Когда я вошел к тебе в палату, я уже знал, что это наш последний вечер. Я закончил протирать тебя туалетной водой. Постарался привести в порядок то, что осталось от твоих волос после химиотерапии. Я знаю, что на последнюю химию ты согласился только ради меня, надеясь, что выиграешь у смерти еще пару недель. Но я сержусь на себя за то, что тебе пришлось опять страдать от этих ужасных лучей в больничном подвале. Я дотрагиваюсь до твоего рта — он похож на сухую корочку. Я смачиваю тебе губы капелькой бургундского вина, еще немного наливаю в стоящий на прикроватной тумбочке стакан. Говорю:

— За тебя, папа. — И выпиваю залпом.

Вино обжигает мне внутренности, они горят тем сильнее, чем становится слабее твое дыхание. Я вспоминаю о первом стаканчике вина, который мы выпили вместе. Мне было, наверное, лет десять. Однажды воскресным серым январским утром мы поехали в Корголуэн. Ты всегда ездил туда на виноградник к одному виноградарю, который басил и картавил. У каждой бочки вы останавливались и пробовали вино. Виноградарь разговорился, а ты едва пару слов из себя выдавливал после того, как отпивал глоточек. Потом мы присели на какое-то бревно. Ты взял с собой очень твердый козий сыр и хлеб. Мне сразу понравился вкус пино нуар, так подходящий к пряному сыру.

На стене у тебя в палате часы показывают десять тридцать. Я снимаю обувь, старый коричневый вязаный свитер, присаживаюсь на краешек кровати и обнимаю тебя: — Знаешь, пока они ели слойки, такая тишина стояла! Только ножи стучали. Ни крошки не оставили. И ты был прав по поводу трюфелей: они во всех блюдах не к месту, может быть, только в омлете нормально. Без тебя в моей стряпне не будет никакого смысла, и вкуса тоже никакого не будет. Ты научил меня всему, без слов научил. Теперь ты можешь уйти, папа. Мы прожили вместе отличную жизнь, даже если это было заметно и не каждый день. Я люблю тебя и всегда буду любить. Как маму — люблю и всегда буду любить.

Твоя грудь приподнимается в последний раз. Я целую тебя и натягиваю простыню тебе до подбородка. Выхожу в коридор, закрываю за собой дверь в палату и тихо говорю дежурной сестре:

— Все кончено.

На улице меня до костей пробирает холод. Я спрашиваю себя, как будет тебе там, в замерзшей земле.

Люсьен ждет меня на кухне, читает газету, опершись о рабочую поверхность стола. Я повторяю:

— Все кончено. — И разливаю по стаканам остатки бургундского.

Машинально выдвигаю ящик стола. Как будто найду там твою тетрадь. Но вижу только одинокую упаковку бумажных носовых платков. Значит, ты унес все рецепты с собой в могилу. Глядя в пустой ящик, понимаю, что тебя больше нет.

Воскресное зимнее утро, мне, наверное, лет пять. Сквозь ставни пробивается яркое солнце. Ты спускаешься на цыпочках, но деревянная, ведущая на кухню лестница скрипит под твоими шагами. Ты раздуваешь угли в печке. Большая кастрюля звякает о край раковины, ты ее наполняешь водой, тебе всегда нужна горячая вода, когда ты готовишь. Сколько тебе ни говори, что для этого есть чайник, нужно, чтобы вода чуть кипела на плите. «Чуть кипела, а не бурлила, — поучаешь ты. — Кипяток что угодно испортит». Потом раздается рев кофемолки. Ты ненавидишь фабричный кофе, который подают в ресторане. Тебе нужен твой «крепкий черный кофе», как ты говоришь. Смесь арабики и робусты, от этого кофе горчит и отдает горелым. Ты всегда так его варишь — на целый полк — в большом металлическом кофейнике. Он стоит на плите, пока поздним вечером ты не выпьешь последнюю чашку и не пойдешь спать. Только ты можешь пить такой кофе, «крутой, как правда», усмехается Люсьен, когда заваривает себе чай.

Когда запах кофе проникает на второй этаж, я поднимаюсь с постели. Бегу к вам в комнату, потому что хочу убедиться, что мама еще спит. Но на самом деле я боюсь, что кровать пуста и мама ушла. Каждый раз какое-то странное чувство страха сжимает мне грудь. Но ведь еще накануне она мне говорила «я люблю тебя», а я крепко обнимал ее, лежа в кроватке. Мне всегда надо крепко-крепко прижать ее к себе, а потом уже спать. Вечером мама пахнет кремом «Нивея», тем же, которым она мажет мне щеки, если на улице очень холодно. Ты бросаешь из комнаты:

— Спокойной ночи, малыш! — А вчера вечером ты добавил: — Завтра вместе приготовим бриошь[6]?

Я весело крикнул:

— Да!

Мама прошептала мне на ухо:

— Ты мне дашь поспать завтра утром, поросенок?

И этим утром я осторожно толкаю дверь и вижу прядь волос цвета красного дерева в зазоре между одеялом и подушкой, в которую мама зарылась с головой. Папа свистит внизу.

У меня есть любимая игрушка, потрепанный медвежонок, я беру его на кухню, а потом приходишь ты.

— Встал уже, — говоришь, притворяясь, как обычно, удивленным. — Убери игрушку от огня. Ты и так ему уже ухо сжег. Проголодался?

Я отрицательно мотаю головой. Ты берешь меня под мышки и сажаешь на стол рядом с плитой. Металлическая поверхность холодит попу через пижаму. Ты наливаешь себе немного кофе половником, который сразу кладешь на место. Мне нравится это легкое и аккуратное движение. Кофе еще не сварился, и ты облокачиваешься на стол рядом со мной. Опускаешь нос в чашку и вдыхаешь аромат. На ощупь находишь свою пачку «Житана». Вытаскиваешь одну сигарету и оббиваешь об стол. Чиркаешь зажигалкой, проводя колесиком себе по ляжке, и глубоко затягиваешься, так чтобы дым попал в легкие. Не знаю почему, но мне достаточно прикоснуться к твоей теплой ладони, чтобы полюбить этот немного звериный запах табака.

Ты тушишь сигарету и хлопаешь в ладоши, скомандовав:

— Теперь бриошь!

Вытаскиваешь кубик дрожжей из ящика под окном. Мне поручается раскрошить их в миску, куда ты уже налил молока. Я нюхаю эту смесь, и от кисло-сладкого запаха кружится голова. Он немножко похож на мамин запах, когда жарко. Разбиваешь яйца, насыпаешь муку. Ты ничего не отмеряешь, как и соль. Жонглируешь ложкой, которая всегда под рукой и служит тебе мерилом всего, с ее же помощью ты все пробуешь. После того как ты опускаешь ее в мясную подливку или в варенье из ревеня, моешь ее в тазике вместе с другими приборами, которые использовал для готовки. Тщательно вытираешь кухонным полотенцем. Ты не носишь ни белой рабочей одежды, ни поварского колпака. Только застиранные синие фартуки, белую футболку и джинсы. Ты без носков, в больших черных кожаных тапках. Иногда ты делаешь перерыв и отбиваешь ритм на кастрюлях, насвистывая что-нибудь из репертуара Сарду или Брассенса. В воскресенье на кухне ты слушаешь кассеты. Чаще всего Грэма Олрайта[7]. Ты наизусть знаешь песню «До пояса». Ты горланишь, выкатывая глаза:

— «Воды было по уши, а старый дурак сказал идти вперед». — И затем говоришь: — А теперь насыпь мне муку горкой, как будто холмик из песка делаешь.

Я с наслаждением запускаю руки в муку, шелковистую на ощупь. Я высыпаю на металлический стол эту белую субстанцию. Еще мне нравится ощущать в руках вес говядины, легкость луковой шелухи, измельчать корицу, гладить нежную кожицу спелых персиков.

— А теперь в горке делаешь углубление, как колодец роешь. — Ты ненавязчиво мне помогаешь, а потом добавляешь молока и дрожжей.

Я хочу разбить яйца.

— Обожди, мы по-другому сделаем. — Ты ставишь передо мной миску. Я должен разбить яйцо о край, но у меня ничего не получается: желток смешивается с белком и со скорлупой. Ты улыбаешься: — Ничего страшного. — Берешь еще одно яйцо и другую миску, но испорченное не выбрасываешь.

Ты ничего не выбрасываешь — ни зелень лука-порея, ни куриные косточки, ни кожуру от апельсина. Ты виртуозно превращаешь все это в бульон или посыпку. «Твой отец и сигаретный дым использовал бы, если б мог», — говорит Люсьен.

— Заново, — вот что ты говоришь, вынимая из миски скорлупу первого яйца.

Я ликую: мне удается правильно разбить второе яйцо. Ты энергично взбиваешь яйца и вводишь в муку. Встаешь у меня за спиной, направляешь меня:

— Давай, а теперь месим тесто, месим.

Я старательно вымешиваю тесто, а когда оно начинает приставать к пальцам, смеюсь. Ты ворчишь:

— Не занимайся ерундой, нужно, чтобы тесто стало эластичным.

Ты добавляешь масла, и я облизываю указательный палец, потому что люблю вкус масла, которое мы по воскресеньям покупаем в сырной лавке, где еще берем сливки и сыр — конте, морбье и бле де Жекс.

Ты выдыхаешь:

— Отлично. — И перекладываешь тесто в большую миску, которую накрываешь полотенцем. — Увидишь, как тесто в два раза в объеме увеличится. Так, а сейчас пошли за устрицами для мамы.

Мы живем в маленьком городке и о море можем только мечтать. Если идти по улочке вверх, к мэрии, то можно увидеть что-то типа пещеры, как будто вырубленной в скале. Там находится рыбный магазин. Мне пять лет, и его чрево меня пугает. Продавец похож на одну из своих жутких рыбин-тилапий. Он постоянно шмыгает носом, как будто вечно простужен — и зимой и летом. А еще говорит так, будто у него во рту полно камней, пьет белое вино из бокала, заедая креветками.

Я торчу у аквариума — вид плавающей в нем форели меня привлекает и одновременно огорчает. Мне жалко, что скоро рыбы умрут от того, что им по голове дадут колотушкой. Мне грустно примерно так же, как когда я вижу, что мама лежит одна в постели и смотрит в окно.

Как-то она лежала под скомканным одеялом без ночной рубашки. Она не видела, что я пришел, и курила сигарету из папиной пачки. Вокруг нее витал сигаретный дым, и она тоже витала где-то в своих мыслях. Я знаю, что она бывает такой, когда погружается в мир книг, но на этот раз мне показалось, что мама думает о чем-то таком, где для нас с папой нет места. К счастью, когда я захрустел конфетой, она резко повернулась, натянула одеяло до подбородка и улыбнулась мне.

Ты возвращаешься и кладешь пакет с устрицами на подоконник:

— Видел тесто? В два раза больше стало.

Я дотрагиваюсь указательным пальцем до пузатого теста, терпко пахнущего дрожжами. Не понимаю, почему ты так ужасно с ним обращаешься, — рвешь и складываешь куски друг на друга.

— Увидишь, оно еще подрастет, — обещаешь ты и, прикурив сигарету, разворачиваешь на столе «Эст репюбликен»[8].

Склоняешься над страницей, опираясь левой ладонью и правым локтем на рабочую поверхность стола. Я всегда помнил тебя таким — за чтением утренней газеты. Я знаю, что в этот момент лучше тебя не беспокоить. Тебя интересует не столько содержание, сколько сам процесс чтения. Ты расшифровываешь слова, как будто пробуешь свою стряпню, — тщательно и беспокойно.

В детстве ты слишком рано встал к плите, поэтому не преуспел в грамоте. Хотя ты и знаешь правила согласования, спряжения, но иногда застываешь с карандашом в руке, когда тебе надо заполнить бланк заказа. Тебе свойственна любознательность самоучки, когда ты с радостью учишь новое слово или открываешь для себя что-нибудь неизвестное в телевизионной программе, а я сижу у тебя на коленях. Тебе нравится передача «Пять колонок на первой полосе»[9], в которой Фредерик Россиф рассказывает о животных. Но как будто испытываешь стыд, когда наблюдаешь, как мама проверяет ученические тетради. Как-то раз ты открыл учебник Лагарда и Мишара[10] и сразу же захлопнул, как если бы тебя застали с поличным. Мама улыбнулась и сказала: «Не бойся, не укусит».

Намного позже ты рассказал мне о деревнях в Алжире, где никто не умеет писать и читать.

Мама преподает французскую литературу в лицее. Ты постоянно ей говоришь: «Ты моя интеллектуалка», — и это ее нервирует. Ты с ней не так говорил, когда увидел в первый раз.

Стоял сентябрь, лил дождь, землю устилали мокрые листья. Мама толкнула дверь нашего заведения, и глаза у нее сразу защипало от сигаретного дыма. Николь ее не заметила, потому что была занята заказом пива Пикон[11] для целой компании. Именно Люсьен, поднимавшийся в это время из подвала, дернул ее за рукав, чтобы привлечь внимание. Николь разозлилась, потому что он помешал ей в «самый ответственный момент».

— Есть будете? — сухо обратилась она к маме. — Одна?

Мама кивнула и засмущалась. Николь окинула взглядом заполненный завсегдатаями зал. У тебя за каждым закреплено свое место, даже кольцо для салфетки иногда персональное. Незнакомую даму куда попало не посадишь. Николь помедлила и спросила:

— Вам столик у окна подойдет? Освобожу его только.

Мама сказала «да» и чуть улыбнулась. Николь убрала со стола суккуленты и старые журналы, застелила его бумажной скатертью, поставила тарелку и положила столовые приборы. Мама устроилась за столиком и не осмелилась сказать, что целого ланча для нее будет многовато. Она не притронулась к кувшинчику с вином, но в конце концов с аппетитом все съела — рубленую свеклу с маш-салатом, буженину с картошкой и шарлотку.

Она пришла еще раз на следующий день, а потом еще и еще. Садилась на то же место, положив рядом с тарелкой книгу. Николь очень удивляло, как это во время еды можно читать. Некоторые посетители подходили к маме и предлагали выпить стаканчик или чашечку кофе, но она всегда вежливо отказывалась, чуть улыбнувшись. И однажды ты выглянул в окошко для подачи, чтобы посмотреть на эту обедающую в одиночестве странную гостью. Ты улыбнулся. Не более того. Впервые вы поговорили в пятницу. Ты приготовил хека с картофелем, разрезанным на четыре части и обжаренным на разогретой сковороде с рифленым покрытием, — такие делают в Валь д’Ажоле. Ты энергично тряс сковороду в тот момент, когда Николь крикнула:

— Дамочка, которая одна, спрашивает, можно ли ей еще картохи!

Ты наполнил тарелку с горкой, посыпал зеленым луком и сам отнес в зал. Сначала мама увидела твой деформированный палец и голубые глаза.

Ты сказал:

— Анри, к вашим услугам.

Она засмеялась:

— Но тут на целую роту!

Ты пожал плечами и чуть иронично уточнил:

— Мадемуазель?..

— Элен.

— У меня, мадемуазель Элен, принято так: или всё, или ничего.

Кажется, именно эти слова очаровали маму.

Я смотрю, как ты ставишь бриошь в черную печную пасть. А еще, как ты открываешь печную дверцу, чтобы полить жиром курицу — твоей вечной ложкой. Ты для меня — царь огня; волшебник, заставляющий бриошь подниматься; взломщик, открывающий устрицы; волхв, взбивающий крем шантильи или приготовляющий для меня какао. Кухню заполняют ароматы подрумянивающейся бриоши и свежевыжатого апельсинового сока. Сейчас сезон красных апельсинов. Ты очищаешь их прямо при мне и позволяешь самому разложить ломтики на тарелке. Добавляешь чуть-чуть флердоранжа[12]. Говоришь, что это напоминает тебе Алжир.

Я отношу стакан свежевыжатого сока маме. Она уже раздвинула шторы, взбила подушки, застелила постель и читает толстую книгу, надев очки в роговой оправе. Мама все время читает. На прикроватном столике лежит куча книг и журналов, а еще стоит стакан с простыми карандашами. Иногда она делает в книгах пометки, а я удивляюсь — как это можно писать в книжке!

— Выпьешь со мной сока?

Я говорю, что нет. Я жду бриошь с шантильи и какао.

Ты хочешь поймать мамин взгляд, когда она снова принимается за чтение, откусывая кусочки от бриоши. Гладишь корешок толстой книги. Как будто наивно спрашиваешь:

— А кто это такая, Симона де Бовуар?

— Писательница.

— А так можно говорить — «писательница»?

— Конечно, а еще неплохо бы говорить «шеф-повариха», а не «шеф-повар».

Ты смеешься и провокационно произносишь:

— Ну, до этого еще далеко. Посмотрел бы я, как эта шеф-повариха будет таскать утром уголь, чтобы разогреть печь.

— Ты вообще в курсе, что существуют газовые и электрические плиты?

— Лучше угля для томления блюд нету. Отними уголь у Люлю, он же с ума сойдет, — отвечаешь ты, снимая с мамы очки.

— Что это ты делаешь? — спрашивает она.

— А ты как думаешь?

Мама снова надевает очки и хмуро на тебя смотрит. Ты настаиваешь, обнимаешь ее за шею. Она встряхивает головой, чтобы освободиться. Ты мягко и смущенно улыбаешься:

— Сегодня воскресенье.

— И что? — Голос мамы сух.

Мне не нравится это ее «и что». Она переворачивает страницу и снова принимается читать. Ты поднимаешься с кровати и чуть вздыхаешь:

— И ничего.

Возвращаешься на кухню. Мне тоже кажется, что я в этой комнате лишний.

Еще не так давно, когда ты снимал с мамы очки и придвигался к ее губам, она весело отворачивалась. Хотела потянуть время: «А давай сигаретку выкурим?» Ты брал с прикроватной тумбочки пачку «Житана» и говорил мне: «Иди поиграй к себе в комнату, малыш». Я слушался, как настоящий солдат, и ты закрывал за мною дверь.

Еще не так давно мы были счастливы. Каждое лето вы с Люлю разводили на заднем дворе ресторана костер и готовили огромную паэлью. Не просто так, а с целой горой риса, мидий, кальмаров, чоризо, кроличьих и куриных тушек. Все это тушилось на огне, которому Люсьен не давал потухнуть. Мне разрешали подбросить в костер несколько веточек. На кухне есть фотография, где мне три года и я сижу в казане для паэльи, а вы с Люлю держите его за ручки. Мама такие шутки не любила. Как-то она ужасно раскричалась потому, что ты позвал ее на кухню и открыл крышку большой кастрюли, в которой спрятал меня.

Мама каждое воскресенье просила тебя просто заказать что-нибудь, но ты постоянно ставил на кровать этот огромный казан для паэльи. «Это наш пикник», — смеялся ты, раскладывая устрицы, салат с апельсинами и теплую бриошь. Нам было запрещено самим себя обслуживать. Тарелки нам наполнял ты. Для мамы — выложенные в форме звезды устрицы и черный хлеб с маслом, для меня — бриошь со слоем растопленного шоколада и шантильи. Вот такой каждое воскресенье ты нам цирк устраивал. Делал вид, что что-то забыл, и скакал вниз по лестнице. Мама мне подмигивала и подносила крупную устрицу ко рту. Я по чуть-чуть слизывал шантильи, чтобы растянуть удовольствие подольше. Мы слышали, как ты несешься обратно, звук твоих шагов был каким-то особенно радостным. Ты появлялся с фужером шампанского и с синей вазой в руках, а в ней — пара веточек цветущей форзиции. Мама улыбалась, качая головой. Ты шептал:

— Моей принцессе. — А иногда еще тише добавлял: — Моей чертовой буржуинке.

Мама хмурилась:

— Замолчи!

Я всегда буду помнить, какими вы были на этих «воскресных пикниках». Мама сидит при параде на кровати, смакует шампанское и ест устрицы. На тебе — фартук, на коленях — большая чашка кофе, ты откинулся на подушку. Ешь дольку апельсина, а потом закуриваешь сигарету. Мне кажется, я никогда не видел, чтобы ты ел именно за столом. И вообще, можно ли называть это «едой», ты ведь просто подбирал мякишем остатки мясной подливки из кастрюли или срезал ножом остатки сыра с корки. Летом ты мог съесть помидор с солью, а зимой — пару листиков садового цикория, макнув их в горчичное масло.

Иногда после работы Люсьен готовил вам обоим омлет с зеленым луком, и вы доедали оставшийся кусок пирога. Вы ведь и в Алжире вместе ели ячменный хлеб, окуная его в оливковое масло, или перекусывали горстью миндальных орехов, предпочитая такую пищу той, что готовили на армейской кухне или выдавали сухим пайком. Когда мама тебе говорила, что ты плохо питаешься, ты отвечал, мол, «привык есть на бегу», что все повара так делают и что тебе нравится готовить не для себя, а для других.

Мне потребовалось время, чтобы понять: ты делал все возможное, чтобы мама даже не притрагивалась к кастрюлям. Надо сказать, что в нашей квартирке над рестораном кухни не было. Но на ресторанной кухне ты властвовал безраздельно, туда маме вход был закрыт. Иногда она спускалась, смущаясь и теряясь, когда хотела взять для меня кусочек сахара или немного варенья. В остальное время наша еда уже стояла готовой в окошке для раздачи, мы забирали ее и садились за тот самый маленький «мамин» столик у окна. Мы никогда не ели дежурное блюдо. Ты считал своим долгом приготовить нам «что-нибудь особенное». Мама обожала субпродукты. Ты отлично их готовил: прожаривал именно так, как она любила, — совсем немного, а потом карамелизировал в портвейне с добавлением соуса из телячьего бульона, сливок и горчицы. Мне ты подавал панированные в сухарях тоненькие отбивные с хрустящей корочкой. Спрашивал с волнением в голосе:

— Ну как?

Мы с мамой молча кивали с набитыми ртами, как два подростка. Но про себя я думал, что ты просто не подпускаешь ее к кухне.

На нашем последнем пикнике мама вручила тебе подарок. И наверное, с этого чертового подарка все и пошло наперекосяк. Она положила перед тобой на кровать толстую тетрадь в отличном кожаном переплете, с мягкими страницами цвета слоновой кости и красной шелковой закладкой.

Ты заинтригован:

— Это тебе для работы?

Мама посмотрела на тебя с нежностью, а еще немного устало, так было всегда, когда вы друг друга не понимали:

— Чтобы твои рецепты записывать.

— Записывать?! — Ты несколько раз повторил это слово, каждый раз чуть повышая голос.

Тебе казалось, что она так ничего и не поняла. Да, ты стал поваром. Посетители обожали твою стряпню, «Реле флери» работал как часы. Ты бы мог расширить дело, организовывать банкеты, свадьбы… Но в таком случае она ни черта не поняла в твоей жизни до и после. Раньше ты был помощником булочника, потом сержантом, но в глубине души ты был убежден, что ничего не выбирал, что просто у тебя такая судьба, мектуб[13], как говорили по ту сторону Средиземного моря.

Когда ты присоединялся к разговорам за барной стойкой, то часто повторял: «Жрать-то надо». Ты стал поваром, чтобы жрать. Но, быть может, ты предпочел бы стать моряком торгового флота? Врачом? Инженером в лесном ведомстве? Как-то раз ты встал на защиту осужденного за разбой паренька из неблагополучного пригорода. О процессе писали газеты. Ты же говорил, что он стал налетчиком, потому что «жил не в той половине города, где обитают одни буржуи». И еще произнес фразу, после которой за барной стойкой все примолкли:

— Из двух сволочей я предпочитаю бандюгана какому-нибудь богачу, живущему на доходы от сдачи квартир.

— Как ты можешь такое говорить, Анри? — выдавил один из посетителей.

Ты холодно ответил:

— Почему это не могу?

В фильмах ты предпочитал великодушным героям всяких негодяев, самураев и дезертиров. Я помню день, когда мы посмотрели «Таксиста» с Де Ниро. Ты тогда мне сказал:

— На его месте мог оказаться я, если бы вернулся из Алжира не с Люлю.

Никто не понимал скрытую ярость твоих слов — «жрать-то надо». Даже моя мать, агреже[14] по литературе, собирающаяся вновь взяться за диссертацию о Кребийоне-сыне[15]. Какие рецепты? Может, сразу мишленовскую звезду? А еще хуже было то, что мама объяснила тебе, что будет записывать рецепты под твою диктовку.

— И будешь записывать прямо так, как я говорю? — спросил ты.

Она обняла тебя за шею, собираясь поцеловать.

— Да ты с ума сошла! — воскликнул ты.

— Нет, я люблю тебя.

Вначале ты ей подыгрывал. Как-то в воскресенье во второй половине дня, после того как вы отослали меня поиграть к себе в комнату, я пришел и залез к вам на кровать. Мама записывала рецепт приготовления курицы. Она писала простым карандашом с резинкой на конце, чтобы можно было стереть, если ты в чем-то сомневался.

— Надо колернуть кусочки курицы в большой сковородке.

— Колернуть? — переспросила мама.

— Ну, обжарить до золотистого цвета, — пояснил ты с ноткой иронии в голосе, как будто хотел сказать: «Эта агреже французский язык сдавала, а что такое „колернуть“, не знает».

Вы стали смеяться, и я успокоился. Может, записывать рецепты и правда было неплохой мыслью.

Но чем дальше ты ей диктовал, тем сильнее вы ссорились. Мама писала, как будто хотела сделать настоящую книгу, а книги тебя пугали, особенно поваренные. Они поднимали маму на недосягаемую высоту. Ты не узнавал себя во всех этих заумных словах. Тебе казалось, что из записанного рецепта напрочь исчезали твои интуиция и умение. Ты подозревал маму в том, что она хочет убрать тебя с кухни, повысить в социальном статусе, что она подарила тебе эту тетрадку, чтобы ты стал частью ее мира, мира книг и письма.

Когда ты оставался один на кухне, рано утром или поздно вечером, то все чаще говорил себе, что мама тебя больше не любит.

Сегодня суббота — день зельца. Я хочу его приготовить с тобой и с Люсьеном. Утром Люлю пришел раньше обычного, потому что вам надо сходить купить свиную голову у торговца субпродуктами. Я услышал звук приближающегося мопеда Люлю — его «синеглазки», как он говорит, — он каждый день ездит на нем на работу. Двадцать километров рано утром и двадцать километров вечером, а часто и за полночь. В дождь, в снег, в ураган. Мне позволено рыться в кожаных сумках «синеглазки», припаркованной на заднем дворе. В правой сумке лежат промасленное кухонное полотенце, разводной ключ, отвертка и велосипедный насос, с которым я играюсь. В левой — баул из мешковины, в который Люлю складывает сезонные грибы — опята, лисички и вороночники[16].

Ты рассказывал, что вы с Люсьеном вернулись из Алжира вместе. После того как корабль пришвартовался в порту Марселя, вы отправились на вокзал Сен-Шарль. Люсьен посмотрел расписание нужного ему поезда и спросил тебя, куда ты едешь. Ты ответил:

— Все равно, главное, чтобы там можно было работать в булочной и поставить койку у печи.

Люлю предложил поехать с ним. Ты хорошо знал его родной регион, хотя никогда и не говорил об этом. У вас была пересадка в маленьком городке на востоке страны. Вы захотели выпить пива, потому что было очень жарко. Выйдя из здания вокзала, вы увидели кафе-ресторан с террасой, заставленной горшками с геранью. Сели за столик. Заказали два пива у женщины без возраста с больными ногами. И тут ты увидел объявление: «Продается». Ты маленькими глотками выпил пиво, а когда расплачивался, спросил у этой женщины:

— Вы хозяйка?

Она кивнула.

— Сколько хотите?

— Об этом надо с мужем потолковать. Он в понедельник из больницы выписывается.

Ты повернулся к Люлю:

— Ну как?

Тот кивнул и добавил:

— Только я в жизни ни одной кастрюли в руках не держал.

Ты усмехнулся:

— Ничего, ты же и с пулеметом когда-то не умел управляться.

Прежде чем вернуться на вокзал, вы обернулись посмотреть на фасад этого бистро. Ты сказал:

— Назовем его «Реле флери»[17]. Как тебе? Подходит?

Люлю ответил:

— Когда я с тобой, мне все подходит.

На следующей неделе в понедельник дело было сделано.

Я иду за Жуком. Мы его так зовем, потому что когда он говорит, то как будто гудит, а еще у него густые рыжие волосы. Жук несет мой дневник двумя руками, как будто боится уронить. Иногда он оборачивается и смотрит на меня с беспокойством. Я ему уже сказал, что рожу бить не буду, пусть говорит с отцом, но Жуку тревожно. Да нет же, я не буду ему мешать и мстить тоже не буду. Жук — «наш бедняжка», как говорит Николь. Он живет в «плохом районе»: в каких-то бараках, от которых несет беднотой и где все орут. От Жука чаще пахнет подгорелой едой, чем мылом. По выходным он повсюду шляется с тележкой, куда складывает всякий хлам, который находит у мусорных баков. Стучит в двери, клянчит что-нибудь, а потом пытается это что-то продать старьевщику. В субботу он ходит на рынок и подбирает битые фрукты и подгнившие овощи.

Жук заходит в ресторан. Подходит к Николь, что-то бормочет, а я жду у порога.

Она бросает в мою сторону:

— Что ты натворил?

Я за себя не боюсь, мне Жука жалко. Я представляю, что я разведчик в Алжире, что патруль, который идет за мной, полагается на мою храбрость.

— Папа должен расписаться. — Меня самого удивляет мой спокойный голос. Из меня бы получился отличный снайпер.

Жук исчезает в кухне, Николь следует за ним и закрывает дверь. Жук скоро появляется, втянув голову в плечи. Я беру пакетик с орешками из автомата у барной стойки и протягиваю ему. Он жужжит:

— Не надо.

— Надо, ты же ни в чем не виноват.

Я остаюсь один в зале. Смотрю на часы, чтобы проверить, что время не остановилось. Из кухни раздаются глухие удары. Мне страшно.

— Иди сюда, Жюльен. — Твой голос. Размеренный, спокойный.

Ты отбиваешь мясо, будешь делать фаршированный рулет. Люлю приносит фарш. Ты:

— Помнишь, я тебя на нары отправил в Алжире?

— Ну.

— Ты же делов наворотил, верно?

— Точно.

— И как тебе там было?

— Да никак, ждал, пока выйду.

— Меня офицер заставил тебя наказать, но на самом деле можно было и обойтись, верно?

— Может, и верно.

Я говорю себе, что сейчас ты мне врежешь. Но ты по-прежнему спокойно отбиваешь мясо.

— Иди вымой руки и за работу.

Ты кладешь эскалоп на разделочную доску. В центр помещаешь большой комок фарша, завертываешь концы, сворачиваешь эскалоп в трубочку и фиксируешь крест-накрест толстой ниткой. Теперь дело за мной. Мой первый рулет вяловат, и нитка провисает. Во втором не хватает фарша, к тому же я его перевязал, как мумию какую-то. В третий раз получилось ничего себе.

— Отца провести проще, чем рулет сделать, верно?

Молчание.

— Отвечай.

— Да, папа.

— Что за история с рецептом?

— Мама дала тетрадь.

Я в первый раз говорю тебе слово «мама» после ее ухода. Ты резко отстраняешься, закуриваешь и бьешь ногой в подсобную дверь. Нервно постукиваешь по наличнику.

— Принеси.

Я стою перед тобой, крепко прижимая к груди тетрадь.

— Отдай.

Ты открываешь печную дверцу. Угли краснеют, меня обдает жаром. Ты бросаешь тетрадь в огонь, но Люсьен быстро ее выхватывает, обжигается. Он медленно приближается к тебе:

— Может, хватит уже ерундой заниматься?

На террасе нашего ресторана вовсю цветет герань. Николь поливает ее по вечерам из желтого кувшинчика марки Picard. Она положила мне на кровать выглаженную одежду и вслух пересчитывает вещи.

— Не забывай переодеваться, хорошо?

Я кричу «да» из ванной, где только что выдавил у себя огроменный прыщ. И заодно запустил руку в трусы, чтобы проверить, как там растут волосы. Не то чтобы я очень этим гордился, просто удивительно. Никто со мной не говорит о том, как я меняюсь.

Я еду в летний лагерь, но мне это далось нелегко. В предыдущие годы в июле я помогал тебе на кухне, а в августе ездил к Марии и Габи. Сколько я себя помню, у тебя никогда не было отпуска. Хотя иногда я вспоминаю, что у мамы на прикроватной тумбочке стояла фотография, где мы втроем сидим на пляже. Но она исчезла. Как и тетрадь с рецептами. Тоже куда-то подевалась, после того как Люсьен спас ее из огня. Я несколько раз спрашивал у него, где она. Люлю только плечами пожимал: «Откуда мне знать?»

Ресторан на лето не закрывается, потому что наш вокзал — место пересадки туристов. Несколько дней мы не работаем, но это если ремонт какой-нибудь. В этот раз ты сказал, что в августе я буду помогать вам с Люсьеном и Габи менять кухню.

На поезде до старой фермы всего полтора часа пути. Перед вокзалом все заполнено рюкзаками и велосипедами. Мой велосипед меньше, чем у всех, и на нем навешана куча багажа. Вот-вот перевернется, приходится крепко давить руль, чтобы велик не упал. Я уже устал тебе объяснять, что мне нужен велосипед побольше. Ты и слышать ничего не хочешь.

«Поезд Пикассо»[47] подают к первой платформе. Он красный с бежевым, с приподнятой кабиной для машиниста. Два железнодорожника помогают нам загрузить в поезд велосипеды. Подходит вожатый. Его зовут Франсуа, у него отличный серебристый спортивный велосипед марки «Пежо». Он рассказывает, как мы будем ходить в походы, спать в палатках и сидеть вокруг костра. Мне не по себе среди ребят. Остальные мальчишки знакомы друг с другом и болтают о том, как проводят каникулы. Начальник станции велит нам садиться в поезд. Ты подходишь и заявляешь, что теперь я достаточно большой и со мной можно прощаться за руку. От тебя пахнет пастисом. Пьяниц я видел только у нас в ресторане, ты их называешь алконавтами, они часто засиживаются в «Реле флери» и бесконечно дымят. Они и мухи не обидят, иногда только могут расшуметься, и тогда Николь просит их «убавить звук». Они пьют вино, анисовку и пиво. С недавнего времени ты стал к ним присоединяться, мне не нравится эта твоя новая привычка.

В конце концов мы все-таки обнялись, уже когда я стоял на подножке поезда. Ты сразу же возвращаешься обратно на платформу. Ты знаешь, что я знаю, ну, про выпивку. Поезд отходит. Все места заняты болтающими друг с другом ребятами. Один я стою в тамбуре. Мы часто делаем остановки на малюсеньких деревенских станциях. В воздухе пахнет свежескошенной травой. Я в восторге от машиниста — он сидит у себя в кабине, как на жердочке, да знай давит ногами на педали, которые управляют мотором. «Пикассо» ревет, когда взбирается на очередную горку. Вместо лугов появляются хвойные леса, горизонт суровеет. Становится прохладнее. Поезд останавливается непонятно где.

— Если зимой приехать, тут дубак, как в Сибири, — говорит мне Франсуа, пока я стаскиваю велосипед.

Он родом из Дижона. Может быть, он видел там мою маму?

Мы крутим педали как попало, вокруг трещат кузнечики. Мы кричим, поем, мчимся наперегонки. Франсуа с остальными вожатыми пытаются навести порядок в этом хаосе, но у них получается не очень. Мне нравится быть в общей куче мальчишек. Старая ферма, где мы будем жить, представляет собой прямоугольник из камней, крыша покрыта ржавым шифером. К запасному выходу криво прибита железная лестница. Окна и двери выкрашены в зеленый цвет. На первом этаже находится зал с низким потолком, он похож на хлев, тут мы будем обедать. На втором этаже — ряд умывальников под большими окнами, а потом спальня со скрипучим полом. Вплотную к кроватям стоят шкафчики, некоторые дверцы сломаны. Мальчишки оккупируют кровати под оранжевыми одеялами, они очень похожи на пожарные грузовики. Мне достается кровать у запасного выхода, вот и хорошо, что я не в общей куче. Мне совершенно не хочется ссориться из-за шкафчиков, я предпочитаю положить свой рюкзак под кровать. Вдруг из выкрашенных черной краской динамиков над шкафами раздаются звуки электрогитары. Сначала Джими Хендрикс[48], потом Ange[49]и Максим Форестье[50].

Жить одной большой толпой — это весело. Я в первый же день рассказываю Франсуа, что помогаю отцу в ресторане и могу готовить хоть каждый день. И сразу двигаю вперед тяжелую артиллерию — предлагаю сделать спагетти болоньезе.

— Если ничего другого нет. — Так ты говоришь, если готовить не хочется.

Франсуа почти в шоке:

— Серьезно? Ты уверен?

Я слишком занят, чтобы ответить, — чищу лук — поэтому просто киваю. Беру кусок дерева — будет вместо разделочной доски. Я крупно режу лук, давлю чеснок, стругаю морковь. Все это обжариваю. Франсуа приносит мне замороженное мясо:

— Это фарш.

Я морщусь, потому что дома ты готовишь болоньезе из отличного куска говядины. Тушу пару минут, потом добавляю томатную пасту и вываливаю консервированные очищенные помидоры. В буфете нашлись говяжьи бульонные кубики. Я развожу их теплой водой и выливаю бульон в готовящееся блюдо. Солю, перчу. Протягиваю ложку столпившимся вокруг ребятам:

— Пробуйте!

Они жмурятся:

— Вкуснятина!

Потом пробую сам и важно, отчего Франсуа улыбается, заявляю:

— Чего-то не хватает.

Пытаюсь найти приправы и лавровый лист. Тут явно не гурманы собрались. Я вспоминаю, что по дороге на пригорке видел тимьян, ты часто используешь его, когда готовишь каре ягненка. Он, конечно, растет рядом с шоссе, но ничего страшного, я быстро мою его под краном и режу в соус. Снова пробую:

— Так-то лучше. — И повторяю твои слова: — А теперь пусть постоит.

В полдень у меня уже железобетонная репутация. Мало того что мне удалось скормить ребятам тертую морковку благодаря соусу с луком-шалотом, так еще все требовали добавки спагетти. Я вне себя от счастья, когда вижу, что все тарелки прямо вылизаны. Теперь меня зовут «шефом», но Франсуа не понимает, почему я довольствуюсь корочкой хлеба и кусочком камамбера. Я гордо отвечаю, что «повара слишком заняты, чтобы сидеть за столом».

Однажды я сомневаюсь в блюде, которое хочу приготовить. Речь идет о курице. Я прошу позволения тебе позвонить. Ты приходишь в ужас, когда узнаешь, что у нас нет профессионального повара, и зовешь к телефону директора. Подходит Франсуа, он говорит тебе, что я каждый день готовлю на всех и что остальные у меня на подхвате. Я слышу, как ты выходишь из себя. Через несколько минут Франсуа передает мне трубку.

— Записывай все, что я скажу, — говоришь ты.

Мне кажется, что рецепт оживает. Мне даже удается выпросить у вожатых белого вина для соуса.

Но настоящий подвиг я совершил, когда мы ходили в поход. Мы остановились на привал в отличном тихом месте около бурной речки. Поставили на лугу палатки, там еще были камни — я еле вбил колышки. Но самое трудное оказалось впереди. Наш главный придумал, будто надвигается конец света и мы должны как-то выживать. Например, пользуясь только веревками, топором, ножом и ветками орешника, сделать себе мебель. Бывалые ребята быстренько смастерили стол, скамью и даже сушилку для посуды.

Утром мы проснулись от гвалта. Между палатками бродили бесхозные куры. Нам предстоит простая, но важная миссия, как объясняет наш главный. Делимся на группы, и выигрывает та, что приготовит на обед самую вкусную курицу. Но сначала ее надо поймать, ощипать, выпотрошить… Даже самые храбрые притихли. Ладно еще поймать, это почти как за мячом бегать. Но что потом? Какой-то любитель крови берет топор и с трудом отрубает голову курице, да еще и не с первого раза.

Я пытаюсь вспомнить, как Габи разделывал курицу на заднем дворе своей избы. Я знаю, что нужно связать ноги у живой птицы веревкой, подвесить вниз головой, чтобы кровь текла из горла. Наша рыжая курочка квохчет под ясенем, пока мы передаем друг другу самый острый нож, но желающего что-то не находится. Все смотрят на меня: я же повар, значит, мне и резать. Я глажу курочку, как это делал Габи, а потом резко перерезаю ей горло. На траве растекается большое рубиновое пятно. Курочка бьется в конвульсиях.

— Это нервы, — говорит один парень.

Я забыл поставить кастрюлю на огонь. Все забегали, стали собирать хворост. Огонь быстро разгорается. Я ничего не объясняю своим товарищам.

— Помочь? — спрашивают они.

Я прошу их сходить нарвать тимьяна. Кладу курицу в кипящую воду — буквально на пару секунд, чтобы перья легче отошли. Потом потрошу, откладываю в сторону внутренности и фарширую тимьяном. Мои товарищи выстругали две рогатины, чтобы на них можно было положить шампур из ветви орешника. Мы, сменяя друг друга, вертим шампур. И подаем курицу нашим вожатым на листьях горечавки.

Было бы здорово, если бы ты был с нами, когда на наш последний ужин я приготовил целую гору блинов. У меня чуть руки не отсохли. Ребята подарили мне разделочную доску, на которой выжгли мое имя.

После случившегося я о матери больше не говорю. Мне стало легче. У Габи с Марией я готовлюсь к выпускным экзаменам. Мария будит меня в пять тридцать, нежно проведя рукой по щеке:

— Вставай, волчонок.

Я слышу, как она идет на кухню. Хотя на дворе май, утром довольно прохладно. Она зажигает огонь. Ставит чайник. Я открываю глаза, ворочаюсь. Подсчитываю — до экзаменов еще четыре недели. Именно Габи пришла в голову мысль, чтобы я готовился у них. До этого мы с тобой сходили на кладбище.

Ты положил мне руку на плечо:

— Я уверен, что она твой ангел-хранитель.

На кухне шумит чайник, пахнет кофе. Я одеваюсь, натягиваю кеды. Открываю дверь — на земле иней. Я обхожу дом и встаю на свое обычное место напротив леса, чтобы облегчиться. Направляю струю на щавель. Об ноги трется кошка, вернувшаяся с ночной прогулки. Иногда она приносит птичку или мышь. Я возвращаюсь, присаживаюсь к столу. Мария ставит на стол большую чашку с кофе, варенье, кладет пару гренков, масло. Я рассматриваю свои тетради и учебники, лежащие на другом конце стола, где всегда сидит кошка. Еще я привез с собой поваренную книгу «Бокюз у вас на кухне»[72], это первая книга, которую я сам себе купил. В «Реле флери» я прячу ее под кроватью. Я знаю, что ты ненавидишь напечатанные рецепты. Вечером я смотрю, как готовить селедку в уксусе и белом вине, яйца божоле[73] и мраморный кекс[74]. У Марии и Габи книгу можно спокойно оставлять на столе, хотя есть вероятность, что рецепт горячей колбасы окажется интереснее, чем изучение техники работы на заводе. Я прилежно читаю конспекты, в которых ничего не понимаю, и надеюсь, что на экзамене меня всего этого не спросят. Я идеально готовлю соус «бешамель», но совершенно не способен объяснить, что такое штепсельный разъем.

Габи с Марией пьют кофе в постели, а потом он усаживается напротив меня и завтракает. У меня тут практически армейский режим. Я занимаюсь с шести до десяти утра, потом с часу до четырех и еще один час после ужина. В перерывах я постоянно с Габи или же готовлю на кухне. Вчера после обеда мы зарезали кролика. Я не знаю никого, кто бы так методично и любовно к этому относился. Когда он вынимает кролика из клетки, то гладит по шерстке и шепчет его имя. У всех кроликов есть имена. Этого звали Троцкий. Еще у Габи есть петух Бакунин и утка по имени Жорес[75]. Все они закончат свои дни в кастрюле.

— У нас им неплохо жилось, травы и сена завались, не считая тушеных овощей зимой, — перечисляет Габи, вытаскивая из кармана сук ясеня, которым оглушает Троцкого.

Потом он подвешивает кролика за задние лапы и пускает кровь. В миску стекает тонкая красная струйка. Габи всегда повторяет:

— Да, как в нас самих-то душа держится.

Вот он освежевал кролика, положил на блюдо и накрыл полотенцем.

— Здесь покоится товарищ Троцкий, — торжественно говорит Габи и несет блюдо Марии.

Та вскрикивает. Она кричит на него по-русски. Он обнимает ее за тонкую талию и покрывает поцелуями. Еще Мария изъясняется по-русски, когда они занимаются любовью. Однажды мы ходили в лес, и я спросил Габи, почему у них нет детей. Он перестал точить пилу и ответил: «Мария много пережила». Я вздрогнул от того, с какой яростью он запустил пилу.

Мария с любовью смотрит на меня:

— Помочь?

Я отрицательно мотаю головой. Я делаю смесь из лаврового листа, тимьяна, лука-порея и добавляю немного любистка[76]. Отрезаю толстый шмат сала.

— У вас есть сечка, Мария?

— Что? — удивляется она.

— Ну сечка.

Габи смеется:

— Ну чтобы сечь.

Мария поняла, что мы дурака валяем.

— Два придурка, — надувается она, — не можете просто сказать «шинковка»? Вечно французы всё усложняют.

Габи точит нож. Он всегда говорит: «Делай что хочешь, а ножи должны быть наточены». В машине он возит с собой остро заточенную, как бритва, саперную лопатку. Я читал, что во время войны такие использовали при контактном бое.

Я режу на разделочной доске печень, легкие и сердце кролика, смешиваю с петрушкой и чесноком. Перекладываю в миску и еще раз перемешиваю, добавив рюмочку самогона, который гонит Габи. Он настаивает его на терновых ягодах, которые мы собираем после первых заморозков, а еще у самогонки миндальный вкус. Габи гонит из всего, что растет поблизости, — из яблок, груш, бузины, вишни… Чтобы получить литр самогона, надо, например, собрать не одно ведро слив. Каждое утро он выпивает «капельку», как он говорит, добавляя себе самогона во вторую чашку кофе. А еще он из остатков вина делает уксус. Который я добавляю в миску со свежей кроличьей кровью. Габи толкает меня в бок, пока я перемешиваю мясо.

— Подойдет? — говорит, протягивая запылившуюся бутылку.

Алокс-кортон[77] тысяча девятьсот семьдесят второго года.

— Не слишком ли шикарно для рагу?

Габи наклоняется ко мне и шепчет:

— Планка высока, так что смотри, не проколись.

Я подогреваю вино. Присыпаю мукой куски крольчатины и добавляю сало. Вливаю кипяток, чтобы равномерно смешать все ингредиенты. Добавляю горячее вино, приправы и неочищенный чеснок. Ставлю кокотницу на край плиты, чтобы мясо потомилось.

— Не туда, там слишком горячо, — подсказывает Мария.

Она похожа на тебя: тоже с закрытыми глазами может сказать, какой температуры плита. Сколько раз ты предлагал мне дотронуться до чугуна, чтобы понять, где надо подогреть, а где, наоборот, чуть убавить жару.

Тут, в деревне, все знают, что Люлю нравятся мужчины. Когда Габи вернулся с войны, то узнал, что их отец побил Люлю, когда застал в компании с одним парнем в лесу. Мать умоляла Габи не обсуждать это с отцом. Тот как раз собирал картошку в саду. Габи подошел к отцу, его голос звенел: «Люсьен мой брат. Если еще раз поднимешь на него руку, будешь иметь дело со мной. Не посмотрю, что отец». У того увлажнились глаза. Он побаивался сына, который вернулся с войны уверенным в себе и способным за себя постоять, и прошептал: «У меня в семье педераст». — «И что? Что, лучше бы он в концлагере подох?» Отец опустил голову и принялся рассматривать картошку.

Я достаю куски крольчатины из кокотницы, фильтрую жидкость и снова ставлю на плиту, добавив печень, легкие и сердце. Осторожно помешиваю, оценивая на глаз густоту получающегося соуса. Габи макает в соус кусок хлеба, пробует, щурится и произносит:

— Пища богов.

Помню, как ты говорил мне: «Делать соусы — самое чудесное занятие». Когда в детстве я наблюдал, как ты готовишь креветочный соус-биск, мне это казалось сродни волшебству. Креветки в кокотнице становились ярко-красными, а ты в это время учил меня мелко шинковать овощи, которые потом добавлял в блюдо. Но сначала ты их давил скалкой, служащей тебе мялкой. Помидоры, белое вино, гвоздика, можжевеловые ягоды и душистый перец превращались в пыль и томились на медленном огне часа три. Соус-биск загустевал, а затем ты его процеживал через дуршлаг конической формы. И, конечно, добавлял сливок. Ты давал мне пробовать получившееся чудо. А сейчас я просто горд, что Марии и Габи понравилось рагу.

Я знаю, что если позвоню тебе, чтобы рассказать об этом, ты начнешь спрашивать, как идет подготовка к экзаменам. У нас с тобой не принято говорить о том, что напрягает. Я так к этому привык, что совершенно растерялся, когда однажды в классе учитель спросил меня, чем я намерен заниматься после выпускных экзаменов. Я запрещал себе говорить о кухне, потому что боялся, что ты об этом узнаешь. Инженерные школы[78] тоже можно было исключить, поскольку я был абсолютным нулем в технике. Так что я растерялся до такой степени, что вызывающе ответил: «Чем угодно, только не тем, чем я тут занимаюсь». Остальные ребята от хохота на парты повалились.

Если бы я тебе описал эту сцену, ты бы сразу взвился: «Так себя не ведут». Габи же сказал, что я рисуюсь. Когда я повторяю пройденный материал, он листает учебники, сидя рядом с кошкой на коленях. Он ничего не понимает в химии, но требует, чтобы я говорил ему разные определения. Зато в механике он разбирается гораздо лучше меня, хотя никогда этому не учился. Ему достаточно посмотреть на чертеж, чтобы понять, как устроено сцепление. «Ну ничего же сложного, все же логично», — повторяет он. Когда он видит, что я уже не могу, то предлагает пойти прогуляться. Говорит, чтобы я надел сапоги, потому что мы пойдем по топи за черемшой.

После полудня постоянно дождит. По небу бегут тяжелые тучи. Габи заглушил мотор в старом, заросшем дроком песчаном карьере. Мы продираемся сквозь подлесок из березняка и ясеня. Габи не любит протоптанных троп. Мы идем с ним в никуда по тропинкам, известным ему одному, но никогда не теряемся. Пересекаем широкую поляну, потом кучу канав со стоячей водой и гниющими листьями. Габи останавливается у зарослей вереска на холме, у подножия которого течет ручей. Мы переходим его, прыгая с камня на камень. Я осмеливаюсь:

— Куда мы идем?

Габи не оборачивается:

— А ты как думаешь?

Мы идем вдоль ручья, тот становится все шире, и видим издалека опушку леса, а до нее — зеленеющее пастбище. Габи прижимает к земле колючую проволоку, чтобы я смог перешагнуть. Мы проходим по густой траве. На луг это не очень похоже, несмотря на пасущихся телят, которые отходят при нашем появлении. На поляну тоже, хотя место окружено дубками. Под сенью высоких деревьев стоит амбар, к нему мы и направляемся. Он почти развалился. Там, где, по всей видимости, был сеновал, обвалилась крыша. Мы присаживаемся на каменную плиту, на ней выгравированы цифры — 1802.

— Это дата постройки, — объясняет Габи.

Я добавляю:

— И дата рождения Виктора Гюго.

Он хлопает меня по плечу:

— Такой же анархист, как и мы, да?

— Слушай, сюда просто так не попадешь.

— Да, но это и к лучшему. Амбар сослужил нам хорошую службу во время войны. Здесь собирались местные партизаны.

— А немцы за вами не следили?

— Не то чтобы. Мы всегда кого-нибудь вперед посылали убедиться, что все тихо. Ну и в конце уже немцам было не до этого, у них в городе делов было невпроворот.

Я обстругиваю ветку лещины и втыкаю в землю, как стрелу.

— Лучше веточки строгать, чем всякое железо ворочать, да? — подает он голос.

Я смеюсь. Габи пристально смотрит на меня, погрузившись в свои мысли, а я выстругиваю новую ветку.

— Ты все так же хочешь быть поваром?

Я закусываю губу и киваю.

— И тебе еще учиться надо, несмотря на все то, что ты уже знаешь?

— Совершенствоваться надо. В техникуме или в ресторане. Но отец будет против.

Габи тщательно сворачивает самокрутку.

— Ты у него спросил?

— Нет, но он будет не согласен, я знаю.

— Сынок, ты с ним похитрее. Сдашь экзамены, отца против себя не настраивай. Запишись[79] куда-нибудь для вида, пусть думает, что ты на учителя учишься, например. А сам — в ресторан какой-нибудь, еще поднатореть. И увидишь, все будет как надо.

Происходит что-то необычное — здесь, на камне, прогретом весенним солнцем. Как будто этот человек с деревенскими замашками только что указал мне мой путь. В этот день мы сказали друг другу больше, чем мой отец за все воскресенья на берегу реки.

Габи берет сигарету, которую я пытаюсь скрутить:

— Ну и уродство, дай-ка сюда.

Ты становишься самым щедрым в мире отцом, когда все ученики приходят к нам праздновать получение аттестата. Я меняю бочку разливного пива, которое выпили за секунду, наливаю в бесконечные стаканы блан лиме[80]. Ты решаешь отварить картошку в мундире и подать ее со всеми видами сыра, которые только у нас есть. Мы пьем, едим, объедаемся, флиртуем, нас рвет, и мы снова напиваемся. Ты носишься по кухне, забыв на краешке плиты дымящуюся сигарету. Делаешь сорбет с миндальным печеньем.

Люлю подходит к барной стойке налить себе стакан ледяной воды и говорит:

— Совсем с ума сошел твой отец, никогда его таким не видел.

Мы пьем за наш «Реле флери». Даже на вокзале железнодорожники поднимают бокал. На праздник пришли преподаватели, жандармы… Для них ты открываешь шампанское.

Корин сидит на террасе с такими же отличниками, как она. Осенью она идет в математический лицей в Лионе. И ребята, с которыми она беседует, тоже. Я подношу им фужеры с шампанским. Играю роль официанта, прислуживающего золотой молодежи. Отличная роль. Как сказал бы Габи, я «прыгнул выше головы». Это про Корин. Я смотрю на нее, и она кажется мне фарфоровой куколкой. Спрашиваю себя, как меня вообще допустили к ее телу. И вдруг понимаю, что чувства могут исчезнуть, а сердце остаться целехоньким. И уже во вторую очередь отдаю себе отчет в том, что мозги в жизни тоже что-то значат.

Корин поднимает голову:

— Что будешь делать после лета?

Я выпил довольно много пива и еще шампанского из горла. Хочется валять дурака. Подходит мой приятель Бебер, от него просто разит пивом. Он поступит в Политехнический, как некоторые из друзей Корин, но мотоцикл не забросит и будет заходить ко мне поздно ночью перекусить консервами.

Мы с ним целуемся и орем:

— Поженимся и заведем ребенка!

Уже три часа утра. Даже герань на террасе притомилась. Но в «Реле флери» по-прежнему много народу. Ты пьешь пиво, стоя у входа. Смотришь на террасу. Видишь, как целуется молодежь, улыбаешься. Мне кажется, что ты счастлив.

Ты хлопаешь в ладоши:

— Так, а теперь луковый суп!

Я хочу тебе помочь, но ты возражаешь:

— Нет, оставайся с друзьями.

Ненавижу тебя. Ты не хочешь, чтобы я совал свой нос на кухню. Я же теперь с аттестатом, я теперь крутой. Почти с высшим образованием. Конец фартукам. Конец ведрам с картошкой, запахам копченой колбасы и лука на моих руках. Конец походам в техникум со старой армейской сумкой. Ты чуть не купил мне кейс и туфли с кисточками взамен моей сумки и старых, исчерченных ручкой ботинок. Я хочу напоследок разозлить тебя посильнее, пока не обуржуился, как ты того желаешь. Я хватаю ключи от мотоцикла Бебера. Давлю на газ, мотор рычит. Я уже хочу переключить на первую скорость, как кто-то железной хваткой удерживает меня за шею и вынимает ключи. Я узнаю узловатые пальцы Люсьена. Он встает у руля и грустно на меня смотрит:

— Хватит, Жюльен.

На следующий день у нас всех похоронный вид, мы литрами пьем кока-колу, чтобы хоть как-то прийти в себя. Нам предстоит забрать вещи из раздевалки. Мы решили сжечь наши синие рабочие халаты во время огромного барбекю на берегу реки. Я с трудом открываю дверцу своего шкафчика, она вся погнулась, так я ею хлопал. Вынимаю штангенциркуль, ключи и напильник, кладу в сумку. Провожу рукой по верхней полке. Натыкаюсь на сложенный вдвое листок в клеточку. Открываю. Кто-то написал печатными буквами «Элен» и номер телефона. Я раз десять перечитываю имя и повторяю цифры. У меня жутко болит голова. Пересчитываю цифры. Да, это номер телефона. Меня охватывает паника. Я боюсь потерять листок. Быстро переписываю номер в тетрадь. Я стою столбом среди своих металлургов, а они орут песни и дубасят ногами по шкафчикам. Кто-то пихает мне скомканный порножурнал. Все орут, когда я выбрасываю его в мусорное ведро. Говорят, что похмелье мне явно не к лицу.

Я иду по улице. Там сначала рекламный щит, а потом телефон-автомат. Садовник, которого я часто вижу, пропалывает клубнику. Он поднимает голову. Может ли он представить, что видит меня в последний раз? На секунду мне хочется попрощаться с ним, но в голове мысли только об этом чертовом телефоне-автомате, дверь открыта, заходи не хочу. У меня есть однофранковая монетка. Я тереблю ее в кармане, потом вытаскиваю, чтобы убедиться, что она и правда однофранковая. Я еще раз смотрю на номер и не знаю, как поступить. Я боюсь услышать ее голос, боюсь его не узнать. Уже больше десяти лет прошло, как она ушла. Ни слова мне не сказав. Десять беспросветных лет. Позвонить ей — значит постучаться в дверь к незнакомому человеку, что подтирал мне задницу, одевал, кормил и обнимал, а потом исчез. И тут у меня проснулась совесть. Я иду назад. Там, под рекламным щитом, садовник снова разгибается и наблюдает за мной. Неужели я так странно себя веду? Я снимаю трубку, она пахнет затхлостью и табаком. Я глубоко дышу, но пальцы не слушаются, когда я пытаюсь набрать номер. Я вешаю трубку. Провожу пальцем по сердцу, которое кто-то нацарапал на металлической панели телефона-автомата. Снова снимаю трубку, но мое собственное сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Монетка вываливается из автомата. Я смотрю на нее, держу на ладони. С судьбой не шутят. Мектуб. Орел — звоню, решка — нет. Я высоко подбрасываю монетку. Она падает на землю. Решка. Мне этого мало. Пусть произойдет чудо. Подбрасываю еще раз. Орел. Один-один. В третий раз я трясу монетку в кулаке, как игральные кости. Решка. Мектуб — сегодня я ей не звоню.

В воскресенье мы обедаем с Марией и Габи, празднуем получение аттестата. Я сижу в машине, держу на коленях куст клубники и кокотницу с кок-о-вен[81]. Я второй раз в жизни вижу тебя в белой рубашке, первый раз ты так оделся на родительское собрание в девятом классе. Мы едем по лесной дороге, и ты рассказываешь, что ростки папоротника можно есть как спаржу. Я чуть не сказал «Попробуем?» — но вовремя спохватился. Я часто боюсь говорить о планах на будущее, вдруг не сбудутся. Но в этот раз дело не в суевериях. Просто я не могу представить себе, что у нас с тобой одно будущее на двоих, ведь стряпне там, по твоему мнению, места нет.

Габи и Люсьен уже потягивают аперитив. Смеются:

— Ну что, не зазнался еще?

Ненавижу. А Габи еще и подначивает:

— Знаешь, как Бокюз говорит: «У меня целых два бака, один с холодной водой, другой с горячей»[82].

Мария обнимает меня, громко чмокает и прижимается мокрой щекой.

Пришла мать Габи и Люсьена:

— Поздравляю вас.

Эта старушка с лицом как печеное яблочко прошла две войны и из кожи вон лезла, чтобы воспитать двух сыновей — какое еще «вас». Ужасно. Я в три глотка осушаю «Понтарлье», мне его протягивает Габи. Меня мутит. Я пью вторую бутылку. Потом третью. Никто не делает мне замечаний, я ведь герой. Я быстро пьянею, голоса начинают звучать глухо. Все время кто-то говорит: «Голова!», «Ты первый у нас с аттестатом», «Зазнаешься теперь». Мария кладет мне самые большие сморчки в сметане, которые она приготовила. Ты выбираешь для меня лучшие куски петуха. В мой стакан все время подливают. Габи открыл бутылку романе-конти[83] моего года рождения, которую достал через своих бывших сослуживцев. Среди общего шума я постоянно ищу его глазами. Он об этом знает и подмигивает, как будто хочет сказать: «Ну что, парень, ты у нас вундеркинд? Только дурака не валяй, сделай, как договорились».

Ты рвешь клубнику, Габи открывает шампанское. Все чокаются. Холодное шампанское и пузырьки придают мне сил. Габи пытается мне помочь:

— Куда теперь?

Все на меня смотрят.

— Пойду на филфак. — Я сам удивлен тому, как спокойно звучит мой голос.

Ты переворачиваешь ягоду в тарелке. Хотя ты и важно говоришь: «Прекрасно, сын мой», тебе сложно скрывать, как ты разочарован. Ты видишь меня инженером в конструкторском бюро. Чтобы я чертил поезда или самолеты или новую модель «пежо». Ты бы с гордостью говорил всем в ресторане: «Мой сын — инженер в Сошо». Вместо этого я буду корпеть над книгами и, кто знает, может быть, когда-нибудь стану преподавателем, как Элен. Ты слишком скрытен, чтобы показать, что думаешь о ней, но я уверен, что она все еще в твоем сердце. И я, конечно, не говорю тебе, что рассчитываю на то, что меня возьмут работать в какой-нибудь ресторан.

Вы с Габи пьете самогонку, ты пытаешься казаться веселым. Я решаю полежать на лугу перед домом. Номер телефона Элен не дает мне покоя. Я переписал его еще на одну бумажку, которую сейчас вытаскиваю из кармана. У меня кружится голова. Предположим, она снимет трубку. Что ей сказать? «Это Элен, я правильно попал?» или «Это я, Жюльен», «Здравствуйте, Элен» или «Мама, здравствуй!» А вдруг она повесит трубку, как только меня узнает, или скажет: «Извините, вы ошиблись номером»? Или я вообще буду молчать, побоюсь рот раскрыть. А может, она скажет:

«Жюльен, я так долго ждала твоего звонка». Потом помолчит и — «Расскажи о себе». Нет, я бы не хотел, чтобы она со мной так говорила: «Расскажи о себе». Так говорят, когда делают вид, что другой человек нас интересует. Вообще, на самом деле, может, нам будет нечего друг другу сказать. Я вежливо извинюсь, повешу трубку и брошусь из телефона-автомата вон.

Я уже целую вечность торчу на почте. Проверяю каждую строчку телефонного справочника, ищу номера, заканчивающиеся на шестьдесят, как у Элен. Позвонить ей я так и не решился, поэтому пытаюсь узнать, где она живет, и надеюсь, что в справочнике она есть. Рядом на школе бьют часы. Полдень, почта закрывается. Служащий, который видел, что я все утро провел, уткнувшись в справочник, подходит и говорит:

— Наизусть учите?

Я краснею как помидор. Бормочу:

— Нет, ищу один телефон.

Почтальон с важностью предлагает:

— Можно посмотреть. Что там у вас за цифры в руке?

Я протягиваю ему бумажку. Он улыбается:

— Это не в Кот-д’Оре. Это номер телефона в Ду, возможно, в Безансоне.

Я уже представлял, как приеду к Элен в Дижон, и вот теперь приходится искать ее в Безансоне. Не думал, что я настолько терпелив. Наконец я нахожу привязанный к номеру адрес: фамилия не ее, имя мужское. Меня как ножом ударили. Она вышла замуж, детей, наверное, завела, а у нас после ее ухода ничего не изменилось. Отец никого не встретил, а моя настоящая мать уж точно не думала, что умрет. Элен нас предала. Я прихожу в ярость, когда думаю об этой чертовой буржуйке-всезнайке, которая ни разу к плите не подошла. Я ее презираю. Я буду учиться на филолога, хотя не в рубашке родился. И буду ходить на занятия не в плаще от Burberry, а в военной куртке, которую мне подарил Габи.