит сужение сосудов, чтобы сбалансировать избыточное кровяное давление и в мозгу оно было более-менее в норме.

В общем, причины у головной боли могут быть разные, но всё не смертельно. Люди, у которых происходит инсульт, не жалуются на то, что у них в мозгу что-то сжалось, сдавилось или что-то ещё в этом роде. Они жалуются на выпадение функций, за которые отвечает конкретная зона мозга, в которой и произошёл инсульт. Самое частое – это двигательный паралич половины лица и половины тела, причём разных (правая половина лица и левая половина тела или левая половина лица и правая половина тела). Если у вас вдруг симметрично что-то стало отказывать – две руки, две ноги, два мизинца или два уха, – это точно не инсульт (рис. 19).

Рис. 19. Признаки инсульта

«Я слишком слаб, чтобы идти, я упаду. У меня что-то странное с руками – наверное, у меня что-то с мозгом!» – многим, я думаю, это знакомо.

Впрочем, у большинства пациентов слабость, как правило, возникает не во время панической атаки, а после неё – из-за перерасхода сил на саму паническую атаку. Если же сама паническая атака переживается слабостью, то это чистой воды психологическая иллюзия.

Онемение и покалывание в конечностях – нормальная физиологическая реакция в ситуации стресса. Особенность стрессовой реакции состоит в том, что организм пытается максимально сконцентрировать кровь вокруг жизненно важных внутренних органов, а вот в других областях может быть временное сужение сосудов (рис. 20).

Рис. 20. Кровообращение в капиллярах

Всё это происходит ещё и потому, что во время стресса важно быстро поднять артериальное давление. А как это сделать? Тут действует закон сообщающихся сосудов, точно так же, как в садовом шланге: сжимаем сосуды на периферии – давление в кровеносном русле в целом резко возрастает. Всё, задача выполнена, только вот пальцы могут, например, холодеть, от чего, как вы понимаете, тоже никто не помирал.

Чувство слабости по большому счёту бывает двух видов:

• или мы физически настолько ослабли, что уже ничего не соображаем;

• или же мы психологически так измотаны, что наше собственное тело перестаёт «своего главнокомандующего» слушаться.

Во время панической атаки ваш организм клокочет и трудится, а потому признать его физически ослабленным достаточно трудно. Возможно, он уставший, но почему?! Причина в эмоциях и во всяких дурных мыслях, что, мол, помру скоро и никто не придёт ко мне на могилку.

Впрочем, вегетативный дисбаланс действительно штука неприятная. И если у тебя организм измотался (причина здесь не имеет значения), то он хочет отдыха, и если мы ему его не даём, то он берёт его сам в том объёме, в котором может взять.

Это, собственно, и является той слабостью, которую так часто и так неоправданно остро переживает человек с вегетативной дисфункцией. Что ж, подобная слабость говорит нам лишь о том, что надо отдохнуть, при этом она ещё недвусмысленно намекает: «Перестань мучить кошку!» И кто в данном случае «кошка», я думаю, пояснять не нужно.

Потливость, озноб и субфебрилитет – это одного поля ягоды. Все они обусловлены работой вегетативной нервной системы и в целом служат одному – терморегуляции.

Поддержание нужной температуры тела – это очень важная штука. Дело в том, что в нашем организме постоянно идёт огромное количество химических реакций, которые, как мы помним ещё из школьного курса, часто нуждаются в наличии того или иного температурного режима.

Вот, собственно, поэтому и нужна нашему организму постоянно горящая «спиртовка», причём с определенной температурой. И ничего ужасного в температурных колебаниях нет, люфт здесь достаточно большой, а главное, есть система теплоотводов и теплоприводов.

Потливость, например, – это способ понизить температуру тела, а субфебрилитет – поднять. Когда мы потеем, на наших кожных покровах появляется влага, которая, испаряясь, охлаждает эти самые покровы.

При вегетативных сбоях часто возникает странная ситуация: организм потеет избыточно, но лишь областями. Зоны эти известны: ладони и подмышечные впадины, реже шея, паховая область и др.

Субфебрилитет – это температура тела, повышенная до 37,0…37,5 °C (подъём температуры служит ускорению обменных процессов в организме, что естественно для ситуаций стресса). За это отвечают специальные центры мозга, а возникновение субфебрилитета обусловлено их решением. Мол, имеющаяся температура тела недостаточна для того уровня стресса, в котором этот организм находится.

Возможно, конечно, эти центры терморегуляции местами и дают маху… Ну ничего, попарят-попарят и перестанут – никуда не денутся.

Озноб – это, соответственно, состояние, когда организм ищет нужную ему температуру, пытается попасть в необходимый температурный коридор, соответствующий требуемой интенсивности и скорости обменных процессов. Состояние неприятное, но регулируем подачу тепла!

Кроме диагноза «вегетососудистая дистония», есть ещё один красочный термин – «диэнцефальный криз», когда как раз у человека в картине приступа превалируют слабость и головокружения.

Впрочем, на этом список таких псевдоболячек не заканчивается. Вегетативная нервная система иннервирует все органы нашего тела, а потому бывает и желудочная, и кишечная, и даже сексуальная вегетативная дисфункция…

Человек, переживающий стресс, способен зафиксироваться на самых разных симптомах вегетативной бури. Если он зафиксировался на состоянии своего сердца, то у него будет классическая вегетососудистая дистония. Если на «полуобморочном состоянии», то ему, скорее всего, скажут, что у него диэнцефальный криз. Если на «ощущении нехватки воздуха» (на том, что ему кажется «удушьем»), тогда врачи могут сказать, что у него «нейрогенная астма».

Есть, понятное дело, и другие варианты…

У некоторых людей эмоциональный стресс приводит к определённым сдвигам в системе регуляции степени проницаемости мелких кровеносных сосудов – капилляров. В этом случае основным симптомом стресса у него будут или зоны гиперемии, т. е. покраснения кожи, или даже беспричинные синяки и кровотечения вплоть до так называемого кровавого пота.

Другие пациенты, переживающие стресс и стоящие на грани невроза, впадают в состояние, которое проявляется или полной утратой аппетита (это в случае переизбытка симпатической функции), или, напротив, беспричинным «жором» (это в случае стимуляции парасимпатики). В результате – или похудание, или набор массы тела.

Можно, впрочем, зафиксироваться и на тошноте, которая иногда завершается рвотой. Тошнота и рвота – вещи непри ятные, а потому фиксация на них приводит зачастую к чудовищным последствиям: человек постоянно тревожится, переживает, а по итогу его состояние только ухудшается.

Врачи в подобных случаях говорят о гастрите, о гастродуодените, иногда об эзофагальном рефлюксе, а на деле – невроз, и только.

Однако же желудочно-кишечный тракт имеет не только верх, но и низ. Для некоторых этот «низ» и становится камнем преткновения – поносы или же, напротив, запоры оказываются в этих случаях главными виновниками торжества вегетативной дисфункции.

Частый, относительно жидкий стул или запоры и метеоризм у таких людей больше неприятны, нежели серьёзны. Человек, обеспокоенный работой своего желудочно-кишечного тракта, может уделять ему столько внимания, что сбой в работе этого тракта оказывается просто неизбежным.

Впрочем, всякий раз, когда наше сознание вмешивается в работу физиологических функций, у нас возникают проблемы. В данном случае врачи называют эту проблему «синдромом раздражённой толстой кишки».

Кроме того, есть те, кто фиксируется на частоте своих мочеиспусканий. К ому-то может показаться это странным, но тем, кто сделал эту физиологическую функцию своей основной проблемой, не до смеха.

На фоне стресса при повышении артериального давления наши почки действительно вырабатывают большее количество мочи в единицу времени, нежели в спокойном состоянии.

Это обстоятельство способно провоцировать сильные и внезапные «позывы на мочеиспускание», последние могут случаться в неудобном для этого месте и в неподходящий момент (например, в транспорте). В результате человек начинает тревожиться, что у него этот «конфуз» опять повторится при аналогичных обстоятельствах. А эта тревога – уже стресс, что как раз этому конфузу и способствует, тут ещё фиксация, которая все наши ощущения усиливает…

Короче говоря, замыкается порочный круг: стресс – увеличение артериального давления – усиление работы почек – позыв на мочеиспускание в неудобных для этого обстоятельствах – конфуз (тот или иной) – страх, что этот конфуз повторится – стресс при возникновении аналогичных обстоятельств – увеличение артериального давления – усиление работы почек – позыв на мочеиспускание – классический невроз (из дома не выйти, и все мысли только об одном – как бы конфуз с туалетом у нас не случился).

Вот такие бывают неприятности…

Наконец, дело вершат сексуальные дисфункции того же – вегетативного – характера:

• у мужчин симпатический вариант реагирования может проявляться в преждевременной эякуляции и снижении потенции,

• у женщин – в малой секрецией желёз половых органов и повышенной возбудимостью при отсутствии психологической готовности к сексуальным контактам.

Всё это, как вы понимаете, качеству жизни никак не способствует, возникают проблемы сексуального плана. На этом фоне возникают уже конфликты с партнёром, потом фиксация на «симптомах», страхи… и вот уже невроз разворачивается перед нами во всей своей красе.

На фоне истощения и вегетативных бурь сексуальное желание в принципе может поникнуть, что называется, «на ровном месте». А это тоже пугает: почему «ничего не хочу», «никого не хочу»? Короче говоря, снижается у человека либидо, и привет.

Мы описали основные симптомы вегетативного дисбаланса, но стресс, как и любая сильная эмоция, – это не только вегетатика, но ещё и состояние мышц.

Мышцы вообще чуть ли не «гвоздь программы» стресса: именно они должны «вынести нас с поля боя». А когда ты в ситуации стресса, ты как бы в эпицентре сражения, а потому хочется бежать отсюда со всех ног.

Но приличный человек не должен показывать пятки при первом удобном случае и кулаки – при втором. И возникает парадоксальная ситуация: напряжение есть, а куда его девать – неизвестно. Вот мышцы приличных людей и выкаблучиваются, как могут: у нас возникают мышечные спазмы, судороги, тики и т. п. Ничего сверхъестественного в этом нет.

Но если у тебя свело мышцу, как кажется, ни с того ни с сего, на ум приходят самые дурацкие мысли: «Что со мной? Почему меня не слушаются мои собственные руки и ноги? Может быть, это инсульт?!» От подобной «смелой идеи», разумеется, становится ещё хуже, ещё страшнее, а мышечный спазм только усиливается.

С другой стороны, напряжённая мышца чувствуется далеко не так, как мышца расслабленная. Зачастую она и вовсе не ощущается!

Помните историю из русской сказки, где Змей Горыныч вгонял Ивана в землю? Сначала по щиколотку, потом по колено, а затем и по пояс. И вот очень меня в детстве удивляло: а в какой момент Иван, находящийся вроде как по пояс в земле, вдруг срывается с места и движется в том или ином направлении?

Представьте: вас закопали по пояс в землю – сможете ли вы сорваться с места и побежать? Нужно ли вам время на то, чтобы выкопаться? Вне всякого сомнения, нужно – и время, и выкопаться.

Но не значит ли это, что Иван и не был закопан? Отвечаю авторитетно: значит! Потому что не был он закопан, просто от ужаса он стоял «как вкопанный» – свело у него ноги так, что он их не чувствовал.

На фоне стресса мышечная чувствительность действительно изменяется.

Перенапряжение мышц нарушает микроциркуляцию тоненьких нервных отростков, которые отвечают за чувствительность, а человеку начинает казаться, что его ноги стали ватными, совершенно расслабленными или даже отнялись.

Представьте: вы в стрессе, а мозг не понимает, какую команду давать мышцам – бежать прочь или оставаться на месте? В результате напрягаются и те мышцы, которые отвечают за сгибание (мышцы-сгибатели), и за разгибание (разгибатели). Ни туда ни сюда…

Вот мы и «стоим как вкопанные» на «ватных ногах», да ещё и с судорогой. Разумеется, ни о каком параличе здесь речи не идёт и никто тут не закопан. Но одномоментное напряжение сгибателей и разгибателей создаёт эффект, что «ноги тебя не слушаются».

Последнее же можно вполне интерпретировать как инсульт! «Если тебя ноги не слушаются, значит, это паралич, значит, инсульт!» Но значит ли? Впрочем, когда у тебя в душе страх сходится с гневом, борьба с бегством и выбора никак не сделать, тебе уже что угодно привидится.

Сдавление же нервных окончаний этим напряжением может вызывать чувство онемения (при напряжённых мышцах, образно выражаясь, можно «отсидеть ногу» и не садясь), покалывания, мурашек и т. п. Поскольку аналогичные симптомы часто встречаются и у человека, перенесшего инсульт, то не странно, наверное, что мысли о подобном заболевании закрадываются в голову в момент панической атаки.

То, что такой вывод является ошибочным, достаточно очевидно, ведь у больного с инсультом специалист выявляет целый комплекс специфической симптоматики, которой во время панической атаки нет и быть не может. Но для этого надо знать, из чего этот «комплекс» состоит. А в противном случае можно решить, что головокружения, чувства «пульсирующего сосуда в голове» и онемения достаточно. «Всё, жизни конец!»

Однажды Алёна упала в обморок в общественном месте, и с тех пор у неё появились навязчивые страхи. Она стала бояться выходить из дома, переживая из-за того, что снова случится обморок и люди будут на неё смотреть, комментировать.

На момент нашей встречи Алёне было 42 года. Мы стали обсуждать её состояние, и выяснилось, что неприятные переживания, связанные с подобной ситуацией, были у неё ещё задолго до того, когда она сама впервые пережила нечто подобное…

Второй муж Алёны, с которым она прожила шесть лет, страдал эпилепсией. И порой его приступы могли произойти прямо на улице. Алёна очень стеснялась этого, потому что это привлекало внимание окружающих. Вокруг всегда быстро образовывалась толпа, но в глазах зевак не было сострадания, Алёна видела в них лишь брезгливость и отвращение. Никто не хотел помочь, лишь поглазеть. Однажды Алёна услышала, как кто-то сказал: «Такая молодая и с таким живёт»…

Как это часто бывает у людей с эпилепсией, характер мужа был тяжёлый, могли случиться вспышки практически беспричинного гнева. И около четырёх лет назад на фоне незначительной ссоры он очень сильно избил Алёну – вплоть до серьёзного сотрясения мозга.

Алёна с трудом выходила из этого состояния. Но как только ей стало легче, она сразу уехала на родину – к родителям, которые остались жить в Армении. Т ам-то с ней и произошёл первый обморок на улице, в людном месте.

После черепно-мозговой травмы у Алёны время от времени поднималось артериальное давление – не слишком существенно, но ощутимо, до 145/90 мм ртутного столба.

Впрочем, это неудивительно: такие подъёмы давления – одно из возможных последствий черепно-мозговой травмы. Но плюс ещё смена климата, от которого Алёна уже успела отвыкнуть. В тот день было очень жарко и душно. Всё это вместе плюс стресс от переезда и всей сложившей ситуации, по всей видимости, и спровоцировали приступ слабости, который Алёна интерпретировала как «обморок».

С этого момента у Алёны и возник страх выходить на улицу, а ещё просто находиться на солнце. При этом если мы учтём все факторы, то увидим, что у Алёны были сформированы крайне неприятные воспоминания о том, как реагировали люди на эпилептические припадки её мужа.

Нельзя не учитывать огромное внутреннее напряжение, которое испытывала Алёна в связи с необходимостью что-то делать дальше. Очевидно, что нужно было обсудить с мужем произошедшее и, возможно, даже развод. Но учитывая его нрав, мысли об этом приводили Алёну в самый настоящий ужас.

Впрочем, потом Алёна решила, что, мол, ей сейчас не до этого, и стало чуть полегче. По-настоящему болезненные формы страхи Алёны приобрели полтора года назад – предобморочные состояния стали возникать даже дома.

Сын Антон стал постоянным «медбратом» мамы. Именно он вызывал маме скорую, иногда почти каждый день на протяжении нескольких недель. Именно он взял на себя заботы по хозяйству: ходил в магазин, доставал необходимые лекарства.

Но слов поддержки Алёна от сына так и не услышала. Он всё делал, но «эмоционального тепла не было».

– Мне это сложно, – объяснил мне Антон, который тоже пришёл ко мне на приём, сопровождая маму. – Понимаете, это не моё, успокоить её я не могу. Могу что-то сделать практически, но успокоить душевно не умею. Пробовал, но ничего не получилось. Надо говорить ей, что всё будет хорошо, а я не могу убедительно, это будет звучать глупо.

Алёна может выйти гулять только с сыном или на крайний случай с собакой. Но от дома старается далеко не отходить.

– Если мне станет плохо, я могу присесть возле собаки, и никто не подумает, что что-то не так, не привлеку внимания прохожих, – объяснила мне Алёна.

И это, конечно, странно: самое страшное для Алёны не приступ как таковой, а именно привлечь внимание окружающих. Вроде бы надо беспокоиться о другом, а она переживает, «что люди подумают».

Когда я это ей сказал, Алёна, подумав, призналась, что боится, что они решат, что она психически нездорова, потому что «это стыдно». На улице она старается держаться подальше от людей, а если кто-то идёт ей навстречу, она вся внутренне как будто сжимается.

При этом у Алёны стали появляться поклонники. Они звонят ей, приглашают встретиться, но она отказывается – мол, куда я пойду, я же больная.

Причины страхов Алёны вполне очевидны: неприятные воспоминания о реакциях прохожих на припадки мужа и её собственный обморок, который случился, впрочем, лишь однажды, в скором времени после перенесённой черепно-мозговой травмы и под палящим солнцем (так что ничего удивительного).

Однако страх достиг такой выраженности и стал настоящей проблемой только полтора года назад. Почему? Ответ на этот вопрос – в обстоятельствах личной жизни Алёны. Именно в этот период у её сына начала «завязываться» его собственная личная жизнь, а у Алёны появился первый поклонник.

До этого момента, после двух неудачных браков (первый муж её бросил, второй избил), Алёна была, по сути, «замужем» за собственным сыном: он стал ей опорой и надеждой и единственным мужчиной, который любит Алёну по-настоящему.

И где-то на уровне подсознания Алёне хотелось, чтобы так продолжалось всегда. Эмоционального тепла, правда, от сына не хватало… Но никогда же не бывает всё и на сто процентов.

А чего ждать от других мужчин? Основываясь на своём прошлом опыте, Алёна ответит на этот вопрос только отрицательно: «Ничего хорошего!» И вот результат…

Страхи Алёны стали тем психологическим, невидимым ключиком, который решил, как ей казалось, сразу обе эти проблемы:

• с одной стороны, сын всегда рядом, боится оставить маму одну;

• с другой стороны, Алёна буквально с помощью своих страхов «защитилась» от поклонников (куда она пойдёт, она же больна!).

И только осознание этих истинных причин её состояния помогло нам справиться с этим невротическим страхом. Они, неосознанно для самой Алёны, помогают ей избавиться от худшего, на её взгляд, исхода – страха «потерять» сына, страха попасть в руки мужчин, от которых нельзя ждать ничего хорошего.

Собственно, в этом и состояло наше лечение её «обмороков».

Сами по себе «обмороки» Алёны были лишь ожиданием обморочного состояния, а не реальной физиологической проблемой, не телесным недугом.

Да, Алёне могло стать физически некомфортно, но на таком уровне общего стресса и подсознательного напряжения у кого голова не закружится?! Вопрос в том, из-за чего у неё этот стресс.

Он в отложенном решении: необходимо было пройти через развод с мужем, с которым они уже не жили, но ещё находились в официальном браке. А затем новая жизнь, которая, конечно, пугает, особенно с учётом всех прежних событий и переживаний.

Но в процессе психотерапии Алёна ощутила в себе силы и подала на развод, который прошёл, на её удивление, спокойно и гладко. Когда её состояние улучшилось, отношения с сыном стали более тёплыми, потому что он не чувствовал, что ему «надо соответствовать», а просто проявлял поддержку и понимание.

Наконец, Алёна встретилась с мужчиной, который много лет был хорошо известен её семье, а сама Алёна когда-то училась с ним в одной школе, и уже тогда ей казалось, что он «очень хороший мальчик».

Так что отношения у них с Алёной стали постепенно развиваться, и оказалось, что мужчина и в самом деле способен давать ощущение тепла и заботы, если, конечно, не подозревать его в обратном…

Каждый из тех, кто оказывался пациентом терапевтов или врачей скорой помощи, а затем получил диагноз «вегетососудистая дистония» или «паническая атака», я думаю, замечал то смущение, с которым врач выдаёт пациенту свой вердикт.

Человек, имеющий в своем распоряжении столь богатую коллекцию симптомов и не знающий об их подлинном происхождении, разумеется, считает, что врач должен, просто обязан найти у него какое-нибудь серьёзное сердечное (или, на худой конец, какое-нибудь ещё) заболевание. Ну хоть что-то!

Именно с этой целью и был в своё время придуман этот «зловещий» диагноз «вегетососудистая дистония» – страшно, непонятно и звучит угрожающе. Другого объяснения этого, с позволения сказать, диагноза просто нет. И счастье, что сейчас приступы этой «болезни» стали именовать «панической атакой», хотя ещё в середине 1950-х врачи куда чаще ставили «невроз сердца», что, конечно, куда ближе по смыслу, чем приснопамятная вегетососудистая дистония (ВСД).

Так или иначе, смущение врача понять можно, ведь ситуация на самом деле дурацкая. Вы только подумайте: здесь не врач пытается убедить больного в том, что он болен (так это обычно происходит, когда дело касается реальных болезней), а больной требует от врача, чтобы тот наградил его диагнозом. И кажется человеку, страдающему паническими атаками, что если врач какой-нибудь «страшный» диагноз ему поставит, то сразу станет нестрашно.

По крайней мере, это значит, что у тебя и в самом деле какая-то болезнь, а значит, вроде её и лечить можно. Вот этого на самом деле пациент, страдающий паническими атаками, и ищет.

Не знает он только одного: реальные «сердечные диагнозы» – это не то, что можно излечить.

Если у вас диагностировали серьёзную сердечную патологию, то, скорее всего, это заболевание хроническое, и лечение его, соответственно, носит скорее вспомогательный характер. Грубо говоря, вылечить такую болезнь невозможно, но врачи могут уменьшить степень её проявления, замедлить её ход, вставить искусственный протез на клапан сердца, что само по себе уже не похоже на излечение.

То есть ничего обнадеживающего в настоящей сердечной патологии нет, тогда как диагноз «паническая атака» (или «вегетососудистая дистония») означает буквально следующее: беспокоиться не о чем, будете жить долго, хотя и мучительно. Последнее уточнение, впрочем, действует только до тех пор, пока мы не вылечим свой невроз.

Впрочем, я бы хотел рассказать сейчас не о смущении врача, а о том, что его смущает, когда он обследует пациента с панической атакой (вегетососудистой дистонией).

Во-первых, врача смущает отсутствие у «болезни», предъявляемой пациентом, «органической патологии».

Наше тело, как известно, состоит из разных органов. Эти органы по тем или иным причинам могут выйти из строя, и это всегда проявляется набором специфических определяемых признаков.

Условно говоря, если у вас диагноз «язвенная болезнь желудка», то врач в процессе своей диагностической работы должен обнаружить у вас эту язву (например, при помощи гастроскопии), а также весьма определённый набор симптомов.

Если же у пациента боли не похожи на язвенные, т. е. возникают в другое время, в другом месте и при других обстоятельствах, кроме того, никак не реагируют на специфическое лечение, то возникают сомнения относительно правильности предполагаемого диагноза.

Если же, наконец, язва не обнаруживается при гастроскопии, то понятно, что язвенной болезни желудка у этого человека нет и в помине, а боли, соответственно, связаны с какой-то другой патологией.

Вот примерно такая же ситуация возникает и в этом случае: многие люди, страдающие «паническими атаками», полагают, что у них, возможно, есть риск инфаркта миокарда или инсульта, но эти заболевания характеризуются вполне определёнными анатомическими изменениями во внутренних органах, которых у пациентов с паническими атаками нет вовсе.

Во-вторых, несмотря на «сердечные» или «желудочные», например, жалобы, врачи не обнаруживают у пациентов с паническими атаками реакции на лечение препаратами, которые должны были бы помочь «сердечникам» и «желудочникам».

То есть совершенно точно так же, как и в приведённом примере с язвенной болезнью желудка, у пациента с паническими атаками отсутствует и специфическая реакция на используемые при предполагаемых тяжёлых недугах лекарственные средства.

Проще говоря, если вы применяете препарат, который не может не помочь в случае определённой патологии, и он не помогает, то понятно, что вам нечего рассчитывать и на соответствующий диагноз, поскольку этой болезни у вас нет.

Впрочем, некоторые люди, предполагающие у себя, например, возможность инфаркта, считают, что им помогает нитроглицерин. При ишемической болезни сердца он действительно должен помочь, причём просто обязан сделать это в течение ближайших одной-двух минут. Если же он «помогает» через пять минут, то можно расслабиться – никакой ишемической болезни сердца у вас нет.

С другой стороны, врачей настораживает эффективность таких «сердечных» средств, как корвалол и валокордин, а также феназепам, поскольку все они никакие не сердечные, а психотропные.

Ну, и вывод здесь напрашивается соответствующий: если помогают психотропные средства (т. е. средства, влияющие на психику), то и заболевание, по всей видимости, у пациента именно по этой части, но никак не сердечное или какое-либо другое.

В-третьих, для постановки любого медицинского диагноза требуется определённый анамнез и специфические, так скажем, обстоятельства, в противном случае даже думать о том или ином диагнозе странно.

Проще говоря, инфаркта и инсульта в молодом возрасте не бывает (за исключение сосудистой аневризмы, которая является врождённой патологией, и, вы удивитесь, не встречается у людей, страдающих паническими атаками). А те пациенты, что якобы «сгорели» в молодом возрасте под «бдительным оком непрофессиональных врачей», видимо, или действительно имели серьёзную патологию, которую нельзя вылечить, но и нельзя пропустить (например, рак крови), или же вообще не появлялись на приёме у специалистов, что к страдающим паническими атаками никак не относится.

В общем, как ни крути, все беспокойства тут и бессмысленны, и неоправданны. Когда же врач говорит: «Вы ещё очень молоды для инфаркта», – он вовсе не пытается «отбояриться» от своего пациента.

Дело в том, что для инфаркта действительно нужен атеросклероз, а атеросклероз – это один из механизмов старения, и раньше, чем в 40 лет, он просто не запускается.

Смерть по большому счету – это генетическая программа; можно сказать, что у нас в хромосомах стоит своеобразный таймер, и когда мы пересекаем черту молодости (40-летний рубеж), запускается механизм старения. Дальше он начинает медленно раскручиваться, а первые симптомы этой «раскрутки» следует ждать не раньше чем в 50–55 лет.

В-четвёртых, врачей смущает «симптомокомплекс», который предъявляют им пациенты с паническими атаками, потому что он не соответствует ни одной реальной патологии.

Если у вас есть настоящие проблемы со здоровьем, то у вас обязательно сам организм где-то повреждён – есть та самая органическая патология: стенки сосудов изменены, формула крови измена (соотношение разных типов клеток в ней), поражены лёгкие и т. д. И каждое такое анатомическое изменение характеризуется определённой, как говорят врачи, «клинической картиной», т. е. очень конкретным списком симптомов. Если же у вас часть симптомов от одной болезни, а часть от другой и при этом чего-то не хватает, то это значит только одно: у вас нет ни того, ни другого заболевания.

Не зря я попросил вас посмотреть на симптомы, которые отмечаются при панических атаках – все вместе и по отдельности они не являются указанием на некое органическое поражение.

Например, вы не можете чувствовать сокращение сосудов в мозге: там вообще нет чувствительных рецепторов, чтобы это можно было ощутить. Или вы не можете испытывать удушье без строго определённых факторов: большого количества мокроты, отёка слизистой, закрывающего просвет дыхательных путей, или наличия в трахее инородного тела.

Нет шансов иметь сердечное заболевание и в одних случаях бегать как ураган, заниматься в спортзале, плавать на дальние дистанции, а в других помирать от приступа. Сердечные больные имеют строго определённые пределы физической активности, сверх которой они просто не могут выдержать.

Наконец, в-пятых, не может не смущать врачей поведение людей, страдающих паническими атаками.

И они ведь действительно ведут себя совсем не так, как обычные больные. Человека, страдающего тяжёлой соматической патологией, невозможно заставить обратиться к врачу, особенно в России. И даже если он каким-то чудом и окажется на приёме у врача, то будет до бесконечности утверждать, что доктор преувеличивает тяжесть его болезни.

При этом заставить настоящего больного заняться своим здоровьем, т. е. вести хоть сколько-то здоровый образ жизни и принимать лекарства, – это дело немыслимой сложности. С пациентами под рубрикой «паническая атака» (или ВСД) подобных казусов не случается, поскольку они своим здоровьем обеспокоены, причём патологически.

И под завязку: как, вы думаете, поведёт себя человек, переживающий, например, настоящий инфаркт, а не вегетативный приступ? Он постарается не двигаться, будет требовать, чтобы его все оставили в покое, и станет наотрез отказываться от вызова скорой помощи. Честное слово!

Именно поэтому значительное число инфарктов выявляется врачами с помощью ЭКГ на профилактических осмотрах через несколько лет после того, как они случились.

Наши люди переносят свои инфаркты на ногах, крепкий у нас народ и не тревожный (в этом смысле, по крайней мере), а вот из-за какой-то ерунды (наподобие вегетативного криза) кое-то способен из кожи вон вылезти.

Ничего не поделаешь – невроз! Причём и у тех, и у других. Одним надо лечиться, а они к врачам не ходят и лечения не принимают, а другим не надо, но они все медицинские пороги обобьют и всё, что медицина вообще придумала, на себе испробуют. Куда ни кинь – везде клин.

Проще говоря, всё, о чем у нас шла речь выше, свидетельствует о следующем: паническая атака, вегетососудистая или нейроциркуляторная дистония – это вовсе не болезнь сердечно-сосудистой системы, а просто такой весьма, надо признать, неудачный способ переживать свой стресс.

И нужно понимать, что дело не в сердце и не в сосудах, а в психике, которая побуждает реагировать организм избыточно, что неприятно, но не более того, т. е. не угрожает жизни и здоровью человека (рис. 21).

Рис. 21. Этапы панической атаки

Всё, о чем у нас шла речь выше, свидетельствует: вегетососудистая дистония и любой подобный диагноз – это вовсе не болезнь тела, а психологическая проблема.

Кроме того, мы выяснили, что никакой угрозы для жизни в вегетососудистой дистонии нет и близко, она только пугает, а навредить никак не может. Ведет себя, прямо скажем, как собака беззубая: шума много, вреда – никакого.

А если и есть какая угроза в этой «бяке», то одна-единственная – жить с ней мучительно! Так что же она такое, если не невроз?! Невроз и есть!

Прежде врачи были земскими, они смотрели на человека целиком, видели его не разъятым на анатомические части, а наблюдали все взаимосвязи человеческого организма и потому прекрасно понимали, куда и откуда в таком случае ветер дует.

Теперь врачи стали «узкими специалистами» и, как правило, видят только ту часть нашего организма, за которую отвечают (кардиологи – сердце, пульмонологи – лёгкие, неврологи – нервную систему). Остальное же, к сожалению, их мало интересует, и результат оказывается соответствующим.

Мы стали в целом значительно лучше лечить наших пациентов, но вот о том, что значительная часть болезней у нас «от нервов», как-то позабыли. А нервы – дело такое! Ты о них забудешь, а они о тебе – нет.

Что ж, посмотрим на наше тело в его связи с нашей психикой…

Многие люди, страдающие паническими атаками, пребывают в абсолютной уверенности, что врачи их не слушают и в положение дел вой ти не желают.

Возможно, в каких-то случаях врачи действительно не слишком серьёзно относятся к своему делу. Да я и сам, будучи временами чьим-то пациентом, не всегда в восторге от того, как работает врач. В общем, если нужно придраться – это пожалуйста!

Но, право, там, где придираются пациенты, страдающие ВСД, как правило, врачи всё делают правильно.

Возьмём конкретный пример. Моей пациентке Алине 19 лет, уже два года как она носится (причём в буквальном смысле) по врачам, ожидая, что вот-вот умрет от инфаркта.

Само по себе это странно – то, что она носится в буквальном смысле. Все больные атеросклерозом, которым инфаркт грозит по-настоящему, ходят медленно. Быстро передвигаться они просто физически не могут, здоровье не позволяет. А Алина носится. И вот как…

Алина живёт в районе, который в Санкт-Петербурге называется «старым фондом», и каких тут квартир не встретишь! В общем, её дом углом выходит на небольшую площадь, а две его стены образуют у этой площади острый угол. Квартира Алины расположена таким образом, что окно её комнаты смотрит на одну улицу, ведущую к упомянутой площади, а кухня выглядывает окном на другую улицу, также ведущую всё к той же площади.

Так вот, всякий раз, когда у Алины возникает «сердечный приступ», ей начинает казаться, что жить ей осталось всего несколько минут, она открывает окна и в собственной комнате, и в кухне (причём вне зависимости от времени года, тогда как пациенты с реальной стенокардией страдают от резкого изменения температуры). И в ожидании машины скорой помощи она начинает бегать из комнаты в кухню и обратно, высовываясь из раскрытых окон, пытаясь понять, приехала уже скорая помощь или нет…

В чём загадка такого странного поведения? Ответ, который предложила мне Алина, всё объясняет. Если машина скорой помощи подъедет не с той стороны – не там, где её парадная, – Алина кричит сверху, с седьмого этажа, что, мол, товарищи, объезжайте дом!

Водитель послушно объезжает дом, врачи поднимаются на седьмой этаж, входят в квартиру и спрашивают у Алины: «А где больная?» Алина, разумеется, рапортует: «Я больная!» На что врач, который только что смотрел на неё с улицы, ничего больше не говоря, поворачивается и удаляется восвояси.

Странно? Непонятно? А вот врачам понятно абсолютно: если человек способен бегать из комнаты в комнату и кричать что-то с седьмого этажа людям, то инфаркта, «на который» этих врачей вызвали, у «больного» нет и в помине. Просто технически не может быть!

Человек с инфарктом из кресла на кровать перебирается с большим трудом, а уж бегать, скакать, кричать, махать руками он не может категорически! А вот пациенты с панической атакой и «сердечным приступом», если им приспичит, способны сами, пешком, и дойти до подстанции скорой помощи, и ещё приступом же её взять.

Кстати, один из моих пациентов – Николай, 32 года, – так и делал. Жил неподалеку от подстанции, всего в двух трамвайных остановках. Потому всякий раз, когда у него начинался очередной «приступ», рассуждал так: «Пока они до меня доедут, я два раза успею до них дойти». И доходил!

Шёл две трамвайные остановки до подстанции скорой помощи… Если бы у него и вправду был инфаркт миокарда, то подобный «вояж» был бы в его жизни последним.

Конечно, будучи в состоянии тревоги, которая требует не пассивности, а, напротив, активности и действий, легче бегать, чем сидеть на месте. А если у вас настоящая сердечно-сосудистая патология, то вопрос таким образом вообще не стоит. Тут не то что не до бега, тут и на ноги встать – большое дело!

Но, разумеется, и Алина, и Николай серчали на врачей… И только когда их невроз был вылечен, когда приступы прекратились, они, наконец, осознали, какой эффект их неутомимый «движ» производил на врачей.

Когда я рассказываю о панических атаках, как вы заметили, мне трудно обойтись без изрядной доли юмора. И не потому, что я не сочувствую тем, кто страдает этой психологической (подчёркиваю) проблемой, а потому, что всем, кто ею страдает, надо – насколько это вообще возможно, с запасом, так сказать, – обзавестись самоиронией.

И чтобы вы не подумали, что «мне легко говорить» и я юродствую над несчастными, я чистосердечно признаюсь вам в том, что сам в своё время получил диагноз «вегетососудистая дистония» (тогда ещё о «панических атаках» никто из российских врачей слыхом не слыхивал).

К моему счастью, я на тот момент уже поступил в Военно-медицинскую академию и достаточно быстро разобрался с тем, что на самом деле кроется за диагнозом «вегетососудистая дистония».

На тот момент, надо заметить, вегетососудистая дистония считалась и в самом деле терапевтическим заболеванием с «функциональной природой». Поэтому, в каком-то смысле, мне пришлось самому исследовать вопрос, пока я «болел» установленной у меня «вегетососудистой дистонией».

Спустя семь лет я, уже будучи руководителем Городского психотерапевтического центра, подготовил городскую программу по дополнительному обучению врачей непсихиатрических специальностей в области пограничной психиатрии (панические атаки относятся именно к ним).

Впрочем, хоть программа и была формально «городской», т. е. принятой Комитетом по здравоохранению, я на собственные деньги издавал специальные пособия для врачей, а потом ездил и раздавал их во время семинаров врачам городских больниц и поликлиник. Устно и письменно я объяснял докторам, что такое на самом деле «вегетососудистая дистония» и как им следует действовать, если к ним пациент с этой проблемой обращается.

В общем, если кто обратил внимание на мою иронию – поверьте, в своё время я столь же иронично показывал врачам и их самих, то, как они своими неумелыми объяснениями могут довести человека до панической атаки. И очень надеюсь, что это впоследствии помогло тысячам их пациентов.

Думаю, что к этому моменту вы уже вполне убедились в том, что ваш страх, если вы страдаете паническими атаками, проявляется теми самыми сердцебиениями, головокружениями, чувством нехватки воздуха и т. д. и т. п. То есть не телесная болезнь вызывает у вас страх, которым вы мучаетесь, а страх проявляется соответствующими симптомами.

Когда мы боимся, у нас включается мобилизация внутренних органов и систем как со стороны вегетативной нервной системы, так и со стороны гормональной регуляции, усиливающей скорость обмена веществ, чтобы обеспечить вам бегство от угрозы. Проблема в том, что убежать от собственной мысли о том, что вы тяжело больны, вы не можете.

Возникшая мобилизация организма приводит к тому, что он напрягается зазря. Это напряжение не получает должной разрядки, и как результат – весь этот букет из стучащего сердца и жидкого стула.

В общем, если чего нам и надо бояться, а точнее с чем нам надо бороться, так это со своим страхом, а вовсе не с его последствиями – тем вегетативным приступом, который вы принимаете за признаки тяжёлого телесного недуга.

Был бы у вас недуг с такой красочной симптоматикой – поверьте, врачи бы его обнаружили у вас на первом же приёме, фельдшера скорой помощи хватило бы для постановки диагноза.

Но они говорят вам «нет»! А точнее: «Ну… Как бы вам сказать?.. Сказать, что вот прямо болезнь, ну как… Ну это такое состояние, понимаете. Прямо болезни я не вижу. Ну, если хотите, могу вам назначить ещё исследование…» – и прочее и прочее.

Да, сомневающийся врач – это само по себе не внушает уверенности. Но поверьте, врач не сомневается, он просто не понимает, как объяснить человеку, у которого нет заболевания, что у него нет заболевания. Обычно же говоришь пациенту: «Всё хорошо, вы здоровы!» – и он мчит от тебя радостный вприпрыжку. С пациентом, у которого панические атаки, всё не так: он задаёт странные для врача вопросы – «А вы уверены?», «А вы не могли что-то пропустить?», «А бывает так, что человек на вид здоров, а потом – бах! – и умирает мгновенно?»

Признаюсь вам честно: врачи после таких вопросов плывут страшно, а что говорят в ответ – это и вовсе тихий ужас. И вот эта профессиональная неуверенность кажется такой непрофессиональной, правда? А если он непрофессиональный врач, то что с него взять-то? Надо идти к следующему! О н-то точно должен будет найти причину! И продолжается это «хождение по мукам»…

Не знаю, как вы относитесь к старым советским фильмам, но детские картины были у нас и в самом деле замечательными: на простых и понятных образах они рассказывали детям о том, как мы должны относиться к жизни и справляться с психологическими проблемами. Превращая наши страхи и жалость к самому себе в комичных антигероев, создатели этих фильмов противопоставляли им смелость, решительность и ответственность свободного человека.

Да, с идеологической точки зрения такие сказки, быть может, и вызывают некоторые вопросы, но вот с точки зрения психотерапии – просто класс!

В фильме «Новые приключения Кота в сапогах» 1958 года, который был снят выдающимся советским режиссёром Александром Роу по пьесе Сергея Михалкова «Смех и слёзы», девочке Любе снится сон, в котором она дочь шахматного короля и жертва заговора двух карт: Пикового валета Кривелло и Крестовой дамы Двуличие (лучших имён для невроза и не сыщешь!).

Заговорщики пытаются извести принцессу, а для этого назначают ей «лечение» в виде страшных-страшных сказок-рассказок, которые придворный шут вынужден читать девочке. «Чем больше слёз, тем больше облегченье, в слезах и заключается леченье!» – наказ Кривелло.

Собственно, тут-то и появляется сын мельника Ваня – самозваный маркиз де Карабас – в компании Кота в сапогах, чтобы прекратить это издевательство над Любой. Он выбрасывает эти страшные сказки, открывает окна её спальни…

Но как принцесса реагирует на его появление? Сама мысль о том, что мир не такой, каким он рисуется её неврозом (автором «внутренних фильмов-страшилок» Кривелло), приводит её в ужас…

И теперь у меня вопрос не к детям, а к взрослым… Вы и в самом деле думаете, что всё, что вам кажется, потому что таков ваш невроз, правда? Вы и в самом деле хотите в таком состоянии провести свою жизнь? Или всё-таки откроем окна, выкинем свои «страшные сказки» в окно и сформируем новую привычку – на счастье, спокойствие, уверенность?..

Надеюсь, вы уже делаете первые уверенные шаги к избавлению от страха: побеждаете свои мышечные блоки, формируете память на мышечное расслабление и учитесь дышать свободно, без зажимов и спазмов, успокаивая таким образом свою вегетативную нервную систему.

Пожалуйста, соблюдайте свой график и не забывайте делать упражнения, которые мы с вами уже освоили, – важно довести их до ума.

При всей своей внешней простоте эти упражнения создают принципиально новую основу для той будущей жизни, которую вы заслуживаете, – жизни, за которую имеет смысл побороться.

Нам же пора двигаться дальше… Как говорят в народе, «дурная голова ногам покоя не даёт», и эта присказка как нельзя лучше описывает наши отношения с тревогой и страхом. Правда в том, что страхи, от которых мы бегаем, никак не сопрягаются с реальным положением дел.

Сколько раз вы пугались того, другого, третьего… А сколько раз дело и правда оборачивалось действительной катастрофой? Не переживаниями и вашими собственными издевательствами над сами собой (а, например, паника – это то, что вы с собой делаете, никто другой), а тем, что вам грезилось, – смертью, крушением жизни и т. д.?

Вы можете бояться, а можете не бояться, но жизнь будет такой, какая она будет, – от случайностей не уберечься, а неизбежного (если оно и вправду неизбежно) не избежать. Страх лишь сделает вашу жизнь хуже на субъективном уровне: где-то вгонит в депрессию, где-то лишит вас по-настоящему хороших возможностей, где-то загонит в тупик.

Но в остальном толку от страха никакого. Только вред. И чтобы понять, как мы сами себя накручиваем, как превращаем себя в нервозных, запуганных, неуверенных в себе существ, мы должны разобрать механизмы нашего внимания.

Как выясняется, от его направленности зависит то, как вы себя ощущаете.

Если ваше внимание приковано к драматичным фантазиями вашего богатого воображения, где только смерть, разруха и конец всему, у вас нет никаких шансов справиться со страхом, победить фобии и панические атаки, избавиться от тревоги и неуверенности в себе.

Но кто заставляет вас на все эти «больные фантазии» смотреть? Забавно, но сам ваш страх. Так что это самый настоящий порочный круг, который нам и предстоит разорвать.

Разберёмся с тем, что такое навязчивые мысли и фантазии, и как избавиться от этой дурной привычки – пугать самих себя.

Мы заложники своих страхов.

• Жена спешит домой, боясь ревности супруга.

• Супруг боится, чтобы жена не увидела, как он идёт от работы к метро вместе со своей сотрудницей.

• Дети боятся родителей; родители боятся, чтобы дети чего-нибудь не натворили.

• Бизнесмены боятся конкурентов, налоговую, падения курса акций, правительства и законотворцев.

• Домохозяйки боятся электроприборов, сантехников, отбеливателя и пропустить любимый сериал.

• Продавцы боятся скандальных покупателей, покупатели – хамоватых продавцов.

• Врачи побаиваются своих пациентов, пациенты – врачей.

• Мужчины боятся оконфузиться перед партнёршей, а женщина боится, что мужчина предпочтёт ей другую.

Сплошные страхи! Все всего боятся: страх, сидящий в каждом из нас, настолько велик, что его можно даже не замечать – ведь он раскинулся над нами как купол – от края до края. При этом, сами эти страхи – не более чем «фантазии на заданную тему».

Будущее ещё не наступило, но оно уже успело испортить нам настоящее. Мы постоянно думаем о неудачах прошлого и побаиваемся, что это повторится с нами вновь. Мы уже не замечаем собственных тревог (правда, некоторые ещё как замечают!), мы с ними свыклись.

Для нас психологический стресс уже стал допингом, мы без него не можем. Хорошо же мы устроились, ничего не скажешь! Желающие могут продолжать в том же духе. Но вы-то, я надеюсь, не собираетесь губить своё здоровье, а главное – лишать себя счастья жить по-человечески?

Если вы не сомневаетесь в надёжности своих фантазий о будущем, вам сильно недостаёт здравого смысла.

Кто из вас представлял, что будет происходить в стране и мире в 2020, 2022 и 2023 годах? Или, может быть, кто-то предвидел пандемию ковида с её локдаунами, удалёнками, закрытием границ и антипрививочниками?

Никто из вас, из нас, из всех, т. е. именно НИКТО не знал, что будет происходить то, что произошло. Так насколько мы можем доверять своим представлениям о будущем?

Сколько раз вы мысленно представляли себе тот или иной предстоящий вам сложный разговор с другими человеком?

То бесконечное пережевывание: «Я ему вот так скажу, а он мне ответит вот так, и тут я ему ка-а-а-а-к выскажу всё, что о нём думаю! – и ему сказать будет нечего»… И сколько раз такой разговор шёл по плану?.. Ноль из ста, правильно? Тогда зачем вы так себя накрутили и столько сил потратили?

А случалось ли вам задуматься и проворонить свою остановку? А идти по улицам и не заметить, как ноги принесли вас домой? Где вы были всё это время? Задумались? Да, были в мире своих фантазий и, к сожалению, далеко не самых приятных, а как «сопутствующий ущерб» – потеряли реальный мир, а в реальном мире наделали делов и потерпели фиаско…

О разнице реального мира и воображаемой реальности красиво рассказывает одна из моих любимых притч…

Герои этой притчи – два монаха, молодой и старый; каждый из них когда-то дал священный обет никогда не прикасаться к женщине. Более того, им даже смотреть на женщин возбранялось, что, впрочем, было и не трудно: в их монастыре женщин никогда не бывало.

И вот однажды настоятель монастыря вызвал этих двух монахов к себе и дал им важное поручение, для выполнения которого им нужно было отправиться в дальнее путешествие – в другой далёкий монастырь.

Но монахам было не привыкать. Они собрали свой нехитрый скарб и молча отправились в путь. Они молились и шли, шли и молились. Их путь лежал через горы, они ночевали под нависшими валунами, а питались тем, что могли найти по дороге.

В один из дней, ещё не пройдя и половины пути, они оказались перед бурной рекой, которую им предстояло преодолеть. На берегу этой реки они встретили красивую девушку в ярких одеждах, которая никак не могла перебраться на тот берег и стала молить их о помощи.

Но молодой монах пришёл в ужас: он увидел женщину, а ещё теперь она просит взять её на руки и перенести на тот берег! Нет, это невозможно! Молодой монах закрыл плащом лицо и быстрым шагом, не оглядываясь, пошёл через реку по скользким камням.

Другой же монах, хоть и был уже дряблым стариком, взял девушку на руки и молча перенес её на другой берег. Она была на седьмом небе от счастья и осыпала его благодарностями.

Через несколько минут старый монах поравнялся с молодым, который остановился, чтобы истово молиться о своём прегрешении – он не хотел, но всё-таки успел увидеть женщину, и как он сможет теперь с этим жить?! Но старый монах не остановился, он медленно продолжил свой путь.

Молодой присоединился к нему. Они шли молча; шли один час, второй, третий… Наконец, молодой монах не выдержал:

– Я не могу этого понять! Как ты мог?! Ты посмотрел на женщину, ты прикоснулся к ней, ты держал её на руках! Это же нарушение всех наших священных обетов!

– Ты прав, – ответил ему на это старый монах, – я прикоснулся к женщине, перенёс её на другой берег. Но я оставил её там, ты же несёшь её до сих пор…

История о двух монахах учит нас тому, что мы склонны преувеличивать проблемы, с которыми сталкиваемся. А преувеличивая эти проблемы, мы уже не можем избавиться от «кошмаров», порождаемых нашим же мозгом.

Понять это, поверить в это – сложно, но это путь к подлинному освобождению от ненужных нам тревог и переживаний.

Почему мы никак не можем усвоить этот урок? Почему мы вообще так поступаем с собой? Зачем мы сами себе портим жизнь страхами и тревогами, которые на поверку оказываются совершенно бессмысленными?

Но как выскочить из этого внутреннего тупика? Как начать видеть реальность такой, какая она есть, а не ту, что рисует нам страх?

Прежде чем дать вам очередное упражнение, я хочу рассказать историю моей замечательной знакомой – Натальи Авсеенко, чемпионки мира по фридайвингу, рекордсменке. Её высший результат по погружению – 180 метров. Вы только представьте себе!

Наталья входит в пятёрку сильнейших спортсменок за всю историю фридайвинга в дисциплинах: статика, динамика в ластах, постоянный вес, постоянный вес без ласт.

Теперь представьте себе: скованное льдами море и небольшая вырезанная прорубь. Девушка без всякой амуниции спускается под лёд в обжигающе холодную воду к двум ждущим её гигантским белухам. 11 минут 40 секунд задержки дыхания и пребывания в ледяной воде…

Если вы думаете, что Наталья и другие спортсмены не чувствительны к холоду, это не так.

– Лицо начинает гореть сразу, – рассказывает Наташа, – но быстро привыкает. Самое сложное – это глаза и затылок. Такое ощущение, что ты постоянно плачешь. Потом расслабляешься, привыкаешь, начинаешь дышать. Ещё удивилась: когда я почувствовала, что совсем замерзаю, белухи стали подталкивать меня к выходу на воздух…

Каким образом возможно это чудо? Наталья отвечает очень просто: переключение внимания. Действительно, если вы засунете руку в холодную воду, вам будет больно. Но если вы мысленно переключите своё внимание на другую руку, которая не находится в воде, боль в первой уйдёт.

Не думаю, что вам следует провести этот эксперимент. Но поверьте на слово человеку, который сумел сделать то, что кажется почти физически невозможным. Внимание Натальи настолько натренировано, что она может сосредоточиться на любом внутреннем образе настолько, что её тело перестаёт испытывать нестерпимую, казалось бы, боль.

На Востоке говорят: «Где твое внимание, там твоя энергия». И это лучше всего знают люди, страдающие от тревоги и страха. Ведь когда всё наше внимание направлено на переживание собственных ужасов, которые можно бесконечно перепридумывать, уточнять и дополнять, мы представляем собой самый настоящий энергетический сгусток.

Излишне тревожный человек фиксируется на каком-то одном отрицательном переживании: на страхе умереть или заболеть, на ощущении безысходности, на чувстве вины, на любовном разочаровании и т. п. Это переживание приобретает в сознании человека исключительную значимость и вытесняет всё, что действительно реально и ценно.

Конечно, если вы боитесь смерти, то вас будет пугать всё, что с ней хоть как-то связано: транспорт, любые боли, самая незначительная инфекция, «символичные» цифры, закрытые пространства и т. п. Одна моя пациентка со страхом смерти панически боялась, например, всего, что было связано с похоронами, её пугал даже чёрный цвет сам по себе.

Если вы тревожны и несчастны, то всё, что происходит с вами, вы будете ощущать как опасное, плохое, неудачное и т. д., а это только усилит ваши негативные эмоции.

Как же всё поставить на свои места? Как сделать так, чтобы тревожные мысли и переживания не заслоняли от нас то, что действительно ценно? Ответ тот же: управление вниманием.

Начнём с управления зрением. Устраивайтесь так, чтобы вам было удобно. Постарайтесь уединиться, чтобы никто вам не мешал, и расслабьтесь.

Теперь просто смотрите вокруг. Смотрите на окружающие вас предметы и называйте их про себя. Каждое новое наименование сопровождайте про себя парой заветных слов «здесь и сейчас».

Например: здесь и сейчас я вижу книгу (вы же видите сейчас эту книгу). И так далее: здесь и сейчас я вижу люстру, здесь и сейчас я вижу стол…

Только не надо говорить, что вы видите люстру, когда вы смотрите на стол, даже если вы знаете, что она есть в этой комнате, – это ошибка. Вы видите только то, что видите.

В мире, наверное, и без того найдутся желающие вас надуть, так что не надо приумножать их число своей глубокоуважаемой персоной.

Будьте внимательны к себе. Чётко выполняйте указание: на что смотрите, то и называете. Проделывайте это упражнение не спеша. Просто перечисляйте окружающие вас предметы, и всё.

Сразу хочу предостеречь вас от типичной ошибки. Мои пациенты частенько говорят так: здесь и сейчас я вижу старый потёртый стол; здесь и сейчас я вижу криво висящую картину; здесь и сейчас я вижу грязную чашку… Вы можете сами догадаться, в чём здесь ошибка? Если догадались – блестяще!

Если нет, то я вам подсказываю: когда вы говорите, что видите «старый» стол, это означает, что в вашем сознании развернулось время, появилось прошлое, а значит, вы уже не «здесь и сейчас».

Когда вы говорите, что видите «криво» висящую картину, это означает, что вы предполагаете, что она может висеть «не криво» – таким образом, вы снова уходите из «здесь и сейчас», оказываясь не то в прошлом, осуждая того, кто повесил эту несчастную картину не так, как следовало, не то в будущем, собираясь её поправить. То же самое касается и «грязной» чашки.

Теперь закройте глаза и слушайте звуки вокруг. Не ловите их, не вырывайте их из общей массы, а позвольте им пройти вас насквозь: прийти, побыть с вами и уйти.

Постарайтесь расслабиться и начинайте вслушиваться. Для начала можете повторять: здесь и сейчас я слышу шум машин на улице, здесь и сейчас я слышу соседей за стенкой, здесь и сейчас я слышу шаги в коридоре…

Затем постепенно погружайтесь в мир звуков, стараясь не фиксироваться на каждом из них в отдельности, а воспринимать их во взаимосвязи, в непрерывном единстве.

Ощутите «звуковое поле», в которое вы погружены. Не оценивайте и не характеризуйте, просто станьте своим слухом, одним чистым восприятием.

Не знаю, что вы можете услышать в вашей конкретной ситуации, но даже если до вашего уха не доносится никаких определённых звуковых сигналов, вы можете послушать тишину, ведь у неё тоже есть своё звучание.

Тишина нежна, спокойна и безмятежна. Кроме того, вы всегда можете услышать своё дыхание или шелест собственной одежды.

Приступайте!

Если вы станете своим слухом, у вас не будет ощущения, что вам нечего слушать. Только ваш интеллект, страдающий от категоричности и нечувствительности, может сказать, что вы уже «всё послушали, больше нечего слушать и надо идти дальше».

Но вы никогда не спрашивали у своего интеллекта, куда это он так торопится? А он ведь и не ответит – он не знает этого.

Сам по себе он пуст, в нём ничего нет, кроме понятий, представлений, законов, норм, которые, по сути, являются плодом нашей рассудочной деятельности, так что всё это пыль, иллюзия, морская пена.

Интеллект (рассудок, ум) пытается компенсировать внутреннюю пустоту объёмом внешних связей, постоянной беспокойной погоней за ними. Но, по сути, он торопится в никуда.

Сразу оговорюсь для моих товарищей-ипохондриков: мы не ищем в себе болячки, а сосредоточиваемся на точках контакта нашего тела с физическими предметами.

Итак, снова закройте глаза и попробуйте почувствовать собственное тело.

Если вы сидите в кресле, то обязательно почувствуете, что ваши ягодицы соприкасаются с мягким сиденьем, спиной вы ощутите соприкосновение со спинкой кресла, вы можете почувствовать напряжение в шее; если ваши руки лежат на подлокотниках, вы ощутите их.

Может быть, ваши руки сложены, тогда вы ощутите руку на руке. Может быть, ваши ноги перекрещены, и вы почувствуете одну ногу на другой.

Вы можете почувствовать, как ваши ноги упираются в пол, а из окна дует ветерок. Можете чувствовать тепло или холод, тяжесть или лёгкость, расслабленность, мягкость, жёсткость, форму, консистенцию и т. п. Всё это реальные ощущения – ощущение реальности.

Важно понять, что вы ощущаете себя, собственные ощущения (теплоту, боль, давление и т. п.), а не какие-то внешние предметы. Поэтому я и прошу закрыть глаза.

Но, кроме того, нужно избавиться и от визуальных образов собственного воображения. Не надо представлять себе то, что вы чувствуете, просто чувствуйте, и всё. Станьте своим ощущением.

Приступайте!

Здесь также есть типичная ошибка. Когда я прошу своих пациентов озвучивать свои ощущения, они обычно говорят примерно следующее: «Здесь и сейчас я чувствую спинку стула, подлокотник, здесь и сейчас я чувствую пол».

Это так и не так. Вы не можете почувствовать то, что находится вовне, о внешнем вы можете только «знать». Вы знаете, что это стул, это пол и т. п. А чувствуете вы только свои ощущения. Вы не чувствуете спинку, вы чувствуете давление в собственной спине.

Вы не можете почувствовать подлокотник, вы можете ощутить только давление под рукой, вы чувствуете, что ваша рука поддерживается, не может опуститься из-за давления в нижней поверхности. Точно так же вы не чувствуете ветер, вы чувствуете прохладу, мурашки или что-нибудь ещё в этом роде, но не ветер как таковой.

Вы научились видеть, слышать и чувствовать – переходим к комбинациям.

1. Сначала вглядывайтесь и погружайтесь в мир окружающих вас звуков. Добейтесь одновременного, полного восприятия видимых объектов и слышимых звуков.

2. Теперь сочетайте зрительное восприятие и ощущение своего тела: смотрите на цветовые и световые пятна вокруг вас и ощущайте точки контакта своего тела с объектами.

3. Теперь закройте глаза, чтобы вслушиваться и ощущать своё тело – тишина, в которую входят и выходят звуки, ваше тело, которое соприкасается с одеждой, точками опоры.

4. И наконец соединяем: не переключайтесь с одного типа восприятия на другой, а пытайтесь в одно мгновение настоящего слышать, видеть и ощущать.

При внешней простоте задача не из простых. Но стоит вам провалиться в мгновение «сейчас», почувствовать его, дальше у вас не будет возникать с этим никаких затруднений.

Отдайтесь своему восприятию, и вы погрузитесь в мир настоящего, реального, а потому истинно ценного. К то-то назовёт это медитацией, но это не так. Это просто очень глубокое и полное восприятие происходящего.

Вам, наверное, не раз приходилось видеть, как дети смотрят, слушают, ч то-то чувствуют и напевают обо всём этом себе под нос. Мы в шутку называем такое детское лепетание «песней чукчи»: «что вижу, о том пою». Но ведь, если разобраться, это самое естественное восприятие! Нормальная работа психики. Примитивно? Ничуть!

Попробуйте сами, и вы поймёте, во-первых, как это непросто, а во-вторых, насколько приятно и эффективно.

Это выход из оков мышления и понятийного сознания в сферу реальных отношений между вами и окружающим вас миром.

Это избавляет от забот, суеты и ненужных хлопот и сопровождается возникновением чувства спокойствия и глубокой умиротворённости.

Вы становитесь чище и свободнее. Вы обретаете себя в этом естественном отношении с миром.

Старайтесь быть в этом состоянии и чаще, и дольше – это принесёт вам эмоциональное спокойствие, научит отдыхать и жить настоящим, «здесь и сейчас».

И да, теперь это ваше домашнее задание наряду с расслаблением и дыхательными техниками – добавьте в ваш график занятий пять таких практик каждый день, всего лишь пять минут «здесь и сейчас».

Направление внимания – вещь, которая поддаётся вниманию. При выполнении сегодняшнего упражнения вы могли в этом убедиться. Когда вы слушаете то, что происходит вокруг, вы не слышите заунывную песню своей тревоги. Когда вы смотрите на мир вокруг, вы не видите страшные картины, которые рисует испуганный мозг. Когда вы ощущаете своё тело в пространстве, вам некогда думать навязчивые мысли.

Обязательно тренируйте это упражнение, и в дальнейшем оно превратится в навык, который позволит вам быстро переключаться с негативных мыслей и прогнозов!

В СТАТЬЕ ПО QR-КОДУ ВЫ НАЙДЁТЕ СЕМЬ БЫСТРЫХ ТЕХНИК, КОТОРЫЕ ПОМОГУТ СПРАВИТЬСЯ С ТРЕВОГОЙ И НАПРЯЖЕНИЕМ!

В предшествующих главах мы с вами подробно разобрали сомнения, переживания и тревоги, связанные с вегетативным компонентом стресса. Конечно, одним лишь знанием медицинских фактов о панических атаках с ними не справиться – тут нужны техники, которые мы также осваиваем.

Но почему вообще человек, казалось бы, «всё понимает» про свою паническую атаку, но само по себе это не всегда помогает от неё избавиться? Вопрос абсолютно резонный. И ответ прост: дело в привычке, условном рефлексе или, если совсем точно, в динамическом стереотипе.

Когда мы говорим про привычку бояться, тут вроде бы всё понятно – что мы, привычек не знаем? Но как может сформироваться привычка к панической атаке? Звучит как-то странно, соглашусь. Но странно ровно до тех пор, пока мы не продумаем этот вопрос основательно.

Ещё из школьных занятий мы помним образ «собаки Павлова» в специальном экспериментальном станке: звонок, слюна, количество капель, выделяющихся на этот условный раздражитель…

Но что такое слюна? Это продукция слюнных желёз. А что такое слюнные железы? Это внутренние органы нашего организма, причём ровно такие же, как сердце или, например, почки!

Иными словами, Иван Петрович формировал у своих собак не просто условный рефлекс, а вегетативный условный рефлекс.

Загорается лампочка, и парасимпатический отдел вегетативной нервной системы, ответственный за активизацию пищеварительной функции, условно-рефлекторно возбуждается, воздействуя на слюнную железу.

Отличие панической атаки лишь в том, что здесь происходит активация не парасимпатического, а симпатического – стрессового – отдела вегетативной нервной системы. Но принцип тот же: раздражитель и вегетативная реакция!

Каким может быть этот условный раздражитель? В принципе каким угодно. У кого-то это просто мысль о том, что мне станет плохо, а у кого-то – конкретные обстоятельства, например необходимость выступать перед публикой или внешний вид станции метрополитена.

И всё: условный сигнал есть, и условный вегетативный рефлекс есть!

Когда же сердце забилось или срочно в туалет вдруг от такого условного стимула захотелось, то дальше всё уже развивается по накатанной: страх, ещё большее напряжение симпатической вегетативной системы, ещё больший страх, ещё большее… Ну и, как итог, паническая атака.

• То есть никто, страдающий панической атакой, во-первых, не «придуривается», он заложник своего вегетативного условного рефлекса. В конце концов, вегетативный приступ – вещь неприятная, мучительная и действительно требующая принятия ряда мер.

• Во-вторых, паническая атака со всеми её «симптомами» возникает не потому, что мы этого захотели, а потому, что так нервные окончания сцеплены в нашем мозге – условным рефлексом. Это такой физиологический автоматизм.

• В-третьих, если ты паникуешь, то по большому счёту нет разницы, из-за чего (по делу или без дела), – это само по себе бессмысленно и вредно. Вот, собственно, со всем этим нам и предстоит сейчас разобраться.

Мои постоянные читатели, конечно, знают о моём огромном уважении к гению Ивана Петровича Павлова. Но то, что наш первый Нобелевский лауреат в самом деле был выдающимся учёным, любой страдающий от панической атаки знает на собственном опыте!

Конечно, ведь он сам является наглядной иллюстрацией знаменитого павловского «условного рефлекса»…

Напомню, что в своих экспериментах Иван Петрович усаживал собаку в специальный «станок». При этом из слюнной железы животного была отведена специальная трубочка, позволяющая замерять количество этой слюны, выделяемой псом в единицу времени. Дальше академик Павлов брал какой-нибудь «нейтральный стимул» – он использовал звонок или лампочку – и испытывал его действие на животном.

Разумеется, изначально собака реагировала на этот нейтральный для неё ещё стимул нейтрально. После этого Павлов сочетал включение лампочки (или звук) с кормлением.

Пища является для животного «безусловным стимулом», т. е. автоматически вызывает у животного рефлекторную пищевую реакцию, включая выделение слюны.

Постепенно мозг животного формирует нейронную связь между этим нейтральным стимулом – лампочкой (звонком) – с одной стороны и едой – с другой. То есть нейтральный до этого стимул перестаёт быть для собаки нейтральным: включили лампочку, и пёс счастливо вертит хвостом, лает от радости и выделяет слюну!

Благодаря созданным в эксперименте условиям лампочка сама по себе стала свидетельствовать собаке о предстоящей кормёжке. Вот и вся история – простенько и со вкусом!

Всякий нейтральный стимул, всякое жизненное явление или событие может, как оказывается, стать для нас (при неоднократном сочетании его с безусловной реакций) условным стимулом, т. е. будет автоматически побуждать у нас некие специфические реакции.

Вы, возможно, спросите меня: ну ладно, так это работает со слюнной железой – а как с сердцем, есть такие эксперименты? И я отвечу: есть, и их превеликое множество!

В лаборатории Павлова были выработаны такие же условные рефлексы на все органы тела животных, включая сердце и сосуды. Причём как возбуждающие, т. е. приводящие к интенсификации функции органа, так и тормозные, т. е. приводящие к снижению его активности.

И ничего удивительного в этом нет, потому что все органы нашего тела, каждая, можно сказать, его клеточка испытывает на себе влияние как симпатического, так и парасимпатического отделов вегетативной нервной системы.

После открытия И. П. Павловым условного рефлекса его ученики принялись наперебой придумывать разные эксперименты с условными рефлексами, выработанными на тот или иной внутренний орган тела.

Результаты были просто потрясающими! Экспериментаторы настраивали психику животных так, что она вытворяла совершенно фантастические вещи.

Например, они могли обучить собаку рефлекторно (читай: автоматически), в ответ на совершенно отвлечённые сигналы, изменять ритм дыхания, заставлять селезёнку выбрасывать в кровеносное русло большее или меньшее количество крови, добивались изменения перистальтики кишечника и т. д. и т. п.

Но, может быть, самыми поразительными стали условные рефлексы, выработанные на деятельность сердца и сосудов. Вот представьте…

Берут собаку и вводят ей нитроглицерин. Последний, если вводить его на здоровое сердце, должен вызывать учащение сердцебиений и характерное изменение электрокардиограммы (уменьшение зубцов Q, R, S электрокардиограммы, рост зубцов P и T, изменение формы интервала S-T).

Сразу после введения препарата экспериментаторы включали звонок, который должен был стать условным сигналом для сердца собаки. И что вы думаете?

Уже после нескольких таких сочетаний – нитроглицерин плюс звонок, всего лишь один звонок, без всякого нитроглицерина – мог вызывать у этой собаки точно такие же изменения сердечной деятельности!

Представляете: вы звоните в звоночек, а у собаки меняются показатели на электрокардиографе!

У животного выработался специфический вегетативный условный рефлекс на деятельность сердца. Простой гудок, в целом ничем не примечательный, стал действовать точно таким же образом, как и нитроглицерин!

Впрочем, на нитроглицерине экспериментаторы не остановились. Дальше последовала целая серия аналогичных опытов. Собаке вводили строфантин, ацетилхолин и другие вещества, вызывающие уменьшение частоты сердечных сокращений, и параллельно с этим включали, например, метроном – тук-тук, тук-тук.

Какой был результат? После нескольких сочетаний этих «тук-тук» и инъекций соответствующих веществ, замедляющих сердечные сокращения, сердце собаки само по себе, уже без лекарств замедляло свой ритм на один только этот «тук-тук».

Дальше – больше: экспериментаторы стали вводить собакам адреналин (который, как мы с вами уже знаем, увеличивает частоту сердечных сокращений) и включать в этот момент лампочку. Поразительно, но в скором времени одно только включение этой лампочки без введения адреналина производило точно такой же эффект – сердце, словно по команде, увеличивало частоту своих сокращений!

Наконец, учёные дошли и до того, что стали формировать на подопытных животных и сосудистые вегетативные условные рефлексы – сосудосуживающий и сосудорасширяющий!

Поскольку боль вызывает у животного сосудосуживающую реакцию, экспериментаторы, недолго думая, стали причинять собаке боль во время работы обычного звонка. В этом случае сосуды у собаки сжимались, что регистрировалось специальным прибором. Потом экзекуцию с болью прекратили, но продолжали время от времени позвякивать звонком, и каждый раз сосуды животного безропотно суживались! Причём, что характерно, интенсивность этого сжатия сосудов была в среднем значительно выше, чем даже при обычной болевой реакции.

Иными словами, после того как соответствующий сосудистый вегетативный условный рефлекс был сформирован, сосуды экспериментального животного реагировали на условный раздражитель даже с большей интенсивностью, нежели на естественные (безусловные) раздражители!

И это ещё не всё! Аналогичные эксперименты были поставлены на обезьянах, кошках и даже лабораторных крысах! Феноменально, но это факт: работу внутренних органов можно регулировать нейтральными стимулами, которые просто закрепились в качестве таких «триггеров».

Вот что такое механизм вегетативного условного рефлекса – он лежит в основе всех наших «вегетативных приступов» и «панических атак».

Нам кажется, что раз «ничего такого не случилось», то наш организм просто не может броситься в пляс. Но в том-то и дело, что вам достаточно было двух-трёх случаев, когда повод для формирования условного рефлекса панической атаки у вас был (причём вы, возможно, этого даже не заметили).

И потом паническая атака будет возникать у вас «на ровном месте», в ответ на совершенно незначительные стимулы: на какие-то ваши мысли и даже мыслишки, на едва заметные ощущения и чувства, на абсолютно любые внешние раздражители!

Работа сердца, равно как и любого другого органа нашего тела, регулируется вегетативной нервной системой. А сама она – вегетативная нервная система – это часть целостной нервной системы, которая вся функционирует по закону «условного рефлекса». И потому нет ничего странного в том, что у нас может быть выработан условный рефлекс на работу нашего собственного сердца.

Какие-то условные стимулы могут вызывать у нас учащение сердечной деятельности, какие-то, напротив, её замедление. Какие-то будут вести к автоматическому (рефлекторному) повышению артериального давления, какие-то, напротив, к его снижению.

И это, во-первых, абсолютно нормально (так наш организм функционирует – ничего не попишешь), а во-вторых, абсолютно безопасно: если мы не умерли, когда этот вегетативный условный рефлекс у нас вырабатывался, то не умрём и тогда, когда он будет возобновляться.

Три месяца назад, когда Алексей находился за рулём своего автомобиля, у него случилась паническая атака – он испугался остановки сердца и смерти. В ужасе молодой человек бегал за скорой помощью, что в целом очень характерно для людей, страдающих от вегетативных дисфункций.

«Нормальные» сердечники так себя, разумеется, не ведут – им здоровье не позволяет.

Достаточно быстро у Алексея сформировался страх сердечного приступа, причём именно в связи с автомобилем – можно сказать, выработался «условный рефлекс» по И. П. Павлову. Алексей реагировал сердцебиением на один только внешний вид своего автомобиля. Если же оказывался в пробке, то паника и вовсе была неизбежна.

При этом врач скорой помощи, который первым пришёл Алексею на помощь, его успокоил: мол, не сердце у тебя, парень, не волнуйся. Врач в поликлинике объяснил случившееся межребёрной невралгией – тоже, мягко говоря, не смертельный диагноз. Но убеждения не подействовали.

Когда Алексей в следующий раз сел за руль, паническая атака повторилась. И тут уже он добился госпитализации в кардиологическое отделение, но диагноз «остеохондроз» (та же самая, надо сказать, межрёберная невралгия) не успокоил Алексея. Далее последовали новые обращения к врачам, санаторий…

Чем же можно объяснить эти странные панические приступы? Со здоровьем у молодого человека, разумеется, всё в порядке. Он так настойчиво обследовался… А всё же – приступы, паника, страх смерти.

Оказывается, что незадолго до первого приступа Алексей расстался со своей девушкой. Алексей – домосед, а девушка оказалась большой любительницей тусовок и весёлого времяпрепровождения. Так что правда в том, что не он расстался с девушкой, а она его бросила.

Как, в своё время, и его родители, которые отказались от мальчика, когда ему было всего три месяца. После Алексей воспитывался бабушкой. И можно себе представить, насколько болезненным становится для юноши расставание с любимой девушкой, если учесть, что он всегда жил с подсознательным ощущением, что он не нужен даже самым близким людям – своим собственным родителям.

И вот этот толчок. А дальше невроз начинает свою игру…

Ко всему прочему, Алексей и работой своей не слишком доволен. Причём, надо заметить, на работу ему нужно добираться именно на машине, да ещё отправляют в разъезды. И вот благодаря приступам он получает свой долгожданный «больничный»…

Теперь он может «с чистой совестью» не ездить на работу, и более того, он даже освобождён он необходимости устраивать свою личную жизнь! А Алексей и не хочет её устраивать, боится. Его пугает возможность нового предательства. Как там поётся в песне? «Если у вас нету тёти»… Вот именно.

Таким образом, Алексей стал погружаться в болезнь, развивая свои странные идеи о том, что автомобиль как-то может повлиять на деятельность его сердечно-сосудистой системы.

Для Алексея стало большим удивлением, когда он осознал надуманность и даже смехотворность своих страхов (смех и самоирония в данном случае – это вообще лучшее лекарство). Но главное, что он осознал в процессе терапии, – это то, что подобный «нырок» в болезнь может иметь для него страшные последствия. Потому что уйти от проблем можно, спрятаться в тени «болезни» легко, но это только уход, а не решение.

Проблемы остаются – и личную жизнь надо устраивать, и профессионально надо расти, раз есть соответствующие амбиции. И всё это возможно, потому что на самом деле он здоров. Ну а страх?.. Страх – это только эмоциональная реакция, которой можно позволить взять над тобой верх, а можно и не позволять. И это твой личный ответственный выбор.

В своих книгах я часто рассказываю не только об Иване Петровиче Павлове и его «динамических стереотипах» (сложных условных рефлексах), но и о выдающемся открытии нашего соотечественника Алексея Алексеевича Ухтомского, которое он назвал «принципом доминанты».

Принцип доминанты – это столь же фундаментальный механизм работы мозга, благодаря которому мы можем собирать, так сказать, всю свою психику в единый кулак.

Нейрофизиологическая доминанта – господствующий очаг возбуждения в головном мозге, который способен все прочие, конкурирующие очаги возбуждения, которых в мозге всегда тьма тьмущая, не только подавить, но ещё и забрать их силу себе.

Передавая своё возбуждение господствующему центру, эти прочие центры возбуждения усиливают работу доминантного очага. Согласитесь, что это очень разумно! Зачем делать десять дел сразу без полной самоотдачи, когда можно все силы собрать воедино и сначала сделать одно дело как следует, затем другое и так дальше.

Так, общими усилиями – дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку, жучка за внучку да мышка в придачу – вытащили репку, счастье есть!

Как только задача решена, господствовавшая до этого момента доминанта оставляет свой пост новой «властительнице». Можно переходить к следующей задаче…

Действительно, принцип доминанты – это прекрасное изобретение природы. Представьте себе головной мозг – это же целая вселенная! Сколько разнообразных, зачастую разнонаправленных процессов протекает в нём одновременно, сколько из них хотели бы реализовать себя на практике.

Но порядок во всём этом хаосе – поразительный: бесчисленные возбуждения благодаря способности мозга к образованию доминанты сводятся, концентрируются, оптимизируются и направляются на служение единой цели и достижение результата.

Замечательно, любо-дорого посмотреть! Однако, как мы уже неоднократно убеждались, человек обладает удивительной способностью использовать себе же во вред все свои способности…

Доминанта – это как раз тот случай, а панические атаки – случай и вовсе клинический.

Итак, как же работает принцип доминанты у человека, страдающего паническими атаками и научившегося переживать вегетативный приступ? К великому сожалению, здесь множество вариантов.

Во-первых, после того как мы концентрируемся на своём, например, сердцебиении, происходит отчётливое учащение его сокращений.

Это подметил ещё наш замечательный писатель и доктор Антон Павлович Чехов. Он сформулировал в дневнике такую самоинструкцию: «Вовсе не думать или думать пореже о недугах. Ведь стоит только обратить внимание на своё сердце, прислушаться к нему, чтобы пульс стал быстрее на 10–15 ударов».

Почему это происходит? Срабатывает принцип доминанты. Когда мы фиксируемся на своем сердцебиении, вся сила нашего нервного возбуждения переходит на зоны мозга, ответственные за работу сердца. Вот оно и начинает колотиться сильнее.

Сердце, работу которого мы заметили, словно бы выражает нам своё расположение: «Я тут! Я работаю! Я хороший работник! Смотри, как я умею! Всё для тебя! Приходи ещё, милости просим!»

Во-вторых, страх с большим успехом использует все возможности, предоставляемые ему принципом доминанты.

Если мы испугались, значит в нашем мозгу уже работает очаг возбуждения – центр страха. Дальше дело за малым – начинает работать принцип доминанты, и она сгоняет в этот центр всё нервное возбуждение нашего мозга.

Если мы, испытывая страх, внимательно приглядимся к собственным мыслям, то заметим, как все они послушно склоняются в соответствующую сторону: опасность начинает казаться нам чрезвычайной, ситуация – почти безысходной, а риск – смертельным.

Всё, о чём мы можем думать, испытывая страх, так это только об одной конкретной опасности. В целом мы могли бы, наверное, избрать себе любые опасности для самодраматизации, но какой конкретный страх воспользовался принципом доминанты – тому и тапки.

Наши собственные мысли послушно нагнетают обстановку, следуя тому направлению дум, которое задал в нашем мозге конкретный центр страха, ставший доминантным в этот момент времени. Через паузу мы уже будем бояться чего-то другого, а затем третьего, и другие мысли побегут у нас из пугающего прошлого в ужасающее будущее. Но пока пирует тот страх, который смог стать доминантным.

И, конечно, все наши действия будут строго детерминированы данной господствующей эмоцией: мы будем пытаться избежать встречи с пугающими нас обстоятельствами и предпринимать все возможные меры, только бы хоть как-то защитить себя от данной-конкретной «беды», доминантно втемяшившейся нам в голову именно сейчас.

В-третьих, сама «паническая атака» представляет собой наиярчайшую демонстрацию работы принципа доминанты.

После того как мы озаботились своим физическим состоянием, вся наша жизнь словно бы сворачивается, словно в чёрную дыру, до одной-единственной мысли – нашего страха, чувства соматического дискомфорта, переживания за здоровье.

Можно прямо видеть, как происходит это доминантное стягивание: сначала какое-то непонятное чувство беспокойства, потом одна мысль, вторая – «Что со мной?!», «Опять начинается!», «Что же это такое со мной происходит?!», «Я умираю?!»

Мы уже больше ни о чём не помним и не думаем в этот момент: ни о своих близких, ни о проблемах на работе, ни о планах, которые у нас были. Всё смыкается в одной точке: «Только бы не умереть!»

А если мы и вспомним о ком-то или о чём-то, то лишь в этом, паническом, ключе: мол, там кто-то говорил о болезни – «Не мог он меня заразить?», там нас ждут – «Нет, как я пойду?!» и т. п.

Принцип доминанты работает, а потому, к чему бы ни притронулось наше внимание в момент панической атаки, всё это будет пропущено через призму этого нашего ужаса.

Мы увидим, что близким наплевать на наше состояние… «Как же на них рассчитывать?!», «Как они мне помогут?!», «Почему они не могут понять, что мне плохо?!» Работа кажется нам в этот момент путём в могилу: это они нас довели, нагрузки, а я болею!

Даже если нам скажет кто-то в этот момент: мол, не волнуйся, тебе надо просто отдохнуть, – мы не подумаем, не вспомним, как нам хорошо отдыхалось когда-то. Нет, мы придём в ужас, подумав о том, что в отпуске не будет рядом ни знакомых врачей, ни лекарств, ничего…

Что ж, доминанта – мощнейший инструмент, который, к сожалению, чаще там, где не надо, а не там, где следовало бы. Вот если бы этот принцип работал так же хорошо, когда нам надо сконцентрироваться на работе, здоровом образе жизни, каких-то полезных вещах…

Но нет, ведь мощность доминанты определяется тем, вовлечена ли в её производство наша подкорка с её эмоциями, тем самым страхом, или нет. Рационально образованные доминанты, стартующие от префронтальной коры, просто не могут пробиться к подкорковым структурам и захватить наш мозг целиком.

В общем, нам ничего не остаётся, кроме как научиться «объезжать» доминанты своего страха.

Антонина была учительницей английского языка, по крайней мере до тех пор, пока ещё могла выходить из дома. Но к моменту нашей с ней встречи в Клинике неврозов, кстати сказать, имени академика И. П. Павлова, эта 56-летняя женщина не совершала подобных смелых вылазок уже без малого 15 лет!

Исключения составляли только совместные выдвижения из квартиры под руку с собственным мужем, да и то лишь в совершенно исключительных случаях. Вообще же стаж её невроза был почти рекордным – 32 года!

Обычно к этому возрасту – 50–55 лет – дистония, если она у человека и была, проходит сама собой: как только у человека начинают развиваться настоящие болезни сердечно-сосудистой системы, различные вегетативные проявления страха благополучно «раскланиваются» и элегантно «ретируются».

Это, кстати сказать, весьма примечательное явление: человек, который страдал неврозом сердца 20, а то и 30 лет кряду, переживал по поводу любого самого незначительного изменения артериального давления, частоты пульса и т. п., а получив уже полноценный диагноз от кардиолога, вдруг совершенно перестаёт уделять своему здоровью внимание.

Теперь у него и давление артериальное действительно скачет как угорелое, и сердце сбивается через раз, и настоящие ишемические боли появляются, которые фактически ограничивают его активность, а ему ну хоть бы хны, не страшно.

Впрочем, удивляться тут нечему: человек, страдающий паническими атаками, боится появления у себя тех или иных симптомов телесного недомогания, а нормальному больному бояться нечего – они появляются сами, без приглашения, звать их не надо. И вот страх проходит – больше бояться нечего, всё уже и так есть, можно расслабиться. Но сейчас речь не об этом…

Итак, Антонина. Главным симптомом её вегетососудистой дистонии были приступы повышенного артериального давления. Оно на самом деле у неё поднималось эпизодами и не до смертельных цифр – в пределах от 140/90 до 160/100 мм ртутного столба, что она как-то по-особенному чувствовала.

При этом больше всего Антонина боялась поездок в метро. Именно в метро у неё случился тот панический приступ, после которого она наотрез отказалась выходить из дома.

Как метро влияет на артериальное давление крови в сосудах – это загадка. Но у Антонины и на это было объяснение: мол, при спуске на эскалаторе возникает некий «перепад давления», который и приводит к повышению давления артериального.

Разумеется, и доли здравого смысла в этих рассуждениях не было. Но вот в убеждённости Антонины, что метро – это смерть, подобных «долей» было с избытком.

Так что этим видом транспорта она не пользовалась ни при каких обстоятельствах – мол, лучше сразу убейте.

Теперь немного отвлечёмся. Согласно теории условного рефлекса, если человек, находящийся в безопасности, будет испытывать на себе воздействие стимулов, которые вызывают у него страх, то постепенно произойдёт угашение этого условного рефлекса.

Грубо говоря, если меня пугать тем, что меня раньше пугало, но каким-то образом сделать так, что мозг мой пугаться не будет, то нервная связь, которая связывает стимул и реакцию, распадётся, т. е. соответствующий условный рефлекс угаснет.

Если собаку, допустим, прежние хозяева били, то она будет бояться людей. Но если потом она окажется у других хозяев, которые окутают её любовью и заботой, страх животного постепенно сойдёт на нет.

С точки зрения психотерапии это выглядит таким образом. Допустим, человек боится пауков.

• В этом случае мы сначала можем научиться контролировать страх, разглядывая пауков на чёрно-белых иллюстрациях из учебника энтомологии.

• Затем перейти к паукам на цветных картинках из интернета и тоже научиться смотреть на них, не испытывая страха.

• Потом мы можем взять муляж паука и научить человека взаимодействовать с ним без страха.

• И так постепенно настоящий паук перестанет казаться ему таким уж страшным.

Короче говоря, нужно привыкнуть к действию факторов, вызывающих страх, и страх перестанет появляться. В рамках психотерапии есть ещё много разных факторов и нюансов, но общую схему метода «систематической десенсибилизации» я изложил.

Узнав о том, насколько Антонина боится именно метро, я решил сделать свой «муляж паука» для нашего психотерапевтического занятия. Тогда ещё никаких смартфонов в природе не существовало, поэтому я взял обычный кассетный диктофон и отправился в метро.

В толпе людей, подходящих к метро, я его включил и дальше прошёл весь путь обычного пассажира: вход в холл метро, проход через турникеты, спуск на эскалаторе и т. д.

На магнитную пленку, соответственно, записывалось всё: и шум полного людьми холла, и звук лязгающих турникетов, и жужжание механизмов эскалатора, и гул внизу станции, и свист от подходящего поезда.

Короче говоря, теперь у меня была полная фонограмма «ужаса» Антонины. Единственное, что, поскольку диктофон лежал в кармане, был час пик, давка, да и сами диктофоны были не чета нынешним, звук получился приглушённым, неотчётливым, и я переживал, что моя затея не удастся.

Но как бы там ни было, я решил попробовать. Во время нашей следующей встречи я предложил Антонине прослушать эту запись. Что это за запись, я говорить не стал, просто сказал: «Сейчас наденем наушники и прослушаем».

Антонина посмотрела на меня с некоторым недоверием, надела наушники, и я включил диктофон с этой кассетой.

То, что происходило дальше, даже меня заставило испугаться. Уже через каких-то 10 секунд Антонина вся напряглась, побелела, широко открыла глаза, у неё затряслись руки…

Не понимая, что происходит, я моментально выключил запись, помог ей снять наушники.

– Что случилось? – спросил я.

На что последовал изумительный ответ:

– Это что, машинка для подъёма давления?! – сказала она, показывая трясущимся пальцем на диктофон.

– Нет, конечно! А вы поняли, что вы услышали? – уточнил я.

– Нет, я не понимаю… – Антонина продолжала испуганно и растерянно смотреть то на этот безобидный диктофон, то на меня.

Оказалось, Антонина даже не успела понять, что именно она слышит! Однако её подкорка считала «сигнал», сразу попала в самое яблочко, и более того, тут же, мгновенно воспроизвела всю доминанту вегетативного приступа с ощущением подъёма артериального давления!

То есть я, сам того не понимая, фактически повторил эксперимент из лаборатории академика Павлова с вегетативным условным рефлексом сердца и сосудов. Только в качестве стимула я использовал не лампочки и звонки, а тот условный раздражитель (сигнал), который Антонина выработала у себя давным-давно, самостоятельно, без всякого моего участия, – звук шума в холле метро.

И, конечно, у неё возник не пищевой рефлекс, а привычная для неё реакция вегетативной нервной системы. Звук холла метро был для подкорки Антонины тем условным сигналом, который рефлекторно вызывал у неё подъём артериального давления!

Если бы Антонина поняла, что слышит звуки метро, то можно было бы предположить, что она вспомнила тот ужас, который испытала в момент того своего рокового приступа. Вспомнила бы, представила и испугалась. Но ситуация, очевидно, развивалась другим образом. Антонина ещё не успела понять, что она слышит звуки метро, но её артериальное давление уже стало подниматься. То есть реакция её организма и в самом деле развивалась по принципу элементарного рефлекса, в обход сознания, автоматически, сама собой, как классический вегетативный условный рефлекс!

Вегетативный приступ может возникать у нас по двум причинам:

• потому что мы действительно сильно нервничаем,

• просто под действием особенных для каждого конкретного человека условных стимулов.

Вот почему некоторые думают, что доктор не прав, когда говорит, что, мол, «всё у вас от нервов»!

Как оказывается, для того чтобы запустить вегетативный приступ, вовсе не обязательно нервничать, достаточно выработать у себя соответствующий условный рефлекс. И тогда эти вегетативные приступы будут появляться без всяких «нервов», хотя и по нервным (читай: вегетативным) путям.

Итак, «открутим» жизнь Антонины чуть-чуть назад и попробуем восстановить цепь происходивших событий.

Впервые приступы подъёма давления начались у неё в возрасте 24 лет, когда она как раз вышла замуж. Но во время сексуальной близости, которой у них с мужем до брака не было, у неё произошёл приступ вагинизма (специфический невроз, при котором у женщины на фоне страха происходит рефлекторное и очень болезненное сокращение влагалища, а также мышц промежности).

Как следствие, Антонина стала бояться сексуальных контактов и всячески их избегать, ну и пошло-поехало. Причём всё это происходило ещё и на фоне конфликтных отношений в школе, куда она устроилась учителем английского языка.

Школа, где она начала работать, была, как тогда говорили, «блатная», как, впрочем, большинство подобных советских школ «с углублённым преподаванием английского языка». Школьники вели себя совсем не так, как ей представлялось, а старшие «товарищи по цеху» невзлюбили «молодого специалиста» и строили против неё какие-то интриги.

Одно наложилось здесь на другое: начало семейной жизни (что само по себе стресс), сексуальные проблемы, которые вылились в вагинизм, непонимание со стороны мужа, конфликты на работе – с учениками, которые ни в грош не ставили совсем ещё тогда молодую учительницу, и другими преподавателями. Короче говоря, «вагон и маленькая тележка» всяческих неприятностей.

Странно ли, что Антонина стала испытывать сначала какой-то дискомфорт со стороны вегетативной нервной системы, а затем и приступы панических атак? Нет, не странно.

Уже первая паническая атака произошла, когда Антонина ехала на работу в метро после очередной ссоры с мужем. Решив, что у неё какие-то проблемы с сердцем, Антонина пошла к врачу. Тот, недолго думая, поставил ей диагноз «гипертонический вариант ВСД» (этот диагноз ставили, если основным вегетативным симптомом панической атаки является ситуативное повышение артериального давления).

Конечно, Антонина не поняла, что значит это ВСД, но узнала в заковыристом врачебном почерке слово «гипертония».

И именно от гипертонии, как рассказывала ей мать, умер в возрасте 40 лет её – Тони – отец (самой Антонине тогда не было ещё и десяти).

Врач, поставивший Антонине этот «ужасный» диагноз, конечно, не объяснил перепуганной пациентке, что слово «гипертонический» вкупе с ВСД – это просто такая врачебная «примочка», чтобы солиднее звучало, а к гипертонии это не имеет никакого отношения.

Однако Антонина рассудила так: «Мне 24 года, у меня уже гипертония – следовательно, я скоро умру». Но, разумеется, «скорая смерть» запаздывала, и тогда Антонина решила, что, видимо, умрёт, как и её отец, в возрасте 40 лет. Поделиться ей было не с кем, и она просто с ужасом ждала этой роковой даты.

Но и ужас не заставил себя ждать: приступы случались регулярно, а в 40 лет Антонина перестала выходить из дома. Ей пришлось оставить работу, а все её мысли теперь были полностью посвящены смерти. Она должна была вот-вот явиться и сотворить с ней, наконец, своё «чёрное дело», но почему-то запаздывала.

Когда Антонине нужно было по какой-то крайней причине выйти из дома, у неё было ощущение, что она умрёт и просто на улице. Ну а то, что она умрёт в метро, где у неё и до этого чуть ли не каждый раз случались вегетативные приступы, было для Антонины ясно как белый день.

Почему у Антонины случились её первые приступы – вполне понятно. Она испытывала стресс, но не осознавала его в должной мере. Проблемы она видела вокруг, а не в том, что переживала.

Антонина сосредоточилась на вегетативном компоненте своего стресса, ошибочно принимая его за «смертельную болезнь».

Потом она подумала, что спуск в метро – это некий перепад давления, решила, что атмосферное давление как-то связано с давлением крови в её сосудах (что, конечно, просто игра слов), и перепугалась. На фоне этого испуга её мозг запечатлел все сигналы (раздражители), доходившие до неё в метро (включая конечно, и его весьма характерные звуки). Потому они и стали для неё теми условными стимулами, которые могли теперь вызывать у Антонины подъёмы артериального давления – хотя и не чрезвычайные, но чрезвычайно пугающие.

После того как данный условный рефлекс у Антонины выработался, а вид метро, звук метро стали автоматически – т. е. условно-рефлекторно – вызывать у неё подъём артериального давления, даже страх перестал быть для этого нужным.

Приступы появлялись теперь без дополнительного уведомления: как только какое-то метро – так сразу же и приступ. Доходило и впрямь до смешного, если бы это, конечно, было смешно: Антонина не могла смотреть свой любимый фильм «Я шагаю по Москве», поскольку несколько сцен в нём сняты в метро.

Но вернёмся к настоящему моменту. Кажется, что Антонина фактически обречена быть инвалидом – человеком с ограниченными возможностями. По крайней мере, возможность поехать в метро была у неё совершенно отнята её неврозом.

Но данный вывод, мягко говоря, несколько поспешен. Ведь мы знаем, что И. П. Павлов научился не только вырабатывать условный рефлекс, но и «гасить» его, разрывать возникшую в эксперименте условную связь.

Когда вы формируете у подопытной собаки условный рефлекс, вы делаете это за счёт положительного подкрепления – воздействия условного раздражителя (звук, свет), – вы должны приводить в действие безусловный рефлекс, выдавая животному пищу. Пища – это в случае животного прекрасное подкрепление желаемого поведения, что хорошо знают все, кто когда-либо дрессировал своих домашних собак или даже котов.

Однако, после того как И. П. Павлов переставал подкреплять условный стимул (звук, свет), ситуация начинала медленно, но неуклонно меняться. Стимул постепенно претерпевал обратное превращение: раз от раза свет от лампочки при её включении без подкрепления вызывал всё меньший и меньший эффект.

Если, когда условный рефлекс был создан, в ответ на стимул собака выделяла девять капель слюны, то потом, без предъявления, восемь, семь, шесть, пять, три… Наконец, в какой-то момент этот стимул (свет или звук) снова становился для животного нейтральным, и оно переставало на этот стимул реагировать. То есть лампочка постепенно превращалась в обычную лампочку, а звонок – в звонок. Так-то со стороны, согласитесь, странно, если собака выделяет слюну на лампочку… Всё ли у неё с головой хорошо?..

Короче говоря, вне положительного подкрепления происходит постепенное угасание условного рефлекса, сформированного в процессе предшествующего научного опыта.

Привычки – вещь серьёзная, но, к счастью, не приговор.

Если у нас сформировалась та или иная привычка, значит, что-то её подкрепляло. Проще говоря, вам почему-то было приятно это делать.

В случае страха приятно спастись от опасности. Поскольку же никакой действительной угрозы при вегетативном приступе у человека нет, то, соответственно, он всегда «умудряется спастись». Зачастую само это (фиктивное, на самом-то деле) спасение и является безусловным стимулом, подкрепляющим его страх, – бегство приятно страшащемуся. Его хлебом не корми – дай сбежать от «опасности».

Впрочем, любую привычку можно изменить, любой условный рефлекс может угаснуть. Для этого необходимо:

• во-первых, устранить то, что является привычкой для данного условного рефлекса, его подкреплением (т. е. перестать, например, получать удовольствие от избегания «опасности»);

• во-вторых, сформировать новую модель поведения в данной конкретной ситуации, ведь свято место, как известно, пусто не бывает.

Так же точно работает наш мозг, когда нам надо добиться угасания вегетативного условного рефлекса, приводящего к возникновению панических атак у конкретного человека.

Если вегетативный приступ – это просто условный рефлекс, то надо его, так сказать, «гасить», а не будоражить страхами и не подкреплять избеганием ситуаций, в которых эти страхи возникают.

Впрочем, в каждом конкретном случае подкрепление этого патологического условного рефлекса своё, и надо разобраться, в чём это «подкрепление» состоит. Ведь не угас же он пока!

Панические атаки иногда пугают тем, что трудно понять, с чего, собственно, всё это началось. Даже в процессе психотерапии нам не всегда удаётся сразу выяснить пусковой момент, понять, как нейтральный раздражитель стал в данном случае тем условным стимулом, который привёл к формированию нежелательного условного рефлекса, именуемого вегетативным приступом. Почему так?

Ответ на этот вопрос кроется в феномене, который получил название «генерализация». Не вдаваясь в ненужные подробности, вспомним научный эксперимент, который впервые продемонстрировал этот феномен в области человеческого поведения.

Эксперименты, лишенные всякой гуманности, психологи проводили не только на животных, но и на людях, даже на детях! Например, основатель одной из наиболее значительных американских психологических школ – бихевиоризма – Джон Уотсон провёл ставший классическим эксперимент с 11-месячным мальчиком по имени Альберт.

В этом эксперименте Уотсон пытался доказать, что нейтральный стимул всегда (при тех или иных обстоятельствах, конечно) может стать для нас или положительным, или отрицательным. На Альберте тренировали «отрицательную» версию…

Альберт очень любил играть с белой крысой, которая за всё время его ни разу его не укусила и даже не поцарапала. Конечно, он не знал – по причине своей дремучей детскости – и того, что крысы могут быть переносчиками болезней и др. Короче говоря, Альберт воспринимал эту крысу как милое, белое и пушистое существо. Но тут появился господин Уотсон и, памятуя о том, что дети испытывают страх от сильных и резких звуков, начал учить Альберта уму-разуму.

Однажды, когда Альберт потянулся рукой к своей красноглазой подружке, Уотсон ударил в гонг. От этого звука мальчик вздрогнул, испугался, отдёрнул руку и заплакал. Но Альберту дали кубики, он успокоился и стал в них играть. Однако же Уотсон опять подсунул мальчику крысу. Тот помедлил какое-то время, а потом снова потянулся к животному. Бум! – раздался очередной звук гонга. Мальчик заревел, крысу забрали, мальчик успокоился и снова стал играть в кубики. Когда же через какое-то время Уотсон в третий раз принёс мальчику крысу, стучать в гонг больше не потребовалось: едва завидев животное, ребёнок тут же куксился и был готов орать от ужаса. Устойчивый динамический стереотип реакции тревоги образовался в нём окончательно и бесповоротно.

Так Уотсон лишил Альберта милого, белого и пушистого друга. Впрочем, беды несчастного дитяти на этом не закончились, поскольку, как выяснилось, реакция страха стала возникать у него в отношении всех более-менее схожих предметов. Альберт стал бояться собак, кошек, мог испугаться кролика, морской свинки, мехового пальто и даже бороды Санта Клауса. Вот, собственно, этот феномен и носит название «генерализации отрицательной эмоции».

Но вернёмся к паническим атакам. Сердцебиение, как известно, стимул нейтральный. Если у собаки усиливается сердцебиение, она в панику не впадает. Равно как и человек без психологических проблем переносит это явление без каких бы то ни было негативных переживаний – стучит себе и стучит, слава богу!

Однако же, если вы находитесь в ситуации хронического стресса, значение этого нейтрального стимула может восприниматься иначе. Вы начинаете тревожиться, и сам этот страх, как пища в экспериментах на слюнной железе собаки И. П. Павлова, подкрепляет ощущение вашего физического дискомфорта.

Ну, а дальше в дело вступает механизм генерализации. Сначала человека пугает только сердцебиение, потом какие-то другие симптомы телесного недомогания. В ряде случаев страх распространяется на те места и обстоятельства, в которых этот физический дискомфорт возник.

• Если дело происходило, например, в общественном транспорте, то этот общественный транспорт и становится условным стимулом, провоцирующим вегетативный приступ. А потом он может перекинуться с метро на автобусы, трамваи или маршрутное такси.

• Если дело происходило в закрытом помещении, то впоследствии любые помещения, напоминающие что-то «закрытое» – от лифта до просто комнаты с закрытой дверью, – начинают оказывать аналогичный эффект. А что поделаешь – генерализация!

Здесь важно то, как человек оценит эти «обстоятельства». Он может зафиксироваться просто на понятии «транспорт», и тогда любое транспортное средство может стать для него «гиблым местом», побуждающим нежелательный условный рефлекс.

Если же, находясь, например, в том же транспорте, он подумает не про транспорт, а про то, что находится в «закрытом пространстве», то, соответственно, везде ему станут мерещиться «закрытые пространства» и всякий раз при подобных обстоятельствах эффект будет соответствующим.

Если же он, находясь всё в том же транспорте, начнёт думать о «нехватке воздуха», то в последующем все места, где, как ему кажется, «воздуха недостаточно», будут рефлекторно вызывать у него аналогичный приступ.

Если же, наконец, он, переживая свой первый приступ все в том же транспорте, думает не о транспорте, не о «закрытом пространстве» и даже не о нехватке воздуха, а об инфаркте или инсульте, то дальше всё, что, по его мнению, так или иначе связано с ними – инфарктом или инсультом (например, врачебный халат или больничная обстановка), – будет производить всё то же действие: страх, вегетативный приступ, временное помешательство.

Что же является в нашем случае, когда мы говорим о панической атаке, условным стимулом? Что является её подкреплением и о какой безусловной реакции идёт речь?

Давайте переложим опыт со слюнной железой собаки И. П. Павлова на собственное сердце и свою невротическую жизнь.

Первое: в нашей жизни есть то, что провоцирует нас на появление симптомов вегетативного недомогания.

Этими провокаторами могут быть любые факторы:

• сами по себе признаки вегетативного возбуждения (сердцебиения, повышения артериального давления, головокружение и т. п.);

• вид открытого или замкнутого пространства, общественный транспорт, толпа (скопление народа), конфликтные ситуации и т. п.

Как ни странно, но условным стимулом, побуждающим вегетативный приступ, может быть даже время!

Сейчас мне вспоминается одна пациентка, у которой приступы – усиленное сердцебиение, повышение артериального давления, головокружение и прочее вегетативное безобразие – случались всякий раз с наступлением шести часов вечера.

Поначалу она искала помощи у врачей, но времена были советские, психотерапевты в стране еще не водились, а потому помощи ей было ждать неоткуда. Она совершенно отчаялась вылечиться, смирилась со своей участью и просто каждый вечер ровно в шесть часов, безропотно «проживала» свой приступ.

В условленный час она ложилась на диван, её начинало трясти, появлялись все симптомы вегетативного возбуждения и «куролесили» 20–30 минут. Потом всё благополучно заканчивалось.

Интересным, кроме прочего, был повод, заставивший эту женщину обратиться ко мне за помощью. Сами приступы по большому счёту её уже почти не беспокоили – ну есть и есть, что делать?.. Се ля ви, как говорят французы. Такова жизнь. Но тут случилась оказия.

Последние несколько лет эта моя пациентка работала продавцом мороженого в утреннюю смену. Ситуация её вполне устраивала, поскольку к шести часам вечера она могла быть дома и спокойно, без суеты пережить свой очередной приступ на своём диване.

Упомянутая же оказия состояла в том, что начальник моей пациентки настоял на её переход в вечернюю смену. Но работать в состоянии «вегетативной бури» достаточно трудно, несподручно, да и глупо как-то. И моей пациентке пришлось уволиться.

Помыкавшись, она решила вернуться на свою работу, но сначала нужно было что-то сделать с этими «приступами на шесть часов». Вот мы и встретились, а после нескольких занятий эта замечательная женщина вернулась на свой «мороженый» пост в полном здравии.

Конечно, у шести часов были свои причины – история тянулась ещё из детства, а за приступами скрывался давний конфликт с отцом. Но здесь нас интересует не вся история, а только то, что условным стимулом, побуждающим у человека вегетативный приступ, в принципе может быть что угодно – даже такой странный «сигнал», как время на часах.

Теперь же, наверное, следует сказать о том, что является самым частым и самым сильным подобным условным стимулом. Впрочем, может быть, вы и сами знаете?.. Я знаю – это наши мысли.

Действительно, если и есть у нас какой-то враг во всей этой истории, то это наши мысли. Они, как это ни покажется странным, могут выступать в роли условных стимулов, провоцирующих наше же физическое недомогание.

Часто на роль таких стимулов претендуют фразы: «Сейчас мне станет плохо! Ч то-то я себя неважно чувствую… А не случится ли сейчас со мной приступ? А я тут не задохнусь?! Моё сердце это выдержит?!»

Короче говоря, все эти милые формулировки действуют как классические «Сим-сим, откройся!» и «Трах-тибедох!», запуская вегетативный приступ, как академик Королёв ракету с Юрием Гагариным: «От винта!» и «Поехали!».

Разумеется, эти мысли – вещь наивреднейшая! Поскольку если прочих условных стимулов можно избегать, то эти мы постоянно имеем при себе по принципу «всё своё ношу с собой». То есть они позволяют нам «вой ти в вегетативный штопор» при любых обстоятельствах – и метро не нужно, и «пространство» не важно, хоть «открытое», хоть «закрытое». Подумал – и получил!

В случае вегетативных приступов, характерных для панических атак, мы имеем дело с банальной привычкой (или «условным рефлексом», как кому будет угодно).

Когда мы заходим в собственную квартиру, нам не надо думать, где располагается выключатель, мы автоматически по нему щёлкаем – не задумываясь, абсолютно автоматически (читай – рефлекторно). И именно такая привычка лежит в основе вегетативных приступов.

Часто условным сигналом к возникновению вегетативного приступа оказывается та или иная обстановка (например, вид общественного транспорта или толпы), а в большинстве случаев таким сигналом оказывается просто наша мысль: «Сейчас мне станет плохо!»

Второе: есть в нашем неврозе то, что является плотью и кровью вегетативного приступа, – сама условная реакция.

Как мы помним из опыта И. П. Павлова, условной реакцией его собаки было выделение слюны, а ещё собачья радость – виляние хвоста, облизывание, топтание на месте в нетерпении предвкушения. Звоночек звенит, а собака в ответ на это слюной истекает, облизывается и хвостом машет.

Если бы мы не знали, что тут действует условный рефлекс, то мы решили бы, что перед нами классический пример собачьего сумасшествия. Ей звенят, а она облизывается! Точно псина «не в себе»!

В случае же вегетативного приступа у человека подобным условным рефлексом, условной реакцией также являются две вещи – одна больше, другая меньше, но всегда обе вместе:

• первая – собственно реакция вегетативной нервной системы, которая весь наш слабосильный организм и начинает баламутить;

• вторая – наш страх собственной персоной, чувство тревоги, паника: «Господи, спасите, помогите, помираю!»

Здесь важно осознать следующее: после того как условный рефлекс включился, т. е. соответствующая реакция (и вегетативный приступ, и сам страх) запустилась под действием условного раздражителя, делать что-либо уже поздно – остаётся пожинать плоды собственной непредусмотрительности.

Пока она – эта реакция – не прокрутится от начала и до конца, суетиться нечего: процесс пошёл, жди следующей остановки, а там уже думай, как не проколоться в следующий раз.

Иными словами, если мы хотим предупредить возникновение этой нежелательной для нас условной реакции, необходимо:

• во-первых, предусмотрительно снизить свои тревогу и напряжение прежде появления условного стимула (собственно, для этого мы и обучаемся с вами расслаблению, дыханию, переключению внимания во внешнее);

• во-вторых, при угрозе появления стимула, ставшим для нас условным сигналом к панической атаке, проделать ряд психотерапевтических мероприятий, которые будут способствовать устранению данной конкретной условной реакции в данной конкретной ситуации (об этом нам разговор ещё предстоит).

Третье: есть в нашем поведении – мыслях и действиях – то, что закрепляет возникающие у нас вегетативные приступы, страх и тревогу, т. е. «положительные подкрепления» нашего отнюдь не положительного поведения.

Что это за «положительные подкрепления»? Прежде всего, это наше потакание собственным страхам.

• Говорит нам страх: «Не пользуйся общественным транспортом, а то плохо будет!» И мы не пользуемся!

• Говорит: «Иди к врачу, обследуйся по полной и добейся от него серьёзного диагноза, а то пропустишь собственную смерть от тяжёлой болезни!» И мы послушно отправляемся мучить человека в белом халате.

• Говорит: «Скушай горсть таблеток, выпей бутылёк корвалола, возьми с собой феназепам, а то узнаешь, где раки зимуют!» И мы послушно едим, пьём, берём.

• Начался у нас приступ, а страх тут как тут и сообщает: «Вот, говорил я тебе! Помрёшь сейчас, как собака! Вызывай скорую помощь! Бей в колокола, а то они по тебе будут поминки справлять!» И мы пугаемся, вызываем и бьём.

• Наконец, говорит нам страх: «Не слушайся психотерапевта, он тебе голову морочит, твоя болезнь развивается и погубит тебя в расцвете лет!» И мы не слушаемся себе же на голову.

Итак, всякий наш поступок, продиктованный страхом, – есть послушное, раболепное служение собственному страху. От этого он только усиливается, автоматически усиливая и все симптомы нашего вегетативного недомогания.

Всё это, разумеется, помогает нашему страху разрастись до невиданных размеров. Он ведёт себя как лесной пожар, перекидываясь с одного дерева на другое, с одной жизненной ситуации на другую, с одного «леса» на другой. Чем не подкрепление, чем не закрепление!

А ещё если повторять это регулярно, то тогда и вовсе от этой зависимости никогда не отвязаться. Ведь повторение, как известно, мать учения, т. е. «закрепление» ранее пройденного материала.

Послушное следование нашему страху сопровождается чувством облегчения – нам начинает казаться, что мы спасаемся и потому спасёмся. Разумеется, это иллюзия, поскольку тут сама опасность иллюзорна, а потому и это «спасение» – чистой воды профанация.

Тут в дело вступает иллюзия счастья, которая, как это всегда бывает, манит и обманывает: нам действительно становится легче, когда мы умудряемся избежать грозившей нам, как в момент ужаса казалось, «катастрофы». Но именно это «легче», это облегчение и выполняет роль положительного подкрепления страха – не зря боялись, так сказать, выжили! Но разве бы мы умерли, если бы не сбежали? Нет, конечно! Но кто будет об этом думать, если так хорошо, спокойно стало на душе?

Да, так наш страх продолжает свою жизнь, а мы свою превращаем в хроническую муку и нескончаемое страдание. За что мы с собой так? Верно, потому что не слишком беспокоимся о собственном душевном состоянии – готовы разменять его на медяки мнимого благополучия и «чудесного спасения».

В сущности, подобная тактика мало чем отличается от поведения американских аборигенов, которые выменяли свои сокровища на бессмысленные зеркальца и «огненную воду».

Последствия, мне представляется, здесь очевидны…

Возможно, кому-то теория условного рефлекса покажется слишком простым объяснением беды под названием «паническая атака». Но это только на первый взгляд всё так просто.

В действительности, если мы начинаем разбираться, оказывается, что всё достаточно сложно:

• стимулом, вызывающим у нас приступ, может оказаться практически всё, что угодно, включая и наши собственные мысли;

• сама реакция – это не один только вегетативный приступ, но и страх, а они всегда усиливают друг друга;

• наконец, то, что закрепляет наш страх – то самое избегание пугающих ситуаций, – воспринимается нами, как средство избавления от него.

Поэтому простота тут только кажущаяся, но непросто – это не значит невозможно. Эта проблема решается, только нужно смотреть на неё во всей её сложности и понимать, что условные рефлексы – это серьёзная штука.

Настоящие же условные рефлексы, самые злокозненные условные рефлексы не у собак И. П. Павлова, кошек или птичек, а у нас – хомо сапиенсов или хомо не-сапиенсов (это кому как будет угодно).

Что ж, теперь, мы разобрались во всей механике возникновения наших приступов. Нам теперь известно, что является пусковым звеном (условным стимулом) нашего вегетативного приступа и паники (условная реакция), а также то, что эту «патологию» закрепляет (положительное подкрепление).

Кажется, что остаётся лишь избавиться от соответствующего условного рефлекса, и, право, это не составляет большой трудности.

Впрочем, есть ещё один вопрос, который на сей раз может быть адресован лишь психотерапевту, и в правильном ответе на этот вопрос заключается весь его профессионализм. Что за вопрос? Об этом поговорим в следующей главе.

В свои 54 года Лариса панически боится оставаться дома одна. Впрочем, всё это началось не вчера, а 27 лет назад.

Лариса перенесла тяжёлые роды: отёк мозга, клиническая смерть. Она выжила буквально чудом, но ребёнка спасти не удалось.

И первый же тяжёлый вегетативный приступ, сопровождавшийся панической атакой, случился у неё именно после выписки. С тех пор Лариса боится оставаться одна, ей страшно ходить на улицу в одиночестве, страшно куда-то ездить. Она может выйти из дома, только если с ней рядом муж или сыновья.

Приступы случаются регулярно: как правило, холодеют ноги, сердце колотится, поднимается артериальное давление, может начать сводить челюсти, могут быть судороги. В какой-то момент ей пришлось даже лечь в психиатрическую больницу, причём почти на полгода.

Лариса лечилась гипнозом, но эффекта это не дало. Муж всё это время ухаживал за супругой, возил её по больницам и даже по разным знахарям. Те «обнаруживали» то сглаз, то порчу, «лечили», но всё без толку. Говорили, что всё будет хорошо, а хорошо так и не становилось, страхи оставались.

В любую минуту Лариса готова к новому приступу. Когда именно он случится, она не знает, поэтому просто сидит и ждёт – у неё целый ритуал ожидания «скорой и неминуемой смерти».

Но главное, чтобы рядом кто-то был: муж, сыновья или, на худой конец, соседка, благо с ней хорошие отношения. Особенно страшна для Ларисы мысль, что она будет умирать в одиночестве. Близкие об этом знают и звонят ей по 10 раз на дню, справляются о состоянии жены и мамы.

Приступы могут случаться и раз в месяц, и два раза в неделю. Ни от погоды, ни от переживаний состояние не зависит. На случай приступа у Ларисы всегда заготовлены лекарства, целая аптечка – от давления, транквилизаторы и всего по мелочи. Когда Лариса чувствует, что приступ вот-вот начнётся, она начинает сразу «заправляться» таблетками, не обращая внимания ни на названия, ни на дозировки.

Скорая тоже частый гость… И хотя от врачей Лариса готова принять любые препараты, её любимые лекарства – валерьянка и валокордин, по 100 капель каждого (т. е., прямо скажем, успокоительные).

Так что же на самом деле происходит с Ларисой? Если это какое-то серьезноё заболевание, то его бы уже и обнаружили, и вылечили. А то, что помогают успокоительные, лишний раз доказывает, что волноваться не о чём, точнее – запрещается как раз волноваться!

В общем, я попытался понять, когда, в каких обстоятельствах случился её первый приступ. Выяснилось, что первый приступ произошёл, когда Лариса впервые после той страшной госпитализации оказалась там, где её состояние резко ухудшилось из-за осложнений перед родами.

Лариса – человек впечатлительный, и когда она увидела стены дома, в котором незадолго до этого теряла сознание из-за нарастающего отёка мозга, все эти физические ощущения словно бы поднялись в ней вновь – все, от головокружения до судорог. Лариса снова пережила эту боль – и чувство потери, и физическое страдание – и, конечно, испугалась.

Психика устроена так, что, когда мы действительно сильно испуганы, память до мелочей фиксирует наше состояние на этот момент. А дальше нам остаётся только начать тревожиться, и ощущение прежнего физического дискомфорта возвращается, хотя никаких объективных причин для этого нет.

Если же это происходит несколько раз, то в нашем мозгу формируется соответствующий стереотип, «условная связь». И то, что теперь Лариса постоянно ждёт нового приступа, по сути, и становится главным триггером. То есть сам страх этого ожидания и провоцирует его повторение.

Лечить это состояние какими-то специальными техниками, гипнозом или лекарствами бессмысленно. Если человек своим страхом, своим ожиданием трагедии эту трагедию вызывает, то кто ему поможет, если не он сам?

Но для того, чтобы это стало возможно, Ларисе нужно было осознать, что сначала – тогда, почти 30 лет назад – она и в самом деле оказалась в критическом состоянии.

Однако её вины в этом, как и в гибели новорождённого, нет. Да, такие трагедии случаются. Нечасто, но случаются. Если же женщина начинает думать, что это её вина, то ситуация становится буквально патовой: она винит себя и затем подсознательно наказывает себя за то, что потеряла ребёнка при родах.

Плюс к этому Ларисе, с одной стороны, повезло с её мужчинами, потому что они всячески её поддерживали; с другой стороны, они дают ей ощущение безопасности, когда ей плохо, а это положительное подкрепление панической атаки. И теперь Лариса подсознательно боится, что если ей не будет плохо, то она «перестанет быть им нужна».

Да, Лариса буквально так и сказала, когда я высказал это предположение: «Тогда зачем я буду нужна?..» Но в том-то всё и дело, что им – мужу и сыновьям – нужна мама и жена – здоровая, жизнерадостная, оптимистичная, – а вовсе не её приступы! И с осознания этой, в сущности, такой простой, но такой значимой для Ларисы мысли и началось её выздоровление!

Надеюсь, что вы уже освоили три техники, которые нам сейчас хорошо бы выполнять ежедневно для максимального закрепления результата:

• расслабление через напряжение по Джекобсону с целью формирования мышечной памяти на расслабление;

• дыхательные техники с целью нормализации нашей вегетативной нервной системы;

• упражнение «Переключение во внешнее», которое позволяет нам освобождать голову от дурных мыслей.

Но, как мы с вами выяснили, важно не только уметь «привести себя в чувство», но и правильно идентифицировать те «стимулы», которые провоцируют наш приступ. Эти «стимулы» я предлагаю называть «провокациями».

Ведь что такое провокация? Это то, что может вывести нас из состояния равновесия. Если нас кто-то провоцирует, то именно с этой целью – вывести нас из равновесия, поколебать нашу внутреннюю уверенность, «вывести из себя», чтобы мы потеряли контроль.

Когда мы шагаем на мост такого противостояния, мы как бы оставляем себя позади. Наши силы нам больше не принадлежат, мы не можем действовать от себя – разумно, рационально, взвешенно.

Провокациями (условными стимулами), вызывающими у нас паническое состояние, как мы выяснили, может быть почти всё, что угодно.

Приступ может спровоцировать любая информация, любая конфликтная ситуация, просто какие-то обстоятельства жизни, не говоря уже о каких-то психологически травмирующих нас событиях.

Провоцируют нас, конечно, и определённые физические состояния.

• Для кого-то достаточно почувствовать себя неважно – и всё, это провоцирует панику. У кого-то голова заболела – ну, точно предвестник панической атаки!

• Кто-то конкретно «заточен» на показатели артериального давления или частоту пульса.

• Кто-то следит за своим дыханием – вдруг стану задыхаться?

• Кому-то достаточно увидеть, что у него кожа где-то покраснела – и всё, сразу пошли мысли о том, что конец света наступил…

Наконец, наши мысли, какие-то домыслы, прогнозы, страхи, переживания и т. п. – всё это тоже может работать как провокация приступа панической атаки.

То есть мы постоянно находимся в атмосфере бесчинствующих провокаций. А если мы поддались на них, шагнули с нашей вершины в пропасть, там уж дело случая: повезёт – выкарабкаемся, не повезёт – увязнем.

Но как погасить эти провоцирующие нас стимулы? Как перестать «вестись» на эти «условные», т. е. по факту нейтральные раздражители?

Ответ один: надо перестраивать нервные связи. Если условный рефлекс – это связь нейронов, то, чтобы он прекратил воспроизводиться, мы должны эту связь разорвать. К счастью, это не так сложно, как может показаться на первый взгляд, и никакой нейрохирургической операции нам для этого не потребуется.

Наш с вами мозг обладает удивительной пластичностью. Нервные связи в нашем мозге возникают и исчезают, и это происходит постоянно! И в самом деле, зачем мозгу хранить некую информацию, если она ему уже больше не нужна?

Первый этап

Сначала составим список всех страхов, связанных с вашей панической атакой.

Список может состоять как из ситуаций, которые провоцируют ваш страх, так и из тех мыслей, которые ему предшествуют: артериальное давление, сердцебиение, головокружение (если вы поучаствовали в эксперименте, который я предложил вам во второй главе этой книги, то значительная часть этого списка у вас уже есть).

Теперь ваша задача – рассмотреть каждый ваш этот «страх»:

• в обстоятельствах, где вы будете в полной панике и ужасе;

• в обстановке, где этот страх не окажет на вас никакого значимого влияния.

Например, вы боитесь сердечного приступа, но есть обстоятельства, когда этот страх будет огромным, а есть обстоятельства, где он будет минимальным. Например:

• кто-то больше переживает, когда он далеко от дома, или от медицинской помощи, или от связи вообще, а кто-то – если сердце бьётся не 80 ударов в минуту, а 90, и т. д.;

• с другой стороны, на кого-то чудесным образом влияет белый халат: приходит человек в нём, и всё, сразу легче, а кто-то другой предпочитает таблетку съесть, и через минуту он уже счастлив и жизнью доволен.

Другой пример: допустим, вы боитесь выступать перед большой аудиторией:

• одних успокоит наличие шпаргалки в виде слайдов или добрый знакомый в аудитории, других – «судьбоносность события»; если от результата доклада ничего не зависит, вам спокойнее;

• с другой стороны, вас может сильно напугать присутствие конкретного человека в аудитории, или усилится страх, если вспотеют ладони, раскраснеется лицо и т. д.

В общем, распишите, в каких обстоятельствах ваш уровень субъективного страха будет максимальным, а в каких – минимальным.

Теперь для того, чтобы справиться с провоцирующими нас сигналами, мы должны знать один очень важный важный секрет.

Мозг – это действительно невероятно сложное и даже загадочное, в чём-то очень парадоксальное изобретение природы. Об этом органе я написал не одну книгу – «Законы мозга», «Чертоги разума», «Машина мышления»[3], – но, возможно, в самом сжатом и максимально доступном виде эти мысли были сформулированы мной в книге «Красная таблетка».

Однако не все читатели смогли ухватить суть знаменитого эксперимента Либета, который в 80-х годах прошлого века полностью перевернул наше представление о том, что такое человек (рис. 22).

Итак, механика эксперимента Бенджамина Либета была достаточно проста: испытуемый должен был по собственному решению поднимать руку, засекая время, когда он это решение принял, и при этом проходила регистрация активности его мозга с помощью ЭЭГ (электроэнцефалографии).

Рис. 22. Иллюстрация, воссоздающая эксперимент Бенджамина Либета

В результате у Бенджамина Либета получилось два пакета данных:

• время, когда человек принял сознательное решение поднять руку;

• время, когда его мозг активизировался в соответствующих областях.

Активность мозга и сознательное решение должны были бы, по идее, совпадать: человек подумал – активность мозга и сделал – активность мышц. Но оказалось, что мозг испытуемого активизировался в среднем за полсекунды до того, как испытуемый подумал, принимал решение поднять руку (рис. 23).

Рис. 23. График ЭЭГ-активности в эксперименте Бенджамина Либета

Получается, что сначала мозг испытуемого принимал решение поднять руку, а затем лишь через полсекунды он сам сознательно решал, что надо поднять руку.

То есть человек, получается, и не решал – решал его мозг на подсознательном уровне, а испытуемый лишь в какой-то момент осознавал это принятое его мозгом решение.

Да, для человека, не сведущего в нейрофизиологии, это шок-контент: как может быть, что мой мозг что-то там себе думает, а потом лишь ставит меня в известность о том, что надумал, – а как же свобода воли?

Несмотря на парадоксальность этого вывода, который никак не клеится с нашими представлениями о самих себе как о разумных и обладающих волей существах, он правильный. И это было доказано потом во множестве других экспериментов. Причём на современном оборудовании удалось показать, что мозг принимает решение не за полсекунды до момента осознания нами этого его решения, как полагал Либет, а – внимание! – за восемь секунд до этого.

Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Сознание, каким мы его знаем, по меркам эволюции появилось относительно недавно как ещё одна функция мозга. Но он и так неплохо справлялся с обеспечением жизнедеятельности братьев наших меньших.

Сознание частенько лишь приписывает себе решения нашего мозга, т. е., по сути, создаёт объяснения, оправдывает то, что мы делаем. Никогда не удивлял вас тот факт, что каждый человек в споре или даже конфликте считает себя правым? То есть и тот думает, что он прав, и этот, и у того есть аргументы в свою пользу, и у другого. Это, если задуматься, странно. Но с другой стороны, а как иначе?

Мы же все хотим быть для себя хорошими, порядочными, честными, справедливыми, поэтому, что бы мы ни сделали, наше сознание будет искать доказательства тому, что мы поступили «по совести», «честно», «благородно» и т. д. А кто ищет, тот, как известно, всегда найдёт!

С другой стороны, понятно, что мозг принимает решения не в безвоздушном пространстве. Решение нашего мозга – это результат наших прежних поступков, знаний, которые мы получили (или не получили), а ещё есть влияние обстоятельств, укоренившихся привычек.

Вот почему, когда вы меняете свои убеждения (только искренне, по-настоящему!), когда узнаёте информацию, которой вам не хватало, чтобы собрать корректные представления о том, что с вами происходит, вы влияете на свои решения в будущем, которые, конечно, примет ваш мозг.

Проще говоря, я не случайно так подробно объясняю вам каждый нюанс, связанный с вашим состоянием, потому что таким образом мы перезагружаем ваш мозг той информацией, которая поможет вам выбраться из невротического болота, в котором вы оказались.

Однако из эксперимента Либета, как вы могли заметить, следует ещё один немаловажный факт: момент зазора между решением и действием – те самые 100 миллисекунд, в течение которых мы можем наложить вето на решение, принятое мозгом. Вот этим мы и воспользуемся…

Второй этап

Сейчас у вас есть список страхов, которые мы будем называть «провокациями»; по сути, это набор ситуаций, которые с разной вероятностью способны вызвать у нас приступ. По сути, это наш индивидуальный список предвестников будущего стресса.

Когда вы уже окажетесь в ситуации стресса, «взять себя в руки» будет очень трудно. Однако у вас всегда есть те самые 100 миллисекунд, когда вы ещё можете дёрнуть за рубильник, перевести железнодорожную стрелку и не улететь в кювет приступа, страха, тревоги, панической атаки.

Поскольку времени на принятие такого решения у вас немного, вам следует хорошо выучить набор ситуаций, которые вводят вас в состояние, которое может окончиться буйством негативных чувств, приготавливают к ним, предвещают их.

Если процесс уже пошёл – т. е. у вас затряслись поджилки, мыслишки дурные (прогнозы) рванули во весь опор, вы напряглись и выпали из настоящего, – остановить его уже крайне трудно, а всякие попытки тормознуть этот поезд на полном ходу героическим усилием воли чреваты издержками.

И наоборот, если вы заранее знаете, какие ситуации, обстоятельства, мысли вас вкручивают в очередной невроз, вы можете начать предпринимать меры до того, как негативные эмоции накроют вас с головой.

Заметили их, увидели – т ут же жмём на все тормоза, какие есть: «Стоп-машина!» И тут же приводим себя в жизненно необходимое вам состояние духа: включаем мышечную память на расслабление, стабилизируем дыхание, переключаемся во внешнее.

Это не сработает (плохо или не так хорошо сработает), если вы уже вошли в эмоциональный штопор. Поэтому нужно сказать себе: «Стоп! Я могу растревожиться, если решу, что это правильно. Но пока я ещё в здравом уме и твёрдой памяти, я лучше приведу свои чувства в порядок!»

Бить наши страхи надо не в тот момент, когда нас уже понесло по кочкам, а до этого, когда появились предвестники – ваши личные, индивидуальные «провокации». Теперь – как бить?

Схема действий при появлении провокации.

Во-первых, мы должны заранее подумать о том, что сейчас, возможно, будет «провокация», и включить внутренний стоппер – прямо себе сказать: «Так, стоп-машина!»

Не торопимся сразу бросаться ни туда, ни обратно – нам надо отследить провоцирующую ситуацию и просто застопорить себя, выиграть себе так необходимое в этой ситуации время.

Во-вторых, мы должны поставить себя перед выбором, осознать, что он у нас всегда есть: или реагировать на провокацию обычным для нас способом и вкатиться в стресс, или реагировать по-новому.

Иногда помогает представить себе последствия обычного, привычного для вас способа реагирования в этой ситуации, т. е. чем всё кончится, если вы поведётесь на «провокацию», – страх, паника, жизнь коту под хвост. Хотите вы такого будущего себе? Вряд ли. И пусть это вас мотивирует действовать в данной ситуации новым способом!

Соответственно, сейчас нам надо будет составить себе инструкцию: то, как мы должны реагировать, как мы хотим реагировать на данную провокацию, вставая на сторону самих себя, заботы о себе и своего психического здоровья. А какая это инструкция?

Правильно: включаем мышечную память на расслабление, нормализуем вегетатику правильным дыханием и переключаем внимание во внешнее!

В-третьих, осуществить новый, заготовленный вами заранее способ реагирования.

Возможно, вы решите воспользоваться и другими техниками, которые у вас есть в арсенале, но нельзя дать страху взять вас под белы руки, поэтому как минимум расслабляемся, дышим, переключаемся во внешнее.

И когда вы придёте в себя, осмыслите это: сами по себе ваши «провокации» нейтральны, а потому наша негативная реакция на них хоть и запрограммирована, но не является обязательной или неизбежной.

Вы можете реагировать по-другому и жить нормальной жизнью, а не инвалидом, чьи возможности ограничены его страхом. Как бы вы действовали, если бы у вас его не было, – вот так и нужно действовать! И поверьте, вы переучите свой мозг!

Если вы успеете и не проскочите нужный поворот к здравомыслию, то нарушите привычку – ту, которая сейчас определяет все ваши неприятные состояния и переживания. То есть, проще говоря, остановите приступ и избежите его.

А это как раз то, что нам нужно! В результате сам наш мозг увидит альтернативу – он увидит, что, оказывается, можно оказаться в ситуации, которая кроме как ужасной вами не воспринимается, и не потерять присутствия духа, и плюс к этому с честью из неё выйти!

Когда мышечная память на расслабление у вас сформируется, когда вы сможете эффективно управлять своим дыханием для нормализации эмоционального состояния, научитесь по-настоящему переключаться «во внешнее», вы будете готовы встретиться с любой «провокацией».

Но запомните это правило: «Я не должен входить в пугающую меня ситуацию, не приведя предварительно себя и своё тело в расслабленное, спокойное состояние».

До тех пор, пока вы не привели себя в порядок, пока не почувствовали себя спокойно и, что называется, в силах, соваться в ситуацию, которая является для нас стрессовой, бессмысленно: вы лишь ещё раз проиграете свой динамический стереотип.

Наша задача – научиться отслеживать даже самые простые «провокации», чтобы успеть сразу воспользоваться навыками расслабления, дыхания, переключения, чтобы выбить из-под своего страха опоры, на которых он в нас держится.

«Утром – деньги, вечером – стулья», а точнее, «сначала нервы в порядок, а потом уже в дело».

Главное – это ваше душевное состояние, а оно требует, чтобы привычка тревожиться ретировалась. Сделать же она это сможет только в том случае, если вы перестанете потакать ей своими мышечными блоками, дыхательными пароксизмами и вниманием, обращённым бог весть куда.

Иными словами, всё подождет, а вот привести себя в порядок надо, даже если целой вселенной придется сделать перерыв в своём вращении и подождать.

ОЗНАКОМЬТЕСЬ С ЧЕК-ЛИСТОМ ТРЕВОЖНЫХ СОСТОЯНИЙ И СИТУАЦИЙ ПО QR-КОДУ!

Невроз – штука в своем роде уникальная и при всём при этом свойственная (в той или иной мере) каждому из нас. Но почему же в случае панической атаки речь идёт о неврозе?

Давайте подумаем… Все люди без исключения время от времени переживают то, что можно назвать «вегетативной бурей». Сдача экзамена, неприятное объяснение с начальником, супругом или родителями, необходимость выступить перед большой аудиторией и т. п. – всё это классические «стрессовые ситуации», в которых у нас обнаруживается вегетативная «свистопляска»: ладошки потеют, сердце из груди выпрыгивает, в висках стучит, а то и в туалет хочется всемерно.

Другой случай нормальной «вегетативной бури» и вовсе зауряден. Перенесли мы грипп или какую другую инфекцию или, наконец, просто долго маялись какой-то болезнью. Наш организм естественным образом астенизировался, разладилась его работа. А как мы узнаем об этом – всё по тем же признакам вегетативного недомогания: слабость, вялость, сердцебиения, потливость и дальше по списку.

Кстати, то же самое происходит с нами и при избыточных нагрузках – как физических, так и умственных. Сдача годового отчёта – это, например, вполне себе повод для возникновения «вегетативной бури». Ну устал организм, пошли его системы работать кто во что горазд, вот и эффект – естественный и закономерный, а главное – предсказуемый и неопасный.

Однако же у одних людей эти «вегетативные бури» приходят и уходят, когда ситуация меняется к лучшему, а у других, мягко говоря, задерживаются, становясь классическим «невротическим симптомом».

Эта «задержка», точнее её причины, нас сейчас и интерес уют.

Сознание и подсознание человека, как мы уже с вами выяснили, находятся друг с другом в, мягко говоря, странных отношениях. Первое декларирует, что нам «надо» или что мы «должны», а второе заискивающе шепчет наше же «хочу».

К консенсусу эти два «брата-акробата» приходят редко и по проблемам, как правило, малосущественным. А вот кардинальные вопросы, я бы сказал, принципиальные, они решают невротическим вывертом, точнее говоря – с помощью невротического симптома.

Что вообще может быть нужно нашему мозгу? Учитывая его эволюционное происхождение, думаю, вполне очевидно, что он хочет сохранить собственную жизнь и обеспечить выживание наших генов.

Поскольку же мы ещё и социальные существа и без социума выжить не можем, у нас получаются те самые три базовые потребности, или инстинкта самосохранения:

• индивидуальный (безопасность);

• группы (иерархия);

• вида (половая потребность).

Конечно, если мы просто так возьмём и спросим себя: «А чего ты, собственно, хочешь?» – мы испытаем некоторое затруднение с ответом. И вряд ли мы сразу согласимся с теми выводами, которые следуют из логики трёх базовых потребностей. Вряд ли мы готовы признать, что просто хотим выжить, получить власть и удовлетворить своё сексуальное возбуждение. Это как-то неизящно, что ли…

И ничего удивительного в этом нет, ведь за осознание желаний в нашем мозге отвечает кора. А кора головного мозга насквозь пропитана культурой, воспитанием, этическими императивами, а местами даже и здравым смыслом.

Вот почему наши мечты выглядят более возвышенно и литературно, с одной стороны, а ещё они куда более прагматичны – с другой. Ведь на уровне коры головного мозга мы хотим уже не безопасности, власти и секса, а хорошей работы, финансового достатка, интересного общения, семейного счастья.

Ну, и всякого по мелочи: добиваться результатов в деле, которым нам нравится заниматься, реализовывать свой потенциал, иметь возможность радоваться и развлекаться.

Но всё это, вы удивитесь, те же самые три базовых инстинкта, которые просто переобулись в те «представления о прекрасном», что созданы в нашей коре культурой, воспитанием и опытом:

• «хорошая работа» и «достаток» – это деньги, которые дают нам ощущение безопасности и в их основе индивидуальный инстинкт самосохранения;

• «интересное общение» и «семейное счастье» – это то, что обеспечивает нам ощущение стаи, чувство близости к своей социальной группе;

• «реализация потенциала» и «развлечения» – это в основе своей, как бы странно это ни звучало, требования полового инстинкта.

С другой стороны, всё, к сожалению, не так просто и однозначно:

• базовые потребности, которые актуализируются в нас психической активностью ретикулярной формации, достались нам от далёких эволюционных предков;

• а вот мир, который рисует нам наш мозг с помощью невероятно разросшейся коры, прошитой языком и ценностными установками, создан искусственно – нормами, предписаниями, законами и т. д.

В результате в нас возникает множество внутренних конфликтов, о существовании которых мы зачастую даже не знаем.

Например, мы, как нам кажется, просто недовольны своим родственником, знакомым или коллегой. Хотя на самом деле мы чувствуем себя с ним небезопасно, или чувствуем себя униженными, или ещё что-то в этом духе.

Но мы скрываем от себя эти свои действительные чувства какой-то рационализацией: мол, ну, что поделаешь, надо его терпеть, или у каждого в избушке свои погремушки и т. д.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы от этого становилось как-то сильно легче. Всё равно есть этот раздражитель, и он вызывает у нас хронический стресс. Не будь в нас этой способности рационализации, мы бы давно решили эту проблему – надавали бы ему тумаков или сбежали от него.

Но мы не можем так поступить, потому что в мире культуры и цивилизации это не дозволяется правилами приличия, нормами закона и т. п. В результате мы испытываем постоянное внутреннее напряжение, которое лишь сильнее разгоняет нашу эмоциональную сферу и побуждает кору головного мозга городить новые и новые «огороды».

Если вы осознаёте какой-то из своих внутренних конфликтов, например вы боитесь:

• что останетесь без средств к существованию, но именно поэтому и не решаетесь на давно назревший развод с супругом;

• за здоровье, но главной вашей проблемой при здравом рассуждении является личная жизнь или ситуация на работе;

• что, если вы выскажетесь, вас поднимут на смех, при этом сами вы уверены, что лучше других разбираетесь в соответствующих вопросах;

• будущего, но при этом не предпринимаете никаких серьёзных действий, чтобы себе это будущее обеспечить;

• за близких, а вот отношения у вас с ними далеки от идеальных;

• что останетесь в одиночестве на старости лет, но при этом знакомиться и общаться с людьми вам не нравится или даже дискомфортно.

Сейчас нет цели осознать всё и вся, причём окончательно и до последней глубины. Но просто подумайте об этом: чему ваш страх, ваша тревога при внешней, вроде бы, оправданности на деле чему-то важному в вас же самих, в вашей жизни противоречит?

Около года назад подруга Нины пригласила её в гости поболтать. Засиделись до четырёх утра. Проспали до 10 утра, позавтракали и расстались, а к вечеру подруга Нины обнаружила пропажу крупной денежной суммы. Деньги лежали у неё в другой комнате и были приготовлены на покупку мебели. Девушка вызвала милицию, после чего Нину «взяли».

Следователь допрашивал Нину жёстко, угрожал, что «придётся принять к ней меры». Требовал подписать признание и отдать деньги «по-хорошему». Отпустил домой, взяв отпечатки пальцев и пообещав прийти с обыском. За сутки от волнений Нина похудела на три килограмма… Звонил муж подруги, угрожал увезти её в лес и там с ней расправиться, если она не отдаст деньги.

Только через четыре дня подруга вспомнила, что вечером приходил её приятель, просил водички попить. Оставался один в коридоре, откуда запросто мог вой ти в комнату и взять деньги. Все эти четыре дня Нина «не ела, не пила».

Подруга извинилась перед Ниной – но формально, сухо. Нина простила, но вот что перед ней не извинились, как следовало, простить не может. Вот такой был стресс…

И вскоре по вечерам Нина стала чувствовать, что с ней «что-то не так». И как-то само собой подумалось: «А что если это сердечный приступ?!» И началось…

– Хотелось мозги выкинуть, – сокрушаясь, рассказывала мне Нина.

Первый приступ, как это часто бывает, начался с учащённого сердцебиения. Нина стала прислушиваться к своему состоянию: сердце застучало сильнее, начиналась паника. Давление подскочило до 160/100 мм ртутного столба.

Скорую вызвали через день, но лучше Нине не становилось, поэтому её положили в больницу «с гипертонией». Впрочем, обследование показало, что гипертонии никакой нет – Нина совершенно здорова.

От приступов, впрочем, вердикт врачей Нину не избавил. Причём стало происходить странное: спровоцировать приступ мог даже один только вид алкоголя. Нине стало казаться, что если она выпьет хотя бы глоток, то тут же умрёт. Своих друзей уговаривала не пить даже пиво, настолько её это пугало.

А ещё Нина больше не могла смотреть передачи о криминале, фильмы про убийства и т. п. Последние полгода она стала болезненно реагировать на любые резкие звуки: смех за окном, сигнализация, стук, звонок в дверь, будильник. У Нины тут же начинает колотиться сердце, она покрывается потом, её бросает в холод.

В какой-то момент у Нины появилось и ощущение кома в горле – объёмного, плотного, перекрывающего дыхание. Приходилось открывать окно и чуть ли не дышать в форточку. Снова скорая, но на сей раз Нину госпитализировали уже в психиатрическую больницу.

Там ей попался «милый» доктор, который сказал Нине, что никто её не вылечит и что он её положит в отделение к обычным душевнобольным, которые за себя не отвечают. По крайней мере, Нине так показалось. Говорил, что стресс отложился у Нины в мозгу, что это на всю её оставшуюся жизнь…

Работать Нина перестала: для этого нужно было ездить в Москву на поезде, а она боялась – врачей нет, помочь некому. Всё время возникали мысли, что можно умереть от того, другого, третьего.

Нина пыталась устроиться кассиром, но весь день на новом месте думала только о деньгах и о том, что она их может потерять, недосчитаться, что её могут в чём-то заподозрить. В результате вынуждена была уволиться.

К моменту обращения Нина уже не могла выйти из дома самостоятельно. А если и выходила, то всю дорогу бормотала про себя: мол, есть телефон, можно вызвать скорую, если что, можно будет описать, где находится, и её найдут.

Таблетки, которые ей выписали и которые она сама себе подобрала, всегда держит в сумке. При этом Нина понимает, что толку от них нет, но с ними она чувствует себя увереннее. В общем, по всем показателям ситуация сложилась отчаянная.

Всему виной, конечно, был сильнейший стресс, когда Нину заподозрили в краже, забрали в отделении полиции. Страх, связанный, по сути, с угрозой для жизни, причём внезапно, буквально на ровном месте.

Когда Нина стала прислушиваться к своему сердцебиению, она уже находилась в состоянии, близком к панике: всё напряжение предыдущих дней сконцентрировалось в этом её внимании к работе сердца. И разумеется, от этого сердцебиение только усилилось, а испугаться смерти ей теперь было проще простого.

Нине после всего случившегося хотелось уже просто спрятаться ото всего мира, затаиться, исчезнуть. И только болезнь может дать человеку такую возможность. И Нина ею воспользовалась…

Но почему Нина так болезненно переживала несправедливое обвинение? Почему оправдывалась, словно была виновата?

Мы не задумываемся об этом, но наши проблемы и комплексы действуют на уровне подсознания. Как мы затем выяснили, в жизни Нины была ситуация, связанная с воровством – детским, наивным и глупым. Ч то-то они там с подружками стащили из магазина, а затем получили от родителей за это.

Ничего страшного вроде бы тогда не произошло: дети, ещё понимания нет, баловались, может «на спор» или «на слабо» – бывает. Но вот это ощущение, что ты можешь сделать что-то плохое, не понимая последствий, а потом будешь расплачиваться, запали в детскую психику.

Да, панические атаки могут паразитировать на глубоко скрытых в нас чувствах: вины, совести, неполноценности, зависимости от других людей, какого-то чувства позора, пережитого в детстве.

Нина, не сделав ничего плохого в той ситуации, почувствовала себя виноватой – не в том, что сделала что-то не так, а просто испытала чувство, что она «плохая». Именно так ей всю жизнь говорила мама – «ты плохая», – даже не объясняя, что имеет в виду, чем вызвана эта оценка.

В основе таких реакций матери были тяжёлые отношения с отцом Нины, на которого она внешне была очень похожа. Мать, видимо, переносила на неё своё негативное отношение к отцу девочки, а Нине только и оставалось, что пытаться скрыться, спрятаться, не существовать…

И вот теперь это чувство – «плохой», «не достойной жить» – поднялось во всей красе. Сами приступы стали для Нины своего рода наказанием и средством скрыться от мира, который столько раз был к ней несправедлив.

Конечно, мы справились сначала с самими приступами, и только после этого Нина осознала, что она не обязана жить с чувством ущербности. Да, не всё в этой жизни проходит гладко; да, случаются зачастую несправедливые вещи. Но это не повод наказывать себя за это.

Удивительно, но иногда даже такие неприятные ситуации способны стать для нас своеобразной точкой роста. В процессе терапии Нина смогла переосмыслить себя и свою жизнь, увидеть в себе потенциал для развития, для будущего, которое наконец стала строить, а не ждать, пока оно в очередной раз как-то её ударит.

Что бы ни происходило в нашем прошлом, если это становится для нас травмой, эту травму надо осмыслить и перерасти. Если у нас с детства тянутся какие-то проблемы, от них не следует бегать, их следует выводить на поверхность.

Бояться, на самом деле, надо не такого вот неоправданного «стыда», а того, что мы положим на его алтарь свою жизнь. Мы должны научиться себя защищать, и часто нам приходится защищать себя не от внешних врагов, а от глубоких проблем, скрытых в нашем подсознании.

Каждая из трёх наших базовых биологических потребностей, каждый из трёх этих, по сути, инстинктов, может оказаться под ударом судьбы.

Индивидуальный инстинкт самосохранения, который отвечает за решение задач нашего собственного выживания.

Можем же мы оказаться в ситуации, когда испугаемся за свою жизнь? Безусловно: загремишь случайно в больницу, например с травмой, – и вот тебе уже ужас.

Инстинкт самосохранения группы, который, с одной стороны, толкает нас к лидерству, а с другой стороны, пугает ответственностью.

Можем ли мы оказаться в ситуации, когда это окажется для нас проблемой? Да сколько угодно! Все же постоянно с друг другом что-то делят…

Инстинкт самосохранения вида, т. е. инстинкт продолжения рода или, проще говоря, половой инстинкт.

Может он пострадать? Разумеется, сплошь и рядом: хочется любви и счастья, а тебе или рога наставят, или требуют исполнения «супружеского долга» при отсутствии желания его выполнять.

Все эти потребности и фрустрации живут в нашей подкорке, и их работа определяется генетически, природой. Гены требуют от нас выжить, занять своё «место под солнцем», а также оставить потомство. Но требуют они так, словно мы животные – без морали и нравственности, без условностей и общественных установлений, тогда как мы живём со всем этим «добром», – и никуда от этого не денешься.

Начинается «перетягивание каната»: подсознание со своими инстинктами тянет нас в одну сторону, а сознание, напротив, клонит в обратную сторону – к морали, условностям и предрассудкам.

Поэтому, если посмотреть на дело здраво, без розовых очков, окажется, что все наши страхи и тревоги напрямую связаны с нашими подсознательными инстинктами.

Вот, например, индивидуальный инстинкт самосохранения… Просто бояться абстрактных угроз жизни, наверное, странно. Поэтому кора головного мозга создаёт разные сценарии, как это может произойти.

Этих сценариев, в общем-то, три.

Страх неизлечимых болезней и разного рода инфекции – «рак подкрался незаметно», да и «СПИД не спит».

Непонятно, почему страх, как правило, касается какого-то определённого заболевания. Но, учитывая развитие медицины, поводов всегда хоть отбавляй!

Страх случайности – события, от которых невозможно уберечься, просто потому, что вы не знаете, что это произойдёт (пожар, протечки, ДТП, падение лифта, нападение собак, авиакатастрофа, наводнение, обвал балкона и т. п.).

Случайность на то и случайна, что её не предсказать.

Страх злого умысла – преступников, маньяков, террористов, а ещё сглаза, порчи, наговора и т. д.

Конечно, все эти страхи не прибавляют энтузиазма; с другой стороны, способность «читать» чужие мысли и «знать точно», что сегодня что-нибудь случится, вызывает настроженность…

Вопрос индивидуального выживания, впрочем, не исчерпывает всех наших генетических потребностей. Мы с вами вовсе не просто так «социальные существа»: в дикой природе мы просто не можем выжить поодиночке. Поэтому эволюция и включила в перечень наших страхов те, что связаны с социальной неуспешностью, с борьбой за власть и собственную правоту, а ещё потребность в поддержке, желание, чтобы нас принимали и одобряли.

Таким образом, на этой почве легко возникают страхи двух типов.

Страх, связанный с сомнениями в собственной состоятельности: социофобия, страх показаться глупым, несообразительным, страх не оправдать чьих-то ожиданий.

Часто такой страх является для нас «защитным» – уберегает нас от необходимости знакомиться с новыми людьми, заниматься своей жизнью и карьерой по-настоящему.

Страх оказаться неуспешным в будущем: страх оскандалиться, осрамиться, страх быть оскорблённым, униженным, проиграть, лишиться статуса, уважения, страх огласки, сойти с ума, лишиться поддержки, быть уволенным, постареть, плохо выглядеть и т. д.

Наконец, сексуальность. Это важная часть жизни, которая, впрочем, всегда остаётся где-то в тени. Традиционно этот вопрос замалчивается, а в результате большинство людей даже не знают, как эта сфера жизни может быть устроена, какие проблемы и почему могут в ней возникать.

Если дело касается непосредственно деторождения, то тут всё проще – врачи, клиники и т. д. Но ведь сексуальность – это не только вопрос продолжения рода. Это потребность в определённом ощущении: чувствовать себя желанной или желанным и самому (самой) испытывать желание, восхищаться предметом любви и т. д.

Но так ли часто всё складывается у нас в этой части, как хочется, если мы даже не очень понимаем, чего именно нам хочется? Ведь если мы что-то не проговариваем, то и понять это нам крайне сложно… Вот в результате и возникают психологические проблемы.

Страх, что что-то пойдёт не так: неприятные впечатления и ощущения от сексуальной близости, будет больно, некомфортно, страх сексуальной несостоятельности, возникнут проблемы с эректильной функцией, пропадёт желание в процессе, не получится достичь оргазма и т. д.

Страх, связанный с внутренними установками: что правильно, а что неправильно, что можно делать, а что нельзя. Все эти внутренние конфликты обусловлены нашим воспитанием, подавлением сексуальности.

Конечно, печально сознавать, что наше сознание с нашим подсознанием постоянно играют в эти невротические игры. Но что поделать, цивилизация в нас и природа в нас же – это, как раньше говорили, «два мира – две системы».

В результате фрустрации наших базовых биологических потребностей, страхов, возникающих буквально на подсознательном уровне, мы становимся уязвимы и к другим страхам, на которые можем легко и вместе с тем ошибочно переключить наше внимание.

Да, за паническими атаками скрываются вовсе не телесные недуги, а более глубокие психологические проблемы, которые возникают у нас, например, в сфере самореализации, финансовых обязательств, чувства зависимости, внутренних конфликтов на сексуальной почве и т. д.

В конце концов, бояться за здоровье нам как-то понятнее, сподручнее, чем осознавать какой-то свой глубокий внутриличностный конфликт. Тем более что его мы лишь чувствуем как дискомфорт, не зная, как подступиться к нему на сознательном уровне.

Впрочем, сейчас нам важно понять не столько природу «невротического конфликта» между сознанием и подсознанием, сколько его форму, то, как всё это «выстреливает» в нашей жизни. Ведь паническая атака, как это ни покажется странным, бывает разной, аж трёх видов.

Паническая атака может возникнуть у человека, чьи желания не совпадают с его возможностями.

Например, хочу жить одним образом, а вынужден как-то иначе (например, живу в браке, а любовь на стороне). Или внутренне претендую на что-то, но чувствую, что мне буквально комбинацию из трёх пальцев показывают.

Паническая атака может преследовать человека, который вынужден изменить свою жизнь под воздействием каких-то обстоятельств.

Например, человек вынужден переехать в другой город или даже страну, изменить место работы, приспосабливаться к изменениям, которые связаны, например, с болезнью кого-то из близких. В общем, жил как-то, а теперь в силу обстоятельств нужно по-другому.

Третий вариант, по которому развиваются панические атаки, – это невроз человека, чьё подсознание хранит воспоминание о каком-то прежде пережитом ужасе.

Тут примеры могут быть совсем разные: кто-то в аварию попал, а кто-то в какой-то криминал, локальные военные конфликты, угрозы или даже факты физического насилия и т. д.

В любом из этих случаев вегетативный приступ, паническая атака выступает в роли «симптома» невротического расстройства. То есть у человека есть какой-то непроработанный внутренний психологический конфликт или какая-то реальная трудность, но не осознанная в должной мере. А паническая атака, вегетативная дистония ложится как бы сверху этой проблемы и закрывает её, прячет, переключает на себя внимание.

Что вообще такое этот «симптом» в психотерапии?

Симптом – это тот компромисс, то соглашение, к которому приходят наше сознание с нашим подсознанием в процессе своих непримиримых споров. Поскольку спор этот, как уже было сказано, непримиримый, то, соответственно, и найденный компромисс не назовёшь здравым. Скорее он напоминает знаменитое «ни нашим ни вашим».

Симптом невроза – это как бы промежуточное решение, он задабривает обе стороны конфликта, не позволяя ни сознанию, ни подсознанию взять верх. Убери симптом – и внутренний конфликт снова заявит о себе, а нам придётся что-то с ним делать.

Вот почему, если не осознать эту защитную роль «симптома», с ним очень трудно справиться. Мы, по сути, пытаемся сбежать от внутренних, часто не до конца осознанных проблем в свой симптом, мы таким образом спасаемся, и пока не увидим, от чего именно и зачем, – будем бегать.

Согласитесь, в конце концов, если у тебя, например, сердце вот-вот разорвётся или «подозрение на рак», то какое тебе дело до измен мужа, до предательства жены, до обмана со стороны бизнес-партнёра, до конфликта на работе или с взрослым уже ребёнком?

И вот симптом – паническая атака, какая-то фобия, какой-то страх за здоровье, вегетативная дистония – охраняет нас от внутренней боли, от того переживания, которое сидит внутри и с которым мы не знаем, что нам делать.

Но давайте рассудим здраво… Симптом позволяет нам не видеть проблему, не обращать на неё внимания, но он не решает её, а лишь скрывает. При этом сам симптом, безусловно, становится нашей проблемой, иногда даже превышающей по интенсивности и последствиям ту, что он прячет.

Ну так и что нам делать? Отодвинуть симптом в сторону и решить реальную свою проблему или мучиться неврозом, который закрывает собой эту «амбразуру». Рано или поздно эту проблему всё равно надо будет решить, и раньше – лучше, чем позже.

Ну, довольно теории, переходим к практике – на ней всё нагляднее видно. Итак, посмотрим на три этих «сценария».

Первая причина, по которой мы можем оказаться в заложниках у феномена панической атаки: человек не может реализовать ту или иную свою базовую биологическую потребность или реализует как-то плохо, недостаточно, не так, как эта потребность от него требует.

Если бы мы всегда понимали, чего мы хотим на самом деле, если бы наш сознательный контакт с подкоркой был бы, что называется, на высшем уровне, то, конечно, и невротический симптом в виде панической атаки нам бы не понадобился. Но поскольку наши базовые потребности живут этажом ниже сознания, являются подсознательными, то, к сожалению, выходит то, что выходит.

В ситуации, когда ты чего-то хочешь, но чего точно – не знаешь, да и возможности узнать это твоё подлинное «хочу» нет, трудно полагаться на сознание и здравый смысл. Тут они тебе не советчики.

Непростая ситуация: внутри у тебя напряжение, а с чем оно связано, тебе неизвестно. В результате наружу лезет тревога на пару с беспокойством:

• в каких-то моментах мы находим, о чём нам потревожиться, и тревожимся: из-за своих родных, каких-то конкретных дел и жизненных ситуаций, просто «дурных мыслей» и т. д.;

• в других же случаях, когда вроде бы «всё хорошо», эта абсолютно закономерная на самом деле тревога воспринимается нами как «беспричинная», а это и в самом деле пугает.

Не заметить вегетативных проявлений этой тревоги (всегда и обязательно имеющихся – сердцебиение, колебание артериального давления, потливость и т. п.) невозможно. Но поскольку их истинная причина тебе неясна, ты начинаешь думать, что дело в каком-то соматическом (телесном) заболевании. И как только ты об этом подумал, так всё сразу же становится на свои места.

Теперь тебе понятно, почему тебе плохо, а главное – ясно, где причину искать. Ищем в болезни!

И конечно, тут же обязательно найдутся какие-то случайные обстоятельства – «сигналы», которые позволят тебе связать с ними вегетативные симптомы.

События будут нейтральными:

• вот ты в общественном транспорте, стало душновато и сердце заколотилось;

• ты вышел на улицу из душного помещения, и голова закружилась от свежего воздуха;

• пришёл в магазин или другое общественное место и почувствовал, что что-то давит, неприятно, воздуха не хватает;

• стоишь в толпе, давка, держишься сам за себя, как моряк за поручни, и руки занемели, ноги затекли;

• домой вернулся, поздно, одиноко, тоскливо на душе – и вот голова заболела…

Тогда уж точно всё станет ясно! Ясно как белый день: в них, в этих обстоятельствах, и заключается проблема – в транспорте, в открытом пространстве, в присутственном месте, в давке, в одиночестве и т. д.

Получается вроде бы логично: вот обстоятельства и вот «организм шалит». Почему шалит? Ну, это следующий вопрос, мы в этом ещё разберёмся, полагаем мы, а пока – ужас-ужас, что если умру?

И вот мы уже выскользнули из основной, из изначальной проблемы фрустрации, неудовлетворённости какой-то своей базовой биологической потребности. С ней было всё непонятно, а сейчас та самая искомая ясность появилась: будем беспокоиться за здоровье, которое подводит, пугает приступами. Тут же идеи возникают: вдруг, инфаркт, мгновенная смерть… Надо к врачу срочно!

Нейтральные прежде обстоятельства – транспорт, открытое пространство, толпа и т. д. – по механизму условного рефлекса превратятся для нас в полноценные условные стимулы – нашу персональную «лампочку» или «звонок». На них мы теперь будем реагировать автоматически мощным вегетативным рефлексом, который назовём для солидности «приступом»!

Но, что самое приятное, пока эти приступы и толпы на нас нападают, обо всём остальном можно благополучно забыть…

Какие там «потребности», какие там «хочу» и «душевные терзания»?! Нет, в топку их! Нам теперь выжить бы!

Дальше приступ повторяется ещё и ещё. И разумеется, при такой-то регулярности, такой чёткой связи «причины» (условный сигнал) и «следствия» (вегетативный приступ) у нас и малейшего сомнения не останется: мы тяжело больны, причём именно физически.

Неизвестность, непонятность куда хуже любой, пусть даже плохой, даже пугающей, но определённости. А если тебе понятно, что всё дело в «здоровье», то и слава богу. Остаётся только свыкнуться с мыслью, что ты «неизлечимо болен», и жить с этой своей «болезнью» долго и мучительно.

А если врачи скажут, что всё у нас «в полном порядке», мы им просто не поверим, ведь бывает же, что они ошибаются. А что если это как раз тот случай? Так что даже не пытайтесь нас разубедить, нам ваших доводов не нужно, нам нужна определённость.

Невротический конфликт, тем более подсознательный, – дело тёмное, а вот идея болезни – мысль даже блестящая!

Да и на всё теперь можно наплевать после того, как у тебя такая «болезнь» обнаружилась, – и на свои «хочу», и на свои «не хочу», и на «возможности», и на их отсутствие. Гори оно всё синим пламенем! Я болен! «Чик-чирик, я в домике!»

Вот только одна беда: постепенно становится всё хуже и хуже, ведь повторение, как известно, мать учения, а «учение» здесь – это условные рефлексы.

Разучиваются и тренируются у нас здесь не песни и не танцы, а эти гнусные «патологические условные рефлексы», т. е. «приступы», «кризы», «атаки». Вот и живи теперь с этим…

И ведь ко всему этому постепенно действительно привыкаешь. С какого-то времени ты даже перестаёшь бояться своих приступов. Конечно, они тебе не нравятся, но ведь они тебя и не убивают, а потому жить можно.

Вместе с тем невротический конфликт, лежащий здесь в основе всего, скрыт от сознания, и оттого на душе вроде как стало легче. Хотя, конечно, успех этот весьма сомнителен… На душе ведь всё равно плохо, но теперь ещё и по причинам неизвестной «болезни».

То есть в конечном счёте мы сами себя обманули… Но давайте посмотрим на примере, как это работает.

Моей пациентке Светлане 37 лет, она училась в своё время на инженера, но, как говорится, не сложилось: сначала родился сын, потом у мужа появилась работа в дальнем зарубежье, куда пришлось ехать, но вот интересной работы для неё не нашлось.

Сейчас Светлана живёт в России, но снова не трудится. Не потому, правда, что нет для неё работы, а потому, что она «не может» работать. Характер у неё сильный, даже в чём-то стервозный (был таким, по крайней мере, до «болезни»), но поскольку сама она человек хороший, этого и незаметно.

Светлана обратилась ко мне с жалобами на приступы сердцебиения, затруднённого дыхания, повышения артериального давления (до 140/90 мм ртутного столба), выраженной слабости, потливости и прочими, сопровождающимися чувством страха.

Всё это безобразие возникло у неё четыре года назад на фоне «полного благополучия». Домашняя ситуация и вправду выглядела идеальной: любимый муж, серьёзный и ответственный сын, хорошее материальное положение…

К моменту нашей встречи её «вегетососудистая дистония» достигла крайней степени выраженности. В течение полугода Светлана не покидала квартиру и не могла находиться в ней одна.

Светлана рассказала мне о своей «болезни». Я её внимательно выслушал, а потом спросил:

– А как с психологическим состоянием?

– Да какое там психологическое состояние! – ответила мне Светлана. – Разве с таким здоровьем будешь с головой дружить?! Конечно, плохо.

И вот классический пример подмены причины следствием… Светлана действительно была уверена в том, что её плохое психологическое состояние было обусловлено тревогой за здоровье. Хотя, как мы потом выяснили, эта тревога была уже вторичной. А вот в основе её невроза лежал полноценный – хороший такой, откормленный – внутренний конфликт между «хочу» и «должна».

Что же мы обнаружили?

Мы обнаружили следующее: в течение последних четырёх с половиной лет муж Светланы «на фоне больших нагрузок на работе и усталости» перестал проявлять к ней сексуальный интерес, мотивируя это развившейся у него импотенцией.

Поначалу Светлана предпринимала попытки лечить мужа у врачей и знахарей, однако лечение он всячески саботировал. Светлана раздражалась, хотя эти свои эмоциональные реакции старательно сдерживала. А как же, ведь она «достаточно хорошо воспитана»!

Вместе с тем Светлана была молодой и привлекательной женщиной, после возвращения из-за границы «думала, что жизнь только начинается».

Финансовое положение семьи позволяло ей не работать, но роль домохозяйки её не устраивала: «Вот, ухаживаю за двумя мужиками! Старший целый день на работе, а у младшего одни девицы на уме. А что поделаешь?.. Я бы пошла работать, да все связи уже утрачены, и профессия у меня неподходящая».

Неудивительно, что первый вегетативный приступ возник у Светланы, раздражённой своим положением «домохозяйки», в продуктовом магазине. Приступ сопровождался страхом, ей показалось, что она сейчас потеряет сознание или даже умрёт.

«Кое-как на подкашивающихся ногах» она вышла из магазина и поначалу боялась ходить именно в этот конкретный магазин, но потом этот страх распространился на все общественные места.

Из-за психического напряжения, вызванного внутренним конфликтом, и из-за страха смерти, пережитого Светланой в том злосчастном продуктовом магазине, у неё стали возникать разнообразные вегетативные приступы. Причём сразу со стороны как сердечно-сосудистой, так и желудочно-кишечной, а также мочеполовой систем.

Она обследовалась у многих врачей, в том числе у кардиолога, который не объяснил Светлане природу её состояния, отвечал уклончиво и просил «не беспокоиться».

Всё это очень насторожило Светлану, которая вспомнила свою подругу, умершую внезапно «от сердца» в возрасте 38 лет, «хотя и обследовалась у врачей».

Этот кардиолог рекомендовал также принимать аспаркам и рибоксин, а в моменты приступов – валидол, который принимала бабушка Светланы «перед смертью».

Результативность этого лечения, как мы уже можем догадываться, была нулевой, что, разумеется, перепугало Светлану ещё больше. В итоге из всей «палитры» вегетативной симптоматики у неё закрепились только те расстройства, которые можно было именовать «сердечным приступом».

Страх за собственное здоровье и жизнь нарастал у Светланы от врача к врачу, которых она прошла множество: гастроэнтерологов, пульмонологов и пр.

В своей «сердечной патологии» Светлана убедилась окончательно после того, как из всего, что было написано в заключении по одной из её электрокардиограмм, она смогла прочитать лишь драматичное, по её мнению, слово – «микарда» (по всей видимости, «миокарда») и не менее пугающее – «блокада» (по всей видимости, речь шла о «неполной блокаде правой ножки пучка Гисса»).

Что это за «блокада» такая, мы уже с вами знаем, а «миокард» – это латинское название сердечной мышцы, упоминание которой в заключении к любой электрокардиограмме вполне естественно. Но Светлана не была в курсе этого, спросить правильно не сумела и ещё больше запаниковала.

Но вернёмся к психологическому состоянию Светланы. В процессе наших занятий выяснилось, что на уровне сознания (здравого рассуждения) она с сочувствием и пониманием относилась к «болезни» мужа. Однако продолжала ощущать выраженный дискомфорт и неудовлетворённость своим положением «приживалки», будучи нереализованной как женщина.

В дальнейшем эта подавленная сексуальная потребность привела к чувству раздражения, которое потом сменилось на чувство тревоги. И вот «сердечный приступ», который одним махом решил множество проблем:

• во-первых, с избытком восстанавливал «статус-кво» Светланы в отношениях с «больным» мужем (теперь она тоже болела, причём «гораздо сильнее»);

• во-вторых, её «болезнь» привела к снижению интенсивности сексуальной потребности Светланы («Мне сейчас не до этого», – говорила она мне во время обсуждения этой темы);

• в-третьих, статус «больной», положение человека, неспособного выйти из дома, «лишали» Светлану возможности думать о том, чтобы искать удовлетворения своей сексуальной потребности «на стороне» (а также этому всячески препятствовали её принципы, сформированные ещё в детстве);

• наконец, «болезнь» Светланы служила ей поводом привязать к себе мужа, над которым она потеряла ощущение «сексуальной власти».

Такие или подобные им задачи и решает обычно любой невротический симптом. По сути, он освободил Светлану от тех проблем, которым она не могла найти рационального объяснения или какого-то их адекватного решения.

Сознание говорило Светлане: «Ты не должна сердиться на мужа за его сексуальную несостоятельность. Он в этом не виноват!» А подсознание отвечало: «Но я хочу!»

Сознание убеждало Светлану: «Ты не должна изменять своему мужу! В жизни главное – человеческие отношения, а не секс!» А подсознание настаивало на своём: «Хочу, и баста!»

«А если я болею, если у меня смертельная болезнь? – предложило вдруг сознание Светланы её подсознанию. – Может быть, тогда секс отменяется?» «Ладно, – согласилось подсознание, – болезнь так болезнь». А потом обеспокоилось: «Болезнь?! Действительно?! Смертельная?! Какой ужас!» – и дальше пошло-поехало, спелись…

Кроме того, сознание Светланы требовало от неё вести активный образ жизни, выйти на работу, чувствовать себя самостоятельной. Но подсознание всячески этому сопротивлялось. Наше подсознание любит всё привычное, понятное, а новшества для него – настоящая катастрофа, оно сразу же начинает и паниковать, и протестовать.

Плюс к этому работа – это же ещё и возможность кого-то встретить, может быть даже испытать чувства, влюбиться… Ведь хочется, а нельзя.

Так что подсознание нашло оправдание своей консервативной политике: «Ты не можешь работать, – сказало оно Светлане, – потому что ты больна». Снова сознание и подсознание Светланы сошлись и опять так некстати…

Вегетативные приступы сделали за Светлану то, что она не могла сделать сама: они стали той проблемой, которая примирила враждующие стороны – её «культурное» сознание и «бескультурное» подсознание. А потому оба они взялись за выстраивание идеологии болезни: «Я больна! У меня серьёзная болезнь! Мою болезнь не могут найти врачи! Со мной может что-то случиться!» и т. п.

Во всём этом безобразии сознанию Светланы принадлежит решающая роль. А вот её подсознание «отличилось» на другом фронте: оно принялось за формирование у Светланы привычки тревожиться, бояться и «выдавать на-гора» вегетативные приступы, которые сама Светлана, разумеется, считала «сердечными».

Что ж, всё это помогло Светлане длительное время сохранять «хорошую мину при дурной игре», но и только. Ведь «побочных эффектов» оказалось выше крыши.

Светлана фактически превратилась в инвалида, неспособного ни покинуть свою квартиру, ни оставаться в ней «без сопровождения». Она оказалась полностью поглощена своей «болезнью» и не заметила очень серьёзных перемен, случившихся в её жизни, пока она занималась своим здоровьем.

Случилось же следующее: её муж то ли каким-то чудесным образом «вылечился» от своей импотенции, то ли и не страдал ею никогда, но, так или иначе, завёл себе молодую пассию и стал жить на две семьи.

Сын вырос и, утомлённый бесконечными придирками матери, а также её требованиями постоянного присутствия – кто-то же должен быть рядом с «умирающей», – умудрился жениться в 18 лет и ушёл в новую семью.

В результате Светлана обнаружила себя в роли старухи из сказки Пушкина, с «разбитым корытом».

Внимание, вопрос: того ли боялась Светлана последние четыре года? Оттуда ли пришла опасность: откуда ждали и где она изначально и находилась? Второй вариант: начались проблемы в личной жизни, в ней же они и расцвели бурным цветом.

И всегда так происходит: мы начинаем потворствовать своему неврозу, а он лишь усугубляет нашу ситуацию. Мы отдаём свои мысли и чаяния «симптому», а надо было бы разобраться с тем, что происходит в глубине нашего подсознания – что там за «чертенята», и как с ними договориться.

Хочешь не хочешь, когда-то наличие фактической проблемы всё равно придётся осознать. Наступит время, и тебе всё равно придётся решать те жизненные задачи, которые жизнь перед тобой ставит. Не было бы только слишком поздно…

Никуда не денешься, мы должны находить согласие между собственным сознанием и подсознанием:

• между «хочу», которое нужно принять и не пытаться делать вид, что, мол, его не существует;

• и своим «надо», которое зачастую оказывается лишь слепым следованием своим предубеждениям.

Так или иначе, нам со Светланой сначала предстояло пройти полный курс психотерапии. Мы должны были избавиться от её неоправданного страха за своё здоровье, которое было у неё, конечно, не хуже, чем у других.

Потом мы занимались «угашением патологического вегетативного условного рефлекса» – разучали её организм реагировать на нейтральные стимулы (улицу, магазин, собственную квартиру) вегетативными приступами.

И только после того как эти задачи были решены, Светлана сама поняла природу своего состояния. Пришлось пережить, конечно, неприятное ощущение раздражения на саму себя. Но это быстро прошло, и появились силы отстраивать свою жизнь фактически заново.

Светлана справилась с этой задачей весьма успешно. Мы встретились с ней примерно через год. Она пришла ко мне по поводу своих отношений с новым кавалером, который появился у неё после того, как она вышла работу… Неплохой итог для панических атак, должен вам сказать!

Но ещё раз подчёркиваю, для этого Светлане понадобилось мужество принять реальность такой, какой она была в действительности, а не такой, какой ее хотел видеть её невротический симптом.

Первый вариант панических атак грозит нам в том случае, если у нас есть неосознанный психологический конфликт между «хочу» и «надо».

Если какие-то наши внутренние потребности не удовлетворены, фрустрированы, наш организм испытывает выраженное напряжение, которое и проявляется соответствующими вегетативными симптомами.

Однако мы, как правило, не осознаем истинных причин этого дискомфорта. Мы расцениваем эти симптомы как признаки тяжёлой телесной патологии.

Дальше мы начинаем искать подтверждение собственным опасениям. А кто ищет, тот, как известно, всегда найдёт…

И только устранение этого внутреннего конфликта позволит нам навсегда забыть о своих «приступах».

Вторая причина, почему у нас могут возникнуть панические атаки, – это если нам приходится серьёзно, зачастую кардинально, менять свою жизнь. Говоря научным языком – когда происходит нарушение жизненного динамического стереотипа.

Если жизнь меняется, то как это воспринимать сидящему в нашей подкорке инстинкту самосохранения? Уверенности это, как вы понимаете, не прибавляет: «Я не могу жить так, как я привык жить прежде, просто нет возможности» – ну ужас же.

Для психики любые перемены – серьёзный стресс, сопровождаемый, понятное дело, выраженным внутренним напряжением. Здесь, как, впрочем, и в первом случае, мы сталкиваемся с проблемой осознания…

К серьёзным изменениям жизненного стереотипа могут приводить и позитивные, с точки зрения сознания, события: свадьба, окончание института, переезд в другой город, куда давно хотел, новая должность.

Поскольку сами эти изменения оцениваются человеком как положительные, то возникающие на этом фоне вегетативные проявления он не может отнести на счёт естественной стрессовой реакции. Какой тут стресс?!

Обычно мы думаем, что стресс – это всегда что-то негативное: развод, гибель близкого, потеря работы или денег. Однако стресс вызывают любые существенные изменения жизни, ведь подслеповатому инстинкту самосохранения непонятно, к добру они или к худу… А потому лучше на всякий случай насторожиться: как бы дело ни обернулось, всё равно надо сначала это проверить, убедиться, понять, что тебе это «новое» ничем ужасным не угрожает. Бережёного, как известно, бог бережёт.

Вот инстинкт самосохранения и мобилизует организм. И в любом случае психическая энергия потребуется и на исследование этого «нового». Потребуется она и для того, чтобы новый опыт получить, новые нейронные связи простроить.

В общем, внутренняя логика у всех этих процессов есть. Другое дело, когда мы, оказавшись в подобной ситуации, думаем о ситуации, а не о дискуссии, которая происходит параллельно с этим на уровне нашего подсознания.

Есть и ещё один нюанс: мы привыкли думать о стрессе как о краткосрочном событии: экзаменационная сессия, ссора и т. д.

Мы вряд ли удивимся «выпрыгивающему из груди сердцу», если нас остановит работник ГАИ за двукратное превышение скорости. Но если оно начинает свои прыжки, как нам кажется, «ни с того ни с сего», нас это действительно пугает. Однако по-настоящему серьёзному стрессу подвергается наша психика вовсе не на спринтерских дистанциях, а на дальнем забеге: переезд в другую страну, отъезд повзрослевшего ребёнка в другой город, существенное изменение материального положения, необходимость поменять профессию или сферу занятости.

• Человек, как правило, не видит ничего ужасного в том, что он, например, сыграл свадьбу. Но это событие может сильно изменить его жизнь: формирование новых социальных ролей, изменение круга общения, взаимные требования супругов и т. д.

• Его вряд ли насторожит тот факт, что он получил новую, престижную работу или, например, ушёл с той работы, которая его не устраивала. Но любые такие перемены потребует от него больших ресурсов на адаптацию к новой жизненной ситуации.

• Наконец, он вряд ли расстроится, переехав на другую квартиру и в загородный дом. Он будет сконцентрирован на ремонте, бытовых задачах, освоении новой среды, даже не замечая, что его жизнь изменилась в тысяче разных мелочей.

Все подобные «приятные хлопоты» требуют существенной перестройки нашего психического аппарата – существующих в нашем мозге нейронных связей:

• одни нейронные комплексы оказываются «безработными», потому что уже нельзя жить как прежде;

• а другие привычки нам уже необходимы, но ещё не выработались, не имеют поддержки в виде устойчивой нейронной связи.

Возникающее в такой ситуации перенапряжение психики имеет последствия: могут появиться раздражительность, беспокойство, неоправданная суетливость, а на телесном уровне начинает шалить вегетатика.

Вегетативные реакции, которые сопровождают такие стрессы и адаптацию, с биологической точки зрения вполне естественны. Если надо «обживаться» в новых условиях, то потребуется мобилизация всего организма – сердца, сосудов, лёгких и даже кишечника.

Но страх, который может вызвать подобная непонятная «весточка» от сердца или желудочно-кишечного тракта (напоминающая человеку несведущему «чёрную метку»), способна спровоцировать паническую атаку, сопровождающуюся страхом за здоровье.

Если перефразировать знаменитую поговорку, то можно в этом случае сказать и так: «То, что сознанию хорошо, подсознанию – смерть».

Если же речь идёт и вовсе о негативных переменах в жизни человека – например, гибель близкого, утрата работы, распад семьи и т. п., – то тут ситуация адаптации усложняется ещё и негативным эмоциональным фоном, зачастую переосмыслением всей своей жизни.

Пока мы переживаем своё горе, сживаемся с новой для себя жизненной ситуацией, возникающее в нас нервно-психическое напряжение расходуется на вполне понятные нашему сознанию цели. Нас не удивляет внутреннее напряжение, когда наша жизнь летит кубарем под горку.

Но как только беда, с точки зрения нашего сознания, вроде как уже миновала, нами принято решение «жить дальше», да и сама жизнь постепенно налаживается, то же самое напряжение покажется нам чем-то странным. И мы вполне можем приписать соответствующие вегатативные симптомы какой-то загадочной болезни. То есть всё вроде бы приходит в норму (пусть и в какую-то новую норму), субъективно кажется, что худшее позади, но вот организм ещё продолжает работу по адаптации к изменённым обстоятельствам жизни. Психике всё ещё нужна внутренняя мобилизация, что неизменно сопровождается вегетативными реакциями; и тут сердцебиение, повышение артериального давления, ощущение затруднённого дыхания попадают в наше поле зрение.

Заметив это, сознание, конечно, настораживается (оно после пережитых травм вообще будет склонно настораживаться, где надо и где не надо): «А почему у меня сердце так стучит? А что с моим дыханием?» – и, наконец: «А не заболел ли я?!» И классическая паническая атака.

Дальше всё развивается по классической, уже хорошо знакомой нам схеме:

• я запоминаю те обстоятельства, в которых впервые прочувствовал свой физический дискомфорт, и начинаю избегать их, желая предотвратить его повторение;

• но от этого мне становится ещё страшнее, и вот уже я подозреваю у себя какое-то тяжёлое заболевание, а условный рефлекс начинает срабатывать регулярно, подтверждая мои опасения;

• врачи не дают каких-то внятных, понятных мне объяснений, что тревожит и расстраивает меня ещё больше.

Короче говоря, дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку… и пошло-поехало! Встретимся у психотерапевта лет через пять.

Сейчас я расскажу историю Катерины, которая продемонстрирует, как панические атаки возникают у человека, оказавшегося в ловушке этого, второго типа невротизации.

Катерина обратилась ко мне за помощью, когда ей исполнилось 58 лет. Она уже несколько лет как вышла на пенсию, и сейчас её беспокоили приступы слабости, загрудинных болей, колебания артериального давления, обморочные состояния и головокружение. Все эти симптомы мучили Катерину уже на протяжении полутора лет.

Всю свою сознательную жизнь Катерина прожила в «городе газовщиков» за полярным кругом, где работала учительницей младших классов. Личная жизнь у неё сначала не складывалась. Только к 30 годам она вышла замуж, но детей они с супругом так и не смогли завести. При этом ещё муж, который был на несколько лет старше Катерины, рано умер от инфаркта, сделав её 45-летней вдовой.

Достигнув пенсионного возраста, Катерина получила жилплощадь в Ленинградской области, неподалеку от единственной своей родственницы – двоюродной тётки, – куда и переехала, рассчитывая на «счастливую старость».

Новое место жительства Катерине понравилось – зелено, свежий воздух, но смущало отсутствие знакомых и отсутствие привычных занятий.

Примерно через два месяца после переезда Катерины на новое место муж её двоюродной тётки слёг с инсультом. Сначала за больным ухаживала в основном его жена, а Катерина ей только помогала. Но вскоре слегла и тётка. Так что теперь Катерине приходилось каждый день мотаться за 40 км в однокомнатную квартиру своих родственников – готовить, убирать и т. п.

Так продолжалось около девяти месяцев. Катерина очень уставала, пыталась госпитализировать стариков, но врачи отказывали, говорили, что им делать в больнице нечего.

На этом фоне и у самой Катерины начали возникать незначительные колебания артериального давления, приступы слабости, которым она, впрочем, никакого значения не придавала. Настроение было «никаким», эпизодами ей было себя так жалко, что хотелось плакать.

По прошествии этих девяти месяцев муж тетки умер, и Катерина переехала к ней. «Её одну теперь не оставишь, – рассказывала мне Катерина, – а я и дома не обжилась-то ещё, там ещё и ремонт не докончен, всё побросала…»

В течение последующих четырёх месяцев Катерина жила на новом месте: «Тётка ничего не соображала уже… Грешным делом, думала, когда её бог возьмёт наконец», – призналась мне Катерина.

На последнем месяце жизни тётушку Катерины всё-таки госпитализировали, хотя, по словам племянницы, «ничем не лечили». Катерина продолжала за ней ухаживать «и насмотрелась там, как люди страдают, – и сердечные, и те, что с головой лежат, ходить не могут».

После похорон Катерина вступила во владение имуществом, доставшимся ей от родственников, и вернулась домой. «Надо было сразу ту квартиру продать, – говорила Катерина, – но уже сил никаких не было. Вроде и освободилась, а тоска на сердце появилась. Плакала целыми днями».

Непосредственно через неделю-полторы после возвращения домой Катерина, дело было вечером, почувствовала сильный приступ загрудинной боли («как раскалённой иглой пронзило») и вызвала бригаду скорой помощи, которая добиралась до неё более двух часов. Всё это время Катерина чувствовала себя ужасно и думала, что вот-вот умрёт, так и не дождавшись медиков. Но вердикт врачей скорой помощи поверг Катерину в растерянность.

Сняв ЭКГ, те сказали, что, мол, ничего серьёзного у неё нет, но если она хочет, то её могут госпитализировать. Катерина, вспоминая ужасные больничные условия, отказалась и решила, что «будет умирать дома».

Впрочем, умереть ей в течение полутора лет так и не удалось. Хотя приступы загрудинных болей, полуобморочного состояния, колебания артериального давления, которое Катерина сама себе постоянно измеряла, продолжались всё это время.

Всякий раз такой приступ, как по команде, начинался в вечернее время: Катерина переживала острое чувство страха смерти, представляла себе, что умрёт, а её найдут только через несколько дней «по запаху, когда труп станет разлагаться». Родственников-то у неё нет, знакомых тоже нет – некому будет её искать, «никто не спохватится».

Сон у Катерины нарушился, причём эти нарушения характеризовались не только трудностью засыпания, но и стандартным пробуждением в 3 часа ночи. Катерина просыпалась, как от внутреннего толчка, с сердцебиением и чувством тревоги. Даже корвалол, бывший сначала спасительным средством, теперь перестал помогать. В этом состоянии Катерина отправлялась на кухню, готовила себе какую-нибудь еду, ела, после чего тревога прекращалась и она могла, наконец, уснуть.

Визиты Катерины к врачам были безрезультатны. Её просили успокоиться и не нервничать, говорили, что все показатели у неё в пределах «возрастной нормы», из чего Катерина, конечно, делала вывод, что врачи просто хотят от неё «отвязаться».

Депрессия у Катерины только нарастала, и наконец после очередной рекомендации врача обратиться за психологической помощью она согласилась взять направление в Клинику неврозов им. академика И. П. Павлова.

Впрочем, по её словам, ничего хорошего от этой госпитализации она не ждала. «Хотят сдать меня в психушку, а у меня не голова, а сердце», – заявила она мне на первой же нашей встрече.

Вот, в общих чертах, история Катерины. Достаточно типичная и, конечно, вызывающая большое сочувствие. Формально говоря, ситуацию Катерины, конечно, не назовёшь трагической: она переехала на новое место жительства, «в тёплые края», в отдельную квартиру. Казалось бы, живи и радуйся!

Но привыкнуть к новой жизни непросто: психика вынуждена перестраиваться, а организм – перенапрягаться.

И тут ещё одно к одному, сплошные несчастья: болезнь родственников (которые, в сущности, были для Катерины малознакомыми людьми), необходимость их обслуживать, сложности, связанные с медицинской помощью.

Разумеется, всё это выбило организм Катерины из колеи, появились симптомы его «дистонии». Всё это вполне естественные реакции, и говорить о болезни нельзя, но нарушение каких-то функций регуляции организма приводит к сбоям и дискомфорту.

При этом в голове Катерины страхов, связанных со здоровьем, было предостаточно. Она вспоминала скоропостижную смерть своего мужа, наблюдала, как медленно, фактически у неё на руках, один за другим умерли два человека. Кроме прочего, она насмотрелась в больницах «всяческих ужасов». И всё это, безусловно, создало в ней психологическую настроенность, прямо скажем, далёкую от оптимистичной.

Плюс, конечно, Катерина не могла не думать о том, что с ней-то будет, когда она состарится, кто за ней будет ухаживать? Это тоже сильно пугало: «Страшно было об этом думать», – признавалась мне потом Катерина.

Когда «всё закончилось», Катерина, во-первых, столкнулась с очередным кризисом адаптации к новой жизни, а во-вторых, внимание Катерины, занятое прежде родственниками, теперь обратилось к симптомам её собственного физического недомогания.

Заметив эти симптомы, растревоженное пугающими образами болезни воображение Катерины нарисовало ей ужасные картины. Перепугавшись ещё больше прежнего, она бросилась к врачам, а те проявили свойственную им в подобных ситуациях сдержанность. И закрутилось…

Что нам оставалось? Мы начали со страхов Катерины, избавляясь от них самым категорическим образом. Потом прояснили для себя все этапы развития её невроза и убедились в том, что это именно невроз, а никакое не «сердечное заболевание», от которого «мрут» немедленно. И уже после этого нам предстояло разработать для Катерины план её «вживания в новую жизнь». Ей предстояло привыкнуть к своей новой жизни, обжиться в ней.

Мы встретились по прошествии трёх лет. Несмотря на развитие гипертонической болезни с доброкачественным течением, обусловленной возрастом, сама Катерина оценивала своё состояние как хорошее.

Прежние приступы больше её не преследовали, не было признаков тревожно-депрессивного расстройства, нормализовался сон. Сейчас Катерина работает в детском саду нянечкой, подружилась с несколькими сверстницами, с которыми у неё «культурная программа».

Но так ли развивалась бы ситуация, если бы Катерина вовремя не «взялась за голову»? Скорее всего, нет. Длительное переживание тревоги в таком возрасте неизбежно привело бы к тяжёлой соматизации и утрате работоспособности.

Вот такая история… Впрочем, в подобной ситуации может оказаться любой из нас, ведь перемены, как ни крути, явление в нашей жизни обычное. Организм неизбежно перенапрягается, а потому велик риск появления тех или иных симптомов вегетативного дисбаланса.

В сущности, в этом нет ничего ужасного, но всегда можно минимизировать ущерб, вызываемый жизненными переменами. Важно просто понимать, что если жизнь меняется, то это стресс для организма, а потому, возможно, у нас и возникнут соответствующие симптомы.

Главное – правильно эти проявления вегетативной бури встретить, создать в себе правильный внутренний настрой. Да, неприятно, но не опасно и с медицинской точки зрения абсолютно нормально, и когда мы адаптируемся к новым жизненным обстоятельствам, всё само собой наладится.

Конечно, велико искушение «забраться в болезнь», вместо того чтобы заниматься обустройством своей новой жизни.

В конце концов, куда приятнее себя жалеть, чем утруждать. Но такая тактика создаст лишь временное ощущение «ясности», потому что дальше проблемы будут только нарастать, причём как снежный ком.

Переключившись на «проблемы здоровья», мы вроде бы решаем остальные – нам теперь не до них, а потому вроде бы их и нет. Но ведь это только иллюзия… С течением времени, пока мы будем «разбираться со своим здоровьем», те проблемы, которые мы забросили, станут лишь больше.

Рано или поздно, нам всё равно придётся обратиться к своей фактической жизни, её действительным обстоятельствам и разбираться с ними. Так зачем это откладывать? Страусиная политика, прямо скажем, не лучшее решение. И да, невроз – это такой «страусиный рефлекс», но если мы знаем, что за нами такое водится, то всегда можно и поднять голову.

Вторая причина, по которой мы можем оказаться в ловушке панических атак, связана с ситуациями, когда нам приходится круто менять свою жизнь.

Привыкнуть к новой жизни непросто, да и для нашего организма это полноценный стресс. Разумеется, мы не всегда можем правильно среагировать на его проявления, адекватно оценить возникающие симптомы вегетативного дисбаланса.

С другой стороны, обеспокоенность своим «ухудшившимся состоянием здоровья» позволяет нам временно отвлечься от забот, связанных с задачами адаптации к новым жизненным обстоятельствам. И на какой-то миг от этого нам даже становится легче.

Но, зафиксировавшись на своих симптомах, мы получаем к уже существующей проблеме ещё одну – невроз. Если же мы этого не сделаем, а правильно оценим происходящее с нами, то мы сможем направить свою тревогу в конструктивное русло.

В конце концов, тревога – это просто психическая энергия, которая выдаётся нам нашим мозгом, чтобы мы не сидели сиднем, когда всё вокруг меняется, а адаптировались к изменениям, вырабатывали у себя новые навыки, привычки, новое понимание.

Надеюсь, вы в общих чертах представляете себе, что такое аллергия.

В нашем организме действует специальная – иммунная – система, которая занимается выявлением и уничтожением попадающих в него чужеродных агентов. Аллергия – это тот же самый механизм, но избыточный, а потому болезненный.

В случае аллергии иммунные клетки также осуществляют постоянную инспекцию внутренней среды организма и уничтожают всё подозрительное, что найдут. Но на какие-то вещества (аллергены) иммунная система начинает реагировать с исключительным рвением. Этими веществами могут оказаться и цветочная пыльца, и определённые типы антибиотиков, и частички шерсти животных или пыли, а иногда даже собственные клетки, повреждённые, например, каким-нибудь зловредным вирусом.

В процессе борьбы с этими «чужеродными агентами» (аллергенами) в организме увеличивается количество гистамина – вещества, которое и приводит к характерным для аллергического приступа отёкам верхних дыхательных путей.

Симптомы аллергии всем хорошо известны: гиперемия, заложенность носа, увеличение количества мокроты, возможно снижение артериального давления и т. п.

Воинственные действия организма, с одной стороны, способствуют максимально быстрому выведению чужеродных аллергенов из организма, но, с другой стороны, оборачиваются и против него самого. То, что должно было победить врага, начинает вредить собственным силам.

Так вот, третья причина панических атак – это что-то подобное.

Представим человека, который живёт себе, поживает, всё у него благополучно, но вдруг в его жизни случается что-то чрезвычайное.

• Например, человек попадает в автомобильную аварию, получает физическую травму и внезапно осознаёт (причём всем своим существом), что жизнь его может оборваться в любой момент.

• Мало чем отличается от автоаварии и любая криминальная ситуация: грабёж, вооружённое нападение, террористический акт и т. п.

• Или другой пример: заболел чем-то человек, ему показана операция, но проходит она не лучшим образом – или в процессе, или позже возникают какие-то осложнения, из-за которых он, как говорится, оказывается на пороге жизни и смерти.

• Наконец, та же самая аллергия – ни с того ни с сего вдруг резкий приступ аллергии, тяжелейшее удушье, анафилактический шок, скорая помощь.

Возможны, впрочем, и другие варианты, но суть всегда одна: до этого наш герой знал, что он смертен, а теперь он это ещё и прочувствовал.

Как на эту новость отреагирует его психика? Одно дело – сознание, которое много чего знает – и плохое, и хорошее, – но на эмоции повлиять может слабо. И другое дело, когда ощущение реальной угрозы жизни добирается до подкорки и расталкивает наш животный, по сути, инстинкт самосохранения.

Разумеется, стреляный воробей – это не то же самое, что воробей не стреляный. И неслучайно за одного битого двух небитых дают.

Подкорка такого человека, жившая прежде в блаженном неведении относительно своей «конечности», теперь, ощутив эту «конечность», впадает в, мягко скажем, лёгкую настороженность. «А вдруг что?!» – вот тот лейтмотив, с которым шагает теперь такой «стреляный воробей» по жизни. Его подкорка начинает с завидным усердием и настороженностью реагировать на любые изменения привычного уклада жизни: разнюхивать и высматривать возможные «риски» – где, что и как может случиться.

Теперь представим себе: вот у нас такая растревоженная подкорка и «подмоченная биография», ну и, как следствие, подсознательное ощущение, что можно в любой момент «сыграть» куда не следует, а точнее – куда не хочется. И вдруг какие-то симптомы физического недомогания… Разумеется, начинается паника: «Неужели старая знакомая с косой пришла?! Полундра!» Вся психика выстраивается в боевом порядке: «Всеобщая мобилизация! Все под ружьё!» Или просто: «Конец всему! Спасайся, кто может!»

Короче говоря, развивается своего рода психическая «аллергическая» реакция. То есть реакция здесь будет явно избыточной, и плюс ко всему сама эта команда к «мобилизации» добавит в функционирование нашего организма дополнительного пылу-жару.

И если у нас был какой-то дисбаланс в работе вегетативной нервной системы (что нас, собственно, и напугало), то под действием такой, условно говоря, «аллергической реакции» он и вовсе превратится в абсолютный и стопроцентный раздрай.

А как мы всё это расценим на сознательном уровне? Вполне понятно: «Пришла беда, открывай ворота!» И замкнётся порочный круг – началось с невинной «вегетативной бурьки», а закончилось махровой и немилосердной панической атакой.

По образованию я не просто врач, а военный врач, так что оказывал я помощь, конечно, не только гражданским, но и служивым людям. Были среди моих пациентов, конечно, и ветераны боевых действий – те, что в 1990-х – начале 2000-х воевали на Кавказе.

Все знали, что это настоящая вой на: там стреляли орудия, взрывались снаряды и гибли люди. И в большинстве своём ветераны той войны были простыми, в сущности, мальчишками. Тогда на фронте воевали и срочники – без опыта, без подготовки, вырванные из обычной своей жизни.

На вой не они возмужали, многие за считаные месяцы превратились из юношей в стариков. С них слетели всякая былая беззаботность и безотчётное молодецкое веселье. Они узнали запах пороха, вид льющейся крови и дыхание смерти.

Кирилл пробыл на вой не всего полгода, был ранен, попал в госпиталь, после чего его комиссовали. И он был уверен, что ему «ещё повезло», потому что из его взвода в живых осталось меньше половины ребят.

Когда мы встретились, ему было 22 года. Но на всю его дальнейшую жизнь лёг тяжёлым отпечатком тот бой, когда он со своим взводом попал в засаду боевиков: на его глазах погибли друзья, а сам он получил тяжёлое ранение.

Конечно, эти события Кирилла изменили, и изменили сильно. Теперь он не мог понять, как живут обычные люди, которые мирно и беззаботно ходят по улицам, по кафе и ресторанам и даже не догадываются о том, что такое вой на и смерть.

Внешне Кирилл выглядел абсолютно уверенным в себе человеком, сильным, где-то агрессивным и даже злобным.

– Что вас ко мне привело? – спросил я у Кирилла.

– Да не знаю я, врач направил. У меня вообще-то сердце. Не знаю, зачем меня к дурику направили, – буркнул он в ответ.

– К «дурику» – это к психотерапевту? – уточнил я.

– Ну да, к нему. К вам то есть.

Действительно, последние полгода Кирилл мучился «сердечными» проблемами: сердцебиением, периодическим повышением артериального давления и пр. Он чувствовал себя тяжело и даже безнадёжно больным, думал, что может в любой момент умереть от инфаркта, и сильно раздражался на врачей, которые так и не сказали ему ничего определённого.

– Просто им наплевать на таких, как я. Мы на вой не здоровье своё потеряли, а им хоть бы хны! Вот и пытаются избавиться – к психиатру направили! – описывал своё положение Кирилл.

Но слово за слово, и мы, наконец, разговорились…

Вернувшись из госпиталя домой, Кирилл чувствовал себя вполне нормально, хотя на душе у него было гадко. Внутреннее напряжение не давало ему вести нормальную жизнь, всё раздражало, даже «бесило», он мог сорваться, полезть в драку.

Ему казалось, что всё происходит «не так», что люди поступают «неправильно». Как именно «так», что это за «правильно», Кирилл не знал. Просто было это мучительное ощущение какой-то неуместности всего и вся. Гражданская жизнь приводила его в ужас, и временами казалось, что на фронте было лучше: «Там было всё понятно, кто и что».

Фактически Кирилл жил так, словно угроза его жизни никуда не делась, но никаких объяснений этому своему ощущению он найти не мог. Словно боец, заброшенный в тыл врага: везде и во всём ощущается опасность, но откуда конкретно «прилетит», непонятно.

С другой стороны, всё же было «хорошо»: Кирилл выжил, оправился от ранения, смог вернуться домой. Чего теперь-то переживать? Всё же позади. Потому, хоть Кирилл и демонстрировал все признаки тревожного расстройства, он не осознавал его и не придавал ему никакого значения.

За время своей недолгой службы Кирилл привык к этому чувству тревоги, к тому, что ты постоянно находишься в ситуации угрозы для своей жизни. Там можно было просто выйти из палатки по малой нужде и получить снайперскую пулю, как это и случилось с одним его другом.

Теперь же, в своей мирной жизни, Кирилл словно ждал той самой пули или засады, в которую попал его взвод. Его подсознание, испытавшее жуткий стресс, так ещё и не оправилось от него, не прекратило вой ну, было ориентировано на поиск угрозы.

И встреча с «угрозой» не заставила себя ждать. Не секрет, что самым распространённым противотревожным средством у нас является алкоголь. Хорошего в этом мало, потому что именно в тех случаях, когда алкоголь используется таким образом, зависимость развивается стремительно. Но что поделаешь, пить таблетки у нас считается зазорным, а просто пить – это пожалуйста…

Вернувшись с войны, Кирилл стал алкоголизироваться, причём чуть ли не каждая пьянка заканчивалась какими-нибудь потасовками или, на худой конец, скандалами с домашними. Но сейчас речь не об этом.

Однажды Кирилл проснулся после очередной серьёзной попойки и почувствовал себя ужасно: сердце нещадно колотилось в груди, по всему телу растеклась невыносимая слабость, голова раскалывалась.

Кирилл попытался встать с кровати, но чудовищное головокружение просто повалило его с ног. Он попытался встать снова, но тело его не слушалось. Тогда он позвал на помощь, но оказалось, что дома никого нет: мать ушла на работу, а младший брат был в институте.

И тут шальная мысль словно выстрелила внутри его головы: «Господи, неужели я так вот сейчас здесь и помру!»

Кое-как Кирилл добрался до телефона и позвонил в скорую помощь. Врачебная бригада приехала достаточно быстро и, узнав о том, что Кирилл перенёс в свое время черепно-мозговую травму, оформила госпитализацию.

Уже в приёмном покое Кирилл узнал, что у него «очень низкое давление», и перепугался больше прежнего. Две недели, проведённые в больнице, не прибавили ему оптимизма: многочисленные исследования не давали чёткой картины болезни, а физическое состояние, как казалось Кириллу, изо дня в день только ухудшалось.

Правда, «низкое давление» переформатировалось в «гипертонические кризы». Ну, а в остальном, несмотря на проводимое лечение, никаких изменений. Каждый день сердце Кирилла сообщало ему о своём присутствии, головокружения и головные боли стали обычным явлением. Кирилл был убеждён, что «неизлечимо болен».

Должен признаться, что в момент нашей встречи с Кириллом он производил странное впечатление. С одной стороны, казался сильным, абсолютно уверенным в себе человеком, с другой – производил впечатление насмерть перепуганного ребёнка. В чём же было дело?..

Тогда, утром, проснувшись после основательной попойки, Кирилл пережил знакомое многим состояние – тяжёлое похмелье. Нет ничего странного, что его артериальное давление в отравленном алкоголем организме было снижено, а сердце, как сумасшедшее, билось в груди, пытаясь это компенсировать.

Конечно, любой другой решил бы, что дело в похмелье. Но если ты напиваешься не каждый день, то такая вегетативная симптоматика – это для тебя что-то новое. А если ты ещё и живёшь в постоянном ощущении смертельной опасности, то не испугаться и вовсе странно.

Вот Кирилл и испугался. Его подкорка была готова найти смертельную опасность где угодно, а тут подвернулся такой подходящий случай.

Испуг усилил вегетативный дисбаланс, который выразился в гипертонусе симпатического отдела вегетативной нервной системы. Именно поэтому поступивший в больницу со сниженным артериальным давлением Кирилл выписался из неё со стойким его повышением и с жёстко выработанным патологическим вегетативным условным рефлексом.

Разумеется, выявить у Кирилла сердечную патологию врачи так и не смогли, поскольку её у него не было. Но вот тревога, сформированная боевым прошлым, у Кирилла была. А теперь ещё появился замечательный повод – физическое недомогание.

Дальше развитие вегетососудистой дистонии по типу регулярных панических атак – с чем его ко мне, собственно, и направили – шло по типичному сценарию: страх – вегетативный дисбаланс – страх – вегетативный дисбаланс.

Обычно люди, страдающие таким вариантом панических атак, вылечиваются быстрее всех прочих. Однако в случае с Кириллом ситуация усугублялась тем, что наш ветеран долго не хотел верить в то, что стал заложником страха.

Всеми силами Кирилл пытался удержаться в мысли, что он «ничего не боится», буквально «не может бояться». Он и смерти-то не боится, как ему казалось, а переживает только оттого, что никто не может сказать, что с ним.

Только после того, как мы с ним освоили навыки нормализации эмоционального состояния – расслабление, дыхание, переключение внимания (что, разумеется, сопровождалось устранением всех симптомов вегетативного недомогания), – дело пошло на поправку.

После того как с паническими атаками было покончено, нам ещё предстоял большой путь психологической реабилитации. Если бы о психологическом самочувствии Кирилла позаботились раньше, то ему бы не пришлось столько времени мучиться от панических атак. Но поскольку этого сделано не было, мы получили то, что получили.

Возвращаясь к специфике третьего варианта развития панических атак, мне остаётся добавить: любая жизненная неприятность способна стать поводом для беспокойства в судьбе того, кто пребывает в состоянии психической «аллергии».

Подсознание Кирилла, образно выражаясь, было как бы заряжено на угрозу («сенсибилизировано к факту угрозы») и потому мгновенно «придралось» к первому же симптому физического недомогания. А дальше подключилось сознание и дорисовало перед ним «сердечную болезнь» и скорый инфаркт.

Но если мы правильно понимаем суть проблемы, если отдаём себе отчёт в том, что всё дело не в абстрактных болезнях, а в банальном страхе, проявляющемся, кроме прочего, своим вегетативным компонентом, мы вполне можем справиться с тревожащим нас «телесным недугом».

Третья причина, по которой у человека могут появиться панические атаки, очень напоминает аллергическую реакцию.

Если нашу подкорку хотя бы один раз сильно напугать, она буквально сходит с ума от состояния постоянной настороженности. Она будет с пристрастием выискивать опасности.

И, как правило, в поле его зрения попадёт какой-то физический недуг – чем ещё напугаться до смерти в мирное время?

А дальше возникшая паника превратит «муху» вегетативной реакции в «слона» тяжёлой болезни, которого крайне трудно затем развидеть.

Психотерапия здесь, в сущности, мало чем отличается от терапии других панических атак. Однако здесь, кроме избавления от симптомов вегетативного недомогания, важно ещё успокоить подкорку, чтобы больше она не выкидывала подобных «смертельных фокусов».

Сейчас мы просмотрели с вами три возможных сценария развития панических атак. И надо сказать, что это очень важная вещь – понять, почему у тебя на самом деле, по какой такой причине стали возникать панические атаки.

Сотни раз я слышал, что человек, страдающий от панических атак, вегетативных приступов, говорит мне: «Но почему это произошло именно со мной?! Если причина в обычных вегетативных реакциях, которые испытывают все нормальные люди, почему именно у меня развился этот невроз?!»

Ну, что тут ответишь…

Во-первых, не «именно у меня», а у многих.

Паническими атаками страдает каждый пятый человек, обратившийся за медицинской помощью. То есть каждый божий день только в нашей стране «на удочку» этого невроза попадаются десятки тысяч людей. Так что ничего эксклюзивного, экстраординарного и сверхъестественного в этом неврозе нет – стандартная, я бы сказал, практика. А то, что «клиническая картина» у разных пациентов разная, так в этом ничего удивительного: вегетативная нервная система регулирует функции всех наших органов и систем, а страх – и вовсе универсальная штука.

Так что, несмотря на кажущиеся отличия во внешних проявлениях, внутренняя – т. е. психологическая и физиологическая – картина этого невроза всегда одна и та же. Всё, по сути, одно и то же. И мы это с вами со всей тщательностью обсудили.

Во-вторых, во время первой своей встречи с таким «больным» первооснова невроза, как правило, не показывается.

До того момента, пока пациент не осознаёт главного, а именно того, что он при всём желании не умрёт от вегетативных реакций просто потому, что организм не может сам себя убить (это противоречит всей логике эволюции и здравому смыслу), понять исходную причину его страха сложно, она теряется в пучине его страхов за здоровье.

Однако даже в этом случае я могу сказать, что варианта всего три:

• или конфликт между подсознательным «хочу» и сознательным «надо»;

• или серьёзные изменения привычного жизненного стереотипа, незамеченные сознанием;

• или сенсибилизация (повышенная чувствительность) к факту угрозы – «психическая аллергия».

Почему ответ на этот вопрос не очевиден сразу? Иногда его достаточно просто обнаружить, но поскольку в основе невроза всегда в любом случае подсознательный конфликт, то естественно, что он прячется.

Недаром же неврозу приходится выдумывать целый «сердечный приступ», только бы мы не узнали, с какой на самом деле проблемой мы столкнулись. Но достаточно устранить симптом, и тайное – невроз – становится явным.

Разумеется, первый вариант развития панических атак встречается чаще, но чем дальше, тем больше в практике психотерапевтов встречаются люди, пострадавшие и по второму и, к сожалению, по третьему варианту. Ничего не поделаешь – уж в больно непростые времена мы живём.

Сначала мы боремся с теми трудностями, которые «валятся нам на голову», как из рога изобилия, а потом вдруг замечаем, что «неизлечимо больны». Как правило, есть эффект запаздывания, т. е. симптомы невроза возникают не сразу, часто срабатывает сразу несколько факторов, их взаимоусиливающий эффект.

Решая же ключевую проблему невроза, мы не только окончательно устраняем симптомы вегетативного недомогания, но и предотвращаем саму возможность возникновения панических атак. Но нам зачастую действительно требуются усилия, чтобы примирить сознание с подсознанием, адаптироваться к новым жизненным обстоятельствам (если такая надобность возникла) или успокоить растревоженное, травмированное подсознание.

Но, право, эта работа стоит свеч!

Ну что ж, дорогие друзья, мы с вами уже освоили четыре психотерапевтические техники, которые направлены на то, чтобы лишить наш страх какого-либо шанса на существование.

Во-первых, мы теперь хорошо знаем и понимаем, что расслабленный человек не может испытывать чувство страха или тревоги. А мы учимся расслабляться и доведём этот навык до совершенства!

Во-вторых, человек, избавившийся от мышечных блоков, препятствующих нормальному, естественному дыханию, стабилизирует состояние своей вегетативной системы и в первую очередь устраняет основу для вегетативного компонента страха.

В-третьих, человек, способный управлять своим вниманием и «переключаться во внешнее», находится в настоящем моменте, его сознание не пугает его страшными прогнозами и прочими негативными фантазиями, а спокойно сознаёт реальность.

Наконец, в-четвёртых, мы теперь понимаем, что наш страх работает по принципу условного рефлекса, т. е. по большому счёту просто является таким автоматизмом. Чтобы изменить автоматизм, нам нужно перестать реагировать на те же самые «раздражители» так, как мы это делали.

С этой целью мы составили список провоцирующих нас ситуаций, состояний и мыслей, чтобы научиться их отслеживать и, так сказать, не входить в них до тех пор, пока мы не привели себя в порядок на эмоциональном уровне.

Впрочем, тут есть одна проблема: нам трудно «развидеть» те ужасы, которые зачастую рисуются у нас в голове. А в случае условного рефлекса страха это и вовсе происходит автоматически… Что же с этим делать? О решении, как вы догадываетесь, мы сейчас и поговорим.

Прежде всего, что нужно понимать про нашу психику – это то, что она нуждается в образе будущего. В противном случае мы не будем знать, что нам делать сейчас. Если через секунду вы окажетесь в горах Килиманджаро или в Нью-Йорке – какой смысл что-либо делать из того, чем вы заняты сейчас, так ведь?

Мы всегда действуем, имея перед собой некий образ будущего. При этом каким будет наше будущее, на самом деле никому не известно – полнейшая загадка. Будущее на то и будущее, что его ещё нет, а если его нет, то возможны самые разные варианты развития событий.

Более того, бывает, в нашей жизни происходит какое-то плохое событие, а потом выясняется, что это было к лучшему. Иногда наоборот: происходит что-то хорошее, желанное, а со временем обнаруживается, что лучше б этого не было в нашей жизни никогда.

То есть мы не знаем не только то, что именно произойдёт в будущем, но и то, к каким последствиям приведёт случившееся. Никто не играет свадьбу, чтобы потом развестись, но многие разводятся. Никто не начинает своё дело, чтобы обанкротиться, но выживают лишь считаные проценты открытых компаний. Перечисление можно повторять бесконечно…

Удивляют же две вещи.

• Во-первых, почему мы настолько уверены в своих картинах будущего?

• Во-вторых, почему мы чаще прогнозируем плохое будущее, нежели хорошее?

Ответ на первый вопрос связан с «когнитивным искажением», суть которого в том, что мы не знаем того, чего не знаем.

Проще говоря:

• есть то, что мы знаем о мире;

• и то, чего мы не знаем о мире.

Если бы мы знали о мире абсолютно всё, то наши прогнозы были бы точны. Однако мы знаем о мире куда меньше, чем «абсолютно всё», а поэтому наши прогнозы крайне редко сбываются. Мы ошибаемся, но списываем ошибку на «случайность». После этого мы продолжаем прогнозировать с той же уверенностью, с которой делали это прежде. Хотя имело бы смысл задуматься: если мне показалось, например, что у меня будет приступ, а его не было, не значит ли это, что мои прогнозы неверны?

Второй вопрос связан с нашим инстинктом самосохранения. Как мы уже знаем, наш мозг тщательно запоминает все плохие события и игнорирует нейтральные. В результате, если анализировать хранящуюся в нём информацию, получится, что мы живём в ужасном мире, полном опасностей.

• Однако если у вас паническая атака, вы уже не раз ощущали себя буквально при смерти. Но сколько раз вы умерли? Ноль.

• Если вы боитесь задохнуться в застрявшем лифте, сколько раз вы задохнулись? Ноль.

• Сколько раз, если вы страдаете аэрофобией, боялись разбиться, а сколько разбились? Ноль.

То же самое касается и тысячи других вещей. Известно, что отличники чаще боятся провалить экзамен, чем троечники. Забавно, правда? А если вы постоянно боитесь, например, нападения, каково процентное соотношение этих ваших ожиданий и реальных нападений? Один или два с половиной раза на 10 тыс. эпизодов страха?

Мы плохие прогнозисты – это правда, но это нормально. Ведь мир слишком сложен, а интеллектуальные возможности нашего мозга ограничены, так что удивительно то, что наши прогнозы иногда оправдываются, а не то, что мы в них ошибаемся.

Ненормально – быть уверенными в своих прогнозах и жить так, словно бы они непреложная данность. Как вообще можно думать, что мы способны знать будущее?.. Мы же не Кассандра какая-нибудь. Кто в мире ожидал пандемии или последующих геополитических событий? Никто. Но все жили с мыслью, что они «знают будущее».

Да, механизм негативных прогнозов – естественная предохранительная функция подсознания с целью защитить нас от повторных ошибок. Однако если для животных, находящихся в дикой природе, такая «логика» вполне оправданна, то для человека, у которого неприятности могут произойти где угодно, когда угодно и какие угодно, она работать перестаёт.

Допустим, человек пережил пожар. Теперь в своём новом доме он мучается жуткими прогнозами по поводу именно пожаров: ставит противопожарную сигнализацию, проверяет каждые полгода проводку, выключает электроприборы из сети, ругает за это ближних, на работе переживает, не сгорело ли его новое жилище.

Логично ли такое поведение? Сколько людей, по статистике, переживают два пожара за всю жизнь? Не больше ли оснований бояться чего-нибудь другого, например инфекции или наводнения?

Опора на прошлый опыт при прогнозировании будущего при всех оговорках о пользе опыта часто бывает совершенно безосновательной. И чем мы взрослее, тем больше прошлого (опыта) у нас накапливается, тем более наше подсознание погружает нас в беспрерывное воспоминание «как было ужасно» и прогнозирование «как может быть ещё ужаснее».

Получается некая жизнь в прошлом и будущем одновременно. Но оправданно ли это? Разве прошлое уже не прошло, разве будущее кому-то известно? Нет, конечно!

Если едешь на машине и случайно колесом попадаешь в яму, то понимаешь это только тогда, когда эта яма уже на несколько метров позади. Сейчас перед тобой опять ровная дорога. Можно, конечно, начать переживать и представлять, сколько ещё ужасных ям на дороге впереди… Но получится не поездка, а сплошная нервотрёпка.

Если мы не осознаем наши отношения со временем, мы всегда будем пугать себя прошлым на будущее. Но это же лишь иллюзия! Живём-то мы здесь и сейчас.

И если научиться соответствовать реальности – жить здесь и сейчас, – то неприятности если и случатся, то быстро останутся в прошлом и уже не будут нас тревожить.

Чтобы испугаться, растревожиться, нам надо выпасть из «здесь и сейчас», развернуть прошлое и будущее, вспомнить плохое и подумать о плохом – только тогда страх станет возможным.

Погрузившись в воспоминания прошлого и фантазии о будущем, мы не только ушли от «здесь и сейчас», но и автоматически погрузились в иллюзии, т. е. отказались от реальности в пользу химер. А в фантазиях очень сложно найти твёрдую опору.

«Какая гадость эти ваши прогнозы, – сказала мне как-то пациентка. – Они множатся, как саранча: один, другой, третий… И так ярко, в картинках! Я просто вижу трагедии, которые со мной приключатся! Какая нелепость! Неужели же человек не может прожить без прогнозов?»

Отвечаю: может, если он абсолютно в себе уверен.

Мы переоцениваем значимость неприятных событий, когда чувствуем себя песчинкой в океане жизни. Если мы смотрим на себя, как в кино, попутно с помощью прогнозов придумывая сюжет, конечно, возникнет тревога, страх, а то и паника.

Но ведь все эти фантазии – лишь фантазии. Они неверны. Да, они могут превратиться в самореализующиеся пророчества: боюсь приступа и из-за страха получаю приступ. Но в остальном наши негативные прогнозы – это всегда иллюзия, которой мы зачем-то верим.

Подумайте: если ничего ужасного ещё не случилось, зачем себя накручивать? Если что-то плохое произошло, зачем его мусолить, почему его не оставить в прошлом?

Подлинная реальность – это сейчас. Мы сами есть только сейчас. Нас вчерашних уже нет, и нас завтра ещё тоже нет, всё это иллюзорные образы, страшные фантазии. И если мы и в самом деле хотим быть, мы должны быть сейчас, чувствовать себя сейчас и защищать себя сейчас, в том числе от психологического механизма негативных прогнозов.

Прогнозы – это, по сути, когнитивный компонент нашего страха. Прогнозируем ужас – будем бояться, не прогнозируем – живём припеваючи. Но, как мы выяснили, наша психика не может без образа будущего. Как же быть?

Кроме прогнозов, есть и другой способ конструирования образа будущего: не прогнозировать его, а планировать с учётом всех вводных, но без всякой паники.

Прогнозы рождаются в нас сами по себе, а план – это то, что мы делаем целенаправленно и сознательно. Таким образом, мы оказываемся не в пассивной позиции заложников своего воображения, а в активной позиции ответственного, самостоятельного, взрослого и разумного человека.

Вы знаете, что в этой жизни есть то, что зависит от вас, и то, что от вас не зависит. На то, что от вас зависит, вы повлиять можете, а на то, что не зависит, – не можете. Поэтому все свои силы надо тратить на то, что зависит именно от вас, а не на то, что вам неподвластно.

Таким образом:

• прогноз – это предположение о том, что, как нам кажется, должно произойти;

• планирование – это решение о том, что вы будете делать, исходя из имеющихся у вас возможностей.

Прогноз говорит о событиях, которые могут произойти, а могут и не случиться. Сбудется прогноз или нет, кто может это знать? А план вы реализуете сами, так что он зависит именно от вас.

Прогноз – это всегда результат. Дом рухнет, или температура воздуха будет + 15 °C – всё это предполагаемые результаты, нечто, что, как нам кажется, должно случиться.

План состоит из действий, а не из результатов, это то, что мы будем делать. Причём делать сейчас, а не когда что-то случится, иначе это уже будет не план, а прогноз.

Это тонкая смысловая грань, но попробуйте её ухватить.

Допустим, вы можете запланировать пойти в гости – это план. Но вот окажетесь вы в гостях или нет – неизвестно, это уже зависит от вас лишь отчасти. Хозяева вечеринки могут передумать, заболеют или, того хуже, умрут, или произойдёт потоп, или ещё что-нибудь…

Если вы представляли себе, как вы повеселитесь на вечеринке, т. е. прогнозировали, вас в таком случае будет ждать разочарование. Но ведь вы планировали только на неё пойти – пошли и не дошли, это уже не такая большая катастрофа. Как говорится: «Я сделал всё, что мог, а кто может – пусть сделает лучше меня».

Рассчитывать можно только на те средства и ресурсы, которыми ты обладаешь. В противном случае нам не избежать глупых ситуаций.

Психологи в своей практике часто сталкиваются с проблемой «неоправданных ожиданий». Если мы чего-то ждём, а это не случается, то мы расстраиваемся даже в том случае, если прогнозировалось что-то плохое! Вы настроились на что-то определённое, а вышло по-другому – это уже достаточный повод для переживания «конца света».

Итак, с иллюзорностью своих «прогнозов» мы разобрались. Что делать, чтобы уйти от «прогноза»?

Первым делом надо его отыскать. Это не так просто, как может показаться на первый взгляд.

Зачастую некоторые мои пациенты, которые уже освоили эту технику, скатываются в «прогнозирование», реагируя на какую-то мелочь. Например, хорошо справляясь со своими проблемами, они могут столкнуться со сложной ситуацией, почувствовать себя неважно на фоне перенесённого гриппа и решить, что невроз возвращается.

На мой взгляд, этот прогноз – самый нелепый из возможных. Невроз или есть, или его нет, это как беременность, она не может быть наполовину. Если вы выходите из невроза, возможны некоторые эмоциональные спады, но у кого их не бывает?

А прогнозировать движение вспять при малейших неудачах по меньшей мере абсурдно. Если же вы делаете прогноз о печальном исходе событий и о возврате в невроз, вы «прогнозируете», что и повернёт вас в прошлое.

Впрочем, этого прошлого, как мы понимаем, уже нет… Однако мы можем его нарисовать. Но кто это сделает? Мы сами. А зачем? Зачем мы сами себя закапываем? Есть в этом здравый смысл? Да ни грамма!

Но если вы увидите в этой своей минутной слабости прогноз и замените его на планирование – считайте, что ваша взяла, вы со щитом, а не на щите. Планирование в данном случае заключается в дальнейшей и полноценной работе над собой, о чём, собственно говоря, мы и ведём речь.

После того как вы отыскали прогноз, надо осознать, что вы прогнозируете. Это нужно делать примерно следующим образом: «Это прогноз; да, всё возможно, и жизнь – непростая штука, но всё-таки это моё предположение, а как сложится в действительности, я не знаю и не могу знать».

Первый этап: выпишите все ваши негативные прогнозы по поводу будущего и определите фактическое положение дел в каждом конкретном случае.

Например, вы боитесь, что случится паническая атака. Задайтесь вопросом: чем это на деле вам угрожает? Ну будет паническая атака. Вы не умрёте, уже много раз проверено.

Или, например, вы в данный момент прокручиваете какие-то негативные сценарии. Вернитесь в «здесь и сейчас» и подумайте о том, что происходит на самом деле: важно не что «произойдёт», «может произойти», а что есть, как эта ситуация выглядит прямо сейчас.

Второй этап: подумайте и запишите, какой вы хотели бы видеть эту ситуацию, что в ней могло бы быть лучше?

Очевидно, что любую ситуацию можно улучшить. Возможно, не всё и не в полной мере, но всегда что-то можно предпринять.

Вот случится приступ, вы будете в панике. Как бы вы могли это улучшить? Всё просто: вы можете расслабиться, подышать, избавиться от негативных прогнозов, переключиться на реальную деятельность, которая будет к месту.

Вы таким образом улучшите ситуацию? Несомненно! Ну, тогда так и планируйте: будет или не будет паническая атака – это вам не известно, но то, что вы не будете паниковать и займётесь тем, что нужно, чтобы она быстрее прошла, – это ваш план.

Третий этап: подумайте и запишите конкретные действия, которые вы можете предпринять, чтобы эту ситуацию улучшить.

Что зависит именно от вас, что вы можете сделать?

Очень важно записывать именно свои действия и не вплетать в это упражнение ожидания от других людей. То есть вы можете в этот план внести «попросить помощи у друга», но вы не можете ожидать, что он согласится оказать вам эту помощь, – нет так нет, будете искать другое решение.

После выполнения упражнения посмотрите на свой план. Что вы планируете сделать?

• Может быть, вы понимаете, что вам надо активнее включиться в жизнь, решить конкретные жизненные задачи?

• Может быть, вы должны добиться качественного выполнения упражнений, которые мы проходим?

• Может быть, вы хотите определиться со своими жизненными целями, а не бегать по врачам?

Что ж, у вас есть план, и его нужно реализовывать.

План – это то, что вы будете делать сейчас. А если сейчас вы будете заняты делом, причём тем, что является наиболее актуальным и важным, вы избавитесь от прогноза вовсе, вы лишите его власти над собой и своими чувствами.

Помните, что жизнь сама по себе не является проблемой, хотя она, как мы говорили, непростая штука. Она может подкидывать нам неприятные сюрпризы, но «проблема» – это то, что создано нами.

Жизнь может лишь поставить нас в трудную ситуацию, но все «проблемы» исключительно нашего собственного производства.

Если мы теряемся перед лицом трудностей, если мы ударяемся в неблагоприятные прогнозы – появляется «проблема» во всей красе.

Но если мы не разводим руками, не опускаем их перед лицом собственных страхов, а принимаем решения и воплощаем их в жизнь, мы справляемся с трудностями. Так или иначе, но справляемся. Если вы будете поступать таким образом, то у вас не будет проблем, а это как раз то, что нам нужно.

ПОСМОТРИТЕ ВИДЕО О СТРАХЕ СМЕРТИ ПО QR-КОДУ!

Как вы, наверное, догадываетесь, я вовсе не случайно большую часть книги потратил на объяснения, почему панические атаки и вегетативные приступы – это не то, чего нам следует бояться.

Да, быть может, они неприятные, но как только мы перестанем их бояться, они потеряют над нами всякую власть и быстро, как любой условный рефлекс без положительного подкрепления, сойдут на нет.

Если помните, я вам уже рассказывал об одном эксперименте, где учёные наглядно показали: если человек правильно понимает причину своего вегетативного возбуждения (сердцебиений, головокружений, слабости и др.), то, во-первых, он меньше тревожится и переживает, а во-вторых, сами эти вегетативные реакции у него не так сильно выражены.

Вот почему нам с вами важно знать, что вегетативные реакции – это только вегетативные реакции, они не страшны и не опасны. Они являются естественными составляющими любой эмоциональной реакции, а потому настоящей проблемой было бы их отсутствие, а вовсе не наличие. Пока наш организм способен на «вегетативную бурю» – это, право, свидетельствует в его пользу!

Кроме того, важно понимать, что поскольку вегетативные реакции всегда сопутствуют нашим эмоциям, в особенности страху, то сами по себе страх, беспокойство, паника только усиливают данные симптомы. То есть мы боимся и этим самым активизируем вегетатику. Поэтому, опасаясь вегетативных приступов, мы тем самым лишь провоцируем и усиливаем симптомы собственного вегетативного недомогания.

Наконец, мы должны понимать, что соответствующие телесные реакции напрямую регулируются вегетативной нервной системой. Последняя является частью единой, целостной нервной системы, а вся она целиком живёт по единым правилам, главное из которых – условный рефлекс.

Именно поэтому нет ничего странного в том, что у нас могут возникнуть определённые вегетативные условные рефлексы, в частности патологический рефлекс вегетативной бури. И это тоже не страшно, ведь это обычный, в сущности, условный рефлекс, точно такой, как у собаки И. П. Павлова.

Вместе с тем наш страх является своеобразным подкреплением такого условного рефлекса, он закрепляет привычку нашего организма реагировать на те или иные события подобным образом («вегетативной бурей»), превращая данное случайное стечение обстоятельств в хроническую проблем у.

Впрочем, любой рефлекс как вырабатывается, так и с успехом подвергается угасанию, т. е. исчезает, если вести себя в этих обстоятельствах «правильно». А вести себя «правильно» в данном случае – это значит больше его не подкреплять.

К сожалению, стрессы, лежащие в основе подобных наших «патологических вегетативных условных рефлексов», проявляются (осознаются) нами слишком поздно. Прежде мы успеваем заметить признаки своего «телесного недомогания» и впасть по этому поводу в тяжелейший психический стресс, образно выражаясь, второго порядка.

Иными словами, напряжение и беспокойство могут возникнуть у нас по самым разным причинам, но страх за собственное здоровье и жизнь, возникшие на фоне вполне естественной для таких состояний «вегетативной бури», способны скрыть от нас истинные причины нашего недомогания.

Как ни крути, но понимание причин нашего вегетативного дискомфорта – это залог успеха и самое мощное средство борьбы с паническими атаками.

Вот почему эта книга в значительной степени состоит из разъяснений и лишь во вторую очередь – из психотерапевтических упражнений.

Огромное количество моих читателей, просто осознав благодаря этой книге, что с ними происходит, избавились и от панических атак, и от вегетативных бурь.

Одного осознания для них оказалось достаточно, чтобы выздороветь! Сможете и вы, когда научитесь смело смотреть в глаза своему страху.

Поскольку же смело смотреть – это уже значит не бояться, то победить вы можете буквально одним своим внутренним решением: «Пусть что угодно происходит, но паниковать я не буду ни за что!»

Понятно, что первое, с чем мы должны справиться, так это с собственным страхом. Франклин Рузвельт когда-то сказал: «Единственное, чего бы нам следовало бояться, так это собственного страха». Не знаю, по какому именно поводу он обронил эту фразу, но она имеет самое прямое отношение к паническим атакам!

Да, скорее всего, у нас был повод – какой-то неосознанный конфликт нашего сознания и подсознания. Ну и вегетативная нервная систем подкинула нам сюрприз. Возникшее внутреннее напряжение преобразовалось в чувство тревоги, как нам показалось, «беспричинной», а мы и растревожились.

Дальше возник классический страх человека с панической атакой: «А что со мной? А не умру ли я?!» В результате симптомы вегетативной дисфункции закрепились у нас в виде своеобразного рефлекторного автоматизма. Проще говоря, в нашем мозгу формируется патологический условный вегетативный рефлекс, умеющий с полуоборота восстанавливать всю картину «приступа».

Дальнейшее тоже хорошо известно: появляются негативные невротические прогнозы – «А не станет ли мне плохо? А не возникнет ли приступ снова?» – которые и сделают нашу жизнь невыносимой.

Но невыносимой нашу жизнь сделает не вегетатика, а тот самый наш страх. Предполагая возможные неприятности, связанные со здоровьем, мы лишь нагнетаем обстановку и перегружаем свою вегетативную нервную систему. Она оказывается сбитой с толку, а мы только газуем и газуем. Поэтому, как только в поле нашего зрения появятся какие-то «раздражители», мы тут же сопрягаем их со своим вегетативным дискомфортом, и формируется «клиническая картина» такого вот «приступа».

В общем, речь идёт о банальной привычке тревожиться по поводу состояния своего здоровья, за свою жизнь.

И если мы хотим избавиться от панических атак, то бороться нам нужно не с «болезнями» и врачами, а именно с этой привычкой бояться.

Борьба с привычкой, как и восток, дело тонкое.

Во-первых, мы должны выяснить, как этот страх у нас формируется, т. е. механизмы возникновения нашего страха. Не с неба же он падает, а в нашей голове нами самими и производится.

Во-вторых, нам следует изучить слабые места в этих механизмах.

В-третьих, обнаружив точки опоры, нужно придумать рычаг, и этим рычагом является набор простых психотерапевтических техник, направленных на борьбу со страхом.

В-четвёртых, эти техники должны быть нами применены, пущены в ход.

Страх – это всегда страх. И не так важно, какой именно это страх – страх полёта на самолетах или страх умереть от инфаркта. Здесь меняется только содержание воображаемой угрозы, но вовсе не внутренняя логика страха.

Эта логика всегда одинакова, а потому и механизмы у страха, к чему бы он ни относился, всегда одни и те же. Методы борьбы с ним, соответственно, тоже универсальны:

• необходимо нормализовать состояние собственного тела – прежде всего, избавиться от избыточного мышечного напряжения и нормализовать функцию дыхания;

• обеспечить себя объективной информацией о том, что происходит на самом деле, и перейти с прогнозов на планирование, т. е. перестать мучить себя воображаемыми картинами будущего;

• добиться правильного течения собственных мыслей в нужном направлении – делаем то, что надо делать, и не паникуем, а мыслим здраво и рационально, понимая самую суть происходящего.

Отдельную проблему представляет собой специфическая вегетативная привычка нашего страдающего паническими атаками организма.

Она бывает двух видов:

• вегетативная дисфункция может проявляться у нас приступами, т. е. всё до какого-то момента нормально, но вдруг «как шкваркнет» (впрочем, человек, как правило, сам себя мысленно готовит к этому «вдруг», поэтому «вдруг» – это условно);

• у кого-то, впрочем, вегетативные дисфункции проявляют себя в виде не очерченных приступов, а относительно длительных периодов вегетативного дискомфорта.

В первом случае условным стимулом («раздражителем»), побуждающим вегетативный приступ, оказываются те или иные внешние факторы. Например, общественный транспорт, «замкнутое» или, напротив, «открытое пространство», большое скопление людей и т. п.

Они, как по заказу, провоцируют очерченный вегетативный приступ, который может быть интенсивным, но не длится, как правило, более получаса (вообще, обычно меньше).

Во втором случае своеобразным условным стимулом («раздражителем»), вызывающим вегетативный дискомфорт, является внимание, обращённое к состоянию здоровья, – так называемая ипохондрия.

Разумеется, во втором случае интенсивность «приступа» оказывается меньше, но зато длится он дольше. Ведь из метро или автобуса, например, всегда можно выйти, и тогда соответствующие реакции, хотя и не мгновенно, сойдут на нет.

А вот от своих мыслей о здоровье не сбежишь, если уж решил их испугаться. Плюс к делу привлекается интернет, и тут уж совсем кранты. Ведь даже если в конкретной статье всё написано правильно, статья не способна оценить состояние человека, а он сам, не имея медицинского образования, тем более.

Раньше, когда пациент что-то неправильно понимал в объяснении врача и впадал в панику, это состояние называлось «ятрогенией». Это ипохондрический страх, как бы вызванный врачом. Но происходило это крайне редко. Сейчас же интернет породил самую настоящую эпидемию ятрогений.

Впрочем, и в случае такой ипохондрии человек чувствует себя плохо только в те моменты, когда следит за своим самочувствием. Как только происходит какое-то событие, которое вырывает его из этих мыслей, симптомы тут же испаряются. Потом человек возвращается к этим мыслям, и опять двадцать пять.

Впрочем, самому такую закономерность трудно даже заметить, ведь мы всегда там, где наше внимание: если оно занято какими-то делами, то мы все в этих делах, заботах и нам не до нашего самочувствия, но как только мы направляем своё внимание на физическое состояние, то тут же нам плохо. В результате нам кажется, что нам «всегда» плохо.

Так или иначе, механизм здесь всегда один и тот же:

• есть условный стимул – то ли внешний фактор, то ли мысль собственного производства;

• и есть условная реакция – сердцебиение, слабость, потливость, головокружение, спазмы и др.

Поэтому и механизм борьбы с этим условным рефлексом (способ его «угашения») одинаков, а вот условные стимулы, которые мы должны превратить из «условных» обратно в «нейтральные», разные:

• в первом случае мы должны «разучить» свой организм впадать в вегетативное безобразие при виде метро, автобуса, толпы или, например, собственной квартиры;

• а во втором случае нам достаточно просто «разучиться» отслеживать своё физическое состояние, фиксироваться на нём, держать его под контролем, обращать на него внимание.

А что нам по этому поводу говорит И. П. Павлов?

Сначала Иван Петрович звонил в звонок (нейтральный стимул) и давал собачке вкусняшку (безусловный стимул). После нескольких сочетаний звонок стал и без соответствующего подкрепления мясом вызывать у животного слюноотделительную реакцию, т. е. превратился из нейтрального стимула в условный. Всё как по заказу!

Потом Иван Петрович стал звонить и дальше, а вкусняшки как перестал давать, так больше и не давал. Что случилось с собакой? Сначала выделение слюны стало сокращаться, потом и вовсе прекратилось, а на завершающем этапе собака стала к этому звонку совершенно безразлична. Всё, условный рефлекс угас, а условный стимул превратился в нейтральный.

Теперь берём наш случай. Допустим, «условным стимулом», побуждающим у нас вегетативный приступ, является метро (или, например, автобус). Прежде мы на этом метро сотни раз ездили, и ничего, нормально, без эксцессов. Но вот однажды нам в этом метро «поплохело», и мы перепугались.

Метро здесь выступает как нейтральный стимул, ставший в результате этого испуга условным, а возникший страх сыграл роль безусловного стимула, который и закрепил такую вот условную реакцию.

Не испугайся мы тогда, в тот момент, не поддайся мы панике, ничего бы и не произошло. Мы об этом факте своей биографии даже не вспомнили бы никогда. Но мы перепугались, и эта роковая для нас условная связь возникла. Затем добавились «тяжкие» мысли о том, что мы «больны», и вот вам замечательный невроз – получите и распишитесь.

Чтобы разорвать теперь эту условную связь, превратить ни в чём не повинное метро опять в нейтральный стимул, необходимо перестать подкреплять соответствующую вегетативную реакцию.

А что в нашем случае являлось подкреплением? То, что мы следовали своему страху, его приказам, и когда выполнили их все, то почувствовали радость «спасения». Эта радость и стала положительным подкреплением нашего бегства. Теперь чуть что – мы готовы бежать… А кто бежит, тот, как мы уже знаем, и боится.

Так что только полный, тотальный запрет на страх может дать нам необходимый, целительный эффект. Только в том случае, если мы перестанем угождать своему страху, следовать его инструкциям, только если проявим решительность, только тогда эта патологическая условная связь будет разорвана.

В противном случае страх, как та вкусняшка, всякий раз будет подкреплять наш, выражаясь научным языком, «патологический условный вегетативный рефлекс», а сам страх будет паразитировать на удовольствии от бегства и «спасения».

Догадываюсь, что эта задача многим покажется совершенно невыполнимой. «Как же можно не бояться?!» – спросит такой человек. Но ведь в действительности ни в метро, ни в автобусе, ни в пространстве («замкнутом» или «открытом») нет ничего ужасного. Кроме того, даже те, кому сейчас кажется это ужасным, раньше и думать не думали, что этого можно бояться.

– Но тогда мы и не болели! – возразят мне.

– А чем, я прощу прощения, вы сейчас больны, кроме как собственным страхом? Ничем совершенно! – отвечу я.

Единственное, чем человек с панической атакой отличается от себя прежнего, это наличием привычки бояться. Именно с этой привычкой и следует бороться. Не была бы она привычкой, то была бы просто страхом, а так это «паническая атака».

Существует множество способов справиться с тревогой и страхом, но главное, что нужно понять: нельзя пытаться сделать что-то, испытывая страх, прежде необходимо добиться того, чтобы этого страха не было.

Только в тот момент, когда ваш страх будет побеждён с помощью специальных техник (на мышечное расслабление, нормализацию дыхания и т. п.), можно приступать к непосредственному контакту с тем стимулом, который стал для нас условным, вызывающим нежелательные вегетативные реакции.

Только в этом случае можно избежать того подкрепления, на котором и держится вся эта нелепая фобическская конструкция. Когда же это подкрепление будет устранено, наша вегетативная система достаточно быстро нормализуется, а нежелательные симптомы вегетативного недомогания просто исчезнут.

Если же взглянуть сейчас на ситуацию, когда условным стимулом к вегетативному дискомфорту является наше внимание к собственному организму, то контролировать нужно не только страх, но и само это внимание.

Если мы сможем «разучиться», подобно параноикам, следить за собственным организмом, постоянно проверять давление и пульс, эффект не заставит себя ждать – и давление, и пульс, и прочие показатели придут в эту норму.

Внимание к собственному организму – это привычка. Думать о том, что с ним может быть что-то не так, тоже привычка. И от этих привычек нужно последовательно и уверенно избавляться.

Если мы не будем следить за собственным пульсом и за своим артериальным давлением, не будем думать о том, насколько нам «плохо» или «хорошо», «дурно» или «не очень», то в скором времени о «плохо», «дурно» и «не очень» можно будет забыть.

Право, без нашего неусыпного контроля с этими товарищами ничего ужасного не произойдёт; более того, они в скором времени нормализуются и устаканятся, если, конечно, мы своей суетой не будем им мешать.

Своим вниманием к вегетативным симптомам мы ничего, по крайней мере в положительную сторону, не изменим. Наш организм действительно нуждается в тренировке. Но эта тренировка – индивидуальным образом подобранные закаливающие процедуры и физические занятия, но никак не «слежка» за сердечными сокращениями, от которой нет и не может быть проку.

Мы должны понимать безопасность своих «вегетативных приступов» и «вегетативного дискомфорта», а также дать себе категорический запрет на тревогу – вот то, что необходимо сделать, если мы действительно хотим избавить себя от недуга под названием «панические атаки».

Не бояться приступа, не переживать по поводу вегетативного дискомфорта, не преувеличивать угрозу, не нагнетать обстановку своими паническими настроениями – вот залог успеха в победе над паническими атаками и страхом.

Нам необходимо понять, что наши страхи и опасения, наше беспокойство по поводу собственного здоровья – это не добрые друзья, а враги, которых нельзя ни привечать, ни задабривать.

В сущности, ощущение опасности, которое возникает у нас в таком случае просто по привычке – не реальная угроза, а просто привычка тревожиться, т. е. условный рефлекс.

Этот страх иллюзорен, опасность выдумана, а действия, которые совершаются в такой ситуации под давлением страха, просто смехотворны.

Мы оказываемся заложниками собственных привычек, привычек своего организма, которые, как нетрудно догадаться, просто не могут быть роковыми сами по себе.

Рок вступает в действие только тогда, когда мы отказываем своему здравому смыслу, когда мы не верим специалистам и готовы подчиниться собственному страху.

Одним из способов воспитания своего бесстрашия в отношении вегетативного дискомфорта давно признана тактика «от обратного». В чём она заключается?

Обычно мы пытаемся всячески избежать того, что нас пугает. И это естественно – кто хочет встречаться с «неприятностью»? Другое дело, что неприятность эта зачастую не такая уж неприятная, а просто у страха глаза велики, и потому она кажется таковой.

Сами эти попытки избежать неприятных ощущений усиливают наш страх. Мы потакаем своему страху, это приносит нам чувство облегчения: «Какое счастье – избежали! Пронесло! Слава богу!»

И таким образом у нас формируется навык избегания ситуаций, в которых мы могли бы по механизму условного рефлекса испытать страх. Однако само это избегание – это уже страх. А значит, когда мы избегаем, мы уже боимся, и одним этим можно спровоцировать приступ.

Поэтому не стоит удивляться, что сначала приступ возникает, например, в метро, а потом и на работе, и дома, и на улице. Короче говоря, «хотели как лучше…»

Вот почему если человек вместо бегства от того, что его обычно пугает, напротив, будет всячески стараться привлечь свою виртуальную угрозу, то его страх в буквальном смысле ретируется.

Для воспитания бесстрашия бросаться под танк нам, наверное, не следует. Однако есть здесь один нюанс, зная который эту технологию вполне можно использовать при вегетативных расстройствах невротического характера.

Страх, кроме психологического переживания, – это ещё и соответствующие вегетативные реакции. Именно эти реакции нашего организма, как правило, и пугают до невозможности людей впечатлительных, имеющих на своём счету диагноз «паническая атака». В результате страх здесь как бы замыкается на самом себе и превращается таким образом в перпетуум мобиле – вечный двигатель и самозаводящуюся машину.

Если же мы, вместо того чтобы всячески скрываться от собственного вегетативного дискомфорта, напротив, возьмём себе за правило три раза в день вынуждать свой организм переживать вегетативный приступ, то ситуация изменится кардинальным образом.

Раньше мы сами себя запугивали возможностью этого приступа, а пугаясь, этим приступом себя и «награждали». Теперь же мы берём на вооружение обратную тактику: не бежать без оглядки, не пытаться спастись, а, напротив, властно требовать появления вегетативного дискомфорта и его «ужасных», «катастрофических» последствий.

Проще говоря, мы, будучи в хорошем расположении духа и не имея на данный момент никакого вегетативного дискомфорта, садимся и говорим себе: «А сейчас я сделаю себе сердечный приступ!»

Пытаемся его «сделать» не на самом деле, конечно, а просто для того, чтобы загнать собственный страх в тупик:

• если это и в самом деле какая-то болезнь, то приступ не может возникнуть по нашему сознательному желанию;

• если же это невротический симптом, то он не может возникнуть, когда мы не избегаем его, а идём ему навстречу.

То есть мы действительно ставим свой невроз в тупик, следуя этой простой, но железной логике. Силой мысли спровоцировать реальную болезнь нельзя, а вызвать ею невротический симптом можно только в том случае, если мы пытаемся от его появления уклониться, если нам страшно. Когда же мы не боимся его, а призываем, у невроза просто нет шанса.

Обычно он нас пугал возможностью появления этого приступа, а теперь мы сами этого жаждем. Разумеется, в этом случае страха возникнуть просто не может! Он переживает своего рода коллапс, а мы ощущаем приятное чувство победы над собственным страхом.

Разумеется, применение этой техники оправданно только в том случае, если мы обладаем достаточной степенью здравой иронии в отношении собственного страха.

Правда в том, что я, например, если нужно, могу вызвать у себя и повышение артериального давления, и учащение сердцебиения – тут много ума не надо.

Но наша цель не в этом (хотя подобный эксперимент и был бы весьма показательным). Наша цель в том, чтобы парализовать сам страх: он требует бегства, а мы идём навстречу воображаемому «ужасу».

Как прикажете ему в такой ситуации быть? Это же грандиозный провал для него. Он должен был нас парализовать, заставить бежать прочь сломя голову, а мы такие: «Нет, извините, хотели бы поинтересоваться, что у вас тут происходит и из-за чего сыр-бор…»

Но, думая так, мы должны чётко осознавать, что и зачем мы делаем. Если мы что-то делаем из страха, мы получим вегетативный приступ, а если мы делаем для самих себя, для своей свободы, то это лишь спектакль, который обезглавливает наш страх, лишает его силы и контроля над нами.

Такой «обманный манёвр», кроме прочего, тренирует нашу уверенность в собственных силах. Это позволяет почувствовать, что мы определяем себя и своё эмоциональное состояние, мы хозяева в своём доме и сами решаем, какой в ней быть «внутренней политике».

По сути, на этих весах, с одной стороны, оказываемся мы сами, целиком, а с другой стороны, лишь один жалкий страх и несколько рефлекторных, примитивных привычек.

Да и вообще, чего нам бояться «неприятного»? От «неприятного» ещё никто не умирал, а вот жизнь панические атаки испортили многим. Сознание того, что ты – это твой организм и ты им управляешь, – это великая вещь!

Множество раз я использовал эту психотерапевтическую технику – «парадоксальное намерение» – вместе с моими пациентами, и поверьте, ни разу человеку не удалось вызвать у себя развёрнутый вегетативный приступ.

Как правило, это упражнение вызывает только смех, да и только. И это правильно, самое лучшее средство от страха – это смех!

Эта практика невероятно отрезвляет. Человек с панической атакой иногда дышать боится, чтобы только она не «пришла». А тут мы сидим и говорим: «Ну, иди! Давай, бушуй вегетативно!» – и хоть ты тресни, сверкает пятками и забивается в угол!

В самом деле, когда мы не следуем по указанию собственного страха, а следуем собственной воле, то что вообще может нас испугать? А если нас нельзя испугать, то разве же может у нас случиться паническая атака? Задумайтесь, это же совершенно очевидная вещь!

Но слишком долго нас страх «в дураках» держал своим запугиванием и своими условными вегетативными рефлексами, поэтому в эту очевидность так трудно поверить – разуть, так сказать, глаза. Но как разуешь, то развидеть не сможешь уже не вегетативный приступ, а то, что никаких приступов у тебя нет и уже больше никогда не будет!

ПРОЙДИТЕ ТЕСТ «ОБОРОТНАЯ СТОРОНА ВАШЕГО „Я“» ПО QR-КОДУ!

Разумеется, «брать себя в руки» и приводить в порядок собственные расшатавшиеся нервы – дело непростое, а часто просто лень это делать. В конце концов, как мы увидели, кому-то с вегетативным приступом даже удобно…

Надо ли объяснять, что я не могу принять подобного отношения человека к самому себе? Это сродни пассивному ожиданию счастья, которое, конечно, само собой никогда не случится. А попытка как-то себя заболтать – это же предательство.

Но в ком-то уж очень сильно желание «волшебной таблетки», избавляющей от всех бед сразу – если не тайской, то какую-нибудь индонезийской – вынь да положь.

Но, к сожалению, фармакологической панацеи от страха как не было, так и нет. И могу вас заверить, что если речь идёт именно о панических атаках, то и не предвидится. Разве что лоботомия, но её, к счастью, давно запретили.

Как мы уже с вами выяснили, основными факторами развития панических атак являются вегетативные условные рефлексы и страхи. Первые устраняются посредством специальных тренировок, о которых мы говорили, а вторые – посредством тех же самых тренировок.

Конечно, страх можно заглушить и таблеткой. Сейчас существует множество лекарств, способных заглушить кого угодно и как угодно. Но то ли это, что вам на самом деле нужно? Впасть в кому? Зачем?

Тем более, что действие любой таблетки ограничено, и если не решить ситуацию радикально, всё снова вернется к тому, с чего начали. Если мы думаем об опасности, если мы верим в опасность, то наш страх нельзя победить. Как там пелось: «Не задушишь, не убьёшь!» Мысли, точнее ошибочные суждения, которые наполняют вас, если вы страдаете от панических атак, – это для нашего страха исключительная по плодородности почва!

Таблеток же, которые действовали бы непосредственно на мысли человека, не придумано. И со всеми своими ошибочными суждениями нам надлежит разбираться самим.

Только мы можем заменить их на здравые суждения:

• основной симптом панической атаки – это вегетативные приступы и вегетативный дискомфорт, но ни то, ни другое никак не угрожает здоровью человека;

• основной же психологический фактор этого психического расстройства – страх, который обусловлен ошибочными представлениями человека.

Но вернёмся к вопросу о таблетках. Есть ли лекарства от панических атак?

Многим, как вы уже поняли, помогают корвалол с валокордином, а также транквилизаторы – феназепам, тазепам, реланиум и т. п. Проблема в том, что ко всем этим препаратом возникает привыкание, т. е. если вы используете их уже не один месяц, то «лечитесь» вы уже не самим этим препаратом, а эффектом плацебо, пустышкой. И если он помогает, то у меня хорошая новость – вы здоровы!

Впрочем, все подобные препараты вызывают зависимость, т. е. при долгом применении отказаться от их приёма вам уже крайне сложно. Но не потому, что они вам помогают, а потому, что вам без них уже плохо, а это, согласитесь, две большие разницы.

Ну и что делать?.. Кроме психотерапии, о которой мы уже с вами говорили, есть ещё и фармакотерапия панических атак, хотя, повторяю, её роль вторична.

В нашем распоряжении барбитураты, бензодиазепины, антидепрессанты и атипичные нейролептики. Сейчас обо всём по порядку.

Во-первых, барбитураты – те самые корвалол с валокордином, о которых мы уже вели речь. Использование этих «сердечных успокаивающих» во всём мире прекращено давным-давно, поскольку они плохо влияют на состояние мозга.

Соответственно, вопрос с ними следует считать закрытым. Единственное исключение – это пожилой человек старше 65 лет, имеющий эффект привыкания. Но в пожилом возрасте панических атак как таковых не бывает, а потому и вопрос отпадает сам собой.

В любом случае, если человек, привычно употребляющий это зелье, имеет в себе силы от него отказаться, – это нужно сделать.

Во-вторых, бензодиазепины – это транквилизаторы, или, проще говоря, противотревожные средства. В целом эти лекарства показаны человеку с острым приступом тревоги, и бывают ситуации, когда они необходимы. Единственное, что наиболее древние формы бензодиазепинов, типа хорошо уже известного нам феназепама, обладают общезатормаживающим действием плюс вызывают сильное привыкание.

В любом случае, все противотревожные препараты можно принимать только курсами и очень ограниченный период времени. Так что их недостаточно для лечения, нужна и психотерапия. Плюс надежда на таблетки – это само по себе попытка бегства от страха, а пока вы бежите, вы боитесь. Вспомните Уильяма Джеймса…

В-третьих, антидепрессанты. Вот их часто назначают человеку с паническими атаками, и в этом есть определённый смысл.

Дело в том, что, как мы с вами уже выяснили, панические атаки возникают, что называется, не на ровном месте. К моменту вегетативного приступа человек уже, как правило, долго находится в состоянии стресса или внутреннего психологического конфликта.

Поэтому часто случается так, что человек с панической атакой страдает ещё и депрессивным расстройством. Учитывая распространённость депрессии в современном обществе, это отнюдь не удивительно. И конечно, если у человека депрессия, ему необходимо принимать антидепрессанты.

Действие наиболее часто назначаемых антидепрессантов – селективных ингибиторов обратного захвата серотонина – наступает постепенно, первые эффекты появляются только через две недели приёма, а более-менее стабильные эффекты – через месяц приёма, а отменять их нельзя раньше чем через три месяца приёма.

Таким образом, если кто-то рассчитывает, что он пару дней попьёт антидепрессанты и у него улучшиться состояние, то он также рассчитывает лишь на эффект плацебо. А если помогает плацебо, то и принимать ничего не нужно.

В-четвёртых, атипичные нейролептики. Кроме депрессии, есть и другие психические расстройства, на фоне которых могут возникать панические атаки. В этих случаях назначаются нейролептики, которые как помогают человеку справиться с его основной проблемой, так и, как следствие, на фоне терапии уменьшают степень выраженности панических атак.

Впрочем, как и во всех других случаях, если у вас паническая атака, то одними таблетками вы не сможете с ней справиться. Ну, или пока вы не загремели в невроз окончательно, а в таких случаях вообще что угодно может вам помочь, даже какая-нибудь гомеопатия.

Но если невроз уже сформировался, а мы собрались с ним сразиться, то, как мне кажется, вполне очевидно, что делать это надо не химическими веществами, а головой – пониманием, осознанием, решением проблем, работая параллельно с условными рефлексами, т. е. в общем и целом психотерапевтически.

Как я уже говорил, вегетативные приступы, спровоцированные панической атакой, могут протекать по гипертоническому, гипотоническому и кардиологическому типу. Разумеется, поскольку никакой органической патологии за этими приступами не стоит, то деление весьма условно; сегодня у вас может быть одно, завтра – другое, послезавтра – третье.

В случае «гипертонического типа» речь идёт о преобладании симптомов симпатического характера: повышение цифр артериального давления, увеличение частоты сердцебиений и т. д.

В случае «гипотонического типа» у человека, напротив, преобладает парасимпатическая симптоматика: эпизодическое снижение артериального давления и уменьшение частоты сердечных сокращений, «брадикардия».

А вот при «кардиологическом типе» человек будет жаловаться на боли в области сердца. Вообще говоря, «кар-дия» – это (в дословном переводе с латинского) «область сердца». То есть даже не сердце как таковое, а именно область сердца.

В области сердца в принципе может болеть что угодно, и к сердцу эти боли чаще всего вообще не имеют никакого отношения. Поэтому даже если врач вдруг скажет о «кардиологическом типе дистонии» – это именно такой случай, речь не идёт о сердце.

«Сердечные боли», которыми страдают некоторые из нас, в действительности боли не сердечные, а неврологические.

Неврология занимается центральной и периферической нервными системами, т. е. мозговой тканью (головной и спинной мозг) и нервными окончаниями. В частности, теми нервами, которые обеспечивают работу межрёберных мышц, отвечающих за движение грудной клетки во время дыхания (за так называемые дыхательные экскурсии).

Межрёберные нервы, как и все прочие, выходят из позвоночника, где спрятан наш с вами спинной мозг. В местах этого «выхода» часто возникают разные неприятности, чаще всего это сужение просвета такого выхода, что ведёт к сдавливанию соответствующего нерва. Это сдавление нерва не обходится без возникновения чувства боли, которое, впрочем, не всегда локализуется в месте этого сдавления (т. е. необязательно именно в спине), но может проявиться в любой точке по длине сдавленного нерва.

Иными словами, наш межрёберный нерв, сдавленный в позвоночнике, может болеть в груди, в частности в пресловутой «области сердца».

Для врача не представляет никакого труда определить, с чем именно связаны эти боли – с сердцем или же являются симптомом обычной межрёберной невралгии. Но для человека, не имеющего специального медицинского образования, подобная «дифференциальная диагностика» проблематична. Поэтому он и думает, что раз у него болит в «области сердца», то значит, у него болит сердце. Если же болит сердце, то пиши пропало: «Помираю, спасайте!..»

Впрочем, если и вправду думать, что у тебя сердце шалит, то страх в такой ситуации вполне объясним. И этот страх может зафиксировать конкретное чувство боли по механизму уже хорошо известного нам условного рефлекса (и такие эксперименты также проводились в лаборатории И. П. Павлова ещё в начале прошлого века).

Так что эти боли могут появляться с завидной регулярностью, а участь такого «сердечника» как раз незавидна. Он будет переживать и тревожиться, только усиливая таким образом свои болевые ощущения (разумеется, он делает это не специально, но разве это помогает?).

Как же бороться с этими «сердечными болями» несердечного происхождения?

Прежде всего, необходимо избавиться от остеохондроза, который, собственно, и является здесь «виновником торжества», а затем всё так же – стоическим безразличием к собственному недомоганию добиться угасания данного болевого условного рефлекса.

В своё время я даже планировал написать книгу «Средство от головной боли и остеохондроза», но руки до этого, к сожалению, так и не дошли. Впрочем, мне кажется, что упражнение, которое я вам предложу здесь в качестве практического задания, самое важное, что вообще нужно нашему позвоночнику.

При регулярном его выполнении вы сможете, с одной стороны, укрепить мышечный корсет, а это единственное действенное «лекарство» от остеохондроза. С другой стороны, это упражнение позволяет так же снять избыточный спазм глубоких мышц спины, что обеспечит нам дополнительную мышечную память на расслабление.

Остеохондроз – заболевание, которым мы расплачиваемся за дарованные нам блага цивилизации. Мы ходим на двух ногах, а не на четырёх, как наши далёкие предки, мы высвободили руки для иных занятий, сделавших нас людьми.

Но позвоночнику не объяснишь, что, мол, извини, теперь нагрузка перераспределилась, вся масса тела повисла на тебе, как зимняя одежда на вешалке, надо потерпеть. Терпеть он не хочет и не терпит, а потому и оказывается буквально самым слабым местом человеческого организма.

Однако, как показывают исследования, если бы проблема заключалась только в этом, то страдающих остеохондрозом было бы на порядок меньше! Оказывается, что психический фактор играет чуть ли не главную роль в возникновении и, особенно, проявлениях остеохондроза.

Позвоночник устроен достаточно сложно и представляет собой своего рода архитектурное сооружение – изящное, но должное быть крепким и удобным в использовании (рис. 24).

Рис. 24. Как проявляется остеохондроз

24 позвонка, не считая крестца и копчика, взгромоздились друг на друга, перемежаясь межпозвоночными дисками и образуя четыре изгиба (два кифоза и два лордоза). Чтобы вся эта конструкция не рассыпалась, позвонки перетянуты множеством связок и мышц, которые создают своеобразный корсет.

Упомянутые межпозвоночные диски – это хрящи, которые чем-то похожи на подшипники: внутри неподвижного кольца находится относительно подвижный шар, обеспечивающий смещение позвонков друг относительно друга и амортизацию. Удивительно продуманная конструкция!

Впрочем, позвоночник – это не только основная часть остова организма, но ещё и костный чехол для спинного мозга. Последний располагается внутри позвоночного канала, который имеет отверстия – через них-то от спинного мозга и отходят нервы, направляющиеся к внутренним органам, мышцам, коже и пр.

По этим нервам, как по телефонным кабелям, бежит информация от мозга ко всем этим органам и обратно. Здесь надо заметить, что величина этих отверстий напрямую зависит от состояния межпозвоночных дисков, и если они уплощены, то отверстия будут меньше, что чревато серьёзными последствиями.

В состоянии тревоги и страха все наши мышцы напрягаются. По сути, у этого напряжения есть ещё одна, кроме обеспечения бегства или нападения, функция – защитная: напряжённая мышца становится твёрдой и упругой, прикрывая таким образом скрывающиеся под ней органы.

Но что происходит с позвоночником, если мышцы, образующие его корсет, будут по тревоге приведены в действие?

• Во-первых, ухудшается кровоток, поскольку внутри напряжённой мышцы крови двигаться затруднительно.

• Во-вторых, эти мышцы притянут друг к другу позвонки, что уменьшит отверстия, через которые выходят нервы.

• В-третьих, сами мышцы начнут сдавливать нервные окончания.

Результат очевиден: сначала нервы просто сдавливаются, а потом при более длительном напряжении начнётся постепенное разрушение позвонков и межпозвоночных дисков – тут нервам придётся совсем несладко!

Вот мы и выходим к вопросу о происхождении остеохондрозных болей. Сами того не замечая, мы все находимся в постоянном психологическом стрессе, поскольку с завидной регулярностью испытываем страхи за самих себя, за своё будущее, за близких нам людей.

Тревога и прочие неприятные эмоциональные состояния, конечно, дискомфортны, но если мы благодаря удивительному нашему терпению с ними сжились, то вот позвоночнику такое соседство отнюдь не греет душу. В позвоночнике неизбежно начинаются дегенеративные изменения, которые постепенно приводят к тому, что нервы, выходящие из позвоночного канала, зажимаются.

Возникают крайне тягостные ощущения, прежде всего болевые, как в той зоне, где произошло это сдавление (в шее, спине или пояснице), так и по всей длине сдавленного нерва, т. е. в верхних и нижних конечностях, в груди и ещё бог знает где.

Решается эта проблема, как я уже сказал, здоровым тонусом мышечного корсета позвоночника. То есть не хроническими мышечными блоками, которые его сковывают, как это бывает у большинства невротиков, а именно здоровым тонусом.

Достичь его можно с помощью специального упражнения, которое я называю «Расслабление через растяжение». Если, используя практику, предложенную Джейкобсоном, мы расслабляемся через напряжение, тут мы тоже достигаем расслабления, но именно растягивая мышцы.

Это упражнение, кстати сказать, я предлагаю тем, кто в силу возраста или сопутствующих заболеваний не может использовать метод расслабления по Эдмонду Джейкобсону.

Если у вас нет свежей травмы позвоночника или острой фазы радикулита, то эта техника абсолютно безопасна и очень полезна как для снятия напряжения, так и для лечения остеохондроза.

Суть этой методики не в том, чтобы напрячь мышцы с максимальной нагрузкой и добиться таким образом их расслабления, а в том, что мы максимально растягиваем глубокие мышцы тела, в первую очередь мышцы позвоночного корсета, потому что после этого они тоже расслабляются сами собой.

Мы не слишком хорошо можем контролировать напряжение мышц позвоночника (хотя бы потому, что их там очень много!). При этом именно эти мышечные блоки часто являются главными триггерами нашего общего физического спазма.

Итак, если целенаправленное напряжение мышц позволяет нам расслабиться через силу – «клин клином», как говорится, – то «расслабление через растяжение» основывается на максимальном натягивании мышц.

Это упражнение лучше выполнять в вечернее время, потому как возникающее после него расслабление настолько приятное, что вас может начать нещадно клонить в сон (по этой причине я часто рекомендую его тем, кто имеет трудности с засыпанием).

Приготовьте себе пространство на полу – примерно 2 × 2 м. Можете воспользоваться гимнастическим ковриком, если он у вас есть, а если нет, то достаточно будет и небольшого пледа (я сам делаю это упражнение просто на ковре).

Упражнение выполняется в положении лёжа в течение 30–40 минут, каждый из элементов выполняется от 5 до 10 раз.

Включите себе приятную музыку и, выполняя упражнение, старайтесь полностью сосредоточиваться на возникающих ощущениях напряжения, растяжения и расслабления. Это поможет вам сформировать мышечную память на расслабление.