© Editions Albin Michel – Paris 2022

© Е. В. Клокова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

Клер не любила, когда что-то сосут.

Терпеть не могла это тщетное, иллюзорное стремление продлить процесс. Пустую трату времени и сил. Но главное – звуки! Клер передергивало от прищелкивания языком, причмокивания влажными губами и громкого глотания.

Напротив нее в автобусе, который катил по ночному пригороду, сидела девушка и упоенно упражнялась с леденцом на палочке. Она засовывала его в рот, крутила, переворачивала кончиками пальцев или ловким языком. Прильнув к экрану смартфона, озарявшему лицо бледным светом, девушка смаковала свою конфету, слюняво причмокивая. И это все сильнее раздражало Клер.

Да еще в полупустом автобусе! С какой стати она уселась напротив? Влезла в личное пространство, обрекла обеих на нежеланное тесное соседство.

Клер прикидывала, что лучше – толкнуть ее коленом, сделав вид, будто устраиваешься поудобнее, или случайно шлепнуть кончиком шарфа, поправляя его? И то и другое неумно и некрасиво. Ведь никто не виноват в ее фобии, верно?

Мизофония. Вот как это называется. Я – мизофонка, схожу с ума, как только слышу причмокивания или громкое глотание.

Из-за этого она чуть не отказалась от будущего мужа. На первом свидании за ужином Тьерри издал один из таких вот мерзотных звуков. И Клер, не успев доесть, поняла, что дальше дело не пойдет из-за его манеры жевать. Да, он симпатяга, но терпеть этот кошмар лет тридцать-сорок – нет уж, увольте. Следующий!

Слава богу, у Тьерри были все остальные достоинства – или почти все. Под конец трапезы за чашечкой кофе без кофеина этот ужасный изъян он свел на нет своим обаянием, мягкостью, манерой общения. Клер не могла не признать, что у ее мужчины есть масса качеств, компенсирующих мерзкую озвучку еды…

В тусклом автобусном салоне засветилась ее улыбка.

Попутчица подняла черные глаза. Кажется, удивилась: чему тут радоваться в этой унылой обстановке? Отлепившись от экрана, взгляд ее погас, будто единственным источником жизни был виртуальный мир, ее профиль в «Инстаграме»[2], ее твиты.

Клер взглянула на конфету, наконец-то неподвижную, и снова улыбнулась, чтобы добавить каплю человечности в эту ледяную пустыню. Девушка едва не отшатнулась. Вернувшись к мобильнику, нырнула туда и сразу успокоилась. Красочный мир был не в реальности, здесь и сейчас, а в этом окошке размером семь на четырнадцать сантиметров.

Карикатура? Увы, нет.

Клер сдержала вздох и прислонилась виском к окну.

Автобус остановился на светофоре у забора строительной площадки. Отражение Клер стало четче – практически реальное лицо. Бледная кожа, недавно высветленные локоны. Довольно крупный нос. Две родинки над морщинкой сбоку от рта. Идеально очерченные пухлые губы. Она гордилась своими губами – подвиг для такой застенчивой девушки. Ей многое в себе не нравилось, но Тьерри не скупился на комплименты ее фигуре, и Клер знала, что это не лесть. Да и коллеги в больнице считали Клер хорошенькой. Некоторые девушки даже завидовали. А этот нескладный анестезиолог подбивает к ней клинья. Постоянно. Достал уже. Не хотелось бы засыпать под его наркозом без охраны армии медсестер. В эпоху #MeToo[3] подобное поведение – уже прошлый век, это опасно для его будущего. Бывают такие люди. Самоубийственно одержимые.

Клер немного подремала. Смена была длинной, четыре часа сверхурочной работы из-за нехватки персонала, а дух товарищества не позволял ей подвести коллег.

Медсестрой она стала не по призванию, просто жизнь вывела ее на этот путь. Жизни Клер доверяла, жизнь всегда удивляла ее. Взять, например, Тьерри: человек, которого она пять лет назад собиралась за чавканье исключить из списка женихов, стал ее родственной душой. Мы строим планы, тратим кучу сил, чтобы просчитать будущее, а жизнь все переворачивает с ног на голову, напоминая, что последнее слово никогда не останется за нами. Это было бы слишком легко.

В юности Клер ничем особо не увлекалась, не знала, кем хочет стать, во всем следовала за лучшей подругой, и все получилось само собой, легко и просто.

Не увлекалась? Не совсем так, у нее была страсть, которая порой не давала ей уснуть даже после бесконечной смены: уголовные расследования. Клер обожала истории об убийствах, желательно изощренных и отвратительных.

Она поглощала книги, подкасты и передачи на эту тему, восторгалась главными криминальными шоу: «Онделатт рассказывает» и «Введите обвиняемого». Клер не знала, откуда взялась эта болезненная тяга. Возможно, чересчур спокойной была ее жизнь, хотелось острых ощущений, хотелось исследовать (в безопасной обстановке) все худшее в человеке. А еще это успокаивало: ужасы случаются с другими, она же никогда не рискует, не нарушает закон, не заводит любовников, не гуляет поздно вечером в опасных местах, короче, не нарывается на неприятности.

Отчего-то ее это расстраивало. Слегка. Совсем немного. Она не хотела становиться жертвой – ни в коем случае, насмотрелась на таких в больнице! – и в ней напрочь отсутствовал мазохизм, но хотелось приблизиться к чужим бедам, пройти по грани законности, хоть однажды увидеть преступление в реальной жизни. Поучаствовать на расстоянии, не испытывая ни страданий жертвы, ни чувства вины преступника. Побывать непосредственным свидетелем, наблюдать трагедию из первого ряда. И посмотреть, как это на нее повлияет.

В известном смысле Клер к этому готовилась. Она не знала зачем – вряд ли с ней случится нечто этакое. И все же благодаря интересу к самым запутанным делам и памяти, как у жесткого диска, она собрала данные, запомнила процедуры, что делать и чего не делать как сыщикам, так и душегубам. Клер была живой базой данных. Готовой ко всему.

И она выжидала, прекрасно сознавая, что все это ей не пригодится. У нее не будет ни компетенции, ни законных оснований действовать, она не вынесет насилия, даже отвлеченного. Конечно, нет ни малейшего шанса, что нечто такое ей подвернется, но готовиться нужно. На всякий случай.

На случай, если во время свадебной церемонии или медового месяца что-то пойдет не так?

Клер собиралась замуж. Теперь уже точно. Не пройдет и пяти месяцев, как она наденет волшебное платье и получит главный поцелуй в жизни. Тьерри придется очень постараться, чтобы поцелуй не остался пустым звуком и они прожили вместе много-много лет! Всем известно, что браки распадаются по вине мужчин. Клер улыбнулась и кивнула. Конечно, косячат они, а не мы… Она сдержала смешок, чтобы не напугать соседку.

Вот и мигающий уличный фонарь. Ее остановка. Год назад лампочка на столбе начала моргать, а дорожная служба все не чешется. Типично для ее района, который на глазах приходит в упадок. Никому нет дела до этой забытой пригородной глуши.

Клер поправила шарф: что бы там ни говорили о глобальном потеплении, март вцепляется в горло с жадностью маньяка-душителя, а ей сейчас никак нельзя болеть. Она нужна коллегам в больнице, и подготовка к свадьбе больше ждать не может, дело и так слишком затянулось.

Она шла по дорожке между кустами мимо парковки к их приземистому дому. Холодный ветер дирижировал вечнозелеными деревьями, и листья шелестели Клер в спину. Фонарь то и дело ярко вспыхивал, и тогда перед Клер ложилась ее собственная тень.

Ставни в этот поздний час были по большей части опущены. Клер на ходу порылась в сумке в поисках ключей. Парень, который изобретет ключ-непотеряйку, будет гением. Или девушка. Почему мы думаем, что именно самец оправдает наши ожидания? Она покачала головой.

Тень снова появилась перед ней.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение.

Клер не знала, как поступить, – остановиться и прочесть сейчас или уже в тепле.

Она остановилась. Раба собственного нетерпения, пленница треклятого телефона, без которого теперь невозможно обойтись. Тьерри написал, что только вышел из книжного магазина, где раздавал автографы его автор, и теперь ведет писателя ужинать, а потом вернется в отель. Поздновато, подумала Клер, но кто он такой, этот мелкий продавец, чтобы возражать маститому романисту? Чертовы знаменитости!

Клер преувеличивала. Тьерри иногда приглашал ее на встречи с литераторами, и среди них попадались неплохие люди, приятно удивлявшие ее. Но она все равно цепенела от ужаса при мысли, что придется отвечать на вопрос о своих любимых книгах. Клер не читала романов – ну, почти. Только в отпуске. У нее не было времени, сил хватало лишь на криминальные сюжеты. Выдумки, сочиненные беллетристами, ее не интересовали. Как они могут говорить о реальных проблемах, если сами далеки от настоящих сложностей и ведут безоблачную жизнь? Перекормленные успехом и деньгами, они понятия не имеют о ежедневных делах обычных людей. Клер не верила, что подобные творцы способны рассказать банальную бытовую историю. А ей нравилось узнавать себя в героях. Конкретных таких, приземленных.

Клер понимала, что слегка перебарщивает. Тьерри часто ее за это укорял. Нет, он не позволял себе снисходительного тона, ему просто не хотелось, чтобы она однажды попала в неловкое положение. Упрек, но в красивом фантике. Клер прислушивалась к его словам, признавая, что он прав, а она порой слишком упертая.

Она вдруг замерзла и поняла, что стоит и пялится в телефон, а пальцы онемели на ледяном ветру. Такой она была, когда уставала, даже могла заснуть стоя.

Ужасно вымоталась!

Тень у ног удлинялась, появляясь и исчезая, как будто мерцала сама Клер. Вот я здесь, а вот меня уже нет. Будто никогда и не было.

Такова судьба каждого человека с начала времен. Мы значимы в собственных глазах и ничего не стоим для других в масштабе тысячелетий.

Клер нащупала проклятый ключ на дне сумочки и подошла к двери.

Листья зашумели громче. Совсем как в фильме ужасов. В одной из своих любимых историй Клер стала бы легкой добычей – декорации что надо. Она бросила взгляд на дверь в подвал, грязный и, конечно же, пустующий по ночам. Идеальное место, чтобы изнасиловать ее, задушить ее же шарфом и спрятать труп в одной из заброшенных секций. Пройдут недели, прежде чем ее найдут, тем более что зимой плоть разлагается медленно и вонь не насторожит соседей.

Она вздрогнула и поспешила открыть дверь подъезда универсальным ключом. За ней никто не следил. На парковке напротив действительно стояли машины, где мог бы подстерегать ее психопат, но он не успеет добежать, дверь захлопнется быстрее.

Несмотря на усталость, Клер не села в лифт, а поднялась пешком на третий этаж. Два поворота ключа – и она наконец дома, в безопасности.

Мухтар поздоровался с хозяйкой, потерся ухом о ее ногу и хрипловато мявкнул. Из-за этого хрипа казалось, будто он вечно болен. Ничего удивительного: разве может повезти коту с таким имечком. Идиотская затея Тьерри – дать ему собачью кличку. По этой логике, если бы у них был ребенок – когда у нас появится ребенок, тут же поправила себя Клер, – Тьерри непременно захотел бы дать ему имя противоположного пола. Вечный дух противоречия. Он верит, что таким способом держит мир в боевой готовности, не дает закостенеть в рутине быстротекущих дней.

Квартира была захламлена до самого коридора. Ее коллекция DVD и книги Тьерри все чаще заставляли думать о переезде. В домик с садом. Побольше. Подороже.

Раздевшись, она написала Тьерри и попросила сообщить, когда он вернется в свой гостиничный номер. Клер не ревновала и не собиралась придумывать всякие глупости о своем мужчине, но подкасты и мрачные истории сделали ее немного параноиком. Надо убедиться, что он в безопасности. Такой у них был ритуал, когда Тьерри отсутствовал.

Но сегодня Клер так устала, что могла и не дождаться ответа. Она приняла обжигающий душ, затем надела любимую ночную рубашку, самую уютную, а значит, самую некрасивую – хорошо иногда спать одной, не нужно об этом переживать. Мухтар уже мурлыкал и трогал лапой одеяло в мечтах о грядущем удовольствии.

– Ладно, старый развратник, иди сюда! – позвала Клер, устраиваясь поудобнее.

Кот тут же свернулся клубком прямо на ней – ничего, потерпим, это ненадолго.

Клер хотела включить телевизор, но сама мысль о том, что придется путаться в пультах от приставки, колонок, плоского экрана, всей этой ерунды, заставила ее передумать. Лучше посидеть в смартфоне четверть часа. Когда веки стали тяжелее, чем Мухтар на животе, она написала Тьерри, что засыпает, и выключила свет.

Одиннадцать секунд спустя она спала.

Ее разбудил инстинкт.

Любовный инстинкт. Когда ощущение на кончике стопы покинуло глубины подсознания, вторглось в сознание и пробудило мысли более сильные, чем сон, Клер всплыла на поверхность. Медленно.

Жар… нога… кожа…

Тьерри здесь, с ней, в постели. Ее ступни касаются его лодыжки. Еще один их ритуал: не терять контакта ночью, пусть через кончики пальцев, лишь бы оставаться неразлучными.

Тьерри все-таки вернулся. Он редко менял планы в последний момент, в этом ее будущий муж скорее предсказуем, но она всегда рада приятному сюрпризу.

Клер готова была снова погрузиться в сон, она чувствовала, что заснет крепко, если немедленно закроет глаза, но ей захотелось повернуться и обнять своего мужчину, прижаться, чтобы почувствовать его всем телом, пусть даже это будет стоить ей ночного покоя.

Слишком поздно, я уже не сплю.

Она ощущала себя разбитой. Который час?

Непроизвольно, понимая, что, если не узнает время сейчас, будет думать только об этом и все равно сдастся, Клер потянулась к мобильнику, лежавшему на прикроватной тумбочке. Почти два ночи. Она не так давно легла…

Тем временем пришел ответ от Тьерри. Какой смысл читать, если он спит рядом? Но любопытство или зависимость от смартфона победили – Клер прочла сообщение. Тьерри написал, что благополучно вернулся в свой номер и желает ей спокойной но…

Сон тут же слетел с нее, и Клер уставилась на экран: время отправки сообщения – 01:12.

Невозможно. Тьерри не мог быть там меньше часа назад, а сейчас в их постели…

По телу пробежала дрожь. Нет. Нет… только не это…

Она почувствовала, как за спиной медленно поднимается тот, другой.

Клер судорожно сглотнула, не смея обернуться, охваченная парализующим холодом. Реальность медленно надвигалась, накрывая ледяной пеленой ужаса.

В мозгу роились вопросы без ответов. Если рядом не Тьерри, то кто? Ни у кого больше ключей нет!

Она услышала влажный звук и сразу узнала его. Так размыкаются губы, так растягивается рот.

Другой теперь сидит позади нее, и… он…

ОН УЛЫБАЕТСЯ!

Клер содрогнулась. Нужно было действовать, вызвать полицию или швырнуть в лицо злоумышленнику первое, что попадется под руку, но она не могла. Она так долго воображала всякие ужасы, представляла свою реакцию, а теперь от страха впала в ступор. Другой склонился над ней, и Клер почувствовала запах его тела. Голого тела. Нет, это не Тьерри. От тухлого, почти животного запаха пота ее затошнило. Мозг подал сигнал. Хочешь выжить? Действуй сейчас, или умрешь.

Она приподнялась на локте, чтобы спрыгнуть с кровати, но Другой бросился на нее и придавил всем телом. Отточенным движением зажал ей рот потной ладонью, заставив молчать. С ужасающей ловкостью, словно у него были дополнительные руки, он стиснул ее в удушающих объятиях, не оставив шанса на спасение.

В отсвете мобильника Клер различила верхнюю часть лица напавшего. Она увидела его черные глаза, бездонные, как пропасти. Безжизненные. Такие же, как у акулы-людоеда на охоте. Глаза машины для убийства.

Экран телефона внезапно погас, и Клер свернулась калачиком внутри себя. Как можно глубже.

Слизистые оболочки хищника причмокнули и растянулись с влажным хлюпаньем.

Клер хотелось завыть, истечь кровью, разодрать себе горло, взмолиться о фантастическом болезненном спасении, чтобы отогнать геенну огненную. Но из сдавленной груди не вырвалось ни звука.

Вместо этого ее скрутил жуткий спазм, грудь обожгла влажная боль, плоть лопнула, изойдя кровью.

Акула укусила жертву. Клер знала, что будет дальше. Бежать поздно. Хищник утащит ее в бездну, и она там умрет. А потом он спокойно сожрет ее в безмолвии преисподней. Она бессильна остановить его.

Еще живая, но уже мертвая.

Восходящая луна освещала мангровые заросли, и их переплетенные тени дрожали под теплым ветром раннего вечера.

Людивина перекатывала во рту кусочек кэроба, то и дело сглатывая слюну.

Заслуженный отпуск вдали от буйного мегаполиса был необходимой передышкой перед большими переменами в жизни лейтенанта Ванкер. Но даже на отдыхе следователь остается следователем, и ее навязчивые мысли медленно варились внутри, словно подогревая очищающее откровение.

Молодая женщина смотрела на мангровое дерево, растущее перед террасой на сваях. Ее завораживала сеть корней, которая держала ствол над черной водой, словно множество паучьих лапок в ночи.

Растительный монстр, подумала она. Бесстрастно караулит свою жертву, готовый запустить в нее когти, только та шевельнется.

О монстрах Людивина знала очень много. Обо всех видах. От самых отвратительных до тех, чья улыбка усыпляет подозрения, самых опасных. Она препарировала их, изучала их шрамы, многочисленных свидетелей страшных ран, в большинстве своем полученных в детстве. Чудовищами не рождаются, ими становятся. Жестокость – вирус человечества, очень заразный, особенно для формирующейся психики. Жестокость разрушает, чтобы укорениться, и наносит непоправимый ущерб. Уничтожает и подменяет собой, словно компьютерная программа – бездушно, без колебаний, неумолимо. Понятно, что бесчеловечное обращение искажает сущность жертвы, соскабливает хрупкую оболочку с податливой материи, подлечивает, вычищает ее и заменяет пустоту тем, чем является: бесчеловечностью. Монстры рождаются в детстве.

Однако на этот счет у Людивины имелись сомнения. Как быть с отпетыми извращенцами, которых не мучили в детстве? Разве не бывает демонов, которые с ранних лет ведут себя странно, а то и с явными отклонениями? Да, с несколькими она даже имела дело. Может показаться, что Зло родилось вместе с ними, сплавилось с кожей, с каждой мышцей, каждой костью, каждым участком растущей коры головного мозга… Редкий случай, но так бывает, что приводит еще к одной гипотезе. Ведь жестокость должна откуда-то появиться, чтобы начать передаваться.

Людивина не могла оторвать взгляд от корней мангрового дерева и спрятанных под ними черных пещер. Может, в мире кроются первозданные пороки? Остатки первобытных аномалий или некое изначальное зло, чьи миазмы продолжают отравлять людей с большим или меньшим успехом?

Она встала и выплюнула кэроб в зеркало тьмы. Из воды взметнулось какое-то существо, проглотило его и исчезло, мягко плеснув волной.

Вот что мы такое.

Она смотрела на зелень вокруг своего роскошного бунгало из досок и соломы, которое светилось в темноте. Природа стрекотала, пульсировала, клохтала, не думая о человеке: пусть живет как хочет, важен лишь тот день, когда он превратится в потенциальный корм, когда его настигнет смерть.

Людивину одолевали сомнения. Готова ли она к очередному переводу? Сумеет ли оставить позади годы, проведенные в парижском отделе расследований, где занималась чрезвычайными случаями? Будет трудно отвыкать от людей, служивших с ней бок о бок.

Она тихонько покачала головой и ухмыльнулась.

Дело не в том, что я бросаю нерешенную проблему. Просто не знаю, готова ли к тому, что меня ждет, не совершаю ли ошибки…

Она так часто размышляла о природе зла, а теперь собралась нырнуть в сердце реактора, к чудовищам. В пасть чудовищ.

В департамент поведенческих наук, ДПН – к профайлерам, как журналисты называют его сотрудников.

Людивину перевели туда по рекомендации генерала, который возглавлял уголовный центр национальной жандармерии. Официально назначение еще не состоялось, но подвиги в ПО, парижском отделе расследований, давали ей некоторую свободу. Вступление в должность произойдет через несколько месяцев, за это время нужно оформить документы и проститься со своими.

Настоящей же проблемой был Ницше. И это его знаменитое рассуждение о бессилии разума перед лицом разрушения: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя»[4]. Людивина знала его наизусть. Она испытала это на практике, на собственной шкуре. Пережила тяжелые травмы. Некоторые – совсем недавно. Тяжелые настолько, что она замкнулась в себе, защищаясь, отсекла все эмоции, решила стать военной машиной, мастером рукопашного боя, элитным стрелком, бегать марафоны, отмахнувшись от ран и от жизни, бурлящей под ними. Броня постепенно трескалась, и ей хватило эмоционального интеллекта, чтобы смириться со своими недостатками и даже подкармливать их, надеясь пробудить ту женщину, которой она была, со своими сомнениями, страхами – если не ужасами, – со всем, что делало ее человеком.

Сумеет ли она теперь, зная свои слабости, свои зияющие раны, противостоять высшим хищникам, которые жаждут отыскать их и пролезть внутрь?

У меня есть сила, чтобы защитить себя, потому что я знаю свои пределы. И потому что я видела монстров слишком близко.

И это еще слабо сказано. Но она выздоравливала.

И потом, черт возьми, не все преступники – потенциальные Ганнибалы Лектеры! Пора перестать их мифологизировать, большинство просто неудачники, больные люди с низким интеллектом…

Однако есть и гораздо более опасные. Людивина с такими общалась. Да, я знаю, что меня ждет, и могу с этим справиться.

За спиной открылись створки эркера. Людивина повернулась и увидела стройную спортивную фигуру.

– Ты не идешь спать? – мягко спросил Марк.

Людивине нравился его голос. Глубокий, интонация меняется даже в пределах одной фразы, словно уникальный, почти неразличимый акцент. Однажды это начнет меня раздражать, или всякий раз, когда он будет открывать рот, я стану ворчать, чтобы говорил нормально. Разве это не очевидная, предсказуемая динамика любви? Все, что соблазняет сегодня, завтра будет отталкивать…

Она тут же обвинила себя в цинизме: нельзя все портить под видом так называемой прозорливости. Любовь – это терпимость, повторяла Людивина себе в такие минуты. Одного без другого не бывает. Любовь – это умение каждый день понемногу убеждать себя в том, что такое возможно, что нельзя поддаваться дурным мыслям, как это только что сделала я.

– Иду, – шепнула она.

Марк исчез за занавеской, а Людивина снова окунулась в какофонию ночных голосов природы.

Последняя вспышка откровенности перед тем, как погаснут огни.

Дело не в том, что она боится покалечиться, столкнувшись с самыми отъявленными серийными убийцами Франции, – нет, нелепо так считать. Снова стать бесчувственной Людивиной в доспехах она тоже не боится. Будь это способом защиты, она бы залезла обратно в свой саркофаг после того, что пережила зимой, но ей удалось это перерасти[5]. Она бдительно следила за собой, и Марк в некотором смысле был бальзамом на ее раны.

Нет, ее мучил и лишал сна вопрос, почему она вообще захотела получить эту должность. Зачем ей лезть в головы монстров? Что это говорит о ней самой? Откуда это непреодолимое влечение? Что она пытается понять, ежедневно анализируя бредни жутких извращенцев? Ведь она воспользовалась своей репутацией, чтобы попасть в ДПН. На собеседовании с руководством и в отделе кадров она настаивала на переводе. И, несмотря ни на что, у нее получилось.

Внезапно хор насекомых и земноводных умолк, будто выключили звук. Тишина окутала Людивину, которая все еще стояла на краю террасы.

Длинное тело безмолвно плавало в нескольких метрах от нее. Мгновение назад этого существа здесь не было, а теперь оно смотрело из черной воды. Глаз Людивина не различала, но кожей чувствовала взгляд, улавливала пульсацию крови.

Хочешь, чтобы я прыгнула, да?

Она заметила, что ее босые ноги стоят прямо на бортике. Какая тут высота? Метра два? Не больше.

Персонал курорта предупреждал: «Главное, не подходите к воде, никогда и ни при каких обстоятельствах, она столь же красива, сколь и опасна». Даже чтобы сходить на завтрак или вернуться в номер из главного корпуса, приходилось вызывать дежурного, чтобы тот их проводил. Марк скептически шутил, что все дело в местном фольклоре.

Тем не менее тварь, которая плавала перед Людивиной и к ней приценивалась, не была мифическим животным. У нее восемьдесят зубов, а давление челюстей превышает полторы тысячи килограммов на квадратный сантиметр. Достаточно ста пятидесяти, чтобы сломать человеческую кость.

Людивина сделала полшага вперед, и треть ее стопы оказалась над пустотой. Она ступней почувствовала дерево, не успевшее остыть, а затем ласковый прохладный воздух под пальцами.

Существо не двигалось.

Ты выжидаешь, хочешь понять мои побуждения. Не знаешь, отдамся ли я смерти, когда она явится?

Друг на друга смотрели два живых создания. Одно в полумраке своего помоста, другое – почти невидимое, обманчиво спокойное, готовое наброситься, заметив малейшую слабину.

Людивина сделала шаг назад.

– Извини, дружок, не сегодня.

Тварь все еще смотрела на нее. Людивина улыбнулась абсурдности момента и отсалютовала собеседнику.

– Спасибо за встречу и урок, – вполголоса произнесла она.

В ответ – тишина.

Затем вода накрыла длинное существо, и оно ушло на глубину. Секунду спустя поверхность стала гладкой, словно никто не тревожил зеркального покоя.

Франция, две недели спустя

Красные полипропиленовые ленты, прикрепленные к решетке вентиляторов, с шелестом развевались под неустанным дыханием лопастей, щекоча сосредоточенное лицо Людивины Ванкер.

Молодая женщина вошла в комнату, держа перед собой «зиг-зауэр», как визитку. Спину ей прикрывал Сеньон, крупный и мускулистый коллега по ПО.

Допотопные обои отслаивались от стен, что придавало пестрым узорам текучую неровность в стиле Дали. Два окна гостиной скрывались за плотными двойными шторами, едва пропускавшими бледный утренний свет. Людивине его хватало, чтобы сориентироваться.

Два вентилятора, установленные по обе стороны от входа, гоняли между стен жирный сырой воздух. К нему примешивалась кислая вонь давно не мытой посуды, сваленной в раковину. Повсюду валялись заплесневелые коробки из-под пиццы и кастрюли с присохшими остатками протухшей еды. Над всем этим барражировали огромные черные мухи.

Мебель была старая. Потрескавшиеся диванные подушки из кожзама напоминали пожилых толстяков, чья кожа полопалась от чрезмерного загара, обнажив поролоновые внутренности. Исцарапанный стол. Пыльный абажур. Перекошенные дверцы шкафов. Грязный плиточный пол.

Прямо перед Людивиной начинался коридор с едва различимыми дверями нескольких комнат. Он был длинным и темным, и на секунду ей показалось, будто он тянется и тянется, словно засасывает ее через взгляд.

Огромный Сеньон прошел вперед и остановился сбоку от первой двери.

– Альбер Докен? – рявкнул он.

Никто не ответил. Ни звука, кроме непрерывного стрекота лент у вентиляторов.

У Людивины вспотели ладони, пистолет норовил выскользнуть, и она все крепче сжимала рукоятку, что было не очень правильно. Если придется в спешке контролировать давление на спусковой крючок, чтобы выстрелить вовремя, не слишком рано и не слишком поздно, застывший от напряжения палец может подвести. Так и происходят несчастные случаи. Трагедии. Но она ничего не могла с собой поделать. Пот лил рекой.

Это же смешно. Абсурдно после всего пережитого позволять эмоциям брать верх во время простого ареста.

Альбер Докен – не рядовой преступник. Простых арестов не бывает. Невозможно предсказать, как все обернется.

Людивина вдруг вспомнила тело, брошенное на коричневом надгробии посреди унылого кладбища, с вывихнутыми и сломанными в суставах конечностями. Гротескный силуэт, словно кукла, побывавшая в нетерпеливых руках капризного ребенка. Пустые глазницы. Кровавые слезы на щеках, напоминающие зловещий грим. Людивина не забыла, как свистел в тот день холодный ветер, как в сером небе каркали вороны, нетерпеливо ждавшие пиршества. Криминалисты глаз не нашли, патологоанатом ясно дал понять, что их извлекли грубо, разорвав веки, а зрительный нерв выдрали, похоже, голыми руками.

Людивина не сомневалась, что преступник забрал глаза в припадке безумия. Учитывая абсурдность этого насилия, жажду переломать все суставы, тело, брошенное среди могил, отсутствие мер предосторожности – повсюду отпечатки пальцев и ДНК, – она была уверена, что преступник психически болен. Он находился на пике бредового состояния. Глаза жертвы так и не нашли, потому что убийца их съел.

Классический случай. В плену своего бреда, стремясь избавиться от преследования, агрессор зациклился на взгляде врага и не придумал ничего лучше, как проглотить глаза, словно перепелиные яйца. Он присвоил их и уничтожил, чтобы вернуть в свою жизнь устойчивость и успокоиться.

Все это Альбер Докен сотворил с родным братом.

Итог медленного психического разложения. Альбер в конце концов погубил того, кто во время приступа шизофренического бреда стал олицетворением всех его несчастий. Как-то так.

Нет, ни один арест не бывает простым. Никто не мог предугадать, что задумал Альбер, пока их ждал.

Возвращение в реальность после отпуска в раю оказалось жестоким испытанием. Сеньон посмотрел на Людивину: белки его глаз ярко сверкают, черная кожа матова. Он подал знак, что можно начинать. Она колебалась. Еще пятеро жандармов ждали снаружи, готовые ворваться.

В висках гудело, пульс оглушительно колотился в ушах. Людивина часто дышала, ноги были ватными, пропала устойчивость, которая нужна в момент действия, ощущение твердой почвы под ногами. Что с ней происходит?

Сеньон уточнил, готова ли она войти.

Глубокий вдох. Руки сжимают влажную рукоятку пистолета. Людивина моргнула, еще и еще раз.

Сеньон медлил, чувствуя, что ей не по себе, но тут она кивнула. Великан резким движением нажал на ручку и носком ботинка толкнул дверь. Они увидели комнату с закрытыми ставнями. Воздух затхлый, воняет чем-то грязным. Затем резко пахнуло дерьмом.

На полу – хаотичный прямоугольник. Скомканные простыни и матрас.

Альбер Докен парил перед следователями, словно косматый пророк. Он плыл, и его огромные, широко раскрытые глаза ловили отсветы из коридора, рот был разинут, толстый язык вывалился на подбородок. Альбер плавно покачивался. То, на чем он висел, продавило борозду на его горле.

На нижней части лица оставалось немного засохшей крови. Крови его брата.

Собственными экскрементами он написал на стене несколько слов.

«Жизнь нас выплевывает – смерть внутри нас, она растет, она нас поглощает».

Из кухни за открытой барной стойкой ароматы кофе доносились в гостиную, окаймленную длинной верандой. Из-за мартовской серости в лофте на первом этаже было темновато, его едва освещали три свечи, потрескивавшие тут и там, и камин. Картины Фаззино на стене с одной стороны и огромный потертый американский флаг с другой делили между собой пространство, не занятое книжными полками. Людивина смотрела с дивана то на камин, то на сад за стеклом. Ее вьющиеся белокурые волосы были забраны в хвостик. Зимой она не сумела устроить все так, как хотелось, но планировала наверстать упущенное в ближайшие недели, как только отступят холода.

Она положила голову Марку на грудь. Там, под футболкой, находились шрамы от двух пуль, едва не убивших его несколько месяцев назад. Два круглых шрама, которые она любила обводить кончиками пальцев. Такие живые. Полные смысла. Марк спасся чудом. Без последствий. Словно ничего и не было.

– Что там у тебя? – спросил он.

– О чем ты?

– Что у тебя за дело на этой неделе? Я чувствую, что ты где-то не здесь, думаешь о своем. Что-то серьезное?

– Все, чем мы занимаемся в ПО, серьезно.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Марк действительно понимал: он работал в контрразведке и часто расследовал деликатные дела как агент под прикрытием. Марк – лучшее, что случилось с Людивиной пять месяцев назад, осенью. Достойный человек. Он тормошил ее, если нужно, заставлял открываться. Он хотел, чтобы они всем делились друг с другом, ничего не скрывали. Когда следователей двое, велик риск, что каждый будет держать худшее при себе, лелеять свою темную сторону в одиночку, та разрастется до немыслимых размеров и разделит их. Вот Марк и бдил.

И был прав. В драмах, с которыми они ежедневно сталкивались, существовала своя иерархия. Даже смерть могла по-разному влиять на них.

– Убийство. Психотическое. Извращенец, – наконец нехотя уронила она.

– Личность установили?

– Да. Но он нас опередил. Повесился.

Она почувствовала, как Марк тихонько кивнул. Главное сказано.

– Тебе полегчало?

Людивина помедлила. Даже смерть убийцы не снимала тяжесть с души. Никогда. Так она считала. И очень плохо, что не будет суда. Хотя Альбера Докена и так не судили бы. Старая добрая статья уголовного кодекса 122-1. По ней лица, страдающие психическими расстройствами на момент совершения преступления, ответственности не подлежат. Невыносимо для семей жертв, бесит следователей. Она не чувствовала ни удовлетворения от мысли, что все кончено и убийца обезврежен, ни печали от страшной развязки.

Внезапно Людивина не без некоторой вины осознала, что ее беспокоит нечто куда более личное. Проблема в ней самой. В том, что с ней было у Докена.

– Я потеряла уверенность при задержании, – призналась она.

Разговоры с Марком всегда освобождали ее. Это бывало болезненно, но его слова, его внимание или просто взгляд успокаивали, от них становилось легче.

– Технически или эмоционально?

– Я нервничала. Чувствовала, что подведу и себя, и команду.

– Но все закончилось хорошо. Такое случается, особенно после того, через что мы прошли зимой. Это твоя первая операция «в поле».

– Нет, были еще…

– Да брось. Ты была на подхвате при мелких арестах. Я каждую неделю узнаю о тебе всю подноготную, так что все понимаю, даже если ничего не говорю.

– Я знала, что встречаться с контрразведчиком – так себе идея…

– Не увиливай, я серьезно.

Марк сел на диване прямо, Людивина тоже, и они посмотрели друг на друга.

Пламя очага освещало правую часть его лица зыбким оранжевым сиянием, левая оставалась в глубокой тени, и глаз был почти невидим. С этой легкой небритостью Марк ей казался красивым. Дикая, необъяснимая красота. И сексуальная.

Он взял ее руку в теплые ладони.

– Будь к себе помягче, – сказал он тихо, но властно. – Вспомни все, что пережила за последние годы, все, что ты мне рассказала о Людивине бесчувственной, закованной в броню, которая защищала тебя даже от жизни. О Людивине одинокой. О Людивине, боевой машине, жаждущей стать неуязвимой… Знаешь, в чем твоя настоящая проблема? Ты не позволяешь себе быть обычным человеком, хрупким, со своими взлетами и падениями, своими недостатками. Ты ищешь совершенства.

Людивине хотелось отмести эти рассуждения, ей не нравилось, что Марк напоминает о ее слабостях. Настолько это банально, что бесит. Однако она сдержалась и молча слушала. Разговор о своих недостатках ей не нравился. Она хотела бы выглядеть лучше, особенно в его глазах, производить впечатление женщины на уровне, девушки… Идеальной? Ну вот, ты снова начинаешь. Марк прав по всем статьям.

Он как будто прочел ее мысли и добавил:

– Мне не нужен гениальный робот, я ищу живую женщину. Со всеми достоинствами и слабостями. Любовь держится только за наши неровности, просачивается через трещины, а на гладкой душе ничто не задерживается. – Глаза Марка лукаво сверкнули. – Мне нравится идея видеть рождение каждой твоей морщинки, – сказал он, – и поверхностной, и глубокой.

– Они тебя раздражают, – возразила Людивина.

Они прыснули со смеху и тут же снова стали серьезными.

Она состроила рожицу и поцеловала его.

Марк прав. Нужно научиться терпеть свои трещины, любить их, а не пытаться скрыть любой ценой или затолкать на дно души. Старая песня…

Больше всего ее волновало не то, что их сочтут уродством. Плохо, что она оказалась не на высоте перед друзьями и коллегами во время последней операции. Как же трудно найти баланс между непробиваемым, но таким надежным бесчувствием и болотом эмоций! Она должна оставить сомнения.

Людивина любила четкость. Во всем.

Герб департамента поведенческих наук – синий круг с силуэтом лежащего тела в центре загадочного желтого треугольника. Довольно туманный образ, подумала Людивина, убирая в стол информационную брошюру, которую ей вручили по прибытии. Чего не скажешь о современных, строгих, безупречно упорядоченных и внушительных помещениях уголовного центра национальной жандармерии в Понтуазе. Настоящий корабль из оцинкованного железа и стекла, где работало множество военных в синей форме.

Капитан Форно шел рядом легким пружинящим шагом. Неизменная улыбка на губах, седая голова, льдисто-голубые глаза – он всегда производил впечатление на людей.

– Генерал сожалеет, что не может сам вас встретить, ему пришлось срочно уехать на фронт, – сказал он, жестом пригласив ее в хромированный лифт.

– Надеюсь, ничего из ряда вон выходящего?

Форно молча нажал кнопку четвертого этажа.

Людивина вздернула брови. Да, они были знакомы с де Жюйя, но она не считала, что заслуживает гида в генеральских погонах. Конечно, она перестала быть неизвестным следователем после дел, которые вела, а уж в НИИ криминалистики, особенно здесь, в экспертных лабораториях жандармерии, куда она постоянно приезжала, ее знали как облупленную. Прошлой осенью де Жюйя как бы между прочим забросил удочку, сказав, что, учитывая послужной список, ей самое место в ДПН. Идея укоренялась медленно, до Рождества, пока Людивина восстанавливалась после бурного года. Бросить Сеньона, Гильема и всю их компанию из ПО казалось невозможным. И все же она чувствовала, как рутина затягивает ее. Дела, пусть сложные и требующие моральных сил, с годами выстраивались в монотонную цепочку, и она опасалась, что постепенно – может, не сразу, но в будущем – лишится аналитических способностей. Карьера любого жандарма – это череда регулярных переводов с должности на должность, а она застряла в Париже. Решение было принято, и январским утром Людивина, не слишком веря в успех, встретилась с руководством, чтобы выразить желание перевестись. Коллегам она ничего не сказала. Не была готова. А теперь они злятся. Знали, что перемены грядут, но не так же внезапно! Людивина не особо волновалась – это никоим образом не повлияет на их дружбу. Сеньон уже успокоился и простил, хотя ему было особенно грустно терять напарницу. Она пообещала, что однажды они снова поработают вместе, жандармерия – тесный мир…

Как ни странно, ее надежда сбылась.

Генерал де Жюйя, известный как тонкий политический стратег, наверняка приложил к этому руку: он всегда добивается желаемого.

– Добро пожаловать в ДПН, – произнес Форно, когда двери лифта открылись. – Я представлю вас начальнику отдела майору Торранс.

Людивина волновалась и была рада компании капитана. Они познакомились некоторое время назад, и она все время просила, чтобы тот держал ее в курсе научных открытий НИИ криминалистики. Он был приятным человеком, с ним можно было общаться непринужденно, не по протоколу. Многие жандармы мечтали попасть сюда. Ведущий исследовательский институт, колыбель инноваций в обрамлении футуристической архитектуры, которая оберегает его секреты, лидеров, легенду. «Французский Куантико» – так его называли журналисты, имея в виду штаб-квартиру ФБР. Людивина ликовала: она будет здесь работать!

Они свернули направо и оказались перед длинным коридором с окном в дальнем конце. Полы с ковровым покрытием, белые стены, много света и тишины. С тем же успехом здесь могла располагаться штаб-квартира крупной компании: ничто не выдавало зловещую природу здешних исследований. Двери по обе стороны коридора открывались в святилище, которое на долгие годы станет ее новым домом. На стене, на видном месте, красовался герб департамента поведенческих наук. Через ДПН прошли сотни уголовных дел, его сотрудники ежедневно имели дело с самыми страшными убийцами и их жертвами. Подумав об этом, Людивина поежилась.

Из первого кабинета вышла стройная изящная женщина и двинулась им навстречу. Лет тридцать на вид. Асимметричное каре такого же черного цвета, как и глаза. Черного, непроницаемого даже на свету. По коже разбросаны родинки, словно, когда она родилась, на нее высыпали их целый горшочек. Это придавало лицу оригинальность, которую она очень умело использовала. Все в ней напоминало пантеру, причем не только внешне, и образ был не гротескно-карикатурный, а будто нарисованный тонкими естественными штрихами. Походка, наклон головы, а особенно взгляд. Она изучала Людивину словно добычу, с головы до пят, оценивая ее слабости, прикидывая, стоит ли овчинка выделки.

Людивину поразила эта женщина. Она повидала много незаурядных личностей и была уверена в собственном профессионализме, но сумела лишь натянуто улыбнуться в ответ.

– Командир отделения майор Торранс, – представил женщину Форно. – А это лейтенант Ванкер, она вливается в ваши ряды.

– Для меня честь работать с вами, майор, – произнесла Людивина, пытаясь вернуть самообладание.

Отношение Торранс мгновенно изменилось, как по щелчку выключателя. Лицо смягчилось, пухлые губы округлились, даже хищный лазерный пучок, которым она гипнотизировала Людивину, превратился в искрящийся букет цветов. Эта перемена потрясла Людивину больше всего, и она запнулась посреди фразы.

Торранс пришла ей на помощь:

– Никаких «майоров», зовите меня Люси. Мы здесь живем не по табели о рангах. Мы исследуем бездну, и нам нужно как можно больше человечности. Извините за прямоту, капитан.

Форно поднял руку, давая понять, что не обиделся.

– Это для нас честь, что вы нас выбрали, – продолжила Люси Торранс. – У вас прекрасный послужной список. Что касается работы, вы оказывались ближе всех к врагу. Не сомневаюсь, вам есть чему нас научить.

Людивина смутилась: она не ожидала, что окажется в центре внимания.

– Вы в надежных руках, – сказал Форно, – и я могу вас оставить. С генералом поговорите на месте.

– В каком смысле?

Форно и Торранс переглянулись, как заговорщики.

– Торранс вам все объяснит, – сказал капитан и быстро зашагал прочь, словно в отделе возникла чрезвычайная ситуация, потребовавшая его срочного присутствия.

Люси отошла в сторону и указала на светлую комнату:

– Жаль, что вы начинаете при таких обстоятельствах. Нет времени представлять вас остальным, мы в самом центре бури. Идемте, я введу вас в курс дела.

К Людивине вмиг вернулись рефлексы следователя.

– Что за буря?

Торранс на секунду задумалась, поджав губы, и ответила:

– Апокалиптическая.

Небольшая комната для совещаний следователей ДПН была заставлена стеллажами с досье и специализированными книгами, названия которых могли бы напугать простого смертного.

Овальный стол и полдюжины стульев служили рабочими местами. Торранс пригласила Людивину сесть, открыла большой шкаф и спросила:

– Вам не передали сообщение? Я предупредила, чтобы вы захватили вещи на несколько дней.

– Э-э… Нет.

Торранс посмотрела на бедра Людивины:

– У нас вроде один размер… У меня всегда есть запас, я дам вам трусы и футболку, а зубную щетку и дезодорант купим на месте. Правило номер один в ДПН: всегда держите наготове тревожный чемоданчик.

Она достала кожаную спортивную сумку, сложила туда одежду, села и придвинула к себе картонную папку. Людивина успела прочесть слово, написанное черным маркером через всю обложку: «Харон».

Единственное окно в комнате находилось за спиной Торранс, и ее подсвечивал странный белый ореол.

– У меня меньше часа, чтобы ввести вас в курс дела, потом прилетит вертолет и заберет нас.

– Вертолет? Все настолько запущенно? – нахмурилась Людивина.

– Мы должны действовать быстро. Это расследование наделает шуму в прессе, так что нужно успеть получить хотя бы часть ответов.

– Куда полетим?

– На восток, к Мюлузу, где старая шахта. Ее закрыли под руководством бюро геологических и горных исследований, как и большинство из них за прошедшие десятилетия.

– Ее затопили? Я читала, что старые шахты заполняли водой.

– Нет, эту завалили бетонными плитами. Со временем местный молодняк обнаружил несколько входов и устроил там притон. Особенность шахты «Фулхайм» в том, что ее никогда не засыпали, только блокировали входы. Тела обнаружили в помещении, где когда-то хранилось оборудование, глубина там всего двадцать метров.

– Тела? – переспросила Людивина.

Торранс откинулась на спинку стула и серьезно посмотрела на новенькую:

– В этом-то и проблема.

– Много?

– На данный момент семнадцать. И раскопки не закончились.

Людивина не смогла скрыть удивления. О таком массовом захоронении во Франции ей до сих пор слышать не приходилось. В голове крутилась тысяча вопросов.

– Раз этим делом занимается ДПН, там ведь не забытые трупы шахтеров?

– Верно. На первый взгляд только женщины. Если судить по одежде, они там где-то с восьмидесятых годов.

– И более свежих нет?

– Пока нет.

Нераскрытое старое дело. Удивительно.

– Когда закрыли шахту?

– В 1974-м. Тела, само собой, сбросили позже.

– А обнаружили… Когда именно?

– Два дня назад неподалеку прогуливался фотограф. Он заметил, что появился новый проход, и решил полюбопытствовать… Не пожалел.

Торранс взяла папку и достала страницу, чтобы процитировать точно.

– Он позвонил семнадцатого, вызвали бригаду из Энсисхайма, коллеги приехали, взглянули и сразу вернулись, чтобы доложить начальству. Сотрудники страсбургского отдела расследований прибыли, чтобы взять дело в свои руки, но, учитывая масштаб, его передали нам и главному управлению национальной жандармерии. На данный момент в СМИ полное молчание, никто не в курсе, мы делаем все, чтобы не допустить утечки. Но шума на месте не избежать, так что новости вот-вот вырвутся на свободу.

Людивина лихорадочно анализировала данные. Семнадцать жертв. Невероятно. Она колебалась между двумя вариантами. Столько смертей в одном месте в первую очередь наводили на мысль о секте вроде «Ордена Солнечного Храма», о коллективном самоубийстве. Но среди жертв не было мужчин, что ставило ее в тупик.

– Тела лежали в определенной позе?

– Нет. Эксперты уже на месте, чтобы взять побольше образцов и при этом поменьше наследить. Вы все увидите, когда приедем.

– Причины смерти ясны?

Торранс внимательно посмотрела на Людивину. Ум в ее глазах сиял, словно лазерный луч, способный проникнуть сквозь кожу до самой души. И на лице ее появилась улыбка. Сама того не замечая, Людивина не стала ждать информацию, а принялась задавать вопросы. Проактивная позиция. Новой шефине это явно понравилось.

– Многое указывает на то, что это были насильственные смерти, но полные данные получим, когда судмедэксперты извлекут и изучат останки.

– У них были при себе документы?

– Пока эксперты-криминалисты ничего не нашли, но они работают осторожно, не перемещая тела, так что ждем сюрпризов.

Скопление тел – это подсказка, подумала Людивина. Только женщины, скорее всего убитые, спрятаны от посторонних глаз, чтобы никто их не опознал… Это не братская могила, а зал трофеев.

Серийный убийца.

– Вас это напрягает? – спросила Торранс.

– Нет, я… семнадцать жертв, все женщины, в одном месте… Вопрос, умерли они все сразу или были убиты в разное время. Это все меняет.

Торранс кивнула, внезапно посерьезнев:

– Понимаю, к чему вы клоните. Но давайте не будем спешить, у нас еще много работы по сбору улик и доказательств, прежде чем мы сможем сделать первые выводы.

Она права, ты торопишься.

Торранс продолжила:

– НИИ криминалистики отправил на место мобильную лабораторию, она должна была уже прибыть. Возьмут образцы ДНК, чтобы получить первые экспресс-результаты.

Людивина видела эту мобильную лабораторию, шедевр под названием ЛАБДНК: фургон, готовый к работе и оборудованный по последнему слову техники. Среди них и GendSAG[6], гордость института, революционный метод, разработанный в самой жандармерии, который позволял провести генетический анализ менее чем за два часа и стоил дешевле традиционных методов, которые требовали в три-четыре раза больше времени. Мобильная лаборатория не раз доказывала свою эффективность – например, на месте крушения самолета компании Germanwings и во время терактов.

Торранс продолжила излагать факты:

– Приоритет расследования – опознание тел. Нам придется установить подробную виктимологию, попытаться понять, что случилось, хотя прошло три или четыре десятилетия, а в идеале составить психологический профиль преступника. Или преступников. Мы будем поддерживать расследование, выдвигать правдоподобные и обоснованные гипотезы, чтобы помочь коллегам на передовой.

– Миссия ДПН, – кивнула Людивина, желая показать, что знает, куда попала.

Громкий гул прервал беседу: над зданием появился вертолет жандармерии и пролетел мимо окна. Рев винтов отдавался эхом, когда вертолет разворачивался и садился под немыслимым углом на поле стадиона за комплексом из оцинкованного металла.

– Наше такси прибыло, – объявила Торранс, подхватывая сумку. – И последнее, касательно общих выводов: среди тел мы нашли кучу разложившихся птиц. Без голов.

– Птиц? А где головы?

Снаружи стрекотали лопасти вертолета; полозья коснулись травы.

Торранс поморщилась:

– Их нет.

Красота, подумала Людивина. Мощный старт для новичка. И в голове у нее почему-то возникла нелепая идея.

Головы сожрал огромный злой волк.

Внизу проносилась жизнь.

Маленькая, далекая, на такой скорости почти размытая.

Все эти дома, сады, асфальтированные улицы, по которым катятся разноцветные автомобили…

Эта картина скользила перед глазами Людивины в иллюминаторе вертолета, взмывшего в серое небо. Все эти жизни сплетены в огромную сеть по всей Франции. Каждый занят своим делом, своей судьбой. Никто не замечает над головой машину, которая рассекает воздух наклоненным носом, в которой пассажиры постепенно проникаются смертью и ужасом, готовятся к зрелищу, что скоро предстанет перед глазами и навсегда отпечатается в душе.

Это мой выбор. Я этого хотела. Я не имею права никого винить. Я сама навязываю это себе.

Перед погружением в насилие легко вырабатывается рефлекс поиска виноватых в том, что ей причинят вред, что жестокость ее задушит, что с каждым преступлением ее невинность понемногу разрушается. Истина проста: Людивина сама искала эту боль. Ее мотивация была важнее цены за каждый такой эпизод. И дело было не в полезности, не в глубинном чувстве справедливости, не в стремлении помочь, восстановить равновесие и, уж конечно, не в жажде власти – нет, ее гнало вперед другое.

Приблизиться к пределу собственных возможностей. Пройтись по краю человеческого. Подобраться к монстрам, к их миру. Теперь Людивина ясно это осознавала. В ту ночь в мангровых зарослях пришло понимание: она все делает для себя. Чтобы понять, насколько сильно хочет жить. Далеко ли заманит ее смерть. Так ли уж она ненавидит свои слабости? Хочу увидеть их в действии.

Шлем приглушал рев турбин и винтов, и вдруг сверху донесся механический голос Люси Торранс:

– Это ваш первый полет на вертолете?

Людивина покачала головой:

– Мой первый парень ими увлекался, хотел стать инструктором, и я удостоилась нескольких прогулок!

Микрофоны и потрескивание на заднем плане создавали иллюзию отстраненности, но Людивина решилась быть откровенной:

– А потом узнала, что он изменял мне налево и направо!

– Вот козел!

– Второй оказался таким же. Я долго думала, что проблема во мне. Что судьба нечестно играет.

Торранс, кивнув на пилота, подняла руку и повернула рычажок общей связи, чтобы никто не слышал продолжения разговора. Людивина развеселилась и пожала плечами. Она не понимала, с чего у нее вдруг развязался язык, – наверное, хотелось побыстрее сломать лед. В ближайшие годы им с Торранс предстоит провести вместе много времени, и эта странная откровенность сейчас, когда они спешили заточить себя под землей среди гниющих трупов, – шанс сблизиться. Придется помогать друг другу. Надо успеть познакомиться получше.

– Надеюсь, вы не отказались от идеи замужества? – спросила Торранс.

– Нет, напротив. Я упрямая. Как-то завела двух любовников одновременно!

Торранс улыбнулась открыто и дружелюбно, что очень ей шло. Куда больше, чем взгляд охотницы.

– А вы? – спросила Людивина. – Замужем?

Люси показала левую руку, украшенную солитером и обручальным кольцом.

– Виновна, ваша честь.

– Чем занимается муж?

– Он жандарм, легких путей не ищем.

– А дети есть?

– Дочка Ана шести лет. Еще хомяк и загородный дом в Нормандии. Вот и все.

– Почему ДПН?

Торранс глубоко заглянула ей в глаза, и Людивина почти почувствовала, как лазерный луч сканирует ее.

– Чтобы понять. Разоблачить худшее в человеке – значит успокоиться насчет остального. Согласны?

Помедлив, Людивина кивнула. И внезапно Торранс ровным тоном произнесла:

– В юности меня изнасиловали. Потом я изучала психологию, стала жандармом, теперь вот работаю в ДПН. О мотивах умолчу.

Людивину ошеломила такая откровенность. Торранс, способная быть хладнокровным хищником, внешне непроницаемая, к тому же начальница, только что поделилась самым сокровенным, своей ключевой травмой. А ведь они знакомы всего два часа.

– Сочувствую, – произнесла она.

Торранс не сводила с нее пристальных глаз.

– Поспите, пока есть время. Если учесть, что нас ждет, вряд ли в обозримом будущем сможем отдохнуть…

Людивина кивнула и снова повернула голову к пейзажам, плывущим внизу, ко всем этим людям, о которых она никогда ничего не узнает, а те в свою очередь плевать хотели на тяжкий груз, который она собирается взвалить на свои плечи.

Пока делается грязная работа, миру все равно, за чей счет и какой ценой.

Небо было однородно-серым, мрачным, свинцовым. Криво сделанный фильтр «Инстаграма», режим «депрессия», сказала себе Людивина, выйдя на улицу.

Старший сержант Бардан нервно теребил свои толстые очки. Быстрым спортивным шагом он повел их к огромному копру шахты, который смотрел на них со своей стальной башни.

– Шестьдесят четыре метра, – объявил он. – Красавец зверь. В глубину уходит на семьсот пятьдесят один метр.

– Здесь, у нас под ногами? – удивилась Людивина.

– Это «Гектор», второй ствол шахты «Фулхайм». Дюжина уровней. Сотни галерей и тоннелей тянутся на несколько километров во всех направлениях.

– Целое здание, – подытожила Торранс.

– Скорее город. Этот копер – даже не вершина айсберга, он лишь камушек с нее. Там под ним пустая цитадель, где тишину нарушает только стук капель влаги. Монстр пустоты, ослепший на всю жизнь.

– Вам знакомо это место, старший сержант? – удивилась Торранс.

– Я когда-то жил в этих краях. Именно здесь я не бывал, но кое-что знаю о заброшенных шахтах. Их тут много. Район промышленных пустырей.

– Почему эту шахту не затопили, как остальные? – спросила Людивина.

– Об этом спросите у него, – сказал Бардан, указав на бородача в старой бейсболке «Янкиз». – Это специалист по шахтам, прислали сверху.

Специалист оказался спортивного сложения. Пуговицы узкой рубашки расходились на выпирающих грудных мышцах. Глаза цвета крепкого кофе с пенкой по краям. Бородка аккуратно пострижена. Нечто среднее между хипстером и отцом семейства, позволяющим себе некоторое эстетское пижонство. Ему и сорока нет, решила Людивина, пожимая руку. Он больно сжал ее ладонь, будто не осознавал свою силу. Или ведет себя, как тупой альфа-самец, который хочет самоутвердиться…

– Фред Вронски, бюро геологических и горных исследований. Скажу честно, такого я не ожидал.

– Никто такого не ожидает, даже люди, привычные к преступлениям, – успокоила его Торранс.

– Да нет, это я о вас… Как-то непривычно, что в наши дни жандарм – это не толстячок в форменном кепи.

Взгляд у Вронски был довольно плотоядным.

Плохое начало, подумала Людивина, постаравшись сдержать эмоции. Не сейчас. Думай о работе. Сосредоточься.

– Эта шахта была просто заблокирована? Не затоплена? – продолжила она.

– Да, сделали бетонную опалубку. Перекрыли плитами колодцы. Внизу все осталось как было.

– Это обычная практика?

– Нет, большинство шахт затопили, если рядом было много воды, или засыпали, хотя бы частично, сланцем пополам с бетоном. С такой начинкой в брюхе они затихают навсегда.

– Почему здесь поступили иначе?

– Все зависит от участка. Здесь он прочный, очень глубокий, риск обрушений невелик, города рядом не строятся, так что смысла нет. К тому же недалеко грунтовые воды, и мы не хотим рисковать загрязнить их сланцем. Да и заполнить такую прорву очень и очень дорого, вы не представляете себе размеров этого зверя. В общем, если можно оставить как есть, мы оставляем. Как правило, шахты тонут сами по себе, вода просачивается и естественным образом заливает штольни. В «Фулхайме» этого не произошло, и старый добрый «Гектор» все еще дышит.

Торранс вздернула брови:

– Разве не опасно оставлять шахту открытой, когда вокруг полно любителей экстрима?

– Откровенно говоря, чудаки, рискующие жизнью, не наша забота. Мы, конечно, думаем о безопасности, но главное для нас – огромный кусок «швейцарского сыра» под городами и дорогами. За ним и надо следить. Все шахты запечатаны. Если какие-то недоумки придут со снаряжением, чтобы проделать дыру и пробраться внутрь, это просто идиотизм, вот и все.

– А сложно пробить дыру?

– В плитах? Еще бы, ручная дрель точно не возьмет! Толщина бетона – несколько метров. На самом деле парни заходят с боков. Ищут, где вокруг плиты сдвинулся грунт, и копают это место в обход, чтобы расширить. Случается редко, паниковать не стоит. И слава богу, там же почти километровые ямы! Вот почему я считаю, что нужно быть совсем безголовым, чтобы…

Людивина не верила своим ушам:

– Неужели есть любители, рискующие соваться в подземелья?

Вронски привычным жестом пригладил бороду.

– Не так чтобы много. Большинству хватает ума гулять по наземной части. – Он помолчал, с серьезным видом разглядывая копер шахты над ними. Затем добавил уже более озабоченным тоном: – Спускаться туда – все равно что играть со смертью в монетку. Здесь нужны оборудование и навык. Несколько сот метров в глубину, понимаете? Это лабиринт, в котором легко заблудиться навсегда, без связи с внешним миром, потому что сети тоже нет. Ничего нет. Абсолютная тьма, и все может рухнуть в любой момент от колебаний почвы, если наверху вдруг появятся посетители. Земля может провалиться, подпорки – сломаться… Газовые карманы могут вас задушить или взорваться. И ради чего? Чтобы бродить по бесконечным темным и сырым коридорам, где нет ничего интересного, одни унылые извилистые пейзажи?

– Прелесть какая… – фыркнула Торранс.

– А во Франции кто-нибудь практикует подобные развлечения? – упорно продолжала Людивина.

Вронски вздохнул:

– Ну, неофициально, конечно… Впрочем, некоторые психи иногда хвастаются своими подвигами в интернете.

– Одаренные личности, – прокомментировала Торранс.

Тем временем они подошли к монументальному зданию под копром.

Две палатки у его подножия тихо хлопали полотнищами на прохладном ветру. Одна закрывала всю заднюю часть фургона мобильной лаборатории, другая – боковую часть, образуя букву «Г». Полукруглая конструкция была достаточно высокой и широкой, чтобы вместить все стерильное оборудование на складных столах и множество технических специалистов. Знаменитая ЛАБДНК работала в полную силу.

Появился судмедэксперт в безупречно-белом комбинезоне. Наружу выглядывали только румяные щеки и детское лицо, но взгляд был открытым и решительным. Людивина на мгновение зацепилась взглядом за крупную родинку над его верхней губой.

– Вы у нас счастливчики? Я майор Тюрпен, следуйте за мной. Надеюсь, клаустрофобией не страдаете?

Под непрерывное шуршание своего защитного костюма майор повел их через ангар по дорожке, методично размеченной желтыми и черными лентами. Прожекторы на стойках освещали проход среди пыли и мусора. Потолок терялся где-то на высоте двадцати метров, с него свисали тяжелые цепи, напоминавшие высохшие лианы. Они перешагнули через рельсы, миновали рухнувшую платформу под рычагами и маховиками из ржавых труб, и каждый их шаг эхом разносился по огромному залу.

Людивина с удивлением уловила прогорклый запах смазки лифтовых тросов, словно та пропитала даже бетон.

Легко было вообразить рев двигателей и свист шкивов, когда клети начинали бесконечный спуск в бездну.

За перегородкой из бетонных блоков высотой в три человеческих роста обнаружились стальные колеса, впечатляющие своей дремлющей мощью. Большую часть механизмов давно разобрали и утилизировали, остались только отпечатки заклепок, но главное – пустые места.

Лифты исчезли, их заменил бетонный круг диаметром десять метров, по колено в высоту. Он закрывал вход в колодец, словно огромная пробка. Людивина с трудом представляла, как при таких размерах кто-то ухитрился пробраться под него. Потом осознала, что прямо под ногами находится яма глубиной восемьсот метров, от которой ее отделяет лишь эта серая крышка. Вечное падение. По коже побежали мурашки.

Тюрпен потыкал ногой пластиковый ящик у прожектора.

– Идемте, пришло время дефиле. Наслаждайтесь, у меня есть модели на любой вкус. Ревю «Белые кролики».

Привычные к процедуре, Торранс и Людивина быстро облачились в белые комбинезоны. Вронски стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на них, не скрывая озорного блеска в глазах.

– Вы уже спускались? – спросила Торранс.

– Нет.

– Ну так переодевайтесь, нелишне, если горный инженер проследит за нашей безопасностью. В этой пещере будет работать уйма жандармов, и я не хочу, чтоб она рухнула на нас.

– Покойники не совсем по моей…

Людивина ткнула ему в живот пакет с обмундированием:

– Считайте, что это приказ.

Они надели бахилы и перчатки, после чего майор Тюрпен жестом пригласил их следовать за ним в конец зала, к распахнутой двойной двери, за которой вниз вела лестница. Старая цепь и висячий замок, давно сломанные, валялись в луже.

– Надевайте маски, – сказал он, – нельзя загрязнять место преступления.

Нацепив маски FFP2, они спустились в подвал, где более редкие прожекторы оставляли большие пятна тени, откуда змеилось множество затянутых паутиной труб. Чуть дальше Вронски постучал по стене, вдоль которой они шли.

– Там сзади колодец. Он закрыт, недоступен, но мы обходим его по технической зоне.

– Есть проходы между этим участком и колодцем? – спросила Людивина.

– Надеюсь, уже нет, собирались все прикрыть. Вообще-то… даже сюда никто не должен был спуститься.

Тюрпен направился дальше и остановился перед бетонной опалубкой, которой когда-то замуровали дверь. Прямоугольное отверстие было проделано недавно, через него мог свободно пролезть мужчина.

– Вот вам, пожалуйста, выход к колодцу, – буркнул Вронски. – Он точно был заблокирован, пока какой-то… чудак его не расковырял.

Судмедэксперт уточнил:

– Когда мы приехали, это была узкая трещина. Протиснулись с большим трудом, поэтому пришлось расширить. Все задокументировано. Фотографии, пленка и образцы взяты. Мы вырезали все вокруг и на всякий случай сохранили.

– Куда она ведет? – спросила Торранс.

– Вероятно, в лифтовую диспетчерскую, – ответил Вронски с видом эксперта.

Людивина определила, что изначально бетон был толщиной в полметра, – достаточно, чтобы помешать проникнуть внутрь.

– Это ваши исследователи-самоубийцы наносят такой ущерб? – спросила она инженера.

– Самые упертые. Но и без них мы часто замечаем естественный износ, ну и посетители каждый раз отскребают понемногу, что приводит к хрупкости, а потом и к трещине. Насчет этой шахты не уверен, ее редко проверяли. Но доступ в подвал должны были перекрыть, и не только цепью. Попутно ведь сносили здания и все прочее. Сроки, бюджет… Будь все просто, французская администрация стала бы образцовой!

Тюрпен коснулся ладонью притолоки:

– Берегите голову. И смотрите под ноги, мы осветили как могли, но все равно можно споткнуться.

Торранс стартовала первой, Людивина увидела, как она быстро исчезла на другой лестнице, и уже собиралась сделать то же самое, но заметила взгляд Тюрпена.

– Что-то еще? – спросила она.

Майор решился не сразу, но все-таки сказал, понизив голос:

– Там, внизу… Знаете, что мне это напоминает? Сказки из моего детства. Только не диснеевские, а страшные, про ведьм, которые едят детей, про хозяев замка, которые убивают жен. Эти страшилки жутко пугали нас, мелких. В общем… для меня там логово людоеда. Надеюсь, этот тип давно умер, потому что глотка у него ненасытная. Сомневаюсь, что вы когда-нибудь видели таких.

Вронски шумно сглотнул за спиной у Людивины.

Снова ступеньки.

Людивина уже не понимала, на какой они глубине. Прожекторы освещали пепельный цемент стен и превращали пылинки в блестки. Было влажно, и легкий запах сырости проникал сквозь маски четверых посетителей в стерильных комбинезонах.

Люси Торранс шла первой, медленно и осторожно, оглядывая каждую стену от пола до потолка. Людивина понимала, что она впитывает в себя все, что их окружает: важны были мельчайшие детали. Рано или поздно им придется мысленно перенестись сюда вместе с преступником (или преступниками), представить себе каждый его шаг, попытаться разгадать тайны психики, понять, что он чувствовал и почему выбрал это место. Потом можно будет составить психологический портрет.

Проход расширился и вывел их в зал шириной метров десять и как минимум вдвое длиннее. Шесть прожекторов не добивали до свода, и тот терялся в вечной ночи.

Напоминает освещенные солнцем витражи в пещерной церкви, подумала Людивина.

Странный образ…

Она сразу заметила на земле желто-черные пирамидки. Каждая обозначала место, где лежит тело, скрючившись на боку, спине или животе. Издалека можно было различить то руку, то ногу, торчащую из-под платья, то обломок челюсти. Кожа была серой, похожей на пергамент. Казалось, что мертвецы, забытые в этой безымянной могиле, спят.

Дортуар из фильма ужасов.

Людивина судорожно вздохнула. По ногам пробежал легкий сквозняк. Что там, за пределами света прожекторов?

Над одним из тел стоял на коленях судмедэксперт. При их появлении он встал и пошел навстречу. Только по седым бровям над усталыми глазами в нем можно было угадать мужчину, причем щуплого. Низкий голос не вязался с телосложением.

– Доктор Буске. Мне поручен первичный осмотр.

Торранс представилась.

– Что вы можете рассказать?

Седые брови скорбно приподнялись.

– В здешних условиях тела начали мумифицироваться. В чем-то это помогает, а в чем-то мешает. Для начала я обнаружил явные следы на горле у многих жертв. Утверждать пока не могу, но похоже на удушение, если немного забежать вперед. Их не связывали.

– Разложения нет? – спросила Людивина.

– Есть, но, как я уже сказал, большинство тел мумифицированы, что существенно повлияло на процесс.

– То есть невозможно узнать, умерли они одновременно или с большими промежутками?

– На данный момент я бы не стал ничего утверждать. Дайте изучить их на моем столе для вскрытия, а там посмотрим.

Патологоанатом продолжил краткий отчет, но мысли Людивины были захвачены этими женщинами. Она стала ходить между телами. Одежда была вся в пыли, но фасон, крой и цвет не оставляли сомнений: ее сшили почти сорок лет назад.

Плоть со временем истаяла, жидкости испарились, вернее, были выпиты вездесущими насекомыми, но Людивина, как ни странно, все еще различала черты лиц под сухой серой кожей, обтягивавшей скулы, надбровные дуги и подбородки. Даже волосы, сухие, прилипшие к черепам, тускло блестели под искусственным светом. Сколько им было лет? Двадцать? Возможно, тридцать, не намного больше, хотя в нынешнем состоянии им можно было дать и всю тысячу.

У одной из женщин на истлевшем окаменелом безымянном пальце виднелось потускневшее обручальное кольцо. Ждет ли ее муж где-то там, спустя столько лет? Нет, конечно нет, он заново устроил свою жизнь, но на сердце у него всегда лежала тяжесть неведения.

– Скоро ты узнаешь правду, – пробормотала Людивина себе под нос.

Она держалась поодаль, все еще не готовая подойти и вникнуть в подробности смерти. Смотрела на всех вместе.

Ей вдруг захотелось с ними поговорить. Извиниться за то, что так поздно нашла их и не сумела позаботиться. Пообещать, что все исправит. Выяснить, что с ними случилось, связаться с семьями, пусть с ними простятся как полагается, с уважением.

И найти мразь, которая это с ними сотворила.

Не гони лошадей. Могут быть сюрпризы… Какие? Коллективное самоубийство? Маловероятно.

Шахту закрыли в 1974 году, тел там еще не было, они лежали слишком близко к поверхности, их наверняка бы заметили. Значит, дыру в бетонной плите, скрывавшей дверь, пробили позже, оставили там женщин, вернулись наверх, замазали все свежим раствором и повесили новую цепь и замок. Даже если это секта, один человек все знал и вышел на волю.

Людивина остановилась перед горкой крошечных скелетов в центре и наклонилась, чтобы получше рассмотреть их. Миниатюрные грудные клетки с хрящами в форме паруса, и все покрыто чем-то вроде заплесневелых истлевших волос или перьев.

Обезглавленные птицы, о которых рассказывала Торранс.

Как минимум пятнадцать штук, прикинула Людивина.

Мистический бред? А головы где? Привыкшая к ужасам своей работы, она внезапно вообразила, как каждая женщина хватает воробья или соловья, откусывает ему голову, сжирает и ложится в угол ждать смерти.

Людивина покачала головой. Слишком уж богатое воображение…

Она прошла в конец зала мимо последних тел. Свет сюда не доходил, а сквозняк усилился и пытался забраться под комбинезон. Людивина вглядывалась в свистящую темноту. Что там за мраком? Тупик?

Ей показалось, что она чувствует пустоту вокруг. Чье-то присутствие, чье-то необъятное, фантастически громадное пустое тело. Шахта открывалась ей. «Гектор» дышит…

– Я б на вашем месте дальше не ходил, – произнес у нее за спиной Фред Вронски.

Инженер подошел, достал из кармана палочку – химический источник света, – надломил ее, и флуоресцентная смесь засияла ярко-желтым. Он бросил ее вперед, и осветилась темная пасть огромного, блестящего каменного колодца. Палочка беззвучно полетела в пустоту. Она все падала и падала, пока не превратилась в едва заметное светлое пятно, которое поглотила тьма.

Людивина отступила на шаг. Она стояла на краю колодца. Самого близкого к преисподней места на земле.

– Сюда когда-то спускались лифты, – сказал Вронски. – Мы с вами на платформе техобслуживания.

– Жуткое зрелище.

– Поэтому вы и заставили меня пойти с вами?

Он привычно потянулся к бороде и наткнулся на маску. В темноте Людивина почувствовала его тревогу.

– Что-то не так? – спросила она.

– Стараюсь не смотреть на них, – сказал он, кивнув на тела.

– Понимаю. Убедитесь, что «Гектор» не устроит проблем, а мы займемся жертвами, и все будет хорошо.

Но Людивина совсем не была в этом уверена. Она ничего не могла с собой поделать – все представляла, как женщины поднимаются, словно колонна иссохших мумий, и подкрадываются из-за спины, чтобы столкнуть их с Вронски в пустоту.

Людивина почти слышала их.

Слышала, как старые зубы перемалывают птичьи черепа. Свирепо их жуют.

Все ближе и ближе.

Они пробыли в этом склепе уже больше сорока пяти минут. Торранс с Людивиной изучали расположение тел, их позы, внимательно читали записи судмедэксперта.

Фред Вронски обследовал стены, трещины, следы сырости и делал пометки в блокноте, стараясь держаться подальше от трупов.

Из входного коридора донеслось шуршание комбинезонов, и в зал вышли пять человек. Людивина сразу узнала одного из них по массивному силуэту.

– О, Сеньон!

Чернокожий гигант улыбнулся ей одними глазами.

– Тебе без нас никак. Все-таки ухитрилась подвязать нас к делу, – пошутил он, даже не оглядевшись.

Рядом с ним стоял Гильем Чинь, бывший финансовый следователь, который обычно выглядел как банкир. Людивина сразу поняла, кто еще попал в парижскую группу, набранную по принципу разнообразных умений. Магали со своей челкой и Франк, самого военного вида из всех, с ежиком волос и седыми усами. Лучшие из лучших. Ее бывшие напарники.

Пятый из группы смотрел на нее как-то недобро. Его атлетическая фигура едва помещалась в комбинезоне. Ферицци. Другой отдел, другой характер.

– Генерал дал нам информацию, – сообщила Магали, – и послал осмотреться на месте.

Людивина шагнула в сторону, пропуская коллег, и те осторожно обошли зал, обращая внимание на состояние тел, их положение и позу. Скоро все это будет задокументировано и без них. Подробные фотографии, планы, отчеты. Можно легко представить сцену преступления. Но всем жандармам и полицейским известно, что звуки, запахи, обстановку невозможно запечатлеть на бумаге.

В благоговейной тишине они приобщались к месту, стремясь запомнить все детали.

Людивина к ним присоединилась, когда Сеньон и Магали остановились у края колодца и направили лампы в бездушное око тьмы.

– А если внизу есть еще тела? – спросил Сеньон.

– Зачем их разделять? – возразила Людивина. – Зачем оставлять семнадцать тел здесь, а остальных сбрасывать в бездну? Не слишком логично.

– Ну, нас это точно не порадовало бы, – прокомментировала прагматичная Магали. – Не знаю, как бы мы их доставали.

Людивина резко повернулась к телам.

– Все возможно, но меня бы это удивило. Они лежат одна за другой вдоль воображаемого центрального прохода. Как в церковном склепе. Здесь просматривается четкий план.

Магали подмигнула Сеньону и беззлобно пошутила:

– Ну вот опять! Она заставляет мертвых говорить.

– Мы все равно пошлем туда дрон, – сказал темнокожий великан. – Для очистки совести.

Торранс осторожно расстегивала одежду на жертвах, тщательно проверяя ярлыки. Она не отставала от судмедэксперта, который делал все более неожиданные выводы, просвечивая своей лампой мумифицированные конечности. Когда они стали в ускоренном темпе сравнивать трупы, Людивина поняла: там что-то интересное.

– Что-то новое?

– Док только что обнаружил, что ни на одной нет нижнего белья, – ответила Люси.

– Час от часу не легче.

Их голоса эхом отдавались в сводах и терялись в колодце.

– Возьму образцы, пока тела не перенесли, – объявил доктор Буске. – Не буду расписывать, что может означать отсутствие трусов.

– Неужели ДНК могла сохраниться за столько лет? – изумился Франк.

– Учитывая, насколько хорошо сохранились тела, – да, могла, как минимум частично.

– Отсутствие нижнего белья – серьезная наводка, – сказала Люси.

– Почему? – не понял Франк.

– Финальный ритуал, мистический или сектантский, редко проводится без трусов. Что указывает нам на извращенца.

– Вы видели, сколько тут жертв? Один человек не мог такое сотворить!

– Еще как мог. Он не первый.

Сеньон подошел к Вронски и указал себе на подбородок:

– Нам ничего на башку не упадет?

Инженер, который тщательно изучал стену, лишь коротко взглянул на него. От Людивины это не укрылось, и она спросила:

– Какая-то проблема?

– Ну… Нет. В общем, трудно сказать…

Сеньон наклонился к нему, придавив своей массивной тенью и загородив свет.

– Ладно вам, колитесь! Пора отсюда выбираться?

– Нет-нет… Но… Эти стены… Заметили, в каком они состоянии?

Людивина провела пальцами в перчатке по серой поверхности, но ничего особенного не обнаружила. Вронски постучал по камню кончиком ручки.

– Поверхность более светлая, однородная, с микроследами трения…

– От шахтерских инструментов? – предположил Сеньон.

– Нет, тут более тонкое воздействие. Разница в цвете очевидна. Я бы скорее сказал, что… ее почистили. Давно. С особым рвением. Тщательно.

Заинтригованные Сеньон и Людивина переглянулись. Зачем чистили стены? Убирали свою ДНК? Маловероятно – в те годы это исследование не проводилось.

– Граффити? – предположил Сеньон.

– Или следы крови, – не согласилась Людивина.

Ферицци, стоявший у них за спиной, произнес небрежно, но уверенно:

– Побрызгаем «Блюстаром». И все узнаем. А если ничего не выйдет, придется играть в угадайку насчет того, что они могли здесь устроить.

На верхушках шахтных сооружений, под куполом из оловянных туч, каркали вороны.

Ржавые стальные башни, ангары из кровельной стали, бетонные стены фабрик с черными проемами пустых окон – отнюдь не радостный пейзаж.

Тем не менее никто из жандармов не отправился в штаб или палатку. Всем хотелось глотнуть свежего воздуха. Высохнуть после того, как несколько часов потели в спецкостюмах.

Официально Ферицци все еще руководил расследованием, но энергия, которая циркулировала между четырьмя членами ПО, набирала обороты, и настроение у него становилось все хуже. Наконец-то сняв защитный костюм, он нервно мял его в огромных ручищах.

– Начнем с истории шахты, – сказал он. – Инженер может нам помочь?

– Вронски? – спросил подошедший Бардан. – Сейчас узнаю.

Сеньон уселся на металлический блок и объявил:

– Местные коллеги составят для нас список всех неуемных, совавших сюда нос.

– Они задерживали в основном наркоманов, – сообщила Магали.

– Может, и этим будет что рассказать.

Торранс и Ванкер стояли поодаль и наблюдали. Вдалеке, под навесом, продолжалась суета «белых кроликов» и патологоанатомов. Разрешение на вынос тел еще не дали. Необычность находки требовала максимальной осторожности, и Торранс только что попросила генерала отложить подъем тел. Сотрудникам ДПН нужно было вернуться вниз и проникнуться атмосферой места преступления. Как только жертвы будут извлечены, все изменится. Эмоции, наполняющие этот склеп, быстро остынут и не смогут столь же полно показать психический склад преступника.

Гильем затянулся электронной сигаретой, выдохнул ароматный дым и спросил:

– Что скажешь обо всем этом, Лулу?

Людивина, которая стояла у стены сгорбившись, выпрямилась. Ее смутило, что обратились к ней, а не к ее начальнице. ДПН всегда работает по горячим следам, детально анализирует все элементы. Она еще не прошла обучение, курс рассчитан на полтора года, но у нее был полевой опыт и теоретические знания, поскольку она прочитала все, что могла, о методах департамента. К тому же она была неофициальной ученицей одного из величайших профайлеров Ришара Микелиса[7].

– Тебя не просят сделать свой первый официальный рапорт, – подмигнул Сеньон, разряжая обстановку. – Расскажи о своих впечатлениях. Как в старые добрые времена.

Людивина убрала со лба прядь волос, все еще влажных от пота. Торранс подала едва уловимый знак, чтобы она ответила. Хороший способ показать себя в полевых условиях, без страховки. Она откашлялась.

– В общем… Как и вы, я не исключаю гипотезу о секте, хотя, честно говоря, нет никаких признаков.

Сеньон сделал большие глаза: мол, давай сразу к сути.

– Если на большинстве жертв будет найдена мужская ДНК, – продолжила она, – сомнений не останется…

– Стоп, – перебил Сеньон. – Эти банальности мы и так знаем. Нам нужно твое мнение. Что ты почувствовала?

Вы на меня давите, ребята. Это было нечестно. Формулировать первые впечатления, не подкрепив их виктимологией и отчетами научного отдела, – чистой воды нахальство.

Все ждали ее ответа.

– Убийца только один, – начала Людивина, еще раз напряженно взглянув на Торранс.

– Откуда такой вывод? – спросил Гильем. – Их может быть двое или трое. Это логично, учитывая количество жертв.

– Вряд ли, – тут же возразила Людивина. – Инсценировка и расположение тел весьма необычны. Такому сообщника не обучишь. ДНК от одного мужчины тоже в тему, хотя придется ждать результатов по остальным телам. Для него важно это место. Нелегко складывать жертвы в шахту одну за другой, нужна мощная мотивация. Ведь с каждым разом риск выше. Но он возвращался.

– Он мог сбросить их за один присест, – вмешался в разговор Ферицци.

– Меня бы это удивило, но такое возможно. В любом случае это говорит о том, что у него был посмертный ритуал. Иначе он бросил бы тела в реку или оставил в лесу.

Магали пожала плечами:

– Может, просто оставил их в шахте, чтобы не нашли. Хороший тайник для трупов, не более.

Людивина покачала головой:

– Тогда он бросил бы их в колодец, и дело с концом. А он заморочился, чтобы их спустить, разложить через равные промежутки, да еще нарисовал все эти кресты вокруг! Шахта для убийцы – что-то вроде часовни.

– А может, это способ защититься от призраков, – предположил Сеньон. – Или вымолить прощение у Создателя, если он верующий.

– Возможно… Но интересно, что он все вымыл. Чтобы никто, кроме него, не мог созерцать это зрелище? Или девушки не заслужили быть похороненными навечно рядом с крестами? Он потрудился все стереть, это многое говорит о нем…

Людивина, сама того не замечая, принялась расхаживать между коллегами. Она машинально потянула воротник свитера, ее мозг закипал.

– Он эгоцентрик, как все серийные убийцы, – вдруг добавила она, – но не тщеславный.

Ну вот, она это произнесла. Серийный убийца. И никто не дернулся.

– Можете объяснить подробнее? – раздраженно поинтересовался Ферицци.

– Все вращается вокруг него, его удовольствий, его личных страданий. Вот что движет серийным убийцей. Но наш не ставит себя выше общества, ему плевать, что о нем подумают, если так вам будет понятнее. Он не собирается демонстрировать миру свое могущество, свое превосходство. Многим убийцам нравится, когда о них говорят и человечество знает об их существовании. Они чувствуют себя повелителями. Это их и возбуждает, а иногда добавляет мотивации. Наш – убежденный одиночка. Все вращается вокруг него и для него. До остальной планеты ему нет дела.

– Так записано в его дневнике? – усмехнулся Ферицци. – Я, должно быть, отвлекся, когда вы его нашли.

– Нет, так записано в его образе действий. Он прячет тела. Делает все, чтобы их не нашли, но не уничтожает. Они важны для него. Они – трофеи, охотники не выбрасывают добычу, если она хороша. Но он не желает их показывать, делиться ими. Бережет для себя.

Ферицци выдохнул через ноздри, как разъяренный бык. Эти девицы из ДПН ни на что не годны, и он не станет скрывать своего мнения.

– А поконкретнее? Мне требуется нечто реальное, – бросил он. – И уж простите, но я не исключаю коллективного убийства.

– Если конкретно, мы восстанавливаем список сотрудников, которые работали здесь в тот период, – вмешался Сеньон, – до закрытия в 1974 году. Один он или нет, кто-то знал, что эта подземная платформа существует, значит жил поблизости. Или даже работал на шахте. Вы дали название следственной группе?

– «Харон». – Ферицци указал большим пальцем на Торранс. – Ее идея. Одиночка там или группа, но «Харон» меня устраивает.

– Проводник в царство мертвых, – поморщился Гильем. – Имя как для безликого монстра, вроде дракона или гидры.

Торранс, которая до сих пор молчала, произнесла железным тоном:

– Как только опознаем жертв, будем определять, когда пропала последняя. Посмотрим, кто из бывших работников сразу уехал из района, сел в тюрьму или умер.

– Это еще зачем? – недовольно спросил Ферицци.

– Затем, что профиль, который составила лейтенант Ванкер, – это профиль человека, который никогда не перестанет убивать сам. Он остановился, потому что переехал или его удержали силой.

Все переглянулись, подавленные тем, какой тяжелый смысл несли эти слова. Семнадцать тел. Уже семнадцать. В гипотезу о группе убийц больше никто не верил.

Опыт подсказывал, что Людивина права – во всяком случае, в этом вопросе. Слишком конкретная фантазия, слишком глубоко она укоренилась, чтобы быть продуктом нескольких извращенных умов.

Гильем выдул едкое облачко, словно смиренно вздохнул. Это старое дело. Вряд ли убийца зверствует до сих пор. Но скольких он забрал с собой? Ну хотя бы не нужно срочно его выслеживать. Спасать больше некого. Нужно только выяснить имя – мертвеца или старика – и заставить его заплатить. Во имя его жертв.

Вдалеке насмешливо каркали вороны.

Хлоя облегченно вздохнула, выйдя из дверей химчистки.

– Готово дело, – сказала она и пристроила чехлы на заднем сиденье машины.

Можно вычеркнуть еще одну строчку из бесконечного списка, который она постоянно составляла в уме.

Хлеб и ветчина для завтрашних детских бутербродов тоже куплены. Посылку на почту она отнесла. Машину заправила.

Колготки Луизы, будь они неладны! Забыла. Ну ничего, ей поможет лучший враг. «Амазон». Доставка завтра. Спасена! Среди своих принципов Хлоя создала зону терпимости. Поддерживаем местную торговлю, используем американского гиганта только в крайних случаях. А Луизины колготки – как раз такой. Она не может думать обо всем, быть идеальной. Она из кожи вон лезет, но этому нет конца и края, каждый день добавляет новые пункты в список задач, словно кто-то не завернул кран. Подумать об этом, сделать то, не забыть о…

Адская нагрузка на психику.

Но Хлоя все равно тратила энергию, чтобы ничего не упустить, везде успеть, сыграть каждую роль на высшем уровне. Замечательная, предусмотрительная, любящая, «многозадачная» мама. Заботливая, чуткая и верная жена.

Преданный делу, строгий и трудолюбивый профессионал. Но ценят ли это окружающие? Детей глупо упрекать в неблагодарности, она свойственна невинному возрасту, но Арно? Он понимает, какую уйму дел она проворачивает каждую неделю на благо семьи? А если она начинает рассказывать, как проходят ее дни, он бурчит в ответ, что делает то же самое. Плюс у него эта мерзкая манера подводить ее к мысли, что она занудная, бестолковая, не справляется с природными обязанностями, как «миллионы женщин».

Придурок! Первое слово, которое всегда приходило ей в голову. Жирный придурок!

Затем она сбавляла обороты. Арно тоже вкалывает, а ей просто хочется чуть больше сочувствия и поддержки. Чтобы он подбадривал ее и благодарил, а не отмахивался.

Прочитав в женском журнале, что молодое поколение хочет сломать стереотипы, пересмотреть роли всех и каждого, Хлоя пожелала им удачи. И немного позавидовала…

Сев за руль, она посмотрелась в зеркало, чтобы подправить лицо и прическу. Будь безупречной, делай свою работу. Ребятам из лаборатории сто раз плевать на ее жизнь, они ценят только ее навыки, а главное, следят за отсутствиями. Беременности, декретные отпуска, болезни детей… Хлоя не обманывала себя: в компании, где бал правят мужчины, ей ничего не спустят. Хорошо хоть шеф – образец доброжелательности. Но Хлоя играла важную роль в бизнесе и потому была уверена в себе. Именно она руководила разработкой программы «АвтоИЗО». Будущий серьезный прорыв в уголовных расследованиях. За открытием дактилоскопии последовала революция ДНК, теперь настало время всемогущих изотопов.

На сей раз все происходит на атомном уровне. Питьевая вода или воздух, насыщенный местной пыльцой, наделяют человека специфическим набором изотопов. Их можно выделить из волос, сравнить с изотопной картой и точно определить, в каком регионе человек провел некоторое время. В итоге, при наличии финансов, когда страна будет полностью картирована, точность станет просто невероятной. Такой-то прожил здесь столько-то недель, отправился туда-то в такое-то время и пробыл там десять дней перед днем икс. Идеальная слежка.

Лаборатория была частной и делала большую ставку на эту инновацию. Хлоя знала, что инженеры из жандармерии тоже разрабатывают этот метод, и надо было спешить, чтобы первыми продать технологию государственным службам, пока те сами не довели ее до ума. Вся эта политика ее не интересовала. Хлоя хотела работать, больше ничего, и двигалась к своей цели.

Ей не хватало одного – красиво представить результат. Произвести мощное впечатление.

Она сосредоточилась на дороге. Выезжая со стоянки торгового центра, взглянула на часы. Все нормально, можно не торопиться. Список дел возник перед глазами сам собой. У нее все готово. Идеально.

Мозг разгружен! Ура!

Надолго ли?

Мне нужно отправить письмо в ирландский университет, чтобы они официально оформили доступ к своей базе изотопов. И отправить сообщение Арно, предупредить, что вернусь поздно… Ну вот, список снова пополняется.

Она заметила знак «Стоп» и сбросила скорость. Ей никогда не понять, зачем его установили здесь, между полем и лесом. С кем тут можно столкнуться? С оленем?

Хлоя всегда неукоснительно соблюдала правила и остановилась – на тот случай, если флики караулят в зарослях. С ней этот номер не пройдет. Она почти убрала ногу с педали тормоза, когда раздался удар. Сердце забилось втрое быстрее обычного.

Она огляделась, и паника схлынула: в нее врезались. Внедорожник будто приклеился к бамперу ее машины.

– Да елки… Что за хрень!

Идиот или старик, который не привык, что люди останавливаются перед знаком «Стоп». Только этого не хватало.

Хлоя услышала, как хлопнула дверь. Что поделать, придется оценить степень ущерба. Хорошо бы ничего серьезного. Иначе Арно снова разозлится…

Она вышла из машины, сдерживая досаду.

– Вы не заметили знак? – спросила она.

К ней приближался тип в кепке, надвинутой на лицо, хотя капюшон толстовки и так был опущен.

У Хлои сразу мурашки побежали по коже. Инстинкт самосохранения кричал: скорее вернись в машину! Скорее!

На мужчине были кожаные перчатки, в руках он держал что-то вроде баллончика с распылителем. И бросился на Хлою.

Та застыла на месте – она хотела развернуться и бежать, но не успела: незнакомец обхватил ее сильными ручищами, не дав закричать, брызнул длинной струей с запахом горького апельсина и прикрыл нос и рот ватным тампоном. У нее сразу закружилась голова.

Хлоя поняла, что ее отрывают от земли. И несут прочь. К внедорожнику. Он хочет вырубить ее и похитить.

Она задергала ногами, пыталась вырываться, кричать, но ее держал робот. Подготовленный, запрограммированный. Хлоя чувствовала себя маленькой девочкой в руках обученного великана. Он сжал ее – больно. Это не простое похищение. Он знает каждое ее движение, стремительно подавляет малейшее сопротивление. Мастер своего дела. Это означает только одно.

Он не в первый раз это делает. Далеко не в первый. Он повторял эти действия неоднократно. В нем нет ни капли человечности, ни намека на сочувствие.

Страх лишил ее воли.

Когда не осталось выхода, кроме как вдохнуть побольше воздуха, от запаха, обволакивающего лицо, сознание помутилось, и Хлоя поняла.

Она никогда больше не увидит своих детей.

Скопление машин разрасталось, как опухоль.

Разноцветные фургоны со спутниковыми тарелками, камерами, микрофонами и прожекторами толпились на восточном берегу. Их сдерживали два патруля жандармов: те перекрыли мост, и возмущение росло.

Информационное давление. Потребность избалованного общества, которому надо быстрее, оно не может оставаться в стороне, даже если нужно. Новостные каналы непрерывно транслировали одни и те же кадры с рудника «Фулхайм», повторяя, что ситуация серьезная. А что еще они могли сказать? Обстановка постепенно накалялась, разговоры с внутренними источниками были сначала заискивающими, затем умоляющими, а сейчас стали требовательными.

Но генерал де Жюйя по-прежнему держал свои войска в ежовых рукавицах, и ни капли не просочилось даже в главное управление национальной жандармерии или министерство внутренних дел, что еще удивительнее.

Людивина смотрела на толпу журналистов вдалеке.

– Вечером непросто будет выйти на улицу, – сказал у нее за спиной Сеньон. – Они блокируют единственный выход.

– Генерал приказал поставить палатки для тех, кто захочет ночевать здесь.

– Отличный кемпинг в сердце массового захоронения, – воистину, начальство готово на любые жертвы!

Великан подошел к бывшей напарнице и спросил, понизив голос:

– Как твой моральный дух? Держишься?

Она кивнула.

– А ты?

– Будет здорово обнять Летицию и детей, когда вернусь, но пока не развалился. Удивительно, насколько привыкаешь ко всему. Бедные девочки…

Вертолет с логотипом телекомпании стрекотал над лесом.

– Стая тут как тут, – сказала Людивина.

– Ну а Марк? У вас вроде серьезно? Строите планы?

– Ты это о чем?

Глаза Сеньона озорно блестели.

– А то ты не знаешь! О планах, которые строят парочки. Ну там… вечеринка, свадебный торт, кольца, вот это все…

Она покачала головой:

– Прекрати.

– Или… – Сеньон нарисовал полукруг перед животом. – То, что сначала портит фигуру, потом не дает спать по ночам, но приносит радость и придает смысл жизни до конца дней. Как-то так…

Людивина отмахнулась.

– Не делай такое лицо, дети – это здорово. Они забирают столько сил и времени, что становятся частью тебя и дарят бессмертие! – Сеньон хохотнул.

Призывный свист заставил их обернуться – Франк подавал знак, что новый штаб готов.

Сеньон дружески подтолкнул коллегу локтем.

– Не бойся, я с тобой, – объявил он с широкой улыбкой.

– Черт, я правильно сделала, что перевелась.

Но вообще темнокожий дуралей и его намеки подняли настроение Людивине. Он дарил тепло, когда это было нужно, чтобы все они не утонули в холодном безжизненном океане, куда постепенно погружались.

И это только начало. Добро пожаловать в уголовное расследование…

«Гектор» что-то шептал в потемках. Воздух закручивался в бесконечном колодце, поднимался и с шипением просачивался в трещины и слепые коридоры. Бесконечный, еле слышный лепет, едва различимое бормотание и снова щебет, хруст и нервный свист.

Людивина слышала его. Почти понимала этот старый усталый колодец, замкнувшийся в себе, пропитанный сыростью и забвением, несущий свою меланхолию как бремя, нужное, чтобы выжить, не разрушиться.

Там, на краю пустоты, она вспомнила момент истины, случившийся несколько недель назад, тоже на краю, на деревянной террасе, когда она смотрела на мангровые заросли, а черное существо молча наблюдало за ней из воды, чтобы узнать, борец она или участник бесконечного цикла жизни и смерти.

Людивина повернулась к включенным прожекторам. Торранс приглушила свет так, чтобы видеть, но не более того. У убийцы такого освещения не было. Тени стекали с потолка, рождались в каждой расселине. Сильнее всего поражали кресты. Голубоватые распятия всевозможных размеров отовсюду сияли внутренним светом, будто все еще полные жизни, как если бы вопреки времени сочилась кровь, даря вечную надежду. «Блюстар» пока не утратил силу в этом соборе безумия.

Они все были там, все семнадцать женщин, которых попытались навсегда стереть, отнять у потомков, спрятав в этом склепе.

– Не стереть, нет, – поправила себя Людивина, – иначе он бросил бы их в колодец. Просто удалить из мира, чтобы пользоваться ими единолично.

– Что вы сказали? – переспросила Торранс, присев на корточки между двумя телами.

Эти женщины лежали отдельно. Была поздняя ночь, хотя здесь, внизу, время не имело значения, разве что успокаивало: никто не заявится и не помешает.

Успокаивало? Неужели? Людивина горько усмехнулась. Она уже влезла в шкуру охотника.

Должно быть, он чувствовал здесь пустоту. Нет, скорее умиротворение. Ни социального давления, ни маски, ни роли, которую нужно играть. Только он и его потребности. Его желания. Разрыв с цивилизацией, но это не все. Сюда сложно пробраться, и это усиливает ощущение, что он перестал быть частью мира. Спрятался. Глубоко под землей. В затерянном логове. Сделал так, чтобы о нем забыли.

Да, именно. Стать забытым. Даже защищенным. С каждым шагом растворяется социальный налет, груз на плечах становится легче. Здесь он такой, какой есть. Легкий, настоящий. Потому что далеко ото всех.

Как ребенок, прячущийся в домике на дереве или под кроватью.

Людивина задумалась, что бы это значило.

Здесь он настоящий, значит каждое действие в счет. Оно рассказывает, кто он на самом деле. Без грима. Без фиглярства. Он делает только то, что хочет.

Она медленно шагала мимо мертвецов. Они тянули к ней высохшие руки, на серых сухих пальцах выступали костяшки. Они умоляли. Годы искривили их рты, обнажив тусклые зубы. Молчаливый крик. Пустые глазницы пристально смотрят на нее в ожидании ответа. Что случилось с глазами этих девушек?

Нет, это не он, это время поглотило их.

Скорее всего, погода и насекомые.

Она отметила, что у некоторых опущены веки. Намеренно или случайно?

Людивина остановилась перед Люси Торранс, которая осматривала известняковые стены.

– Зачем он стер кресты? – громко спросила она. – Если это святилище, которое он прячет и бережно хранит, зачем уничтожать то, что делает его особенным?

– Чтобы защитить от нескромных глаз?

Торранс покачала головой:

– Нет, он выбрал это место за неприступность. Оно принадлежит только ему и его девушкам.

– Он все вычистил в самом конце, когда решил закрыть тему, – предположила Людивина.

Торранс поморщилась, все еще сомневаясь.

– У таких психопатов не возникает ощущения конца, их невозможно удовлетворить. Помните, почему они убивают?

– Подсознательно? Чтобы выправить себя. А сознательно – потому, что девиантные импульсы требуют этого для получения максимального удовольствия или хотя бы впечатления о нем.

– В том числе. Пока есть желание, они убивают. Вряд ли он стал исключением из правил, если только не дожил до преклонного возраста. Или был вынужден закрыть это место. Разве что…

Торранс провела по стене пальцами в перчатках.

– А что, если он все сделал до того? – предположила она. – Если подготовил помещение для жертв, как освящают землю под кладбище? А потом все стер, прежде чем принести тела, потому что девушки были недостойны видеть кресты и ритуал…

– То есть это не их кровь? – спросила Людивина. – Можем взять образцы на анализ и проверить.

– Если так, что это о нем говорит? Он педант и фанатик. Он все просчитывает. Вряд ли ведь убивает спонтанно? Значит, импульсы им не управляют, по крайней мере не сию секунду. Он их контролирует. Убивает не сразу, чтобы обуздать свои фантазии.

– Он не делает глупых ошибок, потому что все продумывает наперед. Репетирует? Вырабатывает хладнокровие, чтобы справляться с непредвиденными обстоятельствами во время похищения.

Женщины переглянулись: стоя здесь, среди трупов, свидетелей беспощадной эффективности преступника, обе испытывали леденящий ужас.

– Харон – машина для убийства, – сказала Торранс. – Он не совершает ошибок.

Произнеся вслух его прозвище, она сделала его реальным человеком.

– Вот почему его не поймали, – сказала Людивина.

Идеальный убийца. Суперхищник.

Торранс достала из кармана куртки блокнот и начала набрасывать план зала. Людивина поняла, что она хочет зарисовать тела и попытаться понять, может ли их положение рассказать что-то еще. Не всех уложили одинаково – кто-то на спине, другие на боку или животе, значит это не код. Лица скрыть не пытались, то есть преступник не боялся встретиться с ними взглядом и не чувствовал вины. Он не отрицал содеянного.

Людивина не стала вмешиваться, решив, что Торранс лучше разбирается в проблеме. Сама она задумчиво отошла на несколько метров, все еще размышляя об их разговоре и о том, что увидела с вершины насыпи. Огромный промышленный пустырь среди холмов и лесов напоминал ржавую бородавку на лице природы. Почему здесь? Убийца должен быть связан с этой местностью, иначе непонятно. Наверняка бывший шахтер или чей-то родственник.

Она остановилась перед грудой хрупких хрящей и заплесневелых перьев. Еще одна странность. Почему птицы? И что он сделал с головами? Они тоже очень важны, иначе не оказались бы в святилище. Людивина опустилась на одно колено, надела перчатку и принялась считать. Грудные клетки можно было отыскать, приподняв перья. Людивина сосредоточилась и постаралась подавить омерзение, прежде всего пропустить мимо ушей чмоканье, с которым две тушки отделились от третьей.

Их было семнадцать.

Все без головы.

Он отрывал их и бросал в колодец в качестве подношения за каждую девушку? Или съел, чтобы сохранить в себе частицу преступления, как поступил с глазами брата Альбер Докен?

Ты заходишь слишком далеко. Придерживайся фактов. Элементарной логики.

Оставалась простая гипотеза.

Трофеи.

Каждая голова олицетворяла девушку. Он мог вспоминать каждую, заново переживать убийство. И при этом не рисковать: личные вещи жертв могли бы стать уликами. Даже будь он до сих пор жив, у него не нашли бы ничего, совсем ничего. Он не совершал подобных ошибок.

Впрочем, если хорошо поискать, можно было бы найти старую железную коробку с семнадцатью воробьиными черепами. И все. Но для него она имела огромное символическое значение. Поцарапанная коробка – военный трофей, самое ценное имущество, способное опьянить его на несколько часов.

Людивина распрямилась.

Нужно анализировать, опираясь только на факты.

На половых органах этих девушек обнаружена мужская ДНК. Одна и та же.

Ладно, он их насилует. Это мерзко, но не слишком оригинально. О чем это мне говорит?

О том, что он мудила гребаный, была первая мысль.

Людивина моргнула. Она, всегда такая уравновешенная, не привыкла поддаваться эмоциям. Сейчас она злилась. И это слабо сказано!

На мгновение ей захотелось подавить чувства, остаться холодным профессионалом, но она не стала терзать себя. Это мучительно, но полезно, ярость успокаивает. Помогает понять себя. Свою натуру. Девочка стала спортсменкой, боксером, метким стрелком, выдающимся следователем – и осталась человеком. Снова стала человеком. После долгого пребывания в пустоте, когда пыталась защитить себя. Одеться в броню. Замуроваться. После всего, что она пережила и вынесла, это не удивляло. Она наслаждалась самообретением, хотя эмоции стучали в виски и бились о стенки живота сильнее, чем ей бы хотелось.

Она скучала по Марку. Все бы отдала, чтобы прямо сейчас укрыться в его объятиях, подзарядиться, как аккумулятор, прежде чем вернуться. Скоро.

Людивина судорожно вздохнула.

Ладно, убийца – мудила гребаный. А дальше что?

Она обернулась.

Святилище. Затейливые ритуалы.

Он их насилует, это психическое отклонение. Прямо здесь? Возможно…

Людивина вспомнила вечерний разговор с Торранс. Эта пещера подобна полости матки. Символ мировой матрицы. И его матери.

Если он их насиловал, зачем тогда помещать в материнский символ? Бессмыслица какая-то… Если только… Инцест? Многие серийные убийцы прошли через это.

Им руководят девиантные сексуальные импульсы. Но он контролирует их. Наслаждается процессом, а не результатом. Этапы подготовки возбуждают так же сильно, как долгая прелюдия. Выбрать жертву. Следить за ней. Составить план. Фантазировать снова и снова, рассмотреть все возможные сценарии. Перейти к действиям. Захлебнуться адреналином. Контролировать жертву, доминировать, распоряжаться жизнью и смертью, испытать оргазм… И разочарование. Он не может воплотить мечту, которую вынашивал неделями. Несколько минут реального действия не могут соперничать с месяцами фантазирования. Фрустрация. Возвращение в воображаемый мир, к надеждам на лучшее, чтобы достичь наконец вершины. И начать заново. Снова, и снова, и снова…

Людивина стояла перед высохшим телом. Голова покоилась на камне, веки наполовину прикрывали темные глазницы.

Она судорожно сглотнула. Пристыдила себя за столь откровенные рассуждения в присутствии этих девушек. Подошла, села рядом на плоский камень и осторожно положила ладонь в перчатке на холодную мертвую руку.

– Я делаю это для вас, – шепнула она.

Торранс произнесла у нее за спиной голосом, полным эмоций:

– Они дают нам право на все. В том числе право выяснить что-нибудь ужасное.

Торранс понимала, что чувствует Людивина. Она, вероятно, испытывала те же сомнения, хотя была опытна и насмотрелась всякого. Людивине нравилось, что ее начальница так чувствительна и сопереживает ей.

– Но надо делать дело.

Людивина встала.

– Я размышляла об изнасилованиях и символике места.

– И к каким выводам пришли?

– Возможно, был инцест с матерью, который стал причиной отклонений, ненависти к женщинам. Он насилует их, чтобы удовлетворить свои порывы, и убивает, чтобы убить ту часть матери, которую ненавидит. Похоронить мертвых здесь – значит отрезать их от мира, то есть от себя в повседневной жизни. Словно так можно было изгнать мать и избавиться от того, что она с ним делала. Он кормит ту часть матери, которая нанесла травму, чтобы она оставила его в покое. Укрывает их в утробе, где постоянно сталкиваются его любовь и ненависть, источники его желания убивать.

Торранс кивнула:

– Возможно. Продолжайте.

Людивина обвела взглядом стену со светящимися крестами.

– Распятия, обезглавленные птицы, девушки, выложенные в ряд… Чрезвычайно мощный ритуал, попытка излечить расстройство. Навязчивое желание утешить себя.

– Что символизирует птица?

– Трофей.

– Тогда почему именно птица? – подняла брови Торранс. – Он делал это снова и снова. Птица что-то для него значит.

– Тут я пас.

– Думаете, он забрал головы?

– Да, они символизируют девушек, которые…

И тут у Людивины сложились все данные. Колени подкосились, участилось дыхание.

– Третья ДНК, – прошептала она.

Заинтригованная Торранс подошла к ней.

Людивина повернулась к безымянной мертвой женщине, рядом с которой только что сидела, и выдохнула:

– Я знаю, где птичьи головы!

Доктор Гаспар Буске перестал спать.

С годами неспособность погружаться в сон одолела его. Он ложился из принципа, но не делал вид, что засыпает. Брал книгу, блок стикеров, карандаш и накрывался одеялом, будто задергивал занавес, чтобы показать: теперь только чтение и ничего больше. Он отмечал любимые места, наклеивал желтые листочки на страницы, которые хотел потом перечитать, хотя знал, что с течением лет шансов становится все меньше. Его библиотека заполнялась книгами с желтыми хребтами, которые не принесут никакой пользы, разве что после его смерти племянники потратят несколько часов, пытаясь выяснить природу закладок, и в лучшем случае рискнут прочесть некоторые фрагменты из тех, что хотел выделить дядя. Его наследием станут чужие слова.

Чтобы выжить, Гаспар проводил микрорегенерацию. Он периодически закрывал глаза на пятнадцать-двадцать минут, и это помогало держаться. Старея, он худел, хотя и без того не был жирным, а в остальном чувствовал себя неплохо. Его волосы поседели, но в этом нет ничего исключительного для мужчины пятидесяти пяти лет, – в конце концов, это случается и с очень хорошими людьми, говорил он себе. Окружающие утверждали, что он стал похож на Макса фон Сюдова. Гаспар не знал, о ком идет речь, но воспринимал сравнение как комплимент.

По правде говоря, его беспокоил только собственный взгляд. Печальный. Сносившийся. Не от недосыпа, нет, в этом он был уверен. И точно не от слов, над которыми его сетчатка трудилась до изнеможения. Что ни говори, а слова позволяли ему побыть наедине с собой под конец дня. Или, как он любил говорить своим помощникам, «под конец дна».

Дело было в смертях.

По долгу службы ему приходилось смотреть на морщины трупов, и на глаза лег груз смерти. Такой диагноз поставил себе доктор Буске.

В половине первого, несмотря на тяжелый день, Гаспар лежал на походной кровати в высокой палатке, где ему устроили импровизированный кабинет. Максимально близко к полю боя, как хотели они с генералом де Жюйя. Эффективность превыше всего. Он надел на лоб одну из этих удобных светодиодных ламп и читал сборник рассказов «Нокемстифф» Дональда Рэя Поллока, потрясающего представителя современной американской литературной сцены.

Сочные рассказы о настоящей сельской Америке, такие искренние, глубоко тревожащие душу, завораживали его. И тут кто-то поскребся в палатку. Люси Торранс и Людивина Ванкер.

Им не пришлось долго уговаривать доктора слезть с раскладушки, чтобы отправиться в передвижную лабораторию.

В этот час шахта казалась еще внушительнее. Массивная, с размытыми очертаниями, словно оторвали лоскут ночи и укоренили здесь, на загадочной вибрирующей земле. Вдалеке на востоке, у моста, два жандарма охраняли въезд, за ними светили фарами фургоны журналистов, жаждавших информации, даже когда ничего не происходило. Буске занялся сбором оборудования, а Торранс разбудила двух носильщиков, принеся им кофе. Людивина отправилась предупредить коллег из ПО. Она надеялась, что Ферицци ночует в отеле неподалеку или отправился домой: не хотелось снова становиться объектом его едких замечаний. Только не сейчас. Она подошла к палаткам и уже собралась постучать фонарем по боковой опоре, как вдруг услышала стон. Женский. Кто-то прекрасно проводит время.

Только этого не хватало.

Магали, кто же еще.

Интересно, с кем она? Только не с Сеньоном! И не с Гильемом. Людивина слишком хорошо знала Летицию, чтобы стерпеть такое. А прошлым летом побывала на свадьбе Гильема. Люди их профессии часто на этом спотыкаются. Стресс, потребность в поддержке и нежности, желание успокоиться и очиститься, отвлечься, ощутить жизнь. Что поделать. Поход на сторону – неотъемлемая составляющая их работы. Конечно же, необязательная.

С досады она решила прервать развлекуху и стукнула фонарем по столбику.

Стоны мгновенно затихли.

– Ох, спасибо, добрый человек! – раздался из соседней палатки голос Сеньона.

Через секунду он вышел, голый по пояс, с ветровкой в руках, и слился с ночным мраком.

– Только не говори, что это Гильем, – шепотом попросила Людивина.

– Невиновен, ваша честь! – заявил тот, вылезая на улицу следом за темнокожим великаном. – После такого дня и без того уснуть непросто, а тут это…

– Простите, – задыхаясь, произнесла Магали из палатки.

Значит, с ней Франк. А он в процессе развода. Ладно, ему можно, подумала Людивина и жестом позвала коллег за собой.

– Надеюсь, желудок у вас пустой. Пошли.

Она провела ладонью по тенту палатки и сказала:

– Пока, ребята, можете продолжать!

В конце концов, любовь и смерть всегда идут рука об руку; не стоит транжирить шансы, которые тебе дарит Купидон.

Экран смартфона светил в лицо, и голова отбрасывала тень на палатку. Вьющиеся пряди волос покачивались в такт движению пальцев по маленькой клавиатуре.

Уснуть Людивина не могла.

Ей нужно было поговорить. Но в два часа ночи Марк наверняка сладко спал. Ничего страшного. И она рассказала ему обо всем. Описала факты. А главное, эмоции. Описывать эмоции – все равно что заново их осознавать. Сомнения, страхи. Ужасное разочарование в жизни и ее быстротечность. Жестокость мира. Отсутствие смысла, стороны добра, Божественного или космического равновесия – не важно, как назвать. Жизнь – лишь грязная борьба за выживание. Делаешь что можешь, выбиваешься из сил, но, если не повезло, встречаешь не того парня, и все. Так же мимолетна и несправедлива судьба великолепной бабочки, которая живет всего несколько часов. Отправившись в первый полет, она попадает в паутину, и паук поедает ее заживо. Природа беспощадна. Люди просто стремятся наделить ее добротой и гармонией, а ничего этого нет.

И все же Людивина хотела верить, цеплялась за надежду, что сама она положительно влияет на окружающих. Если в мире нет правил, нет морального кодекса, я могу их придумать, создать вокруг себя. Разве не этим отличается человек от животных? Он придает смысл, которого иначе не было бы?

Все это она выплескивала в коротких сообщениях, чтобы не держать в себе, чтобы создать иллюзию, будто она не одна.

Внезапно Марк ответил:

«Жаль, что я не могу тебя обнять!»

Именно об этом она мечтала.

«Почему не спишь?»

«Я никогда не выключаю телефон, если тебя нет рядом. 17 сообщений подряд – и вот я уже открыл один глаз:)».

Семнадцать. Людивина поморщилась. Она больше никогда не сможет смотреть на это число как на обычную комбинацию цифр. Семнадцать женщин ждут опознания и возвращения к семьям.

Она извинилась. Вечно она извиняется. Слишком часто. Он ответил:

«Прекрати! Я рад поговорить и горжусь тобой – ты смотришь в лицо эмоциям, а не заталкиваешь их в тайники души».

Они обменялись еще парой фраз, и Марк заключил:

«Отпуск давно кончился. Что, если мы снова уедем? Типа, навсегда?»

Людивина задумалась. Она сама выбрала это назначение. Работа – ее решение. Даже если Марк пошутил, в предложении есть резон. Может, стоит отступить, сделать шаг назад? Ради себя, ради них обоих. Ради… будущего?

Нет. Не сейчас. У нее есть миссия. Она написала:

«На меня рассчитывают 17 женщин. Наш побег подождет. Спасибо, что ты рядом, когда нужен. Мне с тобой хорошо».

Поколебавшись, она добавила:

«Люблю тебя».

Жужжание кофемашины ворвалось в помещение группы «Харон» вместе с ароматом вожделенного напитка, который перебил запах сырости. Сквозь длинное грязное панорамное окно было видно, как рассвет затопил шахту с боков: потоки золота и лазури изливались на ангары, бункеры, мастерские и даже на скелет копра, пытаясь придать ему намек на цвет.

Все следователи собрались на посту: четверо парижан, старший сержант Бардан со своими толстыми очками как региональный представитель, майор Тюрпен, призванный наладить связь между учеными и практиками, и Ферицци, всеобщий координатор. Люси Торранс и Людивина обеспечивали поддержку.

Каждый был чем-то занят, ходил от компьютера к принтеру, читал отчет, слушал записи телефонных разговоров. Ферицци распределил роли. Всем, кроме членов ДПН. Его безразличие к ним, таким независимым, словно бы намекало: сначала докажите свою компетентность.

Только для работы нужен материал, раздраженно думала Людивина. Нельзя составить профиль, не имея ни отчета о вскрытии, ни результатов лабораторных исследований, ни потенциальной виктимологии. Придется подождать.

Через час Торранс взяла лист бумаги, жестом позвала Людивину и направилась к выходу.

– Хочу поговорить с тем, кто их нашел, – объяснила она. – Он вошел первым после Харона. Нужно узнать, что он почувствовал.

Старший вахмистр Рьес, отвечающий за логистику, предоставил им автомобиль без опознавательных знаков, и Торранс села за руль, бросив Людивине свою куртку.

– Накиньте на голову. Защитит от папарацци.

– Хотите, чтобы я изобразила подозреваемого? Чтобы они поверили, будто мы кого-то взяли?

– Нет, не хочу, чтобы они вас узнали. За последние три года вы совершили столько подвигов, что ваше лицо всем известно. Будет нехорошо, если вы попадете в заголовки.

Людивина мысленно поблагодарила ее, услышав возбужденные крики. Журналисты бросились к ним и приклеились к окнам. Выехав на шоссе, Торранс включила сирену и мигалку и надавила на газ, чтобы уйти от самых шустрых преследователей, которые потерялись из виду чуть дальше, когда она свернула на боковую дорогу под кроны деревьев. Там они развернулись и за полчаса доехали до маленькой деревни с белыми домами под красно-коричневыми черепичными крышами. Неприметное простецкое местечко посреди леса. Навигатор привел их к старой ферме в конце глубокой колеи. Три здания стояли буквой «П». Один из соседей Баэрта, качок лет тридцати в бейсболке на лысой голове, распахнул ворота и указал на нужный дом.

Ксавье Баэрт открыл дверь и слегка растерялся, увидев незнакомых женщин. Обитатели двух домов напротив уже высунулись из окон, чтобы получше разглядеть симпатичных посетительниц. Как только уедем, им будет что обсудить, мысленно усмехнулась Людивина.

Любитель поесть и, конечно же, выпить пива, Баэрт был так широк в талии, что казался ниже ростом, чем был на самом деле. Чуть меньше сорока, по-военному короткая стрижка, крошечные уши, тонкий нос и сильно выступающие надбровные дуги, не гармонирующие с чертами лица. Мягко говоря, не красавец. И компенсирует это стальным рукопожатием, заключила Людивина, пожимая ему руку. Выслушав короткое объяснение, он пригласил их в полупустую гостиную. Диван, журнальный столик, телевизор и камин – вот и вся обстановка. Зато стены увешаны фотографиями. Стволы деревьев, каменные валуны, груды покрышек или старые рельсы. Баэрт любил детали и крупные планы.

– Вы туда спускались? – спросил он, садясь на принесенную из кухни табуретку. – Видели? А спать можете? Мне с воскресенья каждую ночь снятся кошмары. Не знаю, как это забыть.

– Вы не забудете, – отрезала Торранс.

– Очень жаль, что я не пью, иначе…

– Господин Баэрт, вы обнаружили тела, – перебила Торранс. – Мне нужны подробности.

– Я… У меня будут неприятности?

Людивина молча наблюдала.

– С чего бы? – нахмурилась Торранс. – Вам есть за что себя упрекнуть?

– Ну… Я знаю, что залезать туда нельзя. Но я фотограф и…

– Часто там бываете?

– На шахте «Фулхайм»? Не очень. Раз или два в год. Иногда забываю или времени нет.

Говорил он с тягучим акцентом, с выраженными интонациями, а звук «р» рождался в глубине горла.

Местный. Или немного севернее, подумала Людивина.

– Но вы фотограф? – не отставала Торранс.

– Снимаю… И мне нравятся… Как бы это сказать… Ущербные места. Неповторимые.

Они удивились определению, но в лексический спор вступать не стали.

– Вы профессионал?

– Вообще-то, нет. Фотографией на жизнь не заработаешь. Занимаюсь этим для себя. Я спортивный тренер.

– Клиенты в этом районе имеются?

Он опустил глаза, потер ладони.

– Не так чтобы много. Я не отказываюсь от случайных заработков, жить-то надо.

Получив общее представление о Баэрте, Торранс продолжила:

– Что вы можете рассказать о шахте? Много там бывает таких, как вы?

Ксавье скривился:

– Не так чтобы очень. Мост не в лучшем состоянии, люди думают, что он вот-вот рухнет, шахта заброшенная, смотреть не на что.

– Встречали там кого-нибудь?

– Вроде нет.

– Вроде или точно? Это разные вещи.

– Нет-нет, я никогда никого там не видел!

– А в то воскресенье внутри что-нибудь изменилось по сравнению с предыдущими разами?

– Ну да, трещина в бетоне появилась!

– Раньше ее не было?

– Н-н-нет.

Людивина заметила, как Баэрт почесал ладонь. Немного нервно. Свидетели часто теряются в присутствии полицейских, особенно если боятся, что их привлекут за мелкое правонарушение, пусть и незначительное в масштабах дела. Например, за то, что отирался в шахте, закрытой для посещений.

– Трещины точно в прошлый раз не было?

– Точнее не бывает.

– Вы делали снимки? Можете нам показать?

– Фотографию стены? Нет. Мне больше нравятся склады со свисающими цепями, ржавые блоки и всякое такое. Разные материалы – вот что меня интересует. Но когда я увидел трещину, подумал: было бы здорово взглянуть, что там. Ну и… зря, конечно, повел себя как придурок.

– Вы заметили хоть что-нибудь, пусть какую-то мелочь? Следы ног перед вами? Мусор, окурки, цветы… Что угодно.

– Ну… Нет. Вряд ли. Простите, не помню. Там грязно, много всякого, но ничего особенного.

– Шахта совсем не изменилась за то время, что вы туда ходите?

– В смысле? Это горы шлака, чему там меняться?

Торранс сыпала вопросами, словно шла к цели, поэтому Людивина предпочла не вмешиваться. Это не ускользнуло от внимания фотографа, и он начал странно на нее поглядывать, не понимая, что здесь делает эта маленькая блондинка и почему она за ним наблюдает.

– Откуда вы узнали о шахте? – задала следующий вопрос Торранс.

Он пожал плечами:

– Странный вопрос, здесь все о ней знают.

– Но вы сказали, туда мало кто ходит.

– Ну да, и что с того? Лично у меня есть причина, вот и все.

– У этой шахты особая репутация?

– Вроде места с привидениями? Да не, слава богу.

– Ну а, скажем, туда не ходят парочки на свидания? Может, там тусуются наркоманы? Или это место гомосексуальных встреч? Что-нибудь такое, для чего люди прячутся.

Баэрт снова нервно потер ладонь. Бинго! – подумала Людивина. Люси попала в точку. Гомосексуал, который отвергает себя.

– Это вряд ли, – буркнул он.

Ему нечего рассказать, они зря теряют время.

– У вас много фотографий «Фулхайма»? Можете отправить их нам?

– Ну… Да… Если хотите.

Торранс протянула ему визитку и встала.

– На почту, так будет удобнее.

Разговор зашел в тупик.

Людивину посетило внезапное сомнение, она повернулась к Баэрту и спросила:

– Господин Баэрт, вы сняли то, что увидели внутри? Тела…

Здоровяк одарил ее холодным взглядом, как будто она его оскорбила:

– За кого вы меня принимаете?

– Просто решила проверить.

Он покачал головой:

– Как такое можно снимать? И потом… Вы сами спускались туда и видели их, верно? Такое мы фотографируем тут. – Он постучал пальцем по виску. – Хотя предпочли бы этого не делать. Так что…

Людивина кивнула. Ее телефон завибрировал. Она взглянула на экран и показала Люси сообщение Сеньона:

«Одну из жертв идентифицировали».

Штаб-квартира гудела. Все разговаривали. Кто по телефону, кто по видеосвязи или просто друг с другом. Генерал де Жюйя беседовал с Ферицци и человеком в костюме – Людивина предположила, что это прокурор.

Сеньон отвел их с Торранс в сторону и протянул распечатанную фотографию женщины. Снимок был давний, пожелтевший, но по внешнему виду можно было определить, когда его сделали. Брюнетка, от двадцати пяти до тридцати лет, довольно хорошенькая, улыбчивая, с огромными зелеными глазами.

– Октябрь 1981-го, – сказал генерал. – Луиза Лонжан. Жила в двадцати километрах отсюда.

– Как удалось так быстро ее опознать?

– Заслуга Магали и ее знакомцев из Интерпола. Сегодня утром команда Буске передала им генетические профили жертв. Молодцы, быстро сработали. Магали отправила их в Интерпол для поиска по базе I-Familia.

Людивина знала эту программу, недавно запущенную Интерполом для сравнения ДНК неопознанных тел с ДНК людей, пытающихся найти родственников. Даже пропавших несколько десятилетий назад.

– Брат Луизы и ее родители никогда не опускали рук, – продолжил Сеньон. – Как только была создана эта программа, они добровольно зарегистрировались в базе. И вот результат. С остальными дело пойдет быстрее. Составлен список заявлений об исчезновениях с семидесятых годов до сегодняшнего дня по всему востоку страны. Мы взяли только женщин, сравним описания одежды пропавших с тем, во что одеты жертвы. Если обнаружится сходство, эксперты отправятся к родственникам, чтобы взять образцы ДНК. Привлечем местные бригады, чтобы ускорить дело. Буске заверил, что мобильная лаборатория и GendSAG позволят получить результат за два часа.

Торранс посмотрела на де Жюйя.

– Когда генерал хочет, чтобы дело двигалось, оно двигается.

Людивина не обманывалась на этот счет. Она знала, что в большинстве случаев именно политическое давление и давление СМИ давали нужный результат, особенно в таком старом деле, когда нет срочности. Но поскольку других громких новостей не было, об их деле со вчерашнего дня говорили во всех выпусках новостей.

– Все ясно, – сказала Торранс. – Какой расклад с жертвой номер один?

– Пока собираем информацию, но уже знаем, что она исчезла после работы. Коллеги видели, как она уходила около пяти вечера, но домой к мужу так и не вернулась.

– Кем она работала? – спросила Людивина.

– Учительницей. Три километра от школы до дома проезжала на велосипеде. Его не нашли. Жандармы обнаружили кровь на дороге, но пробы не взяли.

– Мы представляем, что она за человек? – поинтересовалась Торранс.

– Пока нет, собираем сведения. К семье направим следователей.

– Религиозные убеждения? Увлечение мистикой? Особые знакомства?

– Я уже сказал: пока у нас минимум данных и…

Раздался свист, и Магали подняла руку:

– У меня еще одна!

Все бросились к ней, и она указала на экран компьютера. Старое отсканированное заявление о пропавшей без вести, в центре фотография женщины. Магали поднесла к монитору распечатанный снимок одной из жертв. Цвета побледнели, но одежда совпадала идеально. Им повезло.

– Пусть коллеги едут к родственникам, берут пробы ДНК, – приказал генерал. – Не горячиться, а главное – держать рот на замке, пока эксперты не подтвердят.

Все, кроме де Жюйя, вернулись к своим делам. Он положил руку на плечо Магали.

– Отличная работа, старший сержант, – произнес он вполголоса, давая понять, что ценит ее.

Выбранный метод работы и человеческие ресурсы позволили трудиться бесперебойно целый день. Сведения о похищенных женщинах власти того времени заносили в досье, затем оцифровывали, иногда очень подробно. Восемь были опознаны уже днем, пусть и неофициально, поскольку не было возможности сравнить ДНК, еще трех идентифицировали к вечеру. Убийца всегда был близко, действовал в радиусе двухсот километров, не больше. Был установлен период с 1979 по 1990 год.

С помощью местных бригад пробы у родственников взяли без проблем и сразу обработали в мобильной лаборатории в «Фулхайме».

Все работали не покладая рук, торопясь продвинуть расследование, вдохновленные групповой энергией, результатами, которых становилось все больше. Девушки, которых превратили в мумий и заперли в зловещей гробнице, словно возвращались к жизни и обретали честь. У большинства появились имена. Оставалось доказать это с помощью науки.

Ночь незаметно опустилась на землю, и людей догнала усталость.

Франк с кряхтением потянулся:

– Я, пожалуй, вернусь в свою тачку.

Людивина нахмурилась:

– Ты что, ночевал в машине?

– Ненавижу палатки.

Людивина повернулась к Магали. Если с ней был не Франк, то с кем же она…

Забудь, не твоя забота. Она проверила, не написал ли Марк. Увы… Наверняка тоже работает. У него административное расследование. Должность в генеральном управлении внешней безопасности обязывает. Людивина мало что знала о его деле, кроме того, что Марк анализирует горы документов. Он пользуется ее отсутствием, чтобы успеть побольше.

Взревели турбины, и кое-кто из пассажиров судорожно вцепился в подлокотники, когда самолет помчался по взлетной полосе.

Людивина чувствовала себя не слишком уютно. Животный страх, которому плевать на статистику безопасности. Стальная труба несется на скорости восемьсот километров в час, на высоте десять километров, при температуре минус пятьдесят, и все это удерживают два крошечных реактивных двигателя. Весьма самонадеянно для хрупких маленьких мешочков из плоти и крови, которые при малейшей неполадке превратятся в дым и кристаллы.

Крылья вздрогнули, и самолет с прерывистым ревом оторвался от земли. Шум в салоне, общая обстановка – все это напоминало ей о другом полете, несколько лет назад, и о разговоре с величайшим криминалистом из всех, кого она знала, Ришаром Микелисом. У него была жутковатая гипотеза: существует коллективная динамика насилия, а психопаты являются ее воплощением, ее признаком. В нынешнем деле его опыт очень пригодился бы.

Забудь. Он больше не спустится со своей горы, все кончено. Он выбрал свою сторону. Выбрал семью, живущую вдали от бездны. Но ты можешь использовать то, чему он тебя научил.

У них был час до приземления в лионском аэропорту Сент-Экзюпери, а через полчаса вылетал стыковочный рейс до Бордо. Торранс уже достала из кожаной сумки картонный конверт. Материалы, присланные отделом расследований Бордо-Бульяка о двух последних известных жертвах Харона. Генерал де Жюйя лично поручил им составить виктимологию и психологический профиль преступника, проанализировав его действия. У Людивины и Торранс осталось время до конца дня, чтобы собрать максимум информации, затем поспать несколько часов и на рассвете вылететь из Страсбурга.

Люси открыла планшет Людивины и положила на него фотографию Клер Эстажо, темноволосой медсестры двадцати восьми лет. Красивая, подумала Людивина. Две родинки в уголке рта притягивали взгляд.

– Она исчезла между четвертым и пятым марта, – напомнила Торранс. – Четвертого довольно поздно ушла из больницы, где работала, и больше ее никто не видел. Телефон Клер отслеживается по дороге к дому, хотя водитель автобуса не помнит, видел он ее той ночью или нет. Телефон оставался у нее до утра пятого числа, в девять переместился на пустырь меньше чем в двух километрах от дома и отключился. Коллеги из отдела расследований Бордо считают, что там и произошла встреча с убийцей.

– Что она забыла на пустыре?

– Никто не знает. Ее друг тоже не понимает.

– Есть свидетели, которые видели ее тем утром?

– Нет. Судя по всему, она была необщительной и могла пройти мимо незаметно. В ежедневнике записан прием у дантиста в половине двенадцатого, но его кабинет находится в другой стороне, всего в пятнадцати минутах езды.

– Спортом она занималась?

– Следователи задали этот вопрос ее парню. Он утверждает, что она не любила ни бег, ни велосипед.

– Что с телефоном?

– Прошерстили. Ни сообщений, ни подозрительных звонков. Ее парень ночевал в отеле в Ла-Рошели, написал ей поздно, когда ложился спать, и несколько свидетелей подтверждают, что он был на завтраке, так что сам ее не похищал. Домой вернулся до полудня, забеспокоился, что не может с ней связаться, и в середине дня позвонил в полицию.

Людивина взяла листок с данными о партнере Клер, Тьерри Ауаре. Судимости нет. На психиатрическом учете не состоит. Профессионально и социально стабилен. Господин Заурядность.

– Они собирались пожениться в августе, – с легкой досадой произнесла Людивина.

– Родственники говорят, что у пары были нормальные отношения. Никаких разборок на людях, криков и тем более драк. Это все единодушно подтверждают.

– Он согласился сдать ДНК на анализ? – спросила Людивина.

– Да. Та, что нашли в теле Клер, принадлежит не ему.

– Значит, Тьерри Ауар – не Харон.

Людивина вздохнула. Это было бы слишком просто.

– Через сколько времени нашли тело? – спросила она.

Торранс поискала в бумагах.

– Десятого марта. Через пять дней после исчезновения. По заключению судмедэксперта, умерла она около шестого числа.

– Он держал ее живой?

– Похоже на то, если врач не ошибся. По крайней мере, сутки. Может, чуть дольше. Анализ крови выявил множество веществ. В лаборатории считают, что ее накачали смесью пропофола с фентанилом. В правильной дозе действует мгновенно.

– Этот след может привести к нему, – заметила Людивина.

– В отделе расследований Бордо тоже так считают, но, мне кажется, они зря теряют время. В даркнете он мог легко достать все, что нужно, достаточно было установить «Тор» на компьютер и побродить по черным рынкам, чтобы посылку бросили в почтовый ящик. Мы не сумели бы ее отследить. Доступно каждому ребенку. Ни за что не пущу дочь в интернет, клянусь!

Людивина фыркнула:

– В десять лет она станет более опытным пользователем, чем вы.

Торранс недовольно сморщила нос.

Самолет набрал крейсерскую высоту. Людивина вздохнула.

– Боитесь летать?

– Для человека летать неестественно. В противном случае мы бы рождались крылатыми.

– Если так рассуждать, того и гляди вернешь человечество в каменный век.

Людивина пожала плечами.

– У нас есть протокол вскрытия?

Торранс посмотрела на нее.

– Что такое? – спросила Людивина.

Та усмехнулась, покачала головой и передала папку под названием «Вскрытие».

– Нет, ничего. Читайте, только держитесь крепче. Метод изменился.

– Птицы есть?

– Нет. Птицы остались в восьмидесятых. Открывайте.

Первая же фотография рассказала о многом, прежде чем она прочитала сшитую пачку листов с подробным описанием.

Клер Эстажо напоминала перезрелую сливу. Казалось, что ее темная кожа вот-вот лопнет под напором раздувшейся плоти. Лицо было синим, опухшим до гротеска. Волосы неопределенного цвета пропитались кровью.

– Патологоанатом насчитал четырнадцать переломов. Сломано все. Нос, скулы, челюсти, надбровные дуги. Он забил ее до смерти.

– Она была жива, – едва слышно произнесла Людивина, отметив, что тело Клер реагировало, отвечало. Агония длилась несколько часов.

– Это подтверждает гипотезу, что ее где-то удерживали.

Торранс наклонилась к коллеге и начала листать страницы отчета, просматривая фотографии трупа, лежащего на столе под ярким светом ламп: кожу разрезали по всей длине, открыв блестящие алые внутренности. Повсюду красный цвет. Людивина поставила указательный палец на один из абзацев.

– На лбу, бровях и щеках обнаружены следы от скотча.

– Он заклеивал ей глаза?

– Вероятно. Остается один вопрос…

– Хотел ослепить или заставить смотреть на него?

– В точку. И вы отлично знаете, что это главный вопрос. По данным предварительного отчета, когда ее нашли, веки были подняты, но это ничего не значит, особенно если он продержал ее несколько часов.

Людивина осторожно листала фотографии, стараясь, чтобы другие пассажиры ничего не увидели. Взгляд задержался на снимке посиневшей шеи Клер Эстажо. Крупным планом – неровная горизонтальная фиолетовая, почти черная полоса, уходящая вглубь на добрых полсантиметра. Линия смерти. Удавку стягивали все сильнее и сильнее. Каждый дополнительный килограмм давления заставлял сердце Клер биться в горле, лишая мозг кислорода, а сознание – надежды. Одновременно усиливался страх. Напряжение в мышцах, отчаянная попытка вырваться, освободиться. Паника. Удушье. Голова сейчас взорвется. Трахея сжимается, струйка воздуха пересыхает. Абсолютный ужас. Тени сгущаются, мозг задыхается, зрение мутится, кажется, что смерть нависает над тобой. Механические конвульсии. В глазах взрываются сосуды. В последние секунды приходит понимание, что все кончено. Гаснут оставшиеся искры жизни. Тело вздрагивает. Взгляд останавливается. Мозг функционирует еще одно короткое мгновение, и ты осознаешь, что тело вышло из подчинения, а мысль заключена в саркофаге из плоти и жидкостей, которые больше не циркулируют. Последнее ощущение силы тяжести. Наваливается тьма.

Конец.

Людивина выдохнула, пытаясь избавиться от ощущения, что несколько минут умирала вместе с Клер Эстажо. Потом заметила пурпурный шарик практически в центре борозды. Отметина пошире, размером с монету в двадцать сантимов.

Она постучала по нему ногтем.

– Веки были открыты, – бесстрастно произнесла она.

– Что-что?

Людивина наклонилась к Торранс и понизила голос до шепота, несмотря на рев двигателей:

– Скотч держал ее веки открытыми. Она в безвыходном положении, он нависает над ней, сдавливает шею все сильнее, заставляет смотреть на себя, пока убивает. Круглый след посередине – отпечаток узла. Значит, он стоял перед ней. Скотч не давал ей закрыть глаза.

Торранс кивнула.

– Вывод: он берет на себя ответственность за преступление. Учитывая, что он делал на востоке страны тридцать лет назад, это логично. Никакого чувства вины. Более того, убийство – движущая сила. Сам акт. Он убивает не для того, чтобы заставить их замолчать. Он хочет смотреть, как они умрут, ему важно, чтобы они это знали. Законченный извращенец. Одновременно он их насилует.

– Он достигает оргазма, когда они испускают последний вздох, – добавила Людивина, запинаясь от омерзения. – Теперь он не засовывает внутрь птичью голову?

– Нет. Но действует грубо. Стенки влагалища сильно травмированы. Изнасилования жесткие. Судмедэксперт молодец, взял образцы. Нашел следы хлорки в вагине у двух жертв.

– Харон их моет? А как же сперма?

– Значит, он делает это до.

Людивина нахмурилась:

– Считает их недостойными себя? Он должен их подготовить к соитию?

Торранс покачала головой, у нее была другая теория.

– В восьмидесятые святилищем служила шахта. Он рисовал распятия. Теперь надобность в этом отпала. Святилище – сами девушки. Их он готовит для ритуала. Экономит время. А главное, он мобилен, не нужно везти их в определенное место.

Людивина вытянула губы, усомнившись.

– А предыдущая жертва жила в том же районе? – спросила она.

– Меньше чем в часе езды. Тела были выброшены в лесу, на расстоянии двадцати километров. Никакого ритуала. На сей раз его интересует девушка, место ничего не значит.

– Он действует иначе. Изменилась фантазия или он сам подправил ее, заметив слабые места?

Торранс перешла ко второму досье, подписанному именем «Анн Кари», и протянула коллеге фотографию. Людивину потряс выразительный взгляд женщины. Живой. Ясный. Дерзкий. Высокие скулы, улыбка, от которой разбежалось множество мелких морщинок. Ей едва за тридцать, но жизнь уже оставила на ней след. Как и спорт. Крепкие плечи обнажены. Видно, что это стройная сильная женщина.

Людивина положила две фотографии рядом.

Обе брюнетки. Хорошенькие. Плюс-минус одного возраста. Белые. Одна скорее пухленькая, другая – ее противоположность. Но характер примерно одинаковый.

– Это могло быть критерием отбора, – согласилась Торранс, перелистывая страницы. – Анн Кари – активная. Независимая. Бегает полумарафоны, ходит в походы, посещает фитнес-центр. Ее называют милой, но отнюдь не наивной… Она уж точно не легкая добыча. Понимаете, к чему я?

– Если Харону за шестьдесят, с ней он сильно рисковал, ведь ему требовался полный контроль.

– Будем исходить из следующего: он убивает почти сорок лет, в этом вся его жизнь, он существует только ради этого. Значит, физические данные позволяют.

– Этот человек поддерживает форму. Работает над собой. Упорно. Он аскет?

– Вероятно. Его тело – его инструмент, он не может пренебрегать здоровьем. Кроме того, у него такой большой опыт, что он должен чувствовать добычу, понимать, не слишком ли она подозрительна, не заметила ли слежку, правильно ли выбран момент.

– И он должен знать, как действовать, – подхватила Людивина. – Все его шаги выверены. Метод отточен. Если ситуация выйдет из-под контроля, у него есть план Б или даже В. Его никто не застанет врасплох. Иначе он бы уже допустил много ошибок и мы бы его поймали. Его ДНК не всплывала с 1990 года?

– Нет.

Людивина прищелкнула языком.

– Не срастается. Слишком большой временной разрыв. Раньше он прятал убитых, но захотел, чтобы последних мы нашли. Несколько десятилетий… Он уезжал из страны? Сидел в тюрьме?

– Если бы сидел, его ДНК была бы в базе данных. Разве что… Я попрошу у ваших парижских друзей список всех насильников и убийц, осужденных в нужный период. Будет от чего отталкиваться. По идее, если их судили, в базе должен быть их генетический профиль. Но будем честны: с бывшими задержанными было много проколов, нельзя ставить все на ДНК.

Людивина согласилась. С момента создания национальной базы ДНК-профилей у многих преступников в тюрьмах брали ДНК, но не у всех. К тому же немало образцов было проанализировано некорректно, и обнаружить это можно, лишь заново взяв материал. Так что, увы, можно ошибиться, и вероятность этого слишком высока. И потом, Харон очень хитер. Мог ли он обмануть систему? Людивина знала, что на заре эпохи ДНК люди ухитрялись загрязнять пробы, целуясь непосредственно перед их взятием, так что чужая слюна попадала им в рот в большом количестве. В итоге в базу заносили чужую ДНК. Многих заставили заново сдать образцы, но некоторые проскочили. Был ли Харон настолько расчетлив? Вероятность не нулевая, решила Людивина. Даже приличная, учитывая его извращенное хитроумие.

Поглощенные анализом ситуации, они не обратили внимания на стюардессу, которая везла по проходу тележку с напитками. Девушка увидела фотографию, выронила стакан с содовой и в последнюю секунду успела ухватиться за спинку ближайшего кресла.

Обнаженная Клер Эстажо лежала на секционном столе, ее шею перечеркивала темная линия. Холодная. Реальная. Почти осязаемая.

Мертвая.

Он говорил спокойно, голос был ровным, взгляд – открытым. Но когда он наклонился к столику за чашкой, дрожащие пальцы выдали внутреннюю лихорадочную нервозность. Неужели он не спал три недели, с тех пор как в дверь позвонили жандармы и сообщили, что его невеста найдена мертвой, что ее бросили в лесной овраг, как мешок с мусором?

Сорокалетний Тьерри Ауар, лохматый, со впалыми щеками, круглым подбородком и блестящей кожей, сделал глоток кофе, задумался, глотнул кофе еще раз.

– Не знаю, что еще я могу вам сказать, – заключил он безжизненным голосом.

Торранс исписала несколько страниц в блокноте, диктофон фиксировал разговор уже два часа.

Ауар повторял то, что уже рассказывал следователям отдела расследований Бордо-Бульяка, пока Люси не прервала его, объяснив, что факты, подробно описанные в протоколах, интересуют их меньше, чем личность Клер. Но она не уточнила, зачем это им. Чтобы составить подробную виктимологию. Понять Клер означало понять ее убийцу. Серийные маньяки, вроде Харона, такие же дотошные, как он, столь же глубоко укорененные в своих фантазиях, но вместе с тем прагматичные, чтобы не попадаться, выбирают жертв определенным образом.

Тьерри Ауар без колебаний ответил на все вопросы, и первое, что бросалось в глаза, – восхищение любимой женщиной. И дистанция, которую он установил между ее смертью и своими эмоциями. Рано или поздно ему придется посмотреть ей в лицо. Людивина знала, что это разобьет ему сердце вдребезги.

– Значит, она никуда не ходила? – не успокаивалась Торранс. – Не выпивала с коллегами, не брала уроки танцев, не занималась чем-нибудь еще?

– Нет. Она работает… Много работала, а все остальное время сидела дома, читала или общалась со своим айпадом.

Он издал сухой, механический, почти жестокий смешок. Заинтригованная Людивина наклонила голову, ожидая продолжения.

– Мерзкая штука жизнь, – сказал он. – Я понимаю, что… Знаете, что она любила? Передачи о преступлениях. Реальные истории, не фильмы. Каково? Она была в курсе всех событий, особенно самых запутанных дел… Я…

Ауар покачал головой, не в силах выразить то, что чувствовал, что отказывался принять сердцем, слишком хрупким, чтобы противостоять урагану, который сметет его, если копать дальше.

– Вы знаете, что они не согласились перекрасить ее в брюнетку? – спросил он, отставив чашку. – Прежде чем похоронить ее, я хотел, чтобы она снова стала прежней.

– Мне очень жаль, – сочувственно произнесла Людивина. – А какой цвет волос у нее был от природы?

– Клер недавно сделалась блондинкой. Но я почти не видел ее такой. Для меня она была брюнеткой. Потому я и хотел, чтобы ее так похоронили.

Люси и Людивина понимающе посмотрели друг на друга. Ни одна из них не обратила внимания на цвет волос. На посмертных фотографиях волосы покрыты засохшей кровью, но им все равно следовало заметить, что они крашеные. А все эта спешка… Людивина не совсем понимала, что делать с этой информацией, но на всякий случай сохранила ее в уголке памяти.

– За сколько дней до исчезновения она была в парикмахерской?

– Совсем недавно, дня за четыре или пять.

Они задали еще несколько вопросов, выразили соболезнования, а когда вышли на лестничную площадку, Торранс достала папку и стала лихорадочно искать нужную страницу. Вытащила ее, чтобы посоветоваться с Людивиной, и прочла фразу:

– В волосах жертвы обнаружена черная синтетическая нить длиной тридцать девять сантиметров.

– Вот черт! Он надел на нее парик.

– Харон не из тех, кто кидается на добычу, не потратив времени на то, чтобы найти ее и выследить. Сначала он должен узнать о ней все, чтобы не ошибиться. Он занимался этим несколько дней, а может, и недель.

Людивина наконец поняла, к чему та клонит.

– Она была брюнеткой, когда он ее выбрал. Парик понадобился, чтобы она снова стала такой, как он хотел. Давайте посмотрим отчет о вскрытии Анн Кари…

Людивина вгляделась в фотографии. Та же зловещая рваная рана на шее. Те же следы от скотча на бровях. Но никаких следов побоев. Ничего общего со звериной яростью, выпавшей на долю Клер.

– Анн была такой, какой положено, а Клер нет, – поняла Людивина. – За это он ее и избил. Чтобы наказать за самодеятельность. Она почти все испортила. Он вспыльчив. Контролирует себя до определенного момента, остается невозмутимым на людях, но, когда остается один, его накрывает и он превращается в монстра. Все вырывается наружу.

Торранс кивнула, но захлопнула папку, услышав, что наверху открылась дверь.

Они спустились в вестибюль, прошли по подвалам, чтобы прощупать пульс здания, и оказались на небольшой парковке между кустами. Без камер. Это был жилой комплекс экономкласса, довольно ветхий. Без сомнений, Харон бывал на этой парковке. Идеальное место для наблюдения и ожидания.

С другой стороны, сюда выходит множество окон, старики знают друг друга и здороваются по имени, так просто сюда не попасть.

Харон не стал рисковать, он напал в другом месте, подумала Людивина. Как он выманил ее на улицу, к пустырю? В то утро у нее не было известных причин идти туда… Никто не звонил, не присылал сообщений. Она когда-нибудь назначала там встречи?

Они решили ехать на машине, которую им одолжил юридический отдел. Торранс села за руль. Высохшая обочина дороги щетинилась густыми зарослями, буграми, за которыми легко укрыться, а мусор указывал, что проход есть. Даже если бы Харон спрятался, ему не хватало бы уединенности в разгар утра, так близко к оживленной улице. А это не соответствует его образу, который начал складываться у Людивины.

– Вы думаете о том же, о чем и я? – спросила Люси.

– Он напал не здесь. Тут нашли телефон Клер, больше ничего.

– Он выбросил сотовый из окна, проезжая мимо. Клер похитили в другом месте.

– Я не вижу идеального места между квартирой и этим участком, – отозвалась Людивина. – Здесь людно, свидетели могли заметить. А это на него не похоже. Он слишком осторожен.

– Может, в здании? Ночью.

– Все равно рискованно. Надо быть уверенным в себе. Если место не идеально, если она успеет закричать, все пропало.

– Он уверен в себе. Опытен. Он – машина. Ничего не оставляет на волю случая. У него хватает наглости нападать в доме.

Из салона автомобиля, припаркованного на обочине пустыря, Людивина видела, как мимо проносятся машины. Она лихорадочно размышляла.

– В ее квартире, – наконец сказала она. – Вторжение в дом жертвы – символическое начало изнасилования, это его возбуждает.

– Никаких следов взлома или ДНК Харона в доме не обнаружено.

– Даже на простынях?

Торранс просмотрела отчеты и покачала головой. Потом вдруг замерла, вглядываясь в фотографию комнаты.

– Где простыни? – спросила она, передавая ее Людивине.

На голом матрасе стояла желтая пирамидка с черной цифрой 8.

Удар по газам, поворот руля, взвизгнули шины – они помчались в дом Клер и Тьерри Ауара. Тот открыл им и очень удивился. Торренс показала ему фото.

– Вы сняли простыни до того, как здесь появились наши команды?

– Э-э… нет. Нет, я увидел кровать вот такой, но подумал, что это Клер… Она часто так делает, когда меняет белье: снимает, но не стелет чистое, чтобы проветрить матрас. Так она говорит. Говорила…

– А грязные вы потом нашли? – спросила Людивина.

Ауар растерялся:

– Я… Я не помню, какие были до того, но… вроде бы нет, вряд ли. Хотя сейчас, когда вы спросили, я вспомнил – нет, не видел грязных простыней, точно не видел.

У Людивины заледенела спина.

Харон проник в квартиру.

И забрал Клер вместе с уликами.

Оставался один вопрос. Как ему удалось покинуть здание с жертвой, не боясь, что его заметят, пусть даже среди ночи? Харон слишком осторожен, чтобы дразнить удачу. Он действует наверняка. Не оставляет шансов никому.

Даже следователям. Слишком долго он убивает, не стоит надеяться, что он ошибется.

Торранс и Людивина должны оказаться сильнее и умнее.

Еще немного времени. Это все, что нам нужно. Немного времени, чтобы проанализировать твой метод.

Людивина была убеждена: каким бы совершенным ни был Харон, он постепенно раскрывает себя в каждом преступлении. Они поймут его, просчитают. Обнаружат слабые места. И вцепятся мертвой хваткой.

Еще немного времени.

Отель «Корниш» был оазисом шика и уюта над Аркашонской лагуной. Огромная песчаная терраса с морскими брызгами внизу и ароматными соснами позади выглядела как балкон в раю.

А вот ангелы, которые туда залетали, по мнению Людивины, были чересчур модными, элегантными, даже где-то пафосными. Ей никогда не было комфортно в таком окружении. Весь этот «Ральф Лорен», белые чиносы, дорогие часы на запястье, идеальные улыбки и поцелуйчики за бокалами шампанского. Это был чужой мир, пусть Людивину и разрывало между завистью и неприятием. Трудно было не возжелать беззаботности их роскошной жизни, сулившей иллюзию легкого счастья.

В пятницу, в самом начале апреля, здесь было немноголюдно. Завсегдатаи разглядывали двух женщин, явно выбивающихся из общей картины: одежда повседневная, держатся строго. Ларс Кари, отец Анн, второй недавней жертвы Харона, назначил встречу здесь, но они не ожидали оказаться в подобной обстановке. По дорожке из тиковых досок, лежащих на песке, их провели в дальний конец к его столику, к шезлонгам среди колосьев песколюба, танцующих под теплым послеполуденным бризом.

Ларсу Кари было около шестидесяти, одет он был в линялые джинсы и свитер «Лакост», идеально сидящий поверх безупречной льняной рубашки, – пожилой красавец во всем своем великолепии. Сбросив мокасины и зарыв ступни в песок, он безучастно смотрел вдаль. Поднявшись, он поздоровался, снял темные очки, и у Людивины сжалось сердце, когда она увидела его синие глаза, полные боли. Покрасневшие белки свидетельствовали о том, через какие муки проходит этот человек.

Не проходит, тут же поправила она себя. Он погружается в страдание, из которого уже не выберется.

Кари потерял дочь, свою радость, свою жизнь.

Он пригласил их сесть и щелчком пальцев велел принести воды, чтобы охладиться. Предупредительный и властный.

Перед ними простирался океан – плита жидкого кобальта под покровом пухлых неторопливых облаков. Но больше всего взгляд притягивала гигантская дюна Пилат, величественная золоченая гора, похожая на спину чудовища, уснувшего много веков назад. Контраст между окружающей красотой и кошмаром, о котором предстояло говорить, вызывал оторопь.

– Я сделаю все, чтобы вы поймали убийцу Анн, – сразу заявил Ларс Кари. – Вы получите разрешение на любые действия, и я выполню все ваши просьбы.

Его голос звучал хрипло, и Людивина не могла понять, это естественный тембр или результат его нынешнего состояния.

Люси Торранс и Людивина представились по форме и объяснили, что приехали узнать Анн получше. Какая она была.

– Воительница. Беспощадная воительница, – сказал ее отец. – Она бы просто так ему не далась, сражалась бы до конца. Мне не удалось получить доступ к отчету ваших коллег, но ручаюсь, что мерзавец получил сполна.

Людивина надеялась, что Кари никогда не увидит отчет о вскрытии. Некоторые подробности отцу знать не следует. В том числе о следах ногтей на ладонях. Доказательство того, что Анн умирала в мучениях. Она так сильно сжимала кулаки, что ногти пронзали кожу. Снова и снова. К несчастью, на суде, если до этого дойдет, детали станут известны всем, включая родственников погибших.

– Мы так поняли, что Анн была спортивной…

– Очень. С самого детства. Она была гиперактивной, ей нужно было все время двигаться, чем-то заниматься. На выходных она прыгала вокруг нас и спрашивала: «Что будем делать?» И горе нам, если Анн не получала нужную дозу активности!

Воспоминание вызвало у него улыбку, которая вычертила все морщины на этом лице, коричневом от солнца, искаженном от горя.

– Кажется, она была недоверчивой? – спросила Людивина.

– Я бы сказал, реалистичной. Анн знала, что мир жесток, в нем полно выскочек, охотников за деньгами и захребетников. Она умела их избегать.

– У нее был распорядок дня?

– Кроме работы? В целом да, походы по магазинам, какие-то занятия, в частности спорт. Но ей быстро становилось скучно, она часто что-то меняла. По вечерам иногда гуляла с коллегами, любила повеселиться.

– Ни с кем не встречалась? – уточнила Торранс.

– Нет.

Все было сказано этим коротким «нет». Интонация, взгляд, дыхание… Ларс жалел об этом. Жалел, что его драгоценная дочь так и не остепенилась, не встретила подходящего человека.

– Анн была инженером сельского хозяйства, – вспомнила Торранс. – Она ладила с коллегами?

– Мне ни на кого не жаловалась.

– Где, кроме работы, она бывала регулярно? – спросила Людивина.

Ларс пожал плечами:

– В спортзале, на маршрутах, по которым бегала, в нескольких барах – в общем, как все.

– Она предпочитала какой-то торговый центр, магазины, ресторан?

– Нет, обычно все покупала в интернете. Ну, знаете, «Амазон», «Этси» и так далее. Постоянно пересылала вещи туда-сюда.

Источник опасности не в интернете. Напротив, анонимность оплаты и возможность сделать все, не выходя из дома, служили защитой. Анн Кари исчезла в середине дня, ближе к обеду. Она позвонила подруге, потом ее телефон отключили и выбросили на обочину в трех километрах от дома. Следователи привычно склонялись к печальному выводу: Анн вышла побегать и ее похитили на опушке леса. Правда, никто не видел, как она выходила, а главное, кроссовки остались дома. Невозможно точно установить, в какой одежде она была. Ее нашли обнаженной, и родственники не вспомнили, чего не хватает на вешалках.

– У меня есть доступ к ее электронной почте, – уточнил Кари и глубоко вздохнул, сдерживая эмоции. – Мы были очень близки, она дала все пароли, чтобы иногда выручать друг друга. Понятно, что я проверил, нет ли, скажем так, сомнительной переписки с мужчиной. Но ничего не нашел.

Через какой ад прошел этот человек, подумала Людивина. Погружался в виртуальную жизнь дочери, зная, что сообщений больше не будет. Каждое письмо – погребальный звон.

Торранс задумчиво кивнула:

– Вы сообщили пароли жандармам, которые опрашивали вас в первый раз? Они могут восстановить уничтоженные данные, в том числе на жестком диске…

– Да, конечно. Мне сказали, что ничего не нашли.

Они разговаривали еще долго, пока солнце не показалось из-за облаков, заключая их в жаркие объятия. Личность Анн Кари постепенно раскрывалась перед ними. И все в рассказе отца подкрепляло портрет, уже сложившийся у следователей. Сильная, цельная, активная женщина. Здравомыслящая. Открытая, но осторожная. Жила упорядоченной жизнью, но не отказывалась от перемен, любила сюрпризы.

Самая трудная цель для убийцы. Недоверчивая, приметливая, умеющая отказать, дать отпор. К такой непросто подобраться и еще сложнее подавить. Как правило, такой профиль жертвы – редкость, он встречается только при случайных преступлениях. Когда жертва оказалась не в том месте и не в то время. Ее застигли врасплох. Классический пример – женщина на пробежке. Она смотрит вперед, внимание рассеяно, она устала, одна на обочине. Потому-то отдел расследований Бордо поддержал именно эту гипотезу, хотя подтверждений нет.

Но Людивина и Люси знали: Харон захватил Анн не потому, что она подвернулась ему под руку. Он ее выбрал. Таков его метод. Он слишком организован и властен, чтобы позволить случаю решать за себя. Ведь это значит потерять контроль, рискнуть довериться жизни. Харон другой. Он управляет всем с начала и до конца, чтобы ничто от него не ускользнуло. Он должен быть уверен, что не допустит ошибки. Только так можно объяснить его невероятную многолетнюю удачливость.

Харон не торопясь наблюдал за Анн, составил ее расписание, узнал ее, это было очевидно. Предельно дотошный, он ждал своего часа. Ему нужна была девушка, соответствующая фантазии. Он даже мог проникнуть к ней в дом. Во всяком случае, так он поступил с Клер Эстажо.

То, что преступник выбрал такую сильную личность, как Анн Кари, говорило о том, насколько он искушен и уверен в себе. Уровень сложности жертвы показывал уровень мастерства и напористости убийцы.

В данном случае это был практически вызов.

Харон замахнулся очень высоко.

И у него получилось.

Наконец Ларс Кари поднялся, лицо его осунулось. Тяжелый разговор о дочери, о том, какой она была, о том, что он потерял навсегда, заострил его черты, лишил остатков великолепия. Людивина пожала протянутую руку и чуть задержала ее в ладони. Она смотрела на него с нежностью и участием. Ей почти хотелось обнять этого человека, как своего покойного отца. Поддержать физически. Он это почувствовал и поблагодарил кивком, после чего исчез между зонтиками.

– Ненавижу эту часть нашей работы, – призналась она, опускаясь на стул.

Торранс, больше сосредоточенная на деле, сообщила:

– Клер и Анн – это день и ночь. Общий критерий – цвет волос до того, как Клер перекрасилась. Он похищает Анн десятого декабря, тело находят семнадцатого. Согласно отчету, она была убита накануне, то есть Харон удерживал пленницу шесть дней. Клер исчезла в ночь с четвертого на пятое марта и была убита предположительно шестого. Тело некоторое время пролежало в лесу, о чем свидетельствует степень разложения, связанная с насекомыми и другими животными.

– Он держал ее всего сутки. Потом взбесился, изуродовал лицо, – добавила Людивина, внимательно слушавшая начальницу. – Хотел наказать за то, что покрасила волосы? Разрушила его фантазию? Даже темный парик не спас положение. Потому что в глубине души он знал: девушка больше не брюнетка. Приблизительно так.

– Это подтверждает наши ощущения, что он действует в одиночку. Фантазия для него первична. Он беснуется, если нарушается канон. Мы ищем мужчину не моложе шестидесяти, скорее всего белого, поскольку все жертвы белые, но это далеко не факт. Он тренируется, учитывая хорошую форму. Маньяк, который ничего не упускает. Видимо, беспорядок его раздражает. Серийный насильник, уголовное прошлое? Надо проверить. Возможно, сидел где-то после 1990 года. Раньше жил в районе шахты «Фулхайм», теперь, кажется, это Бордо и окрестности. Профиль начинает сужаться.

Людивина поморщилась:

– Вот только не все девушки из восьмидесятых были брюнетками.

– Дело прошлое. Он усовершенствовал свой бред.

Людивина нехотя кивнула. Профессии у погибших разные, никакой связи с этой стороны нет. Личности тоже разнятся – от незаметной, робкой женщины до энергичной и напористой победительницы. Люси, скорее всего, права: две последние жертвы объединяет только цвет волос на тот момент, когда убийца взял их на заметку.

Торранс и Людивина отправились в свою непритязательную гостиницу недалеко от кольцевой дороги. Завтра предстоит осмотреть место, где нашли тела, потом они встретятся с коллегами из Бордо-Бульяка.

Они решили обойтись сэндвичами и разошлись по номерам, чтобы отдохнуть и продышаться. Людивина позвонила Марку, они проговорили полчаса и поделились друг с другом всем, чем могли. Она скучала по нему, по его теплу ночью в постели. По запаху. По его телу. Он нужен ей прямо сейчас. Чтобы почувствовать себя живой, убежать от всей этой мерзости, очистить душу. Она жаждала тактильного контакта, чтобы не быть одинокой.

– Не знаю, как ты жила одна в этом большом доме, – мягко сказал он. – Когда ты рядом, вокруг тепло, все обретает смысл, но сейчас… Комнаты огромные, так пусто.

Людивина настояла, чтобы Марк переехал к ней и ждал ее там. Ее дом постепенно становился их общим жилищем.

– Меня слишком много, – ответила она, – я заполняю собой пространство.

– Я знаю, твое новое дело будет очень непростым. Мне придется привыкнуть. Или завести кота.

– Боже. Мужчина мечтает о котике…

– Слишком сентиментально?

– Нет, это мило. Но у меня вопрос: это предвестник родительства или, наоборот, его замена, чтобы вообще не смотреть в ту сторону?

– Ой…

– Ну да. Я снова говорю о детях, прости. Не выдерживаю нагрузки, как и ты.

– Я не об этом.

– А о чем?

– Ты сказала «мило». Никто из твоих ровесников так не говорит. Тебе будто накинули лет тридцать. Уж прости.

Они посмеялись и заговорили о другом. Ни один из них сегодня не был готов развивать опасную тему.

Людивина закончила разговор, мечтая о ванне, но в номере имелся только душ.

Волосы не успели высохнуть, как она уже разложила материалы расследования на одеяле. Ей не терпелось продолжить. Она перечитывала каждый протокол, каждую экспертизу, каждый отчет. Сделать открытие, которое все изменит, она не надеялась, подобное случается редко, просто хотела запомнить все факты. Все данные. Чтобы быть готовой отвечать на любые вопросы, которые могут со временем возникнуть. Людивина улыбнулась. В разлуке с Марком она утешалась работой. Я бы предпочла любовь смерти, усмехнулась она, переходя к следующим страницам.

Внимательное изучение документов заставляло работать ее подсознание. Ночью оно все обдумает, возможно, установит связи, ускользнувшие днем. Вреда не будет.

Ты уверена? Смотреть перед сном все эти фотографии, читать кошмарные описания, изучать гротескные сценарии…

Для очистки совести она сравнила даты похищения с фазами луны. Но ни полнолуния, ни чего-то необычного в этом плане. Он не астролог-сатанист и не сектант. Только не Харон. Большинство подобных преступников имеют склонность к шизофрении и галлюцинациям, вплоть до слуховых. Часто они не слишком организованны, а этот – маньяк. До мозга костей. Дотошный. Не депрессивный суицидник, который убивает, чтобы не уйти из жизни. Наоборот, он нарцисс, заставляет жертв смотреть, как он их медленно убивает. Этого самолюбования ему хватало долгое время, потом случился перерыв.

А что, если он не сидел в тюрьме? Может, мы просто еще не обнаружили очередную братскую могилу?

Первое захоронение было важным для него. Он его любил. Превратил в неприступное святилище. Зачем это менять?

Из осторожности. Место отслужило свой срок. Посещать его становилось все рискованнее.

В полдень Людивина увидела сообщение, которое пришло на групповую почту отдела расследований. Эксперты успели изучить улики, найденные в шахте «Фулхайм». В частности, пролом в бетоне, через который фотограф спустился и наткнулся на тела. Исследование выявило несколько наложенных друг на друга слоев цемента разного состава, то есть, предположительно, их наносили в разные периоды. Датирование методом оптически стимулированной люминесценции не было достаточно точным для получения надежной шкалы, особенно на современных материалах. Требовался дополнительный анализ, но первый вывод был ясен: в восьмидесятых убийца приходил много раз, всегда долбил в одном и том же месте, а затем замазывал щель. Тут нужна была сильная мотивация – приходить снова и снова в течение десяти лет, разбивать бетон, входить, опускать тело и аккуратно закрывать за собой. Конечно, место было заброшенным, можно предположить, что он запирался на цепь и висячий замок, чтобы его не застали врасплох, но это лишь доказывает, что шахта была очень важной для него.

Жизненно важной, и поменять ее на другое место было непросто. Вынудить Харона могла только экстренная необходимость.

Он обладал самоконтролем, какого не было у большинства психопатов такого типа. Не позволял своим навязчивым идеям выдать его.

Людивина знала, что группа изучает цепь и замок, найденные у двери в подвал. Серийные номера, район продажи, в идеале – найти магазин и отследить покупателя с помощью чеков. Платил ли он кредиткой? Нет, он умнее. Если цепь и замок оставил Харон, а это не точно, он либо их украл, либо купил за наличные в старом хозяйственном без автоматизированного учета.

Харон не совершает элементарных ошибок.

Людивина не верила, что поблизости есть еще одна общая могила. Между убитыми в восьмидесятых и двумя недавними жертвами такая разница, что он явно доработал свои фантазии. Отшлифовал их. Ему пришлось погружаться в воспоминания об убийствах, чтобы черпать в них удовлетворение. И постепенно осознать, что не так. Что можно изменить. Перетряхнуть. Совсем немного…

Раньше он прятал тела. Ему не нужно было показываться миру, хватало взгляда этих девушек. Теперь он бросает их в лесной овраг, прекрасно зная, что рано или поздно тела найдут. Он больше не хочет хранить мертвых для себя. Видеть их снова и снова. Что изменило его состояние?

Людивина резко села на кровати, мозг заработал на сверхскоростях.

Перестать прятать – значит хотеть показать их, то есть он…

– Он общается, – сказала она вслух. – Хочет поговорить с нами. Заявить о своем существовании.

Людивина была убеждена в своей правоте.

Анонимность осталась в прошлом. Самомнение разрослось оттого, что он ни разу не попался, и самого ритуала не хватает для полного удовлетворения. Он хочет, чтобы люди знали о его достижениях. И показывает нам результаты.

Если мы позволим ему продолжать, он рано или поздно развернет спектакль еще масштабнее. Чтобы произвести впечатление. Шокировать. Напугать. Страх есть форма власти.

Нужно сориентировать СМИ – пусть говорят не об одиночке, а о группе, не связывают одно преступление с другим, чтобы он возмутился, захотел добиться признания. Это заставит Харона выдать себя…

Поможет очередное убийство. Людивина знала об этих циничных мыслях, которые овладевали следователями. Если не хватало зацепок и они чувствовали полную беспомощность, то почти желали новой смерти, чтобы получить наконец полезную информацию. Это был худший из вариантов: признать поражение и отдать ход убийце. Это разрушает изнутри.

Людивина снова взялась за досье и сосредоточенно читала больше часа. Ум ее был как бритва. Она предвидела полную кошмаров ночь, но ей было все равно. Каждая строка имела значение. Ничто не ускользало от нее. Все сложилось в голове, она все помнила, все знала.

Она просматривала протокол местного расследования убийства Клер Эстажо, когда что-то зацепило ее внимание. Сначала взгляд скользнул по этой детали, не задерживаясь, как по множеству других. Потом она насторожилась и перечитала предложение. Всего несколько часов назад это было не важно, но в свете разговора с Люси каждое слово обрело новый смысл. Казалось бы, просто черные буквы на белой бумаге, а сердце подпрыгнуло, дыхание участилось.

Подонок…

Людивина поняла, как он это делает.

«Лето» из «Времен года» Вивальди с грохотом и треском отлетало от стен и окон, таким громким был звук из динамиков.

Концерт разливался по дому, потоки струнных кружили, как бушующие волны, заполняя каждую комнату. Кипучая радость. Упорядоченный взрыв природы снова и снова неумолимо властвовал надо всем вокруг. И вдруг просвет, почти безумие, солист выкрикивает надежду, призывает к единению, но не может скрыть глубокую печаль, и вот его уже подхватывает и поглощает донная волна.

Музыкальная комната чем-то напоминала сам дом. С виду надежный и монолитный, а внутри – диссонанс и отчаяние.

Две тарелки, сохнущие на краю раковины, звякали друг о друга под действием звуковых волн. Приоткрытая рядом дверь вела в гараж – не тот, где стояли машины (они устроились напротив, в сарае), а с верстаками, заставленными всевозможными инструментами. Их аккуратно сложили на досках, наметив контуры фломастером, чтобы не ошибиться, возвращая все на место. В глубине прямо на холодном бетоне пристроился шкаф без ножек. Открытые дверцы являли взгляду грязные синие халаты, вешалки были раздвинуты, чтобы освободить проход. Заднюю стенку убрали, за ней виднелось отверстие в каменной кладке, ход в комнату без окон, где когда-то была вереница технических помещений, а теперь – ярко освещенная берлога.

Несколько десятков старинных часов украшали стены. Все они синхронно тикали. Только вот стрелки двигались обратно. Каждый механизм был разобран и снова собран так, чтобы время шло назад. Первыми бросались в глаза часы с секундной стрелкой, которая бежала вдогонку за временем.

Сорок два электрических кабеля свисали с потолка, каждый заканчивался перевернутой кукольной головкой, внутри которой светилась желтая лампочка. Головы были всевозможных размеров: и с кулак, и с футбольный мяч. Вместо пластиковых век – запавшие стеклянные глаза, прикрепленные скотчем к бровям и щекам. Глаза были одного размера, из-за чего самые маленькие головки напоминали персонажей японской манги. Уголки ртов подрезаны скальпелем вниз, чтобы сделать лица грустными. Напуганными и одновременно пугающими.

Стальной стол, прикрученный к полу толстыми болтами, освещала тусклая лампа. Для обеденного он был низковат, поскольку имел иное предназначение. Гинекологические опоры с широкими ремнями говорили о том, что оно весьма жуткое.

Почти по центру, под листом фанеры, музыка Вивальди, теперь уже далекая, отдавалась в большой пластиковой затычке старого, вышедшего из строя септика. Глубиной три метра, шириной два и длиной четыре, септик являл собой герметичную емкость, спрятанную под домом. Словно тайная могила.

Новое назначение ямы выдавала только труба искусственной вентиляции. Там циркулировал воздух.

Когда музыка вдруг умолкла, Хлоя, забившаяся в угол резервуара, почувствовала, что вибрации больше нет. Она подтянула к себе ноги и изо всех сил вжалась в пластиковую стенку.

Ее начала бить дрожь. Судороги ужаса.

Она уже знала, что будет дальше.

Люси Торранс проглотила кусок резинового круассана из гостиничного завтрака, запив его чаем, а остаток положила на тарелку.

Решительным шагом в комнату вошла Людивина, ее светлые локоны развевались. Она оседлала стул и посмотрела на коллегу.

– Что с вами? – удивилась Торранс.

Та положила перед ней страницу из дела.

– Опрос соседей Клер Эстажо, – процитировала она на память, – двое жильцов вспомнили, что около половины десятого видели курьера, который грузил большую коробку, вроде бы стиральную машину, на ручную тележку. Он был один.

– И?

– Это Харон. Вот как он это делает. Клер была в коробке. Вероятно, без сознания.

Торранс скептически поджала губы:

– А вы не спешите с выводами? Нужны доказательства.

– Оба свидетеля утверждают, что он ушел с очень большой и тяжелой коробкой. Никто не видел, как он вошел, словно был всю ночь в доме. К тому же разве такую доставку поручают одному человеку?

– Ну-у-у… Сокращение затрат и все такое. Пока неубедительно.

Людивина подняла глаза и продолжила:

– Анн Кари любила покупать в интернете. Отец подтвердил, что посылки были самые разные. Если Харон долго следил за ней, в чем я не сомневаюсь, он это заметил. Притворился курьером – они теперь повсюду, никто не обращает на них внимания, фургоны ведь одинаковые. Позвонил в дверь. Анн ничего не заподозрила, она привыкла к звонкам, даже не знает, что должны привезти и когда. И потом, курьеры все время меняются, ну не узнала одного, это не причина насторожиться. Затем он бросился на нее и оказался в квартире. Учитывая его подготовку, для нее все было кончено.

Торранс откинулась на спинку кресла. Она все еще сомневалась, но не отвергала версию.

– Есть способ это доказать, – заключила Людивина.

Люси наставила указательный палец на коллегу. Она ждала этого и не нуждалась в объяснениях. Все конкретно и понятно, она убедилась, что это не дедуктивные выкрутасы.

Хлоя Меньян гордо позировала в белом платье без бретелек. Фотография была сделана в день рождения мужа. Он сам сказал об этом Людивине, когда она взяла рамку, чтобы рассмотреть пропавшую женщину. Ей около сорока, если верить морщинкам у глаз. Но талия все еще тонкая. Хлоя делала все возможное, чтобы не поправиться, заявил Арно с такой гордостью, словно усилия жены были и его собственными. Людивине это показалось нелепым, но она оставила комментарии при себе. Человек растерян, плохо соображает.

У Хлои был открытый взгляд и уверенно приподнятый подбородок. Каштановые волосы до плеч. Красивая женщина. Выглядит современно со своим легким макияжем. В одном ухе сережек больше, чем в другом.

Замужем тринадцать лет, мать двоих детей, работает в частной компании в Пессаке, недалеко от университета Бордо, живет в небольшом доме в Леоньяне, это ближайший пригород.

Арно Меньян старел не так красиво. Волосы потерял, а брюхо наел. Возможно, в обратном порядке. Темные круги под глазами выдавали его страх, но Людивине почему-то показалось, что он от природы такой затравленный.

Меньян ответил на каждый вопрос, не скупясь на детали, пальцы он сцепил в замок, но не мог усмирить ноги, которые подергивались. Его мать увела детей на кухню. В доме было душно, воздух казался тяжелым, пропитанным тревогой. Арно не понимал, почему не явился хотя бы один полицейский – на случай, если позвонят и потребуют выкуп. Он думал, что их будут охранять и оцепят район, но ошибся.

Людивина знала, что телефоны наверняка прослушиваются, над исчезновением его жены работает целый отдел. Выводы уже сделаны, комнаты и автомобили тщательно обыскали. Приставить к семье полицейского, просто чтобы успокоить, было сейчас непозволительной роскошью. Бюджет правосудию все время урезают, тут уж не до сантиментов.

Хлоя исчезла пять дней назад. Во вторник вечером, не получив от нее известий, Арно уведомил местную жандармерию, и там отнеслись к делу серьезно. Они связались с работодателем Хлои, который заявил, что не видел ее весь день, хотя у нее важные задачи. Жандармы немедленно послали патрульных проверить маршрут от дома до работы. Машину нашли в зарослях у опушки леса. Ничего подозрительного внутри не обнаружили. Но сумочка в салоне подняла на уши весь регион.

Задняя левая фара была разбита, бампер помят. Служба быстрого реагирования сработала отлично: они нашли знак «Стоп» посреди дороги, рядом валялись осколки фары. Здесь-то он и напал. Сплел паутину и ждал момента, чтобы выскочить из засады. Это была случайность, решила Людивина. От такого не уберечься. Хлоя в шоке вышла из машины и стала легкой добычей. Минуту спустя она уже была на заднем сиденье другого автомобиля, покорная, возможно без сознания. Он был стремительнее паука, который заворачивает добычу в плотный кокон. Убежать невозможно, остается ждать, когда тебя сожрут.

В доме Меньянов Людивина внимательно рассмотрела семейные фотографии, висящие на магнитах на холодильнике. Счастье и смех на нержавеющей стали, похоже на рекламу. Один из снимков привлек ее внимание: Арно обнимает жену, которая обнимает старшую дочь, а та в свою очередь обнимает младшую сестру. У всех радостные лица, чувствуется единение. Людивина не сомневалась, что это для них яркое воспоминание, один из редких моментов семейной гармонии, и, конечно, любимый снимок Хлои. Сбоку висели две уменьшенные копии, и она прихватила одну с собой. Луиза, младшая девочка, смотрела на нее огромными золотистыми глазами. Затем ее взгляд опустился на талию Людивины. Луиза поняла, что там, на боку, висит пистолет. Под джинсовой курткой.

– Ты убьешь плохого дядю, который украл маму? – спросила девочка тонким голоском.

Людивина не знала, что ответить, смущенная решимостью невинного ребенка. Она не привыкла к детям, не умела с ними обращаться. Общалась она только с мальчишками Сеньона. Первым побуждением было изменить позу, чтобы спрятать оружие. Ей захотелось притянуть малышку к себе, успокоить, даже вдохнуть запах. Но она лишь сочувственно улыбнулась и вышла.

Торранс взяла с собой снимок Хлои из гостиной.

Выйдя за порог дома, она заявила:

– Это он! Это Харон.

Людивина согласилась. Внешность жертвы, обстоятельства, география. Он ускоряется – с предыдущего похищения прошел всего месяц.

Все потому, что последняя жертва его разочаровала. Клер покрасила волосы. И он изуродовал ее лицо, чтобы наказать. Она испортила все удовольствие, разрушила фантазию. Харону не терпелось снова выйти на охоту.

– Профиль между двумя предыдущими.

– Что? – не поняла Людивина.

– Хлоя Меньян – активная, рассудительная, явно осторожная, но не замкнутая. Из тех, кто умеет постоять за себя, кого нелегко обмануть, но, если найти правильный подход, такую женщину можно завоевать вежливостью или добротой. Что касается риска для убийцы, Хлоя находится между Клер Эстажо и Анн Кари.

Людивина кивнула, и Люси продолжила:

– У мужа постоянно меняется рабочий график, дети часто остаются дома со свекровью, Харону было слишком сложно попасть в дом. Он не смог сыграть роль курьера, отсюда и нападение на машину.

Она все еще жива. После фиаско и разочарования с предыдущей жертвой он захочет извлечь из этой максимум пользы. Растянуть удовольствие.

– В чем дело, Людивина?

Она не могла оторваться от фотографии Хлои. Веселая. Уверенная. Завоевательница. Мир принадлежит ей. Женственная и гордая. В каком состоянии она сейчас? Они должны найти ее! Как можно быстрее!

– Людивина!

Та очнулась и кивнула:

– Извините. Да, ему пришлось сменить способ действия.

– Не совсем. Он за ней явно наблюдал, чтобы знать, когда и где нанести удар. Прошел месяц после Клер, значит у него было время. Он не работает. Во всяком случае, сейчас.

Людивина согласилась. Торранс права: чтобы выбрать новую жертву, нужно посвятить поискам некоторое время. Бродить, искать, ждать, пока совпадут все критерии, следить за ней, попасться на глаза, отступить, чтобы не привлекать внимания, перейти на другой участок, начать заново, пока не наткнешься на нужный объект. Затем максимально осторожно изучить. День за днем. Проанализировать повседневную жизнь, привычки, слабости. Понять окружение, выбрать правильное место и правильное время.

Он бы не сумел сделать все это за месяц, если бы ходил на работу.

К его профилю добавилась строка: «Безработный или в отпуске на несколько недель». Или пенсионер… Такое тоже возможно. Дедуля-маньяк. Почти смешно. Вот только у него есть физическая сила, которой могут позавидовать молодые, огромный опыт и дисциплина, отточенная с возрастом до такой степени, что ему невозможно противостоять. Есть люди за шестьдесят, с которыми лучше не встречаться.

Люси открыла дверцу.

– Раз он так быстро провел разведку, мог быть не так осторожен, как обычно, – сказала она. – Мы пройдем по маршрутам Хлои. Я записала все ее привычки.

На этот счет у Людивины были серьезные сомнения.

– Что будем искать? – спросила она.

– Камеры наблюдения.

Два жандарма из отдела расследований Бордо-Бульяка, Торранс и Людивина находились на заправочной станции, которую закрыли для клиентов. Офицеры отдела расследований не были знакомы с делом Хлои Меньян, не говоря уже об Анн Кари и Клер Эстажо. Они приехали, чтобы оценить ситуацию, решить, кого уведомить, какова степень срочности и должен ли на место происшествия выехать прокурор по делу Меньян или судья по двум другим делам.

Люси и Людивина успели записать максимум информации и теперь пытались связаться с Сеньоном, Магали или хотя бы с Ферицци, чтобы все передать, но дозвониться не удалось. Они постарались четко донести информацию жандармам, настаивая, что нужно вызвать подполковника де Рошана, несмотря на ночь. Наконец прорезался Сеньон.

– Рассказывай!

Людивина вышла из магазина, чтобы поговорить в тишине. На свежем воздухе ей полегчало.

– Мы думаем, что нашли его на видео, – начала она. – Лица не различить, могу только сказать, что относительно высоты машины его рост где-то от метра семидесяти пяти до метра восьмидесяти, крепкого сложения, но не более того. Был в перчатках, так что я даже цвета кожи не знаю.

– А что насчет автомобиля?

– Черная «дакия-дастер».

– Где зарегистрирована? Пусть даже номера краденые.

– Номер не разберут даже в лаборатории, машина вся заляпана грязью.

– Этот мерзавец еще и везучий…

– Везение ни при чем, он все продумывает. Харон слишком умен, чтобы использовать фальшивые номера: в случае проверки его задержат до выяснения. Нет, он ездит с настоящими, я уверена, и грязь налепил самолично. Весь бампер загажен, а колпаки блестят. Это сделано нарочно. Если его остановят, он будет изображать невинность: мол, вернусь домой и сразу же помою. Он вывернется.

– Я переберу всех владельцев черных «дастеров», – недовольно проворчал в трубку Сеньон.

– Расширь поиск, – перебила Людивина. – Всех «дастеров». Возможно, он его перекрасил.

– Думаешь, Харон настолько хитрый и дальновидный?

– Именно. Я проверила: «дакия-дастер» – самый продаваемый внедорожник во Франции. Это тоже не совпадение. Говорю тебе, он все просчитывает. Сорок лет практики, выдающийся послужной список, ни одной ошибки. Его жизнь посвящена убийствам. И тому, чтобы не попасться. Он не оставляет без внимания ни одну деталь. Могу поспорить, он искал суперобычную машину, чтобы слиться с массой. Мог даже перекрасить. Чтобы нас надурить.

Людивина слышала, как Сеньон стучит по клавишам.

– Мы опознали почти всех жертв в шахте «Фулхайм», остались трое. Прочих установили по ДНК родственников, кроме одной, удочеренной. Мы собираемся вернуть всех семьям. Последняя жертва пропала в апреле 1994-го.

Людивина мысленно взяла дату на заметку. Харон действовал с ноября 1979-го по апрель 1994-го. Долго. Регулярно. У него не было причин, чтобы внезапно остановиться и возобновить охоту только сейчас.

– Ничего, есть результат и… Ах ты черт! – ругнулся Сеньон. – Во Франции продано около пятисот тысяч таких машин. Попробую сузить поиск, возьму только те, что на востоке страны и в Бордо.

– Ты же понимаешь, что он зарегистрировал машину не в том регионе, где охотился?

– Тогда нам хана. Всего-то полмиллиона возможных подозреваемых.

– Нет, можно попробовать кое-что еще, свяжи меня с генералом.

– Он дрыхнет.

– Буди. То, что мне нужно, сможет достать в субботу ночью лишь трехзвездный генерал.

Сеньон перезвонил минут через десять.

– Регистрационный номер компании фальшивый.

– А фамилия?

– В базе такой нет. Что касается телефона, номер был активен, теперь отключен. Проверим, но это явно одноразовый телефон.

Одноразовые телефоны с предоплаченной симкой часто использовали наркоторговцы: связываешься с клиентом и выбрасываешь. Если это так, Людивина не ждала ничего хорошего: Харон купил его за наличные в магазине без камер и с таким количеством посетителей, что продавцы не могли запомнить всех в лицо. Это очевидно. Классика жанра для опытного преступника.

Людивина поблагодарила Сеньона, повернулась к Торранс и покачала головой. Та сердито поморщилась, готовая взорваться.

– Может, хоть с историей звонков повезет… – произнесла Людивина, сама в это не веря.

– Посмотрим. В любом случае, если номер не фальшивый, он собирался им пользоваться.

Она вгляделась в листовку.

– Он ведь зачем-то сунул это ей под нос.

С фотографии пялилась пухлая крыса.

– Что, если он заявился среди ночи в дом Меньянов и выпустил там пару-тройку грызунов? Чтобы заставить их позвонить?

Торранс энергично кивнула:

– Возможно. Это был бы идеальный способ провести разведку на местности. Если дезинсектор попросит освободить помещение, чтобы распылить свой яд, вся семья уйдет, оставив его одного…

– Он сможет рыться, где захочет, найти точки доступа и даже спереть ключ.

– Или поймет, что это слишком рискованно, и придумает другую стратегию, чтобы похитить Хлою.

Торранс положила листовку в отдельный пакет и осторожно запечатала.

– Он притворяется курьером, истребителем грызунов или устраивает несчастный случай, чтобы добраться до своей добычи. Мыслит творчески, – резюмировала Людивина. – Когда он нацеливается на женщину, ничто не может ему помешать. Обязательно найдет лазейку в ее жизнь.

– Опыт – это одно, но такая приспособляемость – доказательство ума. Не исключен даже высокий коэффициент интеллекта.

Людивина знала, что большинство серийных убийц – отморозки, которым недодали серого вещества. Они умели убивать, развивали способности, чтобы творить зло, но не умнели. Впрочем, бывали и удивительные исключения. Считается, что Тед Банди имел уровень интеллекта выше 130. Эд Кемпер – 140. Тед Качиньски – 167. Людивина знала эти цифры наизусть. Эти люди входили в один-два процента населения, наделенных редким интеллектом.

– Утром снова допросим Арно Меньяна, – решила Торранс, массируя усталое лицо. – Если Харон приходил, муж наверняка был дома, иначе тот напал бы на Хлою. Он или дети вспомнят дезинсектора, у нас будет описание, а может, и фоторобот.

Она окликнула капрала, ожидавшего у входа, и протянула ему пластиковый пакет:

– Летите в оперштаб криминалистов Жиронды и передайте им это от генерала де Жюйя. Они знают, что делать.

Казалось маловероятным, что Харон оставил отпечатки пальцев или ДНК на листовке, но они были обязаны проверить.

Молодой жандарм очень впечатлился. Он кивнул, и Людивина поняла, что он выполнит свое поручение так, словно лично защищает президента Республики.

Люси оттянула рукав, чтобы посмотреть на часы.

– Сейчас три ночи. Если поторопимся, поспим часа четыре перед работой.

Людивина переминалась с ноги на ногу. Несмотря на усталость, ей даже думать не хотелось о сне.

Торранс об этом догадалась. Она приложила указательный палец к виску:

– Наша компетентность вот тут. Зависит от нашей способности рассуждать. Значит, мы должны быть в хорошей форме. Идите и поспите, очень вам советую. Даже приказываю.

Сеньон сидел за рабочим столом, уставившись в экран ноутбука.

Окружающая тишина расслабляла. Как и темнота. Сотрудники один за другим покинули помещение, когда стрелка часов переместилась на правую сторону. Они спали неподалеку, в палатках на территории шахты. Даже де Жюйя решил отдохнуть: в воскресенье ему предстояло общение с ордой политиков. На экране светился листок, присланный Людивиной. Сеньон сомневался, что сможет выяснить, где его напечатали, если типография вообще существует. Могло бы помочь качество бумаги, вес, точный состав, а в идеале – цифровая подпись. Лаборатория сообщит подробности, когда проанализирует документ. Нет, жалкая бумаженция похожа на самоделку. Распечатана на обычном принтере. Даже если удастся отследить модель, что не факт, таких продают десятки тысяч – ничто не указывает на то, что это принтер Харона, он мог втихаря распечатать листок у кого-нибудь дома или на работе.

Сеньон повернул голову к длинному панорамному окну, выходившему на площадку. Затем встал, подошел ближе. Из окна исходило бледное голубоватое свечение, ночное, робкое, словно луна не осмеливалась появиться и озарить это зловещее место.

Снаружи угадывались гигантские силуэты. Огромные ангары, громады заводов, скелетоподобные конструкции, а за ними – отвалы, похожие на горы мрака.

Надо же, и Харон любил приезжать сюда по ночам. В эту зловещую тьму с трупом на заднем сиденье… Как он спускал его в шахту? Должно быть, привозил тачку или маленькую тележку, а еще инструменты, чтобы пробивать слои бетона. Чертов псих!

Сеньон глубоко вздохнул, задержал дыхание и медленно выдохнул. Его одолела хандра. Появилось ощущение пустоты внутри, вся энергия вытекла.

Он скучал по детям и Летиции. Хотелось обнять их, таких теплых. Вдохнуть запах. Жизнь кипела в них, как молоко на плите, выплескивалась повсюду, шумела. Боже, как прекрасно это было! И как давно…

Сейчас не время думать о семье, нужно сосредоточиться на том, зачем он здесь, в этих полуразрушенных стенах. Итак, Харон ездил на черном «дастере». Изображал курьера или истребителя грызунов, в зависимости от сценария. Сколько еще у него личин, чтобы проникнуть в дом жертвы? Техник или электрик от интернет-провайдера? Установщик сигнализации? Полицейский? Наглости ему хватало, что да, то да.

Сеньон потер затылок большой ладонью. Все мышцы тянуло от напряжения, но лечь он не мог. Слишком поздно. Он потянулся, позвоночник хрустнул.

Нужно выследить Гектора Лекувра.

То еще имечко. Гектор Ле…

Лицо Сеньона вдруг озарилось. Елки-палки! Гектор!

Вышка стояла перед ним, почти невидимая в ночи.

Скважинная антенна. Ее остатки.

Колодец «Гектор».

Сеньон бросился к компьютеру и вышел в интернет. Долго искать не пришлось.

Он покачал головой.

Сукин сын!

Остается выяснить, что их там ждет.

Три часа.

Людивина выполнила приказ командира.

Она проснулась разбитая, не в силах вспомнить ни где находится, ни что должна делать. Стены гостиничного номера, унылого, ничем не примечательного, кружились, звенел будильник, а она изо всех сил пыталась привести мысли в порядок. Она села, стало легче. Сходила умылась, и отпустило еще немного. Ее тошнило от усталости. Людивина включила воду на полную мощность и сунула голову под струю, чтобы прийти в себя.

Послание Сеньона она прочла, сидя на унитазе, и все встало на свои места.

Гектор Лекувр.

Она прижала ко лбу ладонь. Как они это пропустили? А вот как – вымотались. Рыли носом землю, рвались в бой не оглядываясь, вот и прохлопали очевидную истину.

Гектор Лекувр.

Людивина бросилась под душ, едва теплый, чтобы взбодриться, торопливо оделась и постучала в дверь Люси. Та не ответила. Она нашла коллегу в буфете, перед чашкой дымящегося чая.

– Уже знаю, – сообщила Торранс, – нам следовало об этом подумать. Наши на месте?

– Не знаю, пока не спускались, Сеньон предупредил бы.

Гектор Лекувр.

Харон не написал абы какое имя на рекламке, чтобы проникнуть в дом жертвы. Ни в коем случае. Он выбирал его. Он играл. Насмехался над миром. Хвастался. Это был не он, но в то же время в этом был весь он.

«Гектор» – название колодца в шахте «Фулхайм». Это не совпадение. Его первое логово. Его музей. Сеньон понял это и проверил, а нет ли где-то скважины под названием «Лекувр».

И нашел. В четырехстах километрах к северо-западу от шахты «Фулхайм». Шахта «Жиструа» во французских Арденнах. Участок, закрытый почти сто лет, затерянный в лесу, с главной скважиной «Лекувр». Глубина сто сорок метров. Ртутный рудник.

Торранс похлопала Людивину по руке, чтобы унять ее нетерпение.

– Время у нас есть. Им придется все проверить и подготовиться, прежде чем вскрыть колодец и спуститься. Наша задача – повидаться с Арно Меньяном, чтобы составить фоторобот Харона.

Людивина кивнула. Она не могла решить, хочет ли помчаться на шахту «Жиструа», чтобы убедиться, что там нет святилища преступника, или чтобы воссоединиться со старой командой. Но это могло подождать. Пока что они будут полезнее в другом.

Дверь открыл Арно Меньян в махровом халате поверх мятой пижамы. Он был еще бледнее, чем накануне. Они устроились на кухне и разговаривали тихо, чтобы дети в гостиной не слышали. До них доносились голоса мультяшных героев, придавая разговору сюрреалистический налет: грубость и насилие с одной стороны и детский лепет с другой.

Арно был категоричен: никаких дезинсекторов они не приглашали. Даже в его отсутствие. Хлоя обязательно предупредила бы – это была бы строчка из ее бесконечных списков душевных страданий. Однако он слышал, что в подвале по ночам шастают какие-то твари, но через два-три дня они ушли сами. Значит, план Харона не сработал.

Увы…

Его никто не видел, он остался тенью в толпе.

Для порядка они спросили Меньяна, не приходил ли в дом с обходом какой-нибудь технический специалист, на что Арно ответил отрицательно.

Было раннее воскресное утро, когда они вышли из дома. Людивина села за руль, а Люси на пассажирское кресло – ей предстояло заказать билеты на самолет до Лилля. У них было время побывать там, где бросили тела Анн и Клер.

Они ехали молча, сосредоточенные, усталые.

Места преступлений оказались похожи. На краю леса, рядом с дорогой, достаточно оживленной, чтобы никто не обратил внимания на убийцу, но не настолько, чтобы кто-то его побеспокоил. Харон припарковался за поворотом, укрывшись за кустами: никто не мог его видеть, а вот он услышал бы шум мотора приближающейся машины. Он вытащил тело Анн из багажника и бросил в овражек, Клер оставил за кустами и скрылся. Быстро и эффективно.

Торранс стояла с папкой в руках, проверяя фотографии жертв, желая убедиться, что они приехали точно на место, распознать детали пейзажа и мысленно представить, как все произошло.

Но тела лежали так, что их нужно было еще поискать. Водители их заметить не могли. А вот пешеходы – да. Идеально для Харона, чтобы раствориться, зная, что его подвиги рано или поздно откроются. Он несомненно хотел рассказать миру о своем существовании. «Посмотрите на этих девушек, это я, это моя работа!»

– Он остановился здесь, – сказала Люси в том месте, где нашли Анн Кари, и указала на асфальтовую площадку на обочине, где мог припарковаться Харон. Метров на десять выше места сброса тела.

– Возможно.

– Нет, это точно. В других местах есть земля, на ней могут отпечататься шины, что позволило бы нам определить тип транспортного средства. А на асфальте никакого риска. Харон наверняка об этом подумал, он такой.

Людивина кивнула: Торранс опытнее, нужно у нее учиться.

Ближе к полудню, в аэропорту Бордо-Мериньяк они вернули машину приехавшему за ней жандарму. Они шли к залу вылета, когда Людивине позвонил доктор Буске.

– Я только что отправил свои выводы вашим товарищам, но они, судя по всему, очень заняты. И я подумал, что вам тоже было бы полезно знать. Не уверен, что информация быстро до вас доходит, учитывая творящийся вокруг дурдом.

– Вы меня пугаете, доктор! Что-то случилось?

– Речь идет о женщинах из шахты. Мы начали вскрытие и… заметили особенность. Честно говоря, с первой я это упустил – не хватило тканей глаза.

– Я думала, после стольких лет в глазницах вообще ничего не осталось!

– Чего мы только не находим! В данном случае условия были благоприятными, чтобы замедлить или остановить разложение – а именно разрушение извне. Работал только автолиз, разрушение тела самого по себе. А вопреки распространенному мнению глаз при некоторых обстоятельствах сохраняется лучше всего. Седрик, гистопатолог, с которым я работаю в институте, объяснил, что у девяноста трех процентов мумий глаза, не удаленные во время бальзамирования, сохранялись спустя тысячелетия. Конечно, не в безупречном состоянии, они оседают, высыхают и могут образовывать нечто вроде тест…

– Я не понимаю, к чему вы клоните, доктор.

Буске помолчал – то ли рассердился, то ли собирался с мыслями. Затем продолжил тем же лекторским тоном:

– На веке одной из девушек я заметил крошечный порез, очень тонкий, от бритвы или скальпеля. Мне стало любопытно, и я заглянул в орбитальную полость. Там осталось достаточно материала, чтобы Седрик мог им заняться. В обычной ситуации я бы не зашел так далеко, но шрам совсем рядом с глазом меня заинтриговал. Седрик в прошлом году работал с чилийскими мумиями и применил метод, позволяющий регидрировать глаз – восстановить его консистенцию, чтобы изучить под микроскопом парафиновые срезы. Это он и проделал с глазом девушки. То, что он нашел… Я… Я проверил остальных. Только у троих сохранилось достаточно ткани для изучения, у остальных четырнадцати они были сухие или пустые.

– О чем вы, док?

– Об их глазах, лейтенант! О глазах. Думаю, можно утверждать, что они… У них удалили хрусталик с радужкой и, возможно, роговицей: мы обнаружили слишком мало клеток стромы роговицы.

Людивина затаила дыхание.

– У всех?

– Повторяю, я смог проверить только троих, но логично будет предположить, что с остальными сделали то же самое, хотя в отчет я это не внесу.

– Глаза… – пробормотала она.

– Выяснить причины – ваше дело, но я все-таки проверил, пересаживали в те годы роговицу или нет, и удивился: это давняя практика, ее применяли и тогда, когда убили девочек. Но зачем забирать хрусталики? Используются только искусственные импланты. У меня нет объяснения.

Людивина не сразу переварила информацию. Глаза – не просто часть тела. Харон заставлял своих жертв держать их открытыми и смотреть на собственное убийство. Зачем вырезать их потом?

Она ни на секунду не верила, что мотив был корыстным, вроде продажи органов, – не верила в гнусный мотив «ради наживы». Не похоже на Харона. Его даже кошельки не интересовали.

Бери все гипотезы, мало ли что.

Доверяй интуиции. Это тоже важно. Она видит связи там, где сознание пока не воспринимает картину целиком. Интуиция в этой работе – сумма опыта, умений и чистого анализа без помех.

Если дело не в продаже органов, зачем вырезать часть глаз?

Трофеи? Он присваивает свой образ, который сложился у девушки в момент смерти?

Есть поверье, что глаз сохраняет отпечаток того, что запечатлел в последнюю секунду перед смертью. Неужели Харон в это верит?

Знание? Теперь они знают, кто он на самом деле, но Харон не хочет бросать это «доказательство»? Неубедительно.

Людивина передала Люси все, что узнала от доктора Буске, и они ждали посадки, каждая в своих мыслях.

У глаза мощная символика. Богатая. Даже слишком, чтобы сразу установить психологическую связь с остальным.

Уаджет, глаз египетского бога Гора?

На местах преступления не было ничего из этой области. Единственной религиозной отсылкой были распятия, нарисованные на стенах пещеры, но это далеко от Анкха. Дело явно не в этом.

Глаза совершают переход от абстрактного к конкретному. Они – переводчики света и мира для духа. Что дальше? Как это относится к делу? Харон берет то, что связывает его с добычей?

Людивина прикусила щеку изнутри.

Зрачок – отражение души.

Он забирает у них души? Убивая, присваивает их сущность и хочет материализовать? И тут возникла идея. Глаза как свидетели смерти. Людивина сомневалась, но решила поискать в интернете и включила смартфон. Набрала несколько ключевых слов, пролистала страницы, останавливаясь только на самых интересных отрывках.

Смерть и глаза. Смерть и птицы. В частности, птичьи головы.

Она переходила с сайта на сайт, и надежда таяла все быстрее.

Ни Людивина, ни Торранс не обратили внимания на объявление о посадке, настолько обе погрузились в размышления.

Людивина уже готова была сдаться и тут увидела его.

Человек из шахты.

Мужественный и опасный.

Зловещий. Всемогущий.

Смерть с птичьей головой.

Его история насчитывала восемнадцать тысяч лет, оставаясь неясной. До сих пор появляются новые интерпретации.

«Человек из шахты» – рисунок из пещеры Ласко. Древнейшее известное изображение смерти, когда человек впервые в истории осмелился показать ее, в некотором роде увековечить.

Странно, но у этой закостенелой вытянутой гуманоидной фигуры была голова птицы и узнаваемый клюв. Четкий черный контур. Возможно ли, что смерть в сознании художника ассоциировалась с птицами? Поверье той эпохи?

К этому добавлялась прямая линия, словно бы воткнутая в человека. Оружие, которое только что убило его? Или его эрегированный пенис? Может, это шаман в экстатическом трансе, как в последнее время считали специалисты?

Людивина была уверена в одном: все навязчивые идеи Харона кристаллизовались в этом рисунке.

Первое изображение смерти. И одновременно наслаждения. Человек-птица – гибрид с птичьей головой.

Один или два элемента, общих с Хароном, могли бы оказаться совпадением, но тут сошлось все.

– Он одержим образом смерти, – сказала она вслух. – Он искал, когда она впервые появилась в истории человечества, и наткнулся на это. Оно заговорило с ним. Наслаждение и смерть, лик птицы. А глаза он забирает, поскольку хочет сохранить то, что они видели в момент ухода из жизни. Он одержим смертью, помешан на ней.

– Он не тронул глаза Анн Кари и Клер Эстажо, – сказала Торранс, которой нужны были убедительные доводы.

– «Человек из шахты», скорее всего, фигура из его детства, фотография, которую он однажды увидел. Она преследовала его, подпитывала фантазии, направляла их, потому что соответствовала навязчивым идеям. Не удивлюсь, если сорок лет спустя все изменилось. Но главное осталось прежним: ему нужно убивать, его завораживает сам акт. Поэтому он убивает, глядя в лицо жертвам, он хочет видеть, как растворяется жизнь, как возникает смерть и прорастает сквозь них. С самого детства в нем переплетаются два понятия: смерть и наслаждение, они для него взаимосвязаны.

В общих чертах Людивина знала, как создаются серийные убийцы такого типа. Есть вероятность, что он находился под властью авторитарных, даже жестоких родителей. Ущемленный, напуганный, весь в синяках, он связал побои с любовью. В том возрасте, когда его тело развивалось и зарождались побуждения, он жил в семье с ужасными, накаленными отношениями. Если имело место сексуальное насилие, вся его психика развивалась не в ту сторону, фантазии были связаны с разрушением. Он укрылся в собственной голове, в своих мыслях. Вплоть до того, что запер себя внутри, спасаясь от страшной реальности.

После жестоких побоев ему хотелось выпустить пар, залечить нервы, ослабить накопившееся давление. И он взялся за тех, кто слабее: за животных. Подчиняя их, он успокаивался, чувствовал себя всемогущим, притом что в остальное время сам был покорной жертвой. Он мстил. Все более жестоко. Такой подход, такой сброс напряжения утешали его и доставляли удовольствие, когда гормоны бушевали. Он медленно, но верно связывал возбуждение с доминированием. С насилием. С чужим страданием. Чтобы защитить себя, он все глубже запрятывал эмоции, пытаясь изжить все, что перенес в семье, что бы это ни было. И так до тех пор, пока не перестал чувствовать. Способность сопереживать угасла. Все сосредоточилось на собственном выживании, собственных эмоциях – атрофированных, извращенных. Остальной мир перестал иметь значение.

Взрослый Харон – продукт этих трансформаций. Он не сопереживает другим, не отделяет секс от доминирования, жаждет признания, но не способен добиться его ни в социальном, ни в профессиональном плане. Мир непомерных фантазий постоянно бурлит у него в голове. Гной попал в вены, отравляя все сильнее и сильнее, год за годом. Пока он впервые не перешел к действию.

Вот кто такой Харон.

Рисунок «Человек из шахты» был для него самым точным и чистым изображением. Идеальным произведением искусства, верным в каждой детали. Птица явно была очень личным символом: отец или мать держали такую в клетке, когда он был ребенком, или он мечтал, глядя на пернатых из окна.

Он расставлял силки, чтобы их ловить. Птиц он мучил, чтобы чувствовать себя живым. Потом отрывал им головы.

Людивина встала, чтобы раздышаться.

Все это предположения, хотя в основном близкие к реальности.

Но она уверена, что не ошибается.

Харон одержим смертью.

И всеми способами пытается приблизиться к ней.

Из динамиков раздался голос, который напугал ее: «Последнее напоминание для пассажиров Торранс и Ванкер. Выход номер пять».

Что-то было не так, и Людивина быстро это почувствовала.

Она шла среди высохших тел. Одни лежали в мрачных углублениях-нишах, точно в склепе, другие – вповалку на дне ямы. Фонарик освещал серые с бордовым стены, балки потолка, пыльный пол, выхватывая из темноты кости, вытянутую тощую руку, перевернутый ботинок с остатком ступни, скопление чего-то грязного, клочок ткани, череп с оскаленной челюстью…

Некрополь глубиной более сорока метров начинался у входа в галерею, обозначенную табличкой с гравировкой. Цифра 8, явно очень древняя. В отличие от «Фулхайма», где останки были собраны в одном помещении, здесь их разбросали на большом расстоянии друг от друга. Людивина потеряла счет через четверть часа, обнаружив двадцать шесть тел. И это был не конец.

У некоторых отсутствовали головы. У других была вскрыта грудная клетка, ребра торчали, как у выброшенной на берег туши кита. У полудюжины была удалена часть черепа. Людивина уже не знала, куда смотреть, мертвецы лежали повсюду, на каждом повороте, в каждом коридоре, каждом проходе.

Она была обескуражена. Не понимала логики, не видела совпадения с другими преступлениями Харона. Но их количество… Как это чудовище орудовало во Франции и его не остановили? Нет, невозможно. Сколько же их было? Только здесь около тридцати человек. Как минимум…

И тут ее осенило. Сосредоточившись на том, куда ступает, на окружающей темноте, на ярком луче фонарика, на жарком дыхании сквозь защитную маску, на скелетах, погребенных в сырых подвалах, Людивина это видела, но не запоминала, не расшифровывала. И теперь, когда все стало ясно, ей потребовалось время, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

Здешние тела намного старше фулхаймских. На несколько десятилетий. Потребуется экспертиза, чтобы это подтвердить, но Людивина знала, что права. На останках толстый слой пыли, плоть разложилась давно, остались лишь кости. И еще одежда. Она старая… Одежда оказалась далеко не на всех, но уцелевшие вещи были примерно военных времен. Или даже двадцатых годов? Не может быть.

Береты, дырявая фетровая шляпа-федора, брюки с напуском или очень короткие… Она не могла определить пол по тазовым костям, но по фасону одежды решила, что некоторые трупы мужские.

Людивина добралась до высохшего резервуара – каменного бордюра диаметром в пять метров, с желобом, из которого когда-то вытекала вода. Внутри лежали шесть детских скелетов с вытянутыми руками.

Она дала себе минуту, чтобы перевести дух и осознать происходящее. У нее появилась мысль по поводу этих детей разных возрастов. Сердце сжалось, но она заставила себя сосредоточиться на выводах, на анализе, а эмоции подождут до лучших времен.

Ничто не соответствовало составленному профилю. Сначала женщины, теперь мужчины и дети.

Это не он. Здесь точно не он. Слишком все древнее.

Луч фонарика выхватил взвесь пылинок в воздухе, затем опустился на коричневые кости. Она врезается золотыми лезвиями в самую суть ужаса. Так думала Людивина, растерявшись от массы впечатлений.

– Людивина, сюда! – рявкнула Торранс из глубины галереи. Та двинулась на свет, исходящий из просторного высокого зала, и замедлила шаг на пороге. Рядом с Люси стоял широкоплечий капитан Ферицци. Оба направили фонарики на полки, висящие на стенах, бочки, деревенские столы и школьную доску на ножках. Нечто вроде класса. Возле Людивины выстроились в ряд три ящика, доверху набитые блузками, куртками, поясами для чулок из прежней эпохи, свитерами… Несколько коричневых, почти черных пятен говорили о том, что здесь случилось что-то жуткое. Два других деревянных ящика были запечатаны сургучом.

Торранс указала фонариком на цепь, вмурованную в стену. Она была не больше двух метров в длину и заканчивалась железным браслетом, достаточно широким, чтобы удерживать запястье или лодыжку.

– Что это за место? – прошептала Людивина.

Через равные промежутки были расставлены керосиновые лампы, давным-давно погасшие. На кафельной столешнице – микроскоп из матовой стали, увеличительные стекла, открытый футляр со скальпелем, множество чашек Петри и пустые колбы. Все оборудование устаревшее, из прошлого века.

– Подпольная лаборатория, – сделал вывод Ферицци.

– Не уверена, что лаборатория – подходящий термин, – поправила Торранс, жестом подозвав Людивину.

Она указала на грубо сколоченный деревянный стол. Ножки были вкопаны. Затем осветила все его четыре угла. Потрескавшиеся кожаные браслеты на коротких цепочках позволяли зафиксировать человека с разведенными в стороны руками и ногами.

Людивина сцепила зубы, представив, для чего мог служить стол.

– Как давно все это здесь находится? – спросила она.

Ферицци посветил на скомканную бумажку, лежавшую на краю полки.

– Бланк заказа на хлороформ от шестнадцатого апреля тридцать пятого года.

– Тридцать пятого? – повторила Людивина. – Вот дерьмо. Фамилия есть?

– Нет, только магазин в Шарлевиль-Мезьере. Мы проверим, но почти век спустя маловато шансов, что он все еще существует. Даже если повезет, о подробных списках заказов можно забыть. Надежда только на чудо…

Хлороформ. Это интересно. Вопреки тому, что показывают в фильмах, мгновенно усыпить человека, пропитав вату хлороформом и прижав к лицу, практически невозможно. Требуется хотя бы пять минут, да еще и все время смачивать вату, потому что вещество летучее. В общем, нереально, если жертва сопротивляется. Это миф, городская легенда, которую подпитывают голливудские сценаристы. Поэтому здесь хлороформ использовали иначе. Возможно, и в качестве анестетика, но не сразу, в более подконтрольных ситуациях. Для операций? Или чтобы делать с жертвами все, что вздумается…

Людивина снова посмотрела на стол с кандалами. Правдоподобно.

Кто это сделал? Зачем?

Это не Харон. Так почему он использует название этого колодца? Как узнал о нем?

– Даже если Харону шестьдесят, – сказала Людивина, – он не мог знать об этой шахте, когда она функционировала. Он увидел ее в таком же состоянии, как мы.

– С чего вы взяли? – возразил Ферицци. – Там могут найтись покойники из семидесятых.

Людивина была не согласна, но просто пожала плечами. Дискутировать бессмысленно. Им действительно ничего не известно.

Торранс отошла вглубь зала, к прямоугольнику из тесаного камня.

– Напоминает алтарь, – сказала она.

– Считаете, есть мистический подтекст?

– Материал, расположение.

Он стоял по центру дальней стены. Оттуда был виден весь зал.

– Эксперименты?

– Возможно. Еще один псих.

– Я видел состояние тел, от них мало что осталось. Вряд ли получится изучить глаза и узнать, забрал ли он какие-то части.

– Учитель Харона?

– Это объяснило бы, почему он использует название колодца. Дань уважения. Оба преклоняются перед смертью.

– Вы представляете, какая у них разница в возрасте? Нет, вряд ли учитель.

Людивина закусила щеку. Это не ошибка. Преемственность выглядит сложной, но возможной.

– Вы еще не видели гвоздь программы, – сообщила Торранс.

Она скрылась за выступающим углом. Там был проход, невидимый при слабом свете из-за оптического эффекта скалы. Людивина последовала за ней в узкий коридор, где воздух был еще влажнее. Коридор вел в комнату с мягким креслом рядом с потертой раскладушкой. Место для отдыха. Дальше проход петлял, минуя восемь массивных деревянных дверей. Торранс открыла одну из них, и Людивина поразилась ее толщине. Дверь подбили толстым слоем ватина, края отделали такой же мягкой полосой, чтобы она идеально повторяла неровные контуры каменного косяка.

Чтобы не проникал звук, сообразила Людивина.

Внутри была камера. Раскладушка, деревянное ведро, цепь, забитая в скалу. Все старое. Ветхое.

– Никто ничего не слышал, – печально произнесла Люси.

– Это… странно, так ведь? На такой глубине можно кричать сколько угодно даже без двери, никто и не услышит. Застенков не могло быть, когда работала шахта, так что… зачем прилагать столько усилий?

– Вы правы, – признала Торранс, – это значит, что он держал их при себе какое-то время, пока сам здесь оставался. Изолировал дверь ради своего комфорта. Не хотел слышать мольбы. Мне кажется… он проводил здесь много времени. Хотел тишины. И чтобы жертвы были под рукой.

Людивина запустила пальцы в волосы и убрала их назад. Она представила, что могло здесь твориться, и покачала головой, совершенно разбитая.

Они уже возвращались в комнату, похожую на лабораторию, когда шуршание комбинезонов заставило их повернуть голову. Появились три безупречно-белые фигуры с тяжелыми ящиками.

Эксперты по идентификации.

– Меняемся местами! – объявил первый.

Ферицци жестом пригласил Торранс и Ванкер на выход.

Люси остановилась перед экспертом и указала на коридоры, усеянные костями.

– Как только снимете показания, возьмите экспресс-пробы по всему периметру, а я срочно вызову мобильную лабораторию. Мне нужны результаты, и быстро. Нужно торопиться.

– Но тут решаю не я, для этого придется…

– Это приказ генерала де Жюйя, – не моргнув глазом ответила Торранс. – Мертвые и так слишком долго ждали.

Хлоя горела изнутри.

Острая пульсирующая боль отдавала в середину живота.

Все тело, полностью обнаженное, было в синяках, но она этого уже почти не чувствовала, разве что не могла долго оставаться в одном положении. Этот чан, душный, грязный саркофаг, сам по себе был орудием пытки, физической и моральной. Невозможно было нормально лечь из-за неровной поверхности, воздух был липким и вонючим, несмотря на самодельную вентиляцию. И кромешная тьма. И все же Хлоя кидалась туда, когда он приказывал, так ей хотелось скорее убежать от него. Чан означал конец издевательств. Передышку. Хотя она потеряла счет времени и никогда не знала, надолго ли он оставил ее в покое.

Он заставлял ее подниматься, давя на инстинкт самосохранения. В первый раз, когда крышка чана сдвинулась, Хлою охватила невероятная, немного безумная надежда. Вниз упала веревочная лестница, и она, не заставляя себя упрашивать, взобралась по ней, но оказалась с ним лицом к лицу. Часы, идущие вспять, напугали ее, но хуже всего были кукольные головки, подсвеченные лампочками.

Мысль о том, что будет дальше, заставляла ее вжиматься в пластиковую стенку. Стол. Стремена.

Во второй раз она поднималась медленно и настороженно, это его разозлило. Он был еще более жестоким.

В третий раз Хлоя отказалась подниматься.

Он орал как сумасшедший, приказывал, потом ушел. Вернулся, тяжело топая, пристроил что-то громоздкое на край. Сверху упал кабель, и он стал им крутить, пока не коснулся плеча Хлои.

Удар тока заставил ее выгнуться. Он проделал это несколько раз, размахивая кабелем, а Хлоя отчаянно пыталась увернуться и вжималась в пол. Она задыхалась, сердце опасно билось в горле. Он закрыл крышку, сказав, что в следующий раз пусть слушается, а то хуже будет.

Он долго ее мариновал. Когда вернулся, она зализывала волдыри, пытаясь унять боль от ожогов. Забравшись наверх, она увидела большой аккумулятор от грузовика, которым ее пытали.

Есть и пить ей позволялось только наверху.

Всегда одно и то же.

Главным был он. Его желания.

Затем он отдыхал в углу, и она могла поесть, скованная цепью. Ей разрешалось помыться в походном душе, установленном в углу подвала, где почти не было света.

Потом он молча указывал на люк, и она забиралась обратно, стиснув ноги и прикрывая руками грудь. Особого смысла в этом не было после того, что он с ней творил, да и одежду она давно не носила, но она ничего не могла с собой поделать. Ей нужно было себя обхватить.

Он почти не разговаривал с ней. Только приказывал. Он даже не пытался ею манипулировать, чтобы сделать послушнее. Его рычагами были террор и подавление. Хлоя перестала чувствовать себя человеком, превратилась в кусок мяса. Был ли человеком он сам?

Его взгляд был пуст и холоден. Словно у акулы-людоеда на охоте.

Глотать было больно, и она погладила травмированное горло. Это было что-то новенькое. Он накинул ей ремень на шею и затягивал все сильнее, пока она не начала хрипеть и задыхаться. Хорошо еще, что быстро остановился, не дав ей потерять сознание, но долго ли она так продержится? Что, если он вдруг решит не останавливаться?

Хлоя предпочла не думать об этом и раздвинула ноги. Боль внутри заставила ее застонать.

Зачем он все это делает?! Что за извращенная идея с этими вливаниями? Она узнала запах. Он закачивал в нее хлорку с такой силой, что казалось, будто та попадает в желудок и ее будет рвать отбеливателем до смерти. Глаза вылезли из орбит от боли, она была на грани обморока. Может, она уже отравлена. Отбеливатель… Яд! Ее все время тошнило, голова кружилась – то ли из-за моющего средства внутри, то ли потому, что она здесь уже так долго… кстати, а сколько? Она не могла подсчитать. Несколько дней, не меньше.

Если бы не дети, Хлоя уже позволила бы себе умереть, она в этом не сомневалась. Отказалась бы подниматься, и он без конца бил бы ее током, или вообще перестала бы есть. В конце концов, нет ничего хуже того, что он с ней делает.

Но в сердце жила крошечная надежда.

Именно из-за отбеливателя.

И его одержимости промыванием огромным шприцем с водой. Хлоя видела только одно объяснение: он не может оставлять в ней свою ДНК. Значит, рассчитывает однажды выставить ее на улицу, верно? Если бы он хотел убить ее, то не стал бы так стараться, а вычистил бы все в последний момент, прежде чем избавиться от тела, так ведь?

Хлоя цеплялась за надежду снова увидеть детей, как за звезду в темной ночи, и ради этого готова была вытерпеть все.

Нужно держаться, хотя сил все меньше. Организм подавал сигналы бедствия. Тахикардия, постоянная сонливость, повторяющиеся приступы паники, сухость десен, а с недавних пор – выпадение волос. Это стресс, успокаивала она себя, понимая, что не имеет права на уныние. Она обещала себе до последнего цепляться за жизнь ради детей. Они ее компас. Хлоя гнала девочек прочь, только когда монстр залезал на нее. Чтобы лицо этого подонка не оскверняло их. Дергающиеся веки и щеки, пена в уголках рта, искривленного от гнева и похоти, надувшиеся на шее жилы – все это проявлялось в момент насилия. И этот ужасающий взгляд…

Хлоя отмахнулась от этих воспоминаний. Одна-единственная мысль заслуживала внимания. Две любимые мордашки.

Увидеть их снова. Обнять крепко-крепко.

Она шмыгнула носом, и этот звук эхом отразился от стенок чана.

Всю ночь две команды сменяли друг друга. Они устанавливали переносной генератор и прожекторы, фиксировали огромную сцену преступления на фото и видео, рисовали точные схемы, измеряли расстояния лазерным дальномером и отмечали положение каждого тела и каждого предмета. Участок был слишком велик для взятия конкретных проб, поиска отпечатков или следов крови. Сначала должен был приехать прокурор и дать согласие. Нужно было оценить затраты. Эта колоссальная работа стоит целое состояние и займет немало времени.

Но Люси настояла на своем. Она сумела убедить генерала де Жюйя сделать исключение, заставив судмедэксперта поговорить с ним по телефону. Из стерильных упаковок извлекли зонды GendSAG – именно они позволяли провести анализ ДНК менее чем за два часа, если поблизости имелась лаборатория. Судмедэксперт и Торранс в костюме «белого кролика» спустились в шахту. Она указала на ящик с одеждой, рукоятки скальпелей, бланк заказа на хлороформ и ручки ламп. Перед уходом она остановилась у тела в нише. Убедившись, что исходное положение задокументировано на фотографиях, они с экспертом медленно стянули хлопчатобумажную юбку на иссохшие ноги, истлевшие почти до костей. Их окутывала тонкая серая пленка.

Белья на женщине не было. Торранс сглотнула.

– Попросите патологоанатома проверить, нет ли у нее внутри птичьей головы. И возьмите здесь ДНК.

Она не знала, что именно ищет, просто действовала по интуиции. Что она надеялась найти на одежде этих несчастных? Сперму восьмидесятилетней давности? Та могла сохраниться на ткани. Современными методами можно выявить следы спермы даже через много лет, если она пропитала волокна. Некоторые пятна напоминали кровь, другие, гораздо более светлые, почти бесцветные, могли свидетельствовать, что действовал сексуальный извращенец.

Но это не объясняло присутствия останков мужчин и детей.

Поднимаясь, Торранс нервно стиснула пальцы. Не позволяет ли она своему прошлому влиять на принимаемые решения? Не все психопаты – насильники. Не все говорит о сексуальном насилии. Есть другие линии расследования.

Снаружи рассвет разбудил жандармов, дремавших в машинах. Людивина тоже не поехала в местную гостиницу. Сотрудники исследовательской группы предпочли мягкую кровать, кроме Ферицци. Тот сегодня ворчал меньше обычного, даже принес кофе из ближайшего городка. Он раздал всем стаканчики, извинившись, что кофе немного остыл.

Торранс нашла Людивину на пне. Та сидела лицом ко входу в шахту «Лекувр». Глубокие темные круги под глазами выглядели словно готический макияж. Светлые локоны она собрала в небрежный пучок.

– Ужасно выглядите, – заметила Торранс.

Людивина пожала плечами.

– Вам бы следовало ночевать с остальными в тепле, – недовольно произнесла Люси.

– Кто бы говорил, а? – парировала та. Она так устала, что позволила себе немного дерзости.

– У меня была работа – убедиться, что они не теряют даром время. Я, как никто, понимаю, что вы чувствуете. Дело срочное. Нужно выкладываться. Но вы свалитесь, если не будете жалеть себя. Не сможете продолжать ни это расследование, ни вообще работу, понимаете? Наверняка вы это проходили в отделе расследований. Отстранитесь эмоционально. Позаботьтесь о себе.

Людивина хмыкнула. В том-то и дилемма…

– Не могу, – призналась она. – И если честно, не хочу. Я думаю о том, что где-то там нас ждет Хлоя Меньян, смертельно напуганная. Мы – ее последняя надежда и не должны опоздать. Как можно отдыхать, пока эта женщина терпит адские муки?

– Вы ей не поможете, если свалитесь.

Людивина вздернула подбородок – то ли в знак протеста, то ли пытаясь справиться с эмоциями.

Люси наклонилась, положила руку ей на плечо.

– Не смешивайте работу с жизнью, – сказала она, смягчив тон. – Иначе разрушите себя.

– Я была к этому близка. Спасло меня только то, что я отпустила себя. Приняла свои недостатки. Превратила их в силу.

Люси пристально взглянула на нее. И кивнула. Один – ноль в пользу Людивины. Прежде чем уйти, Торранс все же добавила:

– Не питайте слишком много иллюзий, Людивина. Я не хочу, чтобы вы потом страдали. Прошло шесть дней, шансы Хлои минимальны.

– Мы знаем, что он держит их долго и использует на полную катушку. Он не затянет петлю на горле до конца, пока фантазии не иссякнут.

Люси нежно, почти грустно посмотрела на Людивину.

– Нельзя спасти каждую Хлою в мире, – сказала она. – Примите это за данность, чтобы не потеряться на пути.

Людивина встала, сунув руки в карманы джинсовой куртки.

– Вы правы. Но мне будет достаточно спасти именно эту.

Сорок два тела.

В основном женщины, но судмедэксперт был уверен, что есть и шесть мужчин. И столько же детей.

Таковы были окончательные данные по некрополю шахты «Лекувр».

На поляне Людивина повернулась к Фреду Вронски, который умащивал бороду бальзамом, словно все это его не касалось.

– Сколько закрытых шахт во Франции?

Инженер поморщился, сделав вид, что копается в памяти, но ответил сразу:

– Выдано более трех тысяч концессий, на каждом участке несколько карьеров, если вы об этом.

Людивина подсчитала: в среднем по три на площадку, около десяти тысяч потенциальных колодцев. Возможно, гораздо больше. Они нашли два массовых захоронения. Неужели есть еще? Невероятно. Как им удалось убить столько людей и ни разу не попасться?

Ее затошнило.

Хипстер-денди откашлялся и произнес:

– Я тут подумал, что эти ваши типы наверняка соображают в горном деле.

– С чего вы взяли?

– С того, что оба выбрали те шахты, где не добывали уголь, и при этом самого распространенного типа. Ну или в целом самые известные.

– Что это меняет?

– В плане спокойствия – меняет все. Если в шахте добывали каменный уголь, там может рвануть рудничный газ. Поэтому моя контора должна как минимум знать, где находятся газовые карманы. В первую очередь для предотвращения взрывов. Если уголь больше не добывают, это не значит, что газ не выделяется. Он может просачиваться, накапливаться, подниматься. Мы это замеряем. На двух шахтах, где нашли трупы, уголь не добывали. Так что там нет и проверок. Мертвые зоны, которые никого не волнуют. В первый раз я подумал, что это везение, а вот во второй решил, что…

– Вы правильно решили.

Людивина с самого начала чувствовала, что шахта «Фулхайм» выбрана не просто так, Харон ее знал. И дело не только в том, что он вырос в этих краях, – он разбирался в горном деле, наверняка там работал. Объяснение Вронски подтвердило, что преступник не случайный прохожий. Он знал, как все устроено.

– Когда закрылся «Гектор»?

– В 1974-м.

Давно. Очень давно. Но если Харон начал работать лет в четырнадцать – а тогда это было вполне реально – и до банкротства шахты трудился два или три года, сейчас ему за шестьдесят. Около того.

Торранс закончила разговор по мобильнику и вернулась. По улыбке можно было догадаться, что она говорила с дочерью. И они продолжили рассуждать с того места, на котором остановилась Людивина. Фред Вронски не упускал ни слова, и они отошли подальше, спасаясь от нездорового любопытства инженера. Тот в качестве компенсации принялся любоваться их ягодицами. Тот еще персонаж, но сегодня утром Людивина была выше этого.

Жандармы отдела расследований находились в галереях вместе с прокурором и несколькими руководителями из главного управления, которые прибыли рано утром, осознав размах дела.

– Вы видели номер на табличке у входа в могильник? – спросила Торранс, когда они шли по лесной тропинке.

– Восьмерку?

– Если он так же внимателен к деталям, как Харон, я не верю в случайность. Он мог зайти через любой проход, но выбрал этот.

Ничего не понимая, Людивина остановилась и развела руками:

– Символика!

– Ага. Ясно… Восьмерка у китайцев – это процветание, если не ошибаюсь.

– Простите, но я сомневаюсь, что в тридцать пятом азиатская культура была здесь так уж популярна, никому не пришла бы в голову эта аллюзия. Вспомните о нравах эпохи в этом отдаленном уголке Франции. Об основе крестьянской рабочей культуры. О религии! У христиан восьмой день – этот день Воскресения, число возрождения через крещение.

– Я не знала.

– Вспомните об этом, когда войдете в церковь, увидите восьмиугольные купели и чашу для святой воды. Восемь – число бессмертия. А в горизонтальном положении – петля бесконечности.

При других обстоятельствах Людивина сказала бы себе, что они заходят слишком далеко в своих толкованиях, ищут смысл в малейшей зацепке, но она знала, что высокоорганизованные серийные убийцы такого типа, особенно с манией контроля, редко делают что-то случайно. Вероятно, Торранс права: он выбрал галерею номер восемь осознанно. Это было частью ритуала и имело для него большое значение.

– Напоминает навязчивые идеи Харона, – прокомментировала она. – Харон – смерть, а этот – вечная жизнь.

– Я подумала о том же. Не вижу пока реальной связи между ними, но она точно была.

Людивина чувствовала себя недоучкой по сравнению с начальницей. Ее снова охватили сомнения. Это усталость, прекрати немедленно!

– Вы все это знаете? – восхищенно спросила она через минуту. – В смысле, символику всего вообще?

Торранс снова превратилась в неукротимую хищную кошку. Она оглядела лес, как свои владения, и повернулась к Людивине. Внезапно улыбка смягчила ее лицо.

– Я все это нагуглила на рассвете.

– Вы меня утешили, – выдохнула Людивина.

Торранс зашагала дальше, озорно добавив:

– Но я хотя бы сообразила это сделать.

Панорамное окно командного пункта шахты «Фулхайм» было грязным, как и всегда. Когда наступил вечер, пейзаж покрылся пыльным налетом.

Людивина подумала, что как-то совсем не скучала по этому месту.

В просторном помещении было тихо, дежурили только старший сержант Бардан и старший вахмистр Рьес. Они сортировали информацию, поступившую в ответ на многочисленные запросы. Гильем Чинь, бывший коллега Людивины по парижскому отделу расследований, только что покинул шахту и отправился спать в отель.

– Не надумали отдохнуть? – спросила Торранс у Рьеса.

– Сначала найду вам что-нибудь пожевать, – ответил тот и вышел.

Бардан пожал плечами и указал на стопки бумаг:

– Тут куча работы, есть чем заняться.

Торранс села рядом с ним, Людивина придвинула стул.

– Какие новости?

Бардан несколько раз прищелкнул языком, оглядываясь.

– Так. Синие папки – списки сотрудников шахты, когда она функционировала. Нет гарантий, что списки полные, особенно до войны. Желтая стопка – те, кто работал последние десять лет, до закрытия. Внутри вторая папка – имена тех, кого мы нашли, и адреса, куда они переехали. Над этим вовсю работаем, но времени занимает уйму, честно говоря.

– А скрепленные страницы? – спросила Торранс, указывая на три тонкие стопки.

– Бывшие сотрудники с судимостями. Отсортированы по степени тяжести. Все внесены в базу Analyst Notebook, там же записи телефонных разговоров за год, мы их сейчас систематизируем. Это с номеров, которые были активны в этом районе до обнаружения тел. Когда закончим, сверим с базой номера подозреваемых, которых отберем из тех, что перед вами.

– Вы исключали тех, кому за семьдесят? – уточнила Торранс. – Харон, конечно, спортсмен, но есть же пределы. Анн Кари тоже была атлеткой, она бы справилась с мужчиной слабее себя.

– Прежде всего мы убрали покойников. Вы увидите, они зачеркнуты ручкой. Таких оказалось немало.

Людивина взяла со стола маркер и крупными буквами написала на нескольких листах:

«Около шестидесяти. Белый? Спортивный. Лицензия на боевые виды спорта? Бегает, чтобы сохранить выносливость и выслеживать добычу? Ездит на черном кроссовере „дакия-дастер“. Безработный/на пенсии или в отпуске в марте? Должен быть маньяком. Методичный. Жесткий. Жил в районе шахты „Фулхайм“, сейчас недалеко от Бордо? Мог жить в Арденнах! Судимость за сексуальное насилие? Сидел в тюрьме с 1990-х до недавнего времени? Выдает себя за курьера или дезинсектора, возможны другие схемы».

Вот и все, что у них есть. Учитывая приличную погрешность интерпретации, как в любом профиле.

Жан-Феликс Бардан вытянул длинные ноги. Людивина приклеила листы на стену напротив.

– Кстати, да, есть владельцы «дастеров», – добавил он. – Около пятисот тысяч, но комп не потянет, как и наши хилые мозги. Придется проверять их постепенно: как только нас заинтересует какое-то имя, забиваем его в базу.

Людивина указала на тонкие стопки:

– Что с большими сроками?

Бардан взял последний документ.

– Если обойтись без неприятных клише, скажу так. Это депрессивный промышленный район, здесь чаще встречается безработица, бедность, алкоголизм и насилие. Так что среди бывших шахтеров много сидельцев. Есть из кого выбрать. Конечно, сроков свыше десяти лет не так много. Вот они. Около сотни за последние двадцать пять лет. И да, процесс идет полным ходом, мы еще не всех пересчитали.

Людивина начала просматривать страницы.

– Плюс ваши парижские друзья добавили бывших зэков, которые жили или живут в этом районе, но не обязательно работали на шахте. Вон то фиолетовое досье. Ферицци еще велел, чтобы мы отобрали всех сексуальных преступников района, независимо от возраста и прошлого. В розовой папке.

Не отрываясь от чтения, Людивина покачала головой, давая понять, что это им неинтересно. Она готова была поспорить, что Харон работал на шахте «Фулхайм». Не слишком ли ты самоуверенна? – подумала она, но отмахнулась от этой мысли. Нет времени, нужно сделать выбор, отстоять свои убеждения, а значит, рискнуть.

– Вы нашли кого-нибудь из шахтеров, переехавших в Аквитанский бассейн с девяностых до сегодняшнего дня? – поинтересовалась Люси.

Бардан снял очки и протер их полой форменной рубашки.

– Увы, ответ тот же: копаем. Требуется много времени, чтобы всех найти и отследить маршруты. Но мы продвигаемся.

– И?

– На данный момент их меньше десяти, но мы обработали всего двадцать процентов.

Он нашел несколько фамилий под заголовком «Аквитания».

– Никто не ездит на «дастере»?

– Не знаю, не проверял. Думаю, они проверяли.

– Кто они?

– Ну, Ферицци, Сеньон, следователи. Я так, на подхвате.

Торранс отобрала у него список.

– Я этим займусь, было бы глупо упустить что-то по недоразумению.

Рьес вернулся с подносом. Женщины, погруженные в работу, поужинали, не глядя на то, что кладут в рот.

Ближе к полуночи их одолела зевота. Штаб погрузился в полумрак, светились только мониторы и гаражные лампы, оставляя вокруг себя большие лоскуты ночи. Рьес давно сбежал, но Бардан продолжал просматривать листы с фамилиями, которые передавала Людивина.

Она вычеркнула последнюю строчку и, обессиленная, опустилась в кресло. Зато старший сержант готов был пахать дальше, неутомимый, как робот.

– Вы не устали? – спросила Людивина.

Он поджал губы, не зная, что ответить.

– Лично я не держусь на ногах, – призналась она. – Вас девушка не ждет?

– Не имею такого пристрастия.

– Или парень, прошу прощения.

– Нет-нет. Меня ждет только работа.

– Можно ведь и совмещать.

– Ох, не знаю. Меня же все время переводят, нужно подыскать кого-то, кто сможет переезжать со мной, понимать, что это за работа. Но главное, чтобы человек был хороший. Не так-то это просто.

Людивина кивнула на Торранс:

– Делайте, как шеф, ищите среди своих.

Бардан смущенно улыбнулся, показав мелкие, сверкающие белизной зубы. Он не умел обсуждать такие темы.

Людивина хлопнула ладонями по коленям в знак того, что сдается. В голове все перепуталось. Надо поспать, чтобы восстановить силы.

Прохладный воздух Верхнего Рейна слегка освежил ее по пути к палаткам. Она проверила телефон. За вечер они с Марком обменялись несколькими посланиями. Разлука начинала досаждать. Завтра уже неделя. Из уважения к Хлое она не хотела жаловаться, но в конце концов все-таки позволила себе выплеснуть чувства. Она имела на это полное право. Ее эмоции никак не мешали делать все возможное, чтобы спасти несчастную…

Людивина знала, что рискует разбудить Марка, но все же послала ему стикер. Сердечко с бантиком. Просто поделиться чувствами.

Телефон завибрировал, когда она откинула полог палатки.

Он ответил гифкой. Большой дружелюбный пиксаровский монстр Салли, обнимающий маленькую девочку своими мохнатыми лапами.

Что было дальше, Людивина не запомнила. Она рухнула на койку и мгновенно уснула.

Выпив кофе в штабе, Людивина слушала, как Гильем подводит итог своей утренней работы.

– Из-за падения экономики и деиндустриализации восьмидесятые и девяностые стали кошмаром для Эльзаса и Лотарингии. Десятки тысяч людей потеряли работу. Семьи в поисках места разъехались по всей стране, кто-то остался, рискуя постепенно обнищать. То есть большая часть работяг шахты «Фулхайм» переехали. Отследить, куда именно, – адова задачка.

– Понимаю, но ничего другого не остается. Мне нужны те, кто хотя бы временно переехал ближе к Бордо.

С самого начала они с Торранс расставили приоритеты. На вершине стопки лежали тяжкие преступления. Первыми шли люди, которые в целом укладывались в профиль.

«Скорее всего, холост», – дописала Людивина на листе, прикрепленном к стене. Они никогда не обсуждали с Торранс, может ли у Харона быть семья. Для отвода глаз – вполне. Но Людивина напомнила, что он охотник. Вся его жизнь посвящена выслеживанию цели. Семья помешала бы, уж точно не помогла бы, а то и стала бы источником постоянной опасности. Разве что он внушил им свою идею… Но в это трудно поверить: за сорок лет совместной жизни можно рассориться, выдать тайну… Слишком рискованно для такого осторожного человека. До крайности осторожного.

В одиночку он был намного эффективнее и думал только о своей навязчивой идее.

Значит, он холост.

Людивина решилась принять эту гипотезу. ДПН работает только в условном наклонении, используя осторожные формулировки, иногда рискуя репутацией. Суть их деятельности – анализ, интерпретация, осмысление, прогноз. Процесс по определению сложный, полный случайностей, с высокой погрешностью. Людивина оценила метод Торранс: отбросить сомнения и взять на себя ответственность за выбор направления. Люси на это шла. Без колебаний возвращалась, меняла мнение в свете новых фактов. Старалась быть полезной, а не отсиживаться в стороне. ДПН должен выдвигать гипотезы, даже рискуя ошибиться.

Людивина сосредоточилась на главном – на профиле подозреваемого.

Для начала нужно выбрать холостяков от пятидесяти пяти до шестидесяти пяти лет, которые работали здесь, были судимы по тяжелым статьям, сидели с 1994 года по нынешнее время, в идеале жили в Аквитании или переехали туда. Прежде всего белые. Остальные критерии уточнять постепенно. Да, воронка узкая. Но выбора нет, если они хотят двигаться быстрее. Прошла неделя с момента похищения Хлои Меньян. Уже неделя, подумала Людивина.

Собирать информацию и вытаскивать имена из бесконечных баз данных было утомительно. Несмотря на строгие критерии отбора, их оставалось еще много. Час за часом Людивина, Гильем, Торранс, Бардан и даже Рьес медленно продвигались вперед. Единой базы данных по стране не существовало – ее запретила Национальная комиссия по информатике и свободам, чтобы защитить личные свободы граждан и гарантировать соблюдение конфиденциальности.

Вся информация, которую удалось собрать жандармам, была разбросана по тридцати базам. Пришлось просматривать их одну за другой. Главное – не запутаться в дебрях бесконечных аббревиатур. Каждый раз нужно было ввести фамилию, прочитать данные, обобщить, добавить в список. Чтобы избежать лишней работы, следователи начинали с базы судимостей. Если человек совершил правонарушение, он окажется там. Такой подход заметно сокращал список.

Судебная археология заняла весь день. Старший сержант Бардан, который два часа просидел за компьютером, периодически выходя наружу с мобильником, подошел к Людивине и посмотрел на нее сквозь очки с безупречно чистыми линзами – он протирал их каждые четверть часа. Молодая женщина уже какое-то время работала стоя, сидеть она больше не могла: по ногам бежали мурашки, все тело ныло.

– Есть один, который должен вас заинтересовать, – сказал Бардан и положил перед ней листок с именем и фамилией: Антони Симановски. – Ему шестьдесят. Работал здесь с 1972-го по 1974-й. Числится в базе сексуальных преступников за два изнасилования.

Людивина взяла листок.

– Хорошо, добавим его к остальным.

– Это не все, – продолжил Бардан, крутя в руке оправу. – Он вышел из тюрьмы всего полгода назад и подал заявление с просьбой удалить его имя из наших файлов под тем предлогом, что это помешает ему найти работу в охране.

– Надо же, какой хитрец.

– И не дурак. Нанял адвоката, чтобы тот помог ему улизнуть от нас. Мы едва его не упустили. Да, и еще – с Рождества работает неполный день.

– Интересно. Кладите его поверх моей стопки.

Бардан посмотрел на нее и сделал контрольный выстрел:

– Первые пятнадцать лет он прожил в Арденнах, в Ам-сюр-Мез, в двух километрах от шахты «Жиструа».

Теперь Людивина села, чтобы рассмотреть фотографию, распечатанную Барданом. Фото на удостоверении личности, другого не нашлось. Квадратное лицо, помеченное тюрьмой, впалые щеки, высокий лоб, короткие седые волосы, орлиный нос, поджатый, почти безгубый рот. Гладко выбрит. Вид строгий. Аккуратный.

А взгляд мрачный. Пустой.

У Людивины внезапно вспотели руки.

– На чем он ездит? – спросила она.

– «Дастер» на его имя не зарегистрирован.

Вот черт. Хотя это не значит, что у него такой машины нет. Она может быть у кого-то из близких или взята напрокат.

– Он сидел в тюрьме за изнасилования?

– В том числе. Но самый длинный срок – за убийство.

– Что? Кого убил? Нам известны подробности?

– Он убил одну из своих дочерей, младшую.

Людивина выдвинула для Бардана соседний стул.

– Рассказывайте.

– Вообще, я не читал дела целиком. Но, судя по тому, что уже нашел, Антони Симановски судили в 1996-м за убийство Мириам Симановски, его младшей дочери.

– Когда его взяли под стражу?

– В октябре 1994-го. Через полгода после того, как в колодце «Гектор» оказалась последняя жертва. Все сходится. На суде показания в защиту давала явно его семья. Симпатичный, серьезный, работящий человек. Я позвонил местному жандарму в отставке – я же вырос неподалеку, у меня свои связи. И он вспомнил Симановски, они были знакомы. Старик сказал, что бригада всегда держала его под присмотром, хотя после первой отсидки ничего повесить на него не смогли. Хитрый, изворотливый. Мой знакомый не удивился, услышав о смерти девочки, они ждали чего-то подобного.

– Что там насчет первого срока?

– Изнасилование в 1986-м. Девушка рассказала, что он прижал ее к стене на вечеринке и надругался, пользуясь тем, что она выпила. Был груб и душил на протяжении всего акта. До того судимостей у него не было, заявил, будто думал, что она согласна, а рука на горле – всего лишь сексуальная игра. Девушка призналась, что была пьяна в стельку. Тогда это помогло Симановски, он отсидел меньше двух лет.

– Между жертвами колодца «Гектор» был пропуск с 1986-го по 1988-й, – подтвердила Людивина, с трудом сдерживая волнение. – Вам известен способ убийства?

– Да, только это не способ. Просто ссора, нелепая случайность. Дочь с отцом постоянно ругались, это подтверждали все, у нее был трудный переходный возраст. На суде семья плохо о ней говорила. Хотя мать могла бы и пожалеть, – сказал Бардан с намеком на презрение в голосе, удивив Людивину.

– Ее избили?

– Из того, что я читал и слышал, не могу сделать такой вывод. Недавно я говорил с одним жандармом-пенсионером, который работал по этому делу. Он объяснил, что однажды вечером Антони Симановски напился, что не было в его привычках, – все это подтвердили, в том числе приятели. Очередная ссора началась на пустом месте, дошло до рукоприкладства, Симановски оттолкнул дочь, и та ударилась головой о чугунные перила.

– Сколько ему дали?

– Двадцать два года.

– Двадцать два? – воскликнула Людивина так громко, что Торранс и Гильем обернулись.

– Да. Он был ее отцом, к тому же пил. И произвел такое плохое впечатление на суд, что все требовали максимального срока. Изнасилование тоже добавило очков против него. Семья казалась сплоченной вокруг фигуры отца, будто бы подчинялась ему, и все на суде думали, что он избивал дочь, а остальные его прикрывали. В то время нельзя было подать на апелляцию.

– Когда он вышел?

– В 2009-м, ему скостили срок. И всего через полгода попался на очередном изнасиловании.

– Как-то это странно. С 1979-го по 1994-й он был мастером похищений и убийств, не оставлял ни малейшего следа, а потом вдруг так быстро попался?

– Как только нарушил ритуал, – произнесла Торранс у нее за спиной. Привлеченная разговором, она стояла рядом вместе с Гильемом. – Когда он следует процедуре, которую долго оттачивал для охоты, он безжалостен и ничего не оставляет на волю случая. Но в повседневной жизни его иногда накрывает. Со временем, как все серийные убийцы, он стал самоуверенным, считал себя настолько гениальным, что начал делать глупости. Изнасилование он заранее не планировал, вторая жертва была случайной, так?

– Полагаю, что так, – кивнул Бардан. – Девушка срезала путь, прошла мимо него, и, по словам Симановски, он озверел. Схлопотал пятнадцать лет. Благодаря сокращению срока и всему прочему вышел в октябре прошлого года.

Торранс и Людивина переглянулись.

Антони потребовалось всего два месяца, чтобы вернуться к старым привычкам: выбрал добычу и нанес удар. Анн Кари, в декабре.

– Это он, – сказала Торранс.

– Вот только есть проблемка, – вмешался Гильем. – С учетом изнасилований и убийства у него в тюрьме брали ДНК. Но когда мы пробивали по базе ДНК Харона, совпадений не было. Значит, это не он.

Торранс энергично помахала перед ним пальцем.

– Хотите, я подниму статистику ошибок при взятии материала в тюрьмах? Давайте не будем ставить все на ДНК, это было бы глупо. Ошибки случались не так уж и редко.

– Харон – дальновидный извращенец, – подтвердила Людивина. – Он сумел обмануть систему: техника обмена ДНК через поцелуи неплохо работала, когда брали первые образцы в тюрьмах. В идеальном мире у всех преступников надо было взять повторный анализ, но мы прекрасно знаем, что этого не сделали.

Торранс не сиделось на месте.

– Факты указывают на него.

Людивина нахмурилась. Она только что прочитала его адрес. Пригород Кольмара.

– Он живет, где и раньше? – спросила она Бардана.

– Вроде да. Мы отследим по его телефону, если он поедет в Бордо.

– Харон слишком умен, чтобы брать с собой мобильник, – возразила Люси. – У нас будет отображаться, что он дома, это даст ему алиби.

– Считаете, он рискует охотиться так далеко от дома? Похоже, ничто не связывает его с Аквитанией, а действовать в незнакомом месте рискованно.

– Вот еще один довод против того, что это он.

Людивина помахала листком, на котором Бардан записал основные моменты.

– У него девять детей. Совсем не одиночка, как мы думали…

– Но ты в этом сомневаешься, – констатировал Гильем, который был давно с ней знаком.

Людивина на мгновение задумалась.

– Не знаю. Некоторые вещи очевидны, но… Он не связан с районом последних похищений, у него нет «дастера», он делает явные промахи при изнасилованиях, живет в большой семье… Это не вяжется. Зато остальное подходит идеально, особенно даты арестов.

Торранс заметила в голубых глазах Людивины непривычный блеск.

– Появилась идея? – спросила она.

Людивина колебалась. К ней возвращались привычки следователя ПО. Поняв, что все равно не сдержится, она ответила:

– Я бы хотела посмотреть на него издалека. Просто прикинуть. Спортивный ли он? Какие у него повадки?

– Это не входит в наши должностные обязанности.

– Зато у нас будет возможность взять его ДНК с окурка или стаканчика, проведем тайную проверку и сравним с профилем Харона. Тогда узнаем наверняка. А пока понаблюдаем за ним. Представьте, что будет, если национальная жандармерия не захочет ждать и арестует его. Мы не сможем найти Хлою Меньян, потому что он держит ее в другом месте, и она умрет из-за нашей поспешности!

Глаза Торранс потемнели, она стала похожа на ту пантеру, которую Людивина увидела при их первой встрече. Хищная кошка не любит, когда ей возражают. Но интеллект Люси взял верх над эмоциями, человек одолел зверя. Лицо смягчилось, когда логичные доводы Людивины победили ее самолюбие.

– Попросите Рьеса подготовить снаряжение, мы выезжаем через двадцать минут.

Людивина в последний раз прочла имя Антони Симановски на листке, который сжимала в руках.

Казалось, что она держит жизнь Хлои Меньян.

Почти невесомую.

Вторичная травматическая диссоциация.

Хлоя чувствовала себя пассажиркой в собственном теле. Она наблюдала за происходящим, но переживала это как информацию, а не как ощущение. Разум отделился от тела. Пропасть между ними увеличивалась, и в нее выплескивалось все невыносимое для психики. Хлое становилось все равно, чем все кончится, – очень удобная пропасть. И не просто удобная, а необходимая для выживания, чтобы разум не разорвался на части, не разлетелся на тысячу осколков. Которые невозможно соединить обратно.

На самом деле Хлоя тонула. Медленно. Она погружалась в ужас, этот ужас был черной, липкой, жгучей субстанцией, которая поглощала часть ее, а то, что оставалось, насквозь пропитывалось густой слизью. С каждым днем слизь становилась тяжелее и тянула ее все глубже во тьму.

Хлоя перестала считать. Совсем. Ни часы и дни, которые помогли бы сохранить смутное представление о времени, ни те разы, когда она вылезала из чана, ни уж тем более нападения Огрызка. Так она и назвала его – Огрызком. Вот чем он был для нее. Мусором. Он обращается с ней как с вещью, она будет поступать так же.

Вот только он имеет власть над ее жизнью и смертью. Он выпускает ее из норы, он ее кормит, он решает, затянуть ремень на шее потуже или снять после того, как натешится. Он ее хозяин. Но не бог! В этом Хлоя ему отказала. Он может подчинять ее, унижать, издеваться, но душу она ни за что не уступит. Хозяин, но не бог.

Она читала о стокгольмском синдроме, знала, как это бывает, когда заложник начинает испытывать симпатию к своему похитителю. Для Хлои это было неприемлемо. Она испытывала к Огрызку чистую, беспримесную ненависть. В первую очередь потому, что они даже не разговаривали, он только отдавал приказы. Хуже, чем собаке. Между ними не было никакой связи, даже простейшего человеческого общения. Тому, что он с ней делал, не могло быть оправдания.

Какое-то время Хлоя надеялась, что сможет переломить ситуацию, искала лазейку, способ освободиться, даже напасть на него, если представится возможность. Но этот сучий потрох оказался неприступен. Словно все идеально продумал и спланировал. Отрепетировал, как она однажды подумала. Каждый жест, расстояние между ними, порядок действий. Он ничего не оставлял на волю случая, не держал на виду опасных предметов или того, что могло бы служить оружием. Даже ела она руками из пластиковой тарелки, которую он сразу забирал. И как бы она ни старалась изучать каждый его шаг, каждую деталь вокруг, не появлялось и намека на надежду.

В конце концов Хлоя стала просто ждать. Пусть сам решит, что делать. Освободит ее? Неизвестно. Крохотная часть души цеплялась за желание жить, за остатки внутренней силы, чтобы не свихнуться. Ведь невозможно оставаться в своем уме, понимая, что она обречена, и терпеть зверства в ожидании казни. Ей все еще хотелось верить. Она должна была верить. Даже если воспоминания о детях и муже размывались и отдалялись, будто страдание лишало смысла все, что было ей дорого.

Огрызок поднял крышку чана, и свет от кукольных голов проник внутрь вместе со свежим воздухом. Лестница опустилась и уперлась в пол, приглашая ее подняться наверх.

Приказывая подняться – так будет вернее.

Хлоя разогнула затекшие конечности. Она ничего не чувствовала, но начала механически карабкаться, не замечая, что тело напрягается, а мышцы с каждой ступенькой сводит все сильнее. Эффект травматической памяти. Когда она ляжет на стол, от нее останется лишь твердая оболочка. Ничего, кроме основных реакций. Огрызок ударит ее, чтобы «смягчить мясо». Эти слова он пробормотал в прошлый раз. Себе под нос. Они выражают суть его отношений с людьми: он говорит с собой и никогда с Хлоей, только чтобы заставить подчиниться.

Она стояла на холодном полу, слушая назойливое тиканье часов, идущих задом наперед. Огрызок указал пальцем на стол.

Но на этот раз добавил то, чего раньше никогда не говорил. Прошептал себе под нос, но Хлоя расслышала.

– Давай еще немного… Ради меня. Пока она не станет бессмертной.

Дом был идеальным.

Относительно уединенный. Старый, с очень толстыми стенами, внутренним двором, защищенным непроницаемой живой изгородью, и двумя крепкими сараями, достаточно просторными, чтобы спрятать там машины или устроить звуконепроницаемую камеру.

Торранс припарковалась поодаль, на боковой дорожке, которая вела к густому перелеску, и они с Людивиной стали смотреть в бинокль. Перед покосившимися воротами стоял старенький «Пежо-205», но дом Антони Симановски не подавал признаков жизни. Только грозная немецкая овчарка бродила по территории, навострив уши. И это было проблемой. К дому не подойти незаметно, а если потребуется вмешаться, с собакой придется разобраться.

Людивина начала привыкать к мысли, что Симановски и есть маньяк. Слишком уж много совпадений. Тюремный стаж, перерывы в серии преступлений. Изнасилования… В молодости работал на шахте «Фулхайм». А главное, детство провел рядом с шахтой «Жиструа». Он мог наведываться в оба колодца, «Гектор» и «Лекувр». Какова вероятность, что профиль, так похожий на профиль Харона, найдется в нужной возрастной группе?

За три часа наблюдения Симановски не появлялся ни снаружи, ни в окнах с их стороны. Может, он на работе? На этот счет у Торранс были большие сомнения. Пока они ехали, Людивина поинтересовалась, что у него за работа, и оказалось, что это типография дяди. По-видимому, он нечасто там бывает. Если так, это не работа, а прикрытие…

Жена умерла два года назад. От болезни. Судя по всему, после выхода из тюрьмы Симановски жил один.

Людивина заметила вольер сбоку от дома. Клетка из дерева и проволочной сетки, в которой на насестах сидело штук десять черных птиц. Не экзотических и не особо красивых. Людивина в орнитологии не разбиралась, но ей показалось, что это обыкновенные черные дрозды. Кости, найденные в «Фулхайме», нужно отправить специалистам, пусть определят, все ли они одного вида, и если да, то какого.

В глубине души она уже знала. Они перед ней, в этом вольере.

Собака повернула к ним морду, посмотрела прямо на бинокль Людивины, и сердце у той забилось быстрее. Если они так глупо спалятся, это будет просто катастрофа. Впрочем, машина стоит далеко.

Но пес отвернулся и принялся как ни в чем не бывало обнюхивать землю. Людивине пришло сообщение. Сеньон. Час назад она поинтересовалась, как дела, потому что ее встревожило поведение генерала. Она с любопытством открыла текст.

«Есть прогресс, но: тех. ошибка, пришлось все переделывать. Буду держать в курсе. Чмок».

Людивина нахмурилась. Она ничего не понимала. Даже сообщение было совсем не в духе Сеньона. Переделывать все из-за ошибки? Ей с трудом в это верилось, показалось, что ее водят за нос.

– Не знаю, что они там мутят в Жиструа, – прокомментировала она, протягивая бинокль начальнице.

– Де Жюйя не по себе.

– Раз они отправили нас подальше, значит в восьмой галерее что-то нашли.

– Судмедэксперты бегали туда-сюда, что-то выясняли.

– А если вы позвоните ему, он ничего не скажет?

– Генерал? – Торранс фыркнула. – Вы плоховато его знаете. Если он что-то решил, его с места не сдвинуть. Певучий акцент отлично усыпляет бдительность. В этом он непревзойденный мастер. Будем ждать, Людивина, а что нам остается.

Этим они и занялись. Прошло еще полчаса, за которые они не произнесли ни слова. Людивина переписывалась с Марком, одним глазом поглядывая на дом, пребывающий в летаргическом покое.

Вдалеке хлопнула дверь, и она оторвалась от экрана.

– Какое-то движение, – подтвердила Торранс. – Он в главном доме.

Без бинокля Людивина увидела только широкий силуэт. Человек выскочил из ворот и устремился к своей машине.

– Атлет, – заметила Торранс.

– Огляделся, когда вышел? Был подозрителен или осторожен?

– Бросил взгляд, не больше.

Люси отдала напарнице бинокль и завела мотор. Надо постараться не потерять его из виду, сохраняя безопасную дистанцию. Если поездка затянется, придется отпустить его, чтобы не рисковать. Нельзя, чтобы он что-то заподозрил. Но знать о его передвижениях критически важно, особенно если он не держит Хлою Меньян у себя дома.

Торранс позволила «Пежо-205» исчезнуть в конце дороги и, резко ускорившись, помчалась к повороту. Бежевый автомобиль быстро удалялся, и она старалась, чтобы между ними находились хотя бы две машины, чтобы затеряться на их фоне. Объект пока не заволновался.

Людивина не хотела питать напрасных надежд, но молилась, чтобы он привел их к своему логову. Туда, где держит Хлою.

На светофоре загорелся красный свет, они не успели проскочить перекресток, и Торранс рискнула обогнать затормозивший перед ними грузовик. Они влились в редкий поток машин. Оставалось надеяться, что Симановски ничего не заметил в зеркале заднего вида.

Он въезжал в плотно застроенный пригород Кольмара. В нетерпении Людивина позвонила Гильему:

– Ну, что там решило начальство? Они хотят его задержать?

– Не знаю, обсуждают, мне не докладывают. Я поднял тюремную историю этого типа, скажу, если наткнусь на что-нибудь интересное.

Они въехали на улочку с односторонним движением, заставленную машинами. Симановски втиснул «пежо» на свободное место и вышел, хлопнув дверью. Торранс остановилась через пятьдесят метров, чтобы выпустить Людивину.

– Держитесь на расстоянии, ясно? – напомнила она. – Я сообщу, как только буду на месте.

Людивина кивнула, сунула руки в карманы джинсовой куртки и начала слежку.

Он выглядел по-спортивному крепким. За годы, проведенные в тюрьме, не обрюзг, наоборот, оказался из тех заключенных, кто тренировался, качался и заботился о своем теле.

Он вошел в бар-тотализатор, и Людивина решила последовать за ним. Народу там было немного, телевизор, транслирующий скачки, шумел громче клиентов.

Симановски заказал кофе и сел за столик, ни словом ни с кем не обмолвившись. Если он и был завсегдатаем, то очень осторожным. Положил перед собой билет и глубоко задумался перед тем, как его заполнить.

Людивина подошла к стойке и стала наблюдать за ним.

Глубокие морщины, явно заработал их в тюрьме. Движения скупые, экономные. Лишних жестов не делает. Симановски погрузился в себя, поглощенный заключением пари. Затем выпрямился, и его черные глаза снова встретились с миром. Он анализировал обстановку, не обращая внимания на мужчин, они его не интересовали. Его взгляд скользнул вправо, к Людивине, которая тут же опустила голову и посмотрела в чашку с дымящимся чаем.

Симановски уставился на нее. Людивина почти ощущала кожей его взгляд, который вцепился в нее. Он не раскрыл меня. Просто изучает. Я женщина, потенциальная добыча, он принюхивается.

Чрезвычайно неприятное чувство. Когда на тебя смотрят и прикидывают, жить тебе или умереть. Соответствует ли она его фантазии? Вряд ли, не тот цвет волос. Но вдруг все остальное совпадает? Вдруг ее профиль напомнит что-то из детства и триггер сработает? Станет ли он преследовать ее?

Симановски так и не отрывал от нее взгляда. Представляет голой? Уже лежит на ней и медленно душит?

Она решила, что прошло достаточно времени, как можно естественнее подняла подбородок и повернула голову к залу.

Они увидели друг друга. Она изобразила удивление, он смотрел ледяным безжизненным взглядом, не мигая, тяжело, пристально. Жестко. Миг неподвижности в оке циклона. Серийный убийца. Вот за кем наблюдала Людивина. Он – настоящая машина для убийства женщин. И делает это без малейших колебаний. Взгляд он не опускал. Бросает ей вызов? Нет, он показывает свое превосходство. Потому что я для него недочеловек. Кусок мяса для удовлетворения людоеда.

Кроме холодности, в нем ничего не пугало. Не было ни зловещего облика, ни нездорового возбуждения. Просто темный бесстрастный взгляд. Внешне «серийный убийца» никак не проявлялся. Это ощущалось где-то на уровне инстинктов. Что нельзя оставаться с ним наедине. Да, маньяка было видно по глазам – в них нет жизни, зато есть настойчивое желание вторгнуться взглядом…

Изобразив смущение, Людивина первой опустила взгляд и вернулась к своей чашке.

А он все смотрел.

Ладно, ты получил, что хотел, теперь отпусти меня.

Она чувствовала себя все неуютнее. Долго он будет пялиться?

Внезапно ее прошиб холодный пот. С какой стороны пистолет? Нет-нет, спокойно, ему не видно, кобура с другой стороны.

Игра затянулась, пора заканчивать, да и телефон в кармане завибрировал. Наверняка Торранс сообщает, где припарковалась. Было бы идеально забрать чашку подозреваемого с его ДНК и срочно отправить на экспертизу, но это было слишком рискованно.

Она положила на стойку монеты, поблагодарила хозяина кафе и вышла.

В затылок упирался безжалостный, как у снайпера, взгляд. Он смотрел, пока она не скрылась за углом. Интересно, о чем он думает.

Но, сделав несколько шагов, она решила, что лучше этого не знать.

Людивина опустила солнцезащитный козырек и села поудобнее. Машина была припаркована чуть дальше по улице.

– Это он.

Торранс резко обернулась:

– Он видел вас?

– Скорее уж залез под одежду и вломился в голову.

Торранс поджала губы в знак понимания.

– Остаемся здесь, следим за ним и ждем приказа, – решила она.

– Но если Хлоя не у него, мы…

– Она либо уже мертва, либо он рано или поздно заедет навестить ее. Кошка всегда играет с мышью. Пленница ему понадобится. Мы должны быть осторожны и внимательны.

Людивина помассировала шею. Глупо, но сейчас больше всего хотелось принять холодный душ, чтобы отмыться от грязного взгляда Симановски.

Торранс протянула ей бейсболку:

– Он не должен заметить, что вы все еще здесь, если вдруг выйдет.

Людивина надела кепку, опустив козырек пониже, и они снова включили радио.

Через пять минут шестичасовой вечерний выпуск открылся новостью, которая заставила их похолодеть.

«Нам сообщили, что в деле о телах, найденных на шахте „Фулхайм“, один из профилей ДНК сейчас сравнивают с ДНК потенциального подозреваемого. Мы не знаем…»

– Да чтоб их! – рявкнула Торранс. – Мерзкие журналюги! Вот твари…

Не успели они обдумать, что делать, как Симановски выскочил на улицу и почти побежал к машине.

– Людивина, в баре был телевизор?

– Да, но транслировали скачки… Хотя внизу бежала информационная строка, – сообразила она.

Торранс повернула ключ зажигания.

– Он знает, – заключила она.

Симановски ехал теперь гораздо быстрее. Несомненно, возвращался домой. Людивина висела на телефоне с Гильемом, который предупредил ближайший полицейский отряд наблюдения и оперативного вмешательства, не было времени ждать спецназ.

– Не упустите его, – взмолился Гильем. – Он не должен смыться!

– Это сейчас не главное, – сказала Людивина.

Ее не оставляла мысль, что он торопится уничтожить улики. И начнет с Хлои.

Когда он проехал на красный свет, они убедились, что это все не случайно: он знает, потому и гонит домой. У него срочное дело, нужно успеть до приезда полиции.

На последнем километре Торранс решила обогнуть дом и выехать с другой стороны дороги, чтобы он их не заметил.

Они остановились недалеко от дома, и у ворот Людивина увидела в бинокль «Пежо-205». Симановски исчез.

– Наверное, вошел, – предположила Торранс.

– А если он уже ее убивает?

– Людивина, вы не хуже меня знаете, что нельзя…

Людивина, телефон которой лежал на коленях, перебила Торренс и спросила:

– Гильем, сколько до прибытия оперативников?

– Минут двадцать.

Людивина выдохнула сквозь стиснутые зубы.

– У нас нет этого времени, Люси. Через двадцать минут она будет мертва. Он не просто так спешил.

Дверь открылась, и появился Симановски с железным прутом в руке.

Людивина не могла усидеть на месте и вышла из машины. В бинокль она увидела, как он помахивает прутом, словно готовится, наводит резкость перед избиением.

Затем он спустился по ступенькам и двинулся через двор.

– Он идет к большому сараю, – сообщила Людивина. – Видимо, она там. Он собирается прикончить ее, чтобы она не могла дать против него показаний.

Тут она опустила бинокль и, даже не подумав, как действовать дальше, помчалась к усадьбе.

Она не слышала, как в машине из мобильника донесся голос Гильема:

– Вы не поверите, но у Симановски трижды брали ДНК. Три раза нельзя ошибиться и смухлевать. Это не он. ДНК Харона с ним не совпадает.

Но было уже поздно. Людивина бежала.

Она сосредоточилась на дыхании. Это главное. Нужно правильно дышать, чтобы тело слушалось, а мозг получал достаточно кислорода и принимал верные решения за доли секунды.

Она приближалась к воротам.

Через живую изгородь было сложно наблюдать за Симановски, там маячил только силуэт. Он почти добрался до сарая, стоявшего в глубине участка. Цепь на воротах не была заперта на висячий замок, он слишком торопился. Но все равно намотал несколько витков. Вдохновленная порывом и уверенная в своих силах, Людивина прыгнула на скрипнувшие ворота, закинула ногу на створку и подтянулась, чтобы перепрыгнуть.

Она приземлилась на пыльном дворе, замусоренном, заросшем сорняками, и вытащила «зиг-зауэр». Указательный палец вытянут вдоль ствола, не на спусковом крючке, дуло направлено вниз перед собой. Она была готова действовать, не рискуя совершить ошибку.

Людивина тяжело дышала, сосредоточившись на цели – деревянной двери, за которой скрылся Симановски. Для большей устойчивости она передвигалась короткими шагами, но быстро, чтобы не терять время.

Приближения собаки она не заметила и услышала ее в последний момент, когда уворачиваться было поздно.

Немецкая овчарка прыгнула, оскалив клыки, готовая вцепиться ей в горло, но получила пулю в живот и покатилась по земле.

Люси Торранс стояла в стороне с дымящимся пистолетом в руке и прерывисто дышала.

Кивком она приказала Людивине продолжать. Давать задний ход было поздно.

Овчарка скулила, привалившись к куску покрышки. Сейчас не до нее, Симановски слышал выстрел, он знает, что они здесь. Людивина побежала к двери.

– Полиция! – выкрикнула она, ударив по створке.

Внутри было темно и после улицы почти ничего не видно, но Людивина так боялась опоздать, что шагнула через порог. Пусть почувствует, что все кончено, что убийство Хлои уже ничего не изменит.

В ноздри ударил запах сырости. Она разглядела каменные стены, какие-то прямоугольные штуки… Деревянные ящики. Они уходили влево. Комната в той стороне…

Он появился внезапно, с прутом над головой, и ударил со всей силы. Людивина едва успела шагнуть назад, чтобы ей не размозжили череп, но он оказался быстрее. Удар пришелся по пистолету, и тот отлетел куда-то далеко, в кучу бревен.

Симановски замахнулся снизу. На этот раз пригодился опыт многолетних тренировок. Движением бедер она выбросила тело вперед и ухватила прут поближе к руке агрессора, чтобы оставить ему как можно меньше свободы для маневра.

Но Симановски был силен, он рванул прут на себя. Людивине пришлось бы уступить и оказаться в его власти, прояви он достаточно прыти.

И убийца с сорокалетним стажем ее проявил.

Он наклонился вперед, чтобы ухватиться покрепче.

Тогда она согнула левую руку и ударила его локтем в висок. Так мощно, как только могла, усилив удар вращением бедер и шагом вперед. Раздался глухой хруст, хотя она не поняла, чьи кости не выдержали.

Не дожидаясь реакции врага, Людивина нанесла хук справа. Костяшки пальцев врезались в твердый квадратный череп.

В пылу азарта, под напором страха, она не хотела давать ему передышки, тем более позволить вновь одержать верх. Одним точным прямым ударом он отправит ее в нокаут, она это прекрасно понимала.

На этот раз Людивина ударила слева, целясь в челюсть. Но удар оказался неточным, она только задела противника. Тут же замахнувшись снова, она с криком вмазала ему по зубам и подбородку. Ногти впились в ладонь. Симановски начал заваливаться назад.

Она шагнула к нему, чтобы добавить, когда он рухнет на землю, и тут от входа на них упала тень.

– Людивина, в сторону! – рявкнула Торранс, направив пистолет на Симановски, который лежал на спине.

Чистый нокаут.

Людивина, тяжело дыша, смотрела настороженно, словно ждала следующего раунда. Поверженный застонал.

Все усилия, потраченные Людивиной на создание брони, непробиваемых доспехов, на превращение тела в оружие, только что окупились. Она жива, а этот ублюдок харкает кровью.

Он с трудом приподнял голову, посмотрел на них мутным взглядом и покачал головой.

– Ты меня сделала. Я сдох, – произнес он хриплым голосом и сплюнул кровь.

Голубые мигалки, мерцая в сумерках, добавляли драматизма и без того мрачному ландшафту владений Симановски. Людивина сидела на заднем сиденье жандармского фургона и прижимала к левой руке пакет со льдом. Но ни холод, ни надоедливая боль не могли заглушить досаду. Желание кричать. Схватить негодяя за плечи и трясти, пока мозги не потекут через ноздри.

Чтобы он сказал, где Хлоя.

Они больше часа обыскивали здания и территорию, но не нашли никаких следов. Ни камеры. Ни тела. Ничего.

Торранс открыла боковую дверцу, залезла внутрь и устроилась рядом.

– Молчит? – спросила Людивина.

– Не сказал ни слова.

Людивина прислонилась головой к стеклу.

– И это не Харон, ДНК не совпадает.

– Знаю, Гильем только что сказал. Но они родственники. Лаборатория считает, что они из одной семьи, значит мы не совсем ошибались! Он знает, где Хлоя.

Гильем прочитал ей по телефону свои записи. «У Харона и Симановски совпадает почти 3700 сантиморганов генома, то есть пятьдесят процентов. Значит, они члены одной семьи. Отец и сын. Или родные братья. Они близкие родственники, Лулу. Очень близкие».

У него дома нашли сотовый старой модели, с минимумом функций, который невозможно отследить вне зоны действия сети, и Симановски почти никогда не брал его с собой. Весьма умно. А у его «пежо» не было ни GРS, ни бортового компьютера, то есть маршрут не вычислить. Этот ублюдок все предусмотрел.

Поскольку он ринулся в дальний сарай, помещение обыскали сверху донизу. Прут, который Симановски держал в руке, скорее всего, использовался для того, чтобы тянуть или поднимать что-то тяжелое. Они перевернули сарай вверх дном и нашли старый люк, присыпанный землей. Прут просовывался в стальное кольцо, чтобы поднимать крышку размером с небольшой чемодан. Внутри находился ящик с револьвером «Манурин МР-73» – такими раньше пользовались жандармы – и около семидесяти патронов.

Симановски хотел вооружиться перед приездом полиции. Чтобы отстреливаться или покончить с собой?

Учитывая срочность дела, уже начали прибывать старшие офицеры, а Симановски поместили в одну из машин. Торранс и Людивина потеряли к нему доступ.

– Полковник просил отправить вас на обследование в больницу и хочет получить от доктора подробный отчет.

– Я хорошо себя чувствую.

– Он пытается защитить вас, Людивина. Когда адвокаты начнут копаться в наших действиях, было бы неплохо иметь доказательства, что вас тоже избили. Соразмерное применение силы и вот это все. Сами понимаете…

Зазвонил мобильный Людивины, и она вывела Гильема на громкую связь.

– Мы нашли в доме «Манурин МР-73», – сообщила она, не дав ему слова сказать. – Есть ли база серийных номеров оружия, которое было украдено или утеряно нами или фликами?

– Конечно. Какое-то время назад этот револьвер был на вооружении у контртеррористов. Думаю, некоторые используют его до сих пор. Если сможем восстановить серийный номер, я проверю, но сейчас звоню не для этого.

Людивина положила пакет со льдом на затылок, чтобы снять напряжение. Она нервничала.

– Мы тебя слушаем.

– Знаешь, сколько людей с фамилией Симановски на северо-востоке Франции? Семнадцать! Они просто расплодились! И все, похоже, остались в этих краях. Я составлял список имен, искал адреса и… недалеко от вас есть дом, принадлежащий одному из сыновей Антони Симановски. Хотел посмотреть его на гугл-картах, ну, снимки со спутника. Увеличил картинку, а там… В общем, не совсем дом.

– Что значит «не совсем»? – спросила Людивина, наклоняясь вперед.

– Скорее что-то вроде хижины.

Она подняла глаза на Торранс и по ее решительному виду поняла, что больница подождет.

– Сейчас же пришли нам адрес! – велела она, выходя из фургона.

Машина, за рулем которой сидела Торранс, летела по ухабистой дороге, которую указал им Гильем. Они мчались на такой скорости, что обогнали два автомобиля жандармерии, которые должны были встретить их на месте.

На этот раз Торранс выхватила пистолет и бросилась к ограде, окружавшей поле с высокой травой. Фары освещали им путь, но Людивина достала фонарик и подставила под ствол своего «зиг-зауэра». Люси выстрелила в цепь на воротах и побежала к темной хижине, едва различимой за самшитами. Махнула Людивине, велев проверить, что сзади.

Та встала сбоку, откуда открывался вид на задний двор. В траве валялись почерневшие кирпичи. Круг земли диаметром около двух метров указывал на то, что здесь часто разводили огонь и трава не успевала отрасти.

Торранс для протокола объявила о себе и вошла в крошечное строение. Людивина дышала через рот, ей не терпелось услышать, что все в порядке, что напарница нашла Хлою живой.

Вдалеке зарычали два мотора. Приближалась жандармерия.

Появилась Торранс, пистолет был спрятан в кобуру. С убитым видом она покачала головой.

Людивина дала волю гневу и с криком пнула ржавую консервную банку.

– Но вы лучше сами посмотрите, – сказала Люси.

Людивина убрала пистолет, как и ее начальница, оставив только фонарик.

Она медленно вошла, проверяя, куда ставит ноги.

Внутри была всего одна комната. Пахло чем-то прогорклым, а в воздухе парили десятки крошечных черепов, подвешенных к потолку на леске. Как будто левитировали.

Птичьи черепа.

И тут Людивина увидела их в свете фонаря.

Глаза на задней стене.

Больше сотни. Всех цветов. Стеклянные шары смотрели на нее и словно следили за Людивиной, куда бы она ни пошла.

Его одержимость смертью. Душой и ее отражением.

К участку подъезжали машины, и синие мигающие огни проникали в хижину через распахнутую дверь. В стеклянных глазах мелькал призрачный свет, подобие жизни.

Людивина повернулась и обнаружила последний участок стены.

Большую его часть занимал плакат.

Ей был знаком этот рисунок.

Человеческое тело с грубыми линиями, черное, застывшее, словно мертвое, с птичьей головой.

Человек из шахты Ласко.

Подпись Харона.

Обратный путь на шахту «Фулхайм» показался бесконечно долгим.

Ночь словно застыла, время остановилось. За стеклом снова и снова мелькали одни и те же фасады. Те же поля. Те же заправки на федеральной трассе.

Де Жюйя приказал им немедленно вернуться во временный штаб. Он был немногословен, не посочувствовал, не поинтересовался здоровьем, что было на него не похоже.

– Он беспокоится, – пояснила Торранс.

А еще хочет убедиться, что они подчиняются его приказам. Чтобы они не попали в руки других служб, других высоких начальников. Де Жюйя защищал их. Но в своем нынешнем состоянии Людивина уже не понимала, нужно ли ей это. Все казалось оправданным ради спасения Хлои Меньян. Антони Симановски не умер и, судя по всему, не был Хароном, но знал о нем многое. Нужно разговорить его, пока не поздно.

Они добрались до места раньше полуночи. Толпа журналистов уменьшилась на две трети. Неделя без серьезного прорыва – слишком долгий срок для СМИ, незачем держать все силы на месте. Увы, надежда на то, что в первые дни будут сделаны сенсационные разоблачения, испарилась вместе с самыми нестойкими папарацци.

Они припарковались, и Торранс указала Людивине на палатки:

– Предупрежу Рьеса или Бардана, что мы вернулись, а вы ложитесь спать, завтра будет долгий день.

Людивина кивнула, не в силах предугадать, уснет ли она мертвым сном, едва коснувшись импровизированной подушки, или адреналин, бурлящий в венах, не даст ей отдохнуть. Не хотелось бы провести еще одну беспокойную ночь.

Тень ждала ее у палатки.

Она сразу поняла, кто это, и бросилась в объятия Марка. Они молча стояли так некоторое время, тесно прижавшись друг к другу. Понимая друг друга без слов.

– Я слышал, что случилось, – наконец произнес он, – и не мог оставить тебя одну.

Она не знала, кто оповестил Марка и как он получил доступ сюда. Наверное, благодаря статусу агента спецслужб, который открывал перед ним практически все двери, но ей было все равно. Имело значение только его тепло, его запах. Его сила. Людивина подключилась к нему и почувствовала, что ее аккумулятор медленно заряжается. Как ни странно, именно сейчас ей хотелось, чтобы ночь тянулась вечно. Бесконечная ночь для двоих. Они будут плыть в этом равнодушном мире, замкнутые на себя. Защищенные своим союзом. Эгоистичные и полностью открытые только друг другу.

Позже, лежа в его объятиях под просвечивающей тканью палатки, Людивина спросила:

– Ты серьезно говорил насчет кота?

Марк зарылся носом в ее растрепанные волосы, вдохнул их аромат.

– С тобой я всегда говорю серьезно.

Рано утром Марку удалось отвезти Людивину на осмотр в больницу Мюлуза, совсем недалеко. Она ничего не сломала, а синяки и ссадины были пустяковыми. Труднее всего оказалось расставаться с любимым человеком. Она поняла, как одиноко ей было в последние несколько дней, как хорошо, когда он рядом. Она то и дело прижималась к нему, держалась за его руку, спрятав пальцы в большой ладони, тыкалась носом в шею. Она чувствовала себя одновременно уязвимой и защищенной. Марк принимал ее, подыгрывал и, казалось, впитывал эти проявления любви. Каждый поддерживал другого по-своему. Полные нежности, они являли собой противоположность тем суровым профи, которыми бывали при исполнении.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Людивина, пока они терпеливо ждали результатов обследования, сидя на неудобных стульях в коридоре.

– Вот провожу тебя, тогда и отправлюсь.

При мысли, что они снова расстанутся физически, у Людивины скрутило внутренности. Она решила не терять ни секунды и прижалась к нему.

Гильем информировал Людивину о ходе расследования. Сейчас все застопорилось. Она разрывалась между желанием продлить момент счастья здесь, вдали от всего, и потребностью оказаться в гуще событий, почувствовать себя полезной. Она достала из бумажника маленькую семейную фотографию, которую сняла с холодильника Хлои Меньян. Четыре радостных лица, полных надежд на будущее, сияли под холодным неоновым светом ламп. Людивина не могла отвести глаз от Хлои. Такая счастливая…

Она спроецировала себя на Хлою, и это было не на пользу. Ни ей самой, ни следствию. Людивина и сама пережила похищение[8], хотя предпочла похоронить этот эпизод в памяти и вытаскивать только в случае крайней необходимости. Заточение. Ужас. Подавление. Жесточайшая борьба за выживание. Ее похитил не такой извращенец, случай был несопоставимым, но она без труда представляла, что сейчас испытывает Хлоя.

Я должна превратить это в силу, а не в слабость. До сих пор я старалась не вспоминать, но что, если это окажется полезным?

Марк угадал ее чувства, обнял за плечи и поцеловал в волосы. Просто показать, что он рядом.

Людивина вскочила.

Они уехали, не дождавшись анализов, больница отправит отчет напрямую в уголовную полицию, чтобы успокоить генерала.

Логика скручивалась и тянулась бесконечно, словно спираль ДНК.

– Хочешь сказать, Харону сто лет? – уточнила Людивина, глядя Сеньону в глаза.

– Ему – не знаю, но его ДНК – да. НИИ криминалистики провел серию тестов белья из ящиков. Их не открывали очень долго, вероятно с тех пор, как были убиты жертвы. Нужно все уточнить, но пока вот такой вывод.

Людивина встала, чтобы осмыслить последствия этого откровения.

– Харон оставил свою ДНК в шахте «Жиструа» в тридцатых годах. Потом в «Фулхайме», с 1979-го по 1994-й, и дважды – с декабря прошлого года, – подытожила она, остановилась и обвела всех взглядом. – Как вы это объясняете?

Сеньон пожал плечами:

– Мы не отвергаем ни одну версию…

– Ни одну? В том числе о серийном убийце, которого ищут почти девяносто лет?

Сеньон устало вздохнул.

– Она последняя в списке, – признал он и повернулся к Торранс. – Де Жюйя хочет, чтобы вы проработали все гипотезы и сообщили ему выводы.

Люси нахмурилась:

– Учитывая авральную ситуацию, мы были бы вам полезны при допросе Симановски. Изучение поведения, возможные психологические рычаги и…

– Приказ генерала. Простите.

Не успел Сеньон уйти, как Людивина перехватила его на пороге. Франк почувствовал себя лишним, попрощался и пошел вниз.

– Объяснишь, в чем дело?

– Не могу, Лулу. Мы двигаемся наугад. Никто ничего не понимает. Но у Симановски есть ключи, это точно. Будем его прессовать.

– Он под замком и до смерти перепуган.

– На данный момент у меня больше ничего нет. И в Жиструа, и здесь места преступлений допотопные, а отдел расследований Бордо занимается двумя последними. Обычно ты наша палочка-выручалочка. Давай поколдуй, как ты это умеешь, и найди зацепку.

Людивина понурилась. Сеньон спохватился и начал извиняться:

– Прости. Я не должен взваливать это на твои плечи. Скажу одно: ни у кого не осталось иллюзий насчет Хлои Меньян. Для нее слишком поздно.

– Забудь. Мы все на взводе. Но что касается Хлои, пока не нашли ее тело, я отказываюсь ее отпускать, слышишь меня?

Сеньон открыл было рот, но передумал, понимая, что Людивину не переубедить.

– Магали осталась там? – спросила она.

– Работают вместе с Ферицци.

– Чем дальше продвигается дело, тем дальше мы разбегаемся…

Сеньон приложил указательный палец к виску Людивины.

– Еще одна причина поменять образ мыслей. Ты всегда была въедливой заразой.

Он направился к лестнице. Она скрипнула зубами.

– Я бы предпочла нечто более… романтичное.

Сеньон ответил с нижней площадки:

– Уж какая есть!

Тело и разум разделились очень быстро. То, что оставалось от Хлои, растворилось, стремясь полностью исчезнуть, быть поглощенным клетками и переваренным, стать оболочкой без души, а главное, без мыслей. На миг она поверила, что получилось, но сразу поняла, что всего лишь укрылась в личном небытии. Своего рода потайной кармашек, в котором она прозябала, а точнее, загнивала. Вот что она почувствовала. Долгий, медленный распад личности.

Она поняла, каким будет исход. Безумие в разбитой скорлупке. Замысел Огрызка удался. Прежде чем убить, он лишит ее психических и физических сил. Это полное уничтожение при жизни, а сама смерть при этом – неизбежное завершение, она нужна лишь для того, чтобы углерод и микроэлементы плоти вернулись в круговорот веществ.

Именно это вызвало у Хлои прилив желания жить. Включилась гордость? Этот вопрос преследовал ее все то бесконечное время, пока она находилась на дне чана, во тьме. Что, если гордость возьмет верх над разжижением мозга? Думать об этом просто нелепо, твердила себе Хлоя, но не могла успокоиться. Неужели она собирается провести свои последние минуты на земле в полном сознании, из самолюбия отказываясь перейти во власть абсолютного небытия? Не похоже на экзистенциальные вопросы, которые должен задавать себе приговоренный к смертной казни. Хлое было стыдно. Но она это принимала. Все же эмоция, пусть и отрицательная. Доказательство того, что она еще чувствует. А значит, живет.

Чтобы привести мысли в порядок, Хлоя навязала им жесткую дисциплину. Коды, чтобы держаться. Они стали ритуалами, наподобие рефлексов. Они успокаивали ее, поддерживали внутреннюю силу сцепления, не давая распасться на куски.

Все начиналось с пробуждения. Она не могла больше спать, но то и дело задремывала, что ее слегка тревожило. Каждый раз, открывая глаза, Хлоя немедленно гнала от себя это ужасное чувство: она не знает, где находится, она где-то в другом месте, а это лишь отвратительный кошмар, но сердце рвется на части, когда она понимает, что это реальность. И она приучила себя вспоминать что-то хорошее, только открыв глаза. Это стало получаться автоматически. Стряхнуть летаргическое наваждение, почувствовать боль во всем теле и включить воспоминание, прежде чем на ум придут проклятые вопросы. В основном она вспоминала о детях и, конечно, об Арно. Каникулы, семейные обеды, смешные истории о дочерях. Ритуал № 1.

Ритуал № 2 был самым жестоким. Включался, как только открывался люк и опускалась лестница. Ничего не чувствовать. Отстраниться от эмоций. Отделиться от плоти. Считать, что дальше будет всего лишь накопление информации в нервной системе, которую нужно поместить в дальний уголок мозга и надежно там запереть. Каждая ступенька лестницы, по которой Хлоя поднималась, была шагом к понижению чувствительности. Это было непросто, иногда боль рефлекторно возвращала ее в тело, но Хлоя упорно держалась на расстоянии, хотя ненавидела происходившее сильнее всего на свете. Это было мерзко. Она чувствовала отвращение к своему телу, приходилось убеждать себя, что оно ей не принадлежит.

Ритуал № 3 был связан с № 2. Контролировать свой мозг в эти моменты. Она отказывалась осквернять воспоминания о семье тем, что он с ней творил. Во время измывательства она мысленно запиралась в запечатанной комнате, куда не допускались ни дочери, ни муж. Никогда. Это будет ее секрет, чтобы никогда не связывать их лица – такие красивые и чистые – с насилием. Огрызок не сможет их опоганить. НИКОГДА. НИ-КО-ГДА!

Остальное время она позволяла себе блуждать в воспоминаниях и сомнениях, четко осознавая, что не сможет постоянно контролировать ситуацию, не взорвавшись.

Зачем она так старается? Чтобы продержаться еще немного? Но ради чего? У Хлои не осталось иллюзий, что он ее отпустит. Она долго цеплялась за надежду, ей нужно было за что-то зацепиться, но в конце концов она прозрела. Она для него ничто. Удобный кусок мяса, который он держит в живых, чтобы им пользоваться. Но рано или поздно ему надоест. Его раздражала пассивность Хлои, когда он оказывался сверху, ощущение, будто она уже мертва. Он сам себе противоречил. Хотел, чтоб она была покорной, как манекен, но все еще живой внутри и в движениях; чтоб откликалась на его желания.

А потом эти удушения. Он не всегда затягивал кожаный ремень на шее, только когда злился. Теперь она могла это предугадать по его жестам. Если был грубым, быстрым и жестоким, когда привязывал ее к столу и опорам, она знала, что он выдернет ремень из штанов. Ей приходилось бороться с животным ужасом, с ощущением, что это ее последние минуты. Хлоя читала по глазам, что он упивается ее страхом. В первый раз это стало пыткой, ужасала сама мысль о том, что человек может испытать радость – хуже, настоящий взрыв удовольствия, – глядя на объятую страхом женщину. В такие моменты Хлоя была предельно уязвима. Она – никто, он властен над ней и может раздавить в любую секунду, как назойливого комара.

Он упивался ее перекошенным лицом, расширившимися до предела зрачками. Это был его нектар. Чем сильнее она боялась, тем энергичнее он двигался, мышцы напрягались, сухожилия выступали, в углах темных, почти синих губ собиралась пена, а удавка затягивалась вокруг ее шеи. Хлоя чувствовала, что умирает, ночь сгущалась вокруг нее, легкие опадали, сердце колотилось в горле, из ниоткуда возникало холодное Нечто, подходило, садилось рядом и гладило ее по волосам, ожидая, когда жизнь покинет тело. Смерть с ледяным дыханием. Терпеливая. Уверенная в себе.

Но Огрызок вовремя останавливался. Дышал тяжело, со всхлипами – и вдруг ослаблял ремень, потому что не хотел сломать свою игрушку. Пока нет. Дважды все едва не кончилось фатально. Однажды, когда она была в полной отрешенности, он так разозлился, что затягивал ремень все туже, туже и туже… так сильно, что внезапно все ритуалы и отстраненность пропали, дверь ее бункера треснула, она забилась в конвульсиях, дочери и муж предстали перед ней прощальными образами, тело пронзила боль, из горла вырвалось гротескное хрипение. Огрызок понял, что теряет ее, ослабил удавку и изверг в нее свое дьявольское семя. Хлоя усвоила урок: никогда не забывай изображать присутствие!

Во второй раз он сам был в прострации. Издевался слишком долго, струйка воздуха становилась все тоньше. Хлоя мало-помалу погружалась в небытие. Очнулась оттого, что Огрызок делал ей искусственное дыхание. Она открыла глаза, но он не проявил ни малейших эмоций. Только вздохнул, как ребенок, убедившийся, что любимая игрушка цела. Он дал ей стакан воды и отступил, указав на люк. В тот день он опустил ей обед в пластиковом пакете на веревке, вместо того чтобы заставлять есть в кукольном подвале. Порция была больше обычной, что она сначала восприняла как форму извинения или раскаяния, но быстро спохватилась. Огрызок желал убедиться, что она восстановит силы и поживет еще недолго. Она не прикоснулась к еде.

И вот теперь, когда ей пришлось испытать непостижимое, Хлоя и ее проклятая гордость смогли извлечь из этого пользу. Это было единственное, что она могла хоть как-то контролировать. У нее появилось ощущение, возможно тщетное, что она нашла способ бороться за выживание.

Нужно было дозировать ужас и выражение чувств. Превратить их в орудие наслаждения. Доводить подонка до пика быстро, чтобы он не успел ее убить, и не слишком резко, чтобы не повторилась история с удушением. Тошнотворный баланс между жизнью и смертью, потакание отвратительным фантазиям монстра и навык, от которого Хлоя никогда не оправится, если вырвется живой из этого ада. Впрочем, на данный момент это казалось маловероятным.

Тоже мне, гордость! – ругала она себя с занятной отстраненностью.

Воздух был холодным и влажным. Как и то, что текло между ягодицами. Ноги лежали в опорах. Он еще не влил в нее отбеливатель, но это не заставит себя долго ждать. Хлоя напряглась при этой мысли.

Подсвеченные кукольные головы нависали сверху. Пялились на нее. Наверное, насмехались своими подрезанными ртами? До ушей донеслось назойливое тиканье часов. Она так ненавидела этот звук. Хотелось биться головой о стену. Огрызок иногда вышагивал в такт ходикам. Бесконечно долго. Невыносимо. Нестерпимо.

Все закончилось. Ритуал № 3 можно было на время прервать. Хлоя тратила бездну энергии на то, чтобы сдерживать поток мыслей, не дать себе захлебнуться. Она открыла шлюз, но оставила дверь в секретную комнату закрытой. До возвращения в чан.

Огрызок сидел на табуретке, голый, пресытившийся. Молчал, как всегда. С тех пор как она попала к нему, он сказал ей не больше десяти слов. Всегда одни и те же приказы. И отказывался отвечать, даже бил в самом начале, если она продолжала спрашивать. Он хотел, чтобы она молчала.

На этот раз он показался Хлое странным. Очень задумчивым. Смотрел на маленький холодильник в углу подвала. Что это с ним? Вдруг Хлоя встревожилась. Она ненавидела все, что выходило за рамки их обычного общения, каким бы отвратительным оно ни было. Изменение может иметь драматичные последствия.

Она хотела заговорить с ним, но передумала. Он не выносил ее человеческих проявлений и на любую попытку контакта отвечал побоями.

Что он делает?

Огрызок издал неожиданный звук. Непривычно тонким голосом. Детским.

– О, сколько гибнет птиц зимою ледяной, – бормотал он.

Нет, он декламировал. Что-то вроде детского стишка, догадалась Хлоя. В таком ритме, таким растерянным тоном Огрызок разговаривал в детстве. Что-то древнее и хрупкое поднималось из него.

– Когда придет пора фиалковых букетов, мы все же не найдем их маленьких скелетов, – шепотом продолжил он.

Его пристальный взгляд на дверцу маленького холодильника тревожил Хлою. Зрачки сверкали, в них горело воспоминание или мысль непередаваемой силы.

– В апрельской мураве средь вешнего тепла. Поверим ли тогда, что птица умерла?[10]

Он покачал головой, наклонился, глядя на свои ноги. Впервые, как это ни странно, Хлоя заметила, что у него нигде нет волос. Ни на ногах, ни на торсе, ни даже в подмышках. Весь гладкий.

Его тон изменился, стал взрослее, суше.

– Придется это сделать, – сказал он смиренно. – Это путь бессмертия.

В голове Хлои вспыхнула тревожная лампочка. Ярко-красная. По телу побежали мурашки.

Воспоминание о том, что он однажды сказал, заставило ее содрогнуться. Он говорил так мало, что она запоминала каждое слово.

«Давай еще немного… Ради меня. Пока она не станет бессмертной». Надежда больше не ослепляла Хлою, она прекрасно поняла, что это значит.

Он вернулся к главному. Он должен это сделать.

Убить ее.

Он встал, схватил бутылку с отбеливателем и большой шприц без иглы, набрал вонючей жидкости и подошел к Хлое.

– Мне нравится то, что вы со мной делаете, – начала она не слишком уверенно, но без презрения.

Она должна казаться покорной.

Хлоя приготовилась получить пощечину или даже удар кулаком, но он этого не сделал. В нем появилась трещина, она это чувствовала. Вернулась детская печаль, его принуждали избавиться от своей игрушки – и его безразличие как будто отступило. Нет, это не было сочувствием, он сосредоточился на себе, на своей боли, своем дискомфорте, но трещина появилась.

– Я хочу еще, – добавила она.

От этих слов, от их смысла ее затошнило, но она постаралась скрыть отвращение.

Он поднял шприц, встал у нее между ног.

– Я вся ваша.

На этот раз Огрызок, не дрогнув, с чудовищной силой надавил на поршень. Закончив, развязал ее, отступил назад и кивнул на открытый люк.

Не глядя ей в глаза.

Хлоя, заливаясь слезами, схватилась за стойки лестницы.

Ей казалось, что она победила.

Крышка захлопнулась, и Хлоя Меньян вернулась в темноту.

Ее тело было средоточием боли.

Но она улыбалась.

Она получила отсрочку.

Франк вел машину до самого Страсбурга, и Сеньон мог делать заметки в ноутбуке.

Допрос он готовил во всех деталях. Будет очень непросто. Серийные убийцы редко бывают разговорчивы, если только их не загоняют в угол, предъявив столько улик, что не выкрутиться. Тогда некоторые молчат, а другие превращают неудачу в способ вернуть власть: выдают информацию по капле, играют со следователями, чего Сеньон хотел избежать любой ценой. У них нет на это времени.

Ему требовалась стратегия. Он отлично знал дело Антони Симановски. Особенно то, что касалось тел, найденных в колодце «Гектор» на шахте «Фулхайм». Первые отчеты о вскрытии уже прислали, и Сеньон вспомнил все в мельчайших подробностях. Находки на месте, расположение тел. Имена жертв, фотографии, собранные после опознания. Он перечитал даты предполагаемых исчезновений и мест похищений. Восстановил в памяти показания свидетелей и следователей того времени.

Его мозг впитывал детали, которые соединялись в единое целое. Он почти чувствовал, как информация пульсирует внутри, под черепом.

Последние десять минут он посвятил основам. Повторил главные правила: контролировать речь, не выдавать эмоции. Сопереживать – даже если Симановски не заслуживает сочувствия, оно может переломить ситуацию. Быть терпеливым. Дать ему выговориться, если он будет в настроении, не перебивать. Понимать, когда задавать вопрос напрямую, а когда издалека. Считывать реакции. Управлять паузами.

Сеньону предстоял не обычный разговор, а стратегический диалог. Нет смысла надеяться, что социопата удастся допросить, как обычного человека. Сеньон владел методикой Рида и ее девятью шагами. Смысл этой техники в том, чтобы подозреваемому стало страшнее лгать, чем признать вину. Даже иллюзорное признание как результат психологической манипуляции следователей на миг облегчает душу.

Метод довольно тонкий, но в данном случае он не сработает, потому что классический психопат Симановски не испытывает ни эмоций по отношению к другим, ни угрызений совести, ни смущения из-за обмана и плевать хотел на социальные последствия. В основе его личности не заложено эмоционального взаимодействия, все вращается вокруг него, а остальной мир – лишь инструмент для удовлетворения эгоистических позывов. Рычагов воздействия на его психику имелось немного, и главное, разнообразием они не отличались.

Бесполезно уговаривать Симановски успокоить совесть: сказав правду, он не испытает облегчения, поскольку не считает вред, причиненный людям, чем-то плохим.

Нужен другой подход.

Не мог Сеньон разыграть и карту великодушия – невозможно обещать благосклонность судьи, учитывая тяжесть преступлений. Симановски знал, что сядет пожизненно, что бы ни сказал и ни сделал. Даже выдав сына, он ничего не выиграет. Еще минус рычаг воздействия…

Сеньон начал с того, что всех представил, попросил задержанного назваться и сообщить все, что хотелось бы зафиксировать в протоколе.

Симановски находился под стражей со вчерашнего дня, успел понервничать и даже устать. Сеньон рисковал потерять его внимание, поэтому перешел прямо к делу. Не было смысла притворяться.

– Знаете, почему вы здесь?

Симановски покачал головой, поджав и без того тонкие губы.

– Шахта «Фулхайм», колодец «Гектор». Девушки.

Убийца поднял глаза на темнокожего великана.

При других обстоятельствах Сеньон много часов задавал бы открытые вопросы, чтобы разговорить его, завоевать доверие, понять, не получится ли поймать на противоречиях в показаниях. Но усталость Симановски побудила его к разговору напрямик. У него мало времени – скоро арестованный замкнется в себе и откажется отвечать. Первое впечатление было ключевым.

– Кресты, нарисованные кровью животных на стенах колодца, – продолжил Сеньон. – Такого я никогда не видел.

Он открыл папку с репродукцией рисунка из пещеры Ласко.

– Надо же было додуматься до птичьих голов! Пусть говорят что угодно – вы талант в своем деле.

Симановски даже не моргнул. Сеньон не ждал ничего другого. Оставив задержанного в кабинете со всеми документами, он дал ему время осознать, что им многое известно. Или даже все. Он избавил себя от бесконечной игры в туманные вопросы и ответы, во время которой Симановски пытался бы выяснить, что конкретно есть у жандармов. Теперь он знал.

Сеньон должен был открыть ему дверь, незаметно навести на мысль, где он сможет вернуть себе контроль. Для этого нужны только утверждения. Больше никаких вопросов. На первый Симановски не ответил, теперь пусть терпит. Чувствует себя ненужным. Легавый присваивает его историю, отстраняет его. Делает беспомощным. Давит своим рассказом.

– Насчет птиц вы, наверное, придумали в детстве, в Жиструа. Когда увидели, что делал отец в галерее. Я туда спускался. Поразительно. Уж и не знаю, как такое повлияло бы на меня в детстве. В вашем случае обострилось воображение.

Сеньон взял ручку и начертил на обороте открытой папки символ. Горизонтальную восьмерку.

– Теперь про выбор галереи. Ваш отец был интеллектуалом. Все должно было иметь смысл. Наверное, он был требовательным. Даже суровым. Ну, мы поняли друг друга. Он передал вам не только умение, которое вы показали в колодце «Гектор». Он передал увлечение смертью.

Теперь Сеньон нацарапал глаз, и то ли из-за его графического кретинизма, то ли под влиянием ситуации рисунок вышел мрачным, даже пугающим. Здорово получилось, порадовался он.

– Я слышал, что в момент смерти в глазах застывает душа. Жаль, я не нашел у вас дома коробку с украденными роговицами. Наш судмедэксперт считает, что они плохо сохранились и вам пришлось их выбросить. Обидно, наверное…

Сеньон постучал указательным пальцем по папке.

– Вы переехали и два года работали на шахте «Фулхайм», переосмыслили свой план, подумали о подходящем месте. Ваш отец умер в 1975-м. Представляю, какой это был удар – лишиться наставника. И палача тоже, не будем себя обманывать. Мы оба знаем, что папаша Робер был далеко не ангел. Я говорю не о том, что он сделал с жертвами в «Лекувре», а о вас, Антони.

Ноль реакции. Симановски оставался невозмутим. Но слушал внимательно, заметил Сеньон. Он уже спрашивал себя, куда заведет разговор. Чувствует ли Антони раздражение, разочарование, что не возразил по некоторым пунктам?

Но он не отрицает все скопом. Это первый прорыв. Объем улик не оставляет ему лазеек. Сделка невозможна, изображать невинность глупо до нелепости.

– И вот тут мы с коллегами разошлись. Они полагают, что все четыре года между смертью отца и первым преступлением вы боролись с его влиянием. Но не вышло. Вы убили, потому что он воспитал вас именно для этого. И влияет на вас по сей день. Я с этим не согласен. Совершенно не согласен. Я думаю, эти четыре года позволили вам раскрепоститься. Иначе вы убили бы сразу после его смерти. Эти четыре года – ваше становление. Первая убитая девушка, Мишель Осгар, – ваше заявление о себе. Ваш крик о том, что вы существуете. Да, вы убиваете, но не так, как Робер, без его непосредственного влияния. Все принадлежит вам. Это доказывают кресты на стенах, птичьи головы. Я прав?

Второй вопрос. Теперь Антони Симановски мог бы вернуть контроль над ситуацией. Но он лишь молча откинулся на спинку стула.

Паскуда, подумал Сеньон. Но не будем спешить, впереди целая ночь.

Они с Франком начали перечислять жертв. Напарник указывал фамилию и профессию каждой, уточнял, есть ли дети. Таким образом он очеловечивал женщин. Сеньон только упоминал их, не проявляя ни малейшего участия, чтобы слегка походить на Симановски, не ставить мертвых между ними, а сделать связующим звеном. Мол, мы оба воспринимаем их как данность, не более того. На этот раз он рассуждал более сорока минут, желая показать, что следователям известно, как обошлись с жертвами, пересказывал каждую строчку отчетов о вскрытии. Он будто бы постепенно присваивал преступления, оставив Симановски роль пассивного слушателя.

Почувствовав, что тема исчерпана и тот дозрел, Сеньон приоткрыл следующую дверь. Такова была тактика. За каждым вопросом без ответа следует монолог о подвигах, из которого преступник частично исключен. Сеньон жонглировал фактами. Чтобы вернуть превосходство, Симановски придется ответить на один из вопросов. Их становилось все меньше, задавались они все реже, чтобы раздосадовать преступника, разозлить тем, что его больше не спрашивают, что он зритель, а не главное действующее лицо собственных фантазий.

– Я представляю, как вы по вечерам садитесь в машину, ездите по улицам и наблюдаете. Наверное, это сильное чувство – вы решаете, жить или умереть тем женщинам, которых вы видите. Вы уже убивали. Вы делаете это лучше всех. Если вам придет мысль поймать любую из них, у нее не будет шансов на спасение. Например, вон ту, с сумочкой на плече. Заманчивая идея. Но все же нет. Не подходит. Знала бы она! Вы смотрели на нее две-три минуты, и все это время ее жизнь зависела только от вашего желания. Но вы пощадили девушку. Она никогда не узнает, что была на волосок от смерти. Удивительное чувство. Жизнь зависит только от вашей доброй воли. В тот момент, в тот день у вас была власть. Я знаю, что сейчас, когда мы с вами заперты здесь и вы отсиживаете задницу на стуле, все это кажется далеким, почти невероятным.

Симановски откашлялся, но не заговорил. Сеньон рано обрадовался. Он подождал еще немного, давая убийце время подумать, затем постучал пальцами по картонной папке.

– Затем идет Фабьен, – сказал он. – Хронологически она предпоследняя перед вашим заключением в 1994-м. Но я скажу, почему ее выбрал. Она – недоразумение. Все остальные – хорошенькие. В них что-то есть, не спорю. Но Фабьен… Вы серьезно? Нет, насчет нее вы ошиблись. Она так себе. Страшная. Мне показалось, что в колодце она где-то на отшибе, будто вам стыдно за нее. Поспешили вы с ней. Растерялись. Я не прав? Фабьен – ваш промах. Она испортит серию, если мы не исключим ее, так ведь?

Симановски не дрогнул. Даже бровью не повел. Только двигал языком во рту, и впалые щеки шевелились. Ни слова. Он моргнул, глядя на Сеньона.

На этот раз тот почувствовал, что терпит поражение. Но тут же встряхнулся. Время еще есть. Можно сделать несколько ходов. Жаль, что пришлось оскорбить память бедной девушки. Так о ней подумать, чтобы сформулировать мысль. Нехорошо с его стороны. Сеньон запрятал эти мысли поглубже и продолжил разговор о смерти дочери Симановски. Подробный. Порассуждал о семье. А потом перешел к изнасилованиям.

Симановски и тут не поддался. Двери, позволяющие ему снова стать автором рассказа, открывались редко, однако он сдерживался. Был пассивен. Привыкший доминировать, он сейчас не стремился вернуть себе власть.

Прошло четыре часа. Появился туннельный эффект, Сеньон зациклился на единственной цели. Начал терять из виду все остальное, в том числе редкие жесты подозреваемого. Он успокоил себя, рассудив, что Франк не подведет. Ни Симановски, ни адвокат не просили о перерыве.

Сеньон начал последний раунд. Настоящее время. Сыновья. Не торопясь перечислил всех по именам.

– Антони, не стану вас обманывать, но на рассвете в дом вашего сына войдут жандармы. Для него тоже все кончено. Однако у него есть дочь. Понимаете, что это значит? Жандармы не станут рисковать. Можно не объяснять, что это значит, верно? Велик шанс, что дела у него будут плохи. Хотите спасти ему жизнь? Все в ваших руках.

Сеньон сделал долгую паузу и посмотрел на Симановски. Пусть осмыслит сказанное. Обдумает последствия. Пусть в нем проснутся остатки сочувствия к собственным детям.

– Он умрет меньше чем через шесть часов. Если только вы не решите поговорить с ним. Чтобы вразумить. Могу взять вас с собой на место. Что скажете?

Симановски не отреагировал, во всяком случае внешне. Просто схватил кофейный стаканчик и раздавил его, не сводя глаз с Сеньона. Затем кинул на стол между ними.

Более чем ясное послание.

Сеньон сдался. Он встал, Франк тоже поднялся.

– У вас была возможность снова стать хозяином положения, Антони. Принять решение за нас. А ответит за это ваш сын.

Он вышел из комнаты и попросил лейтенанта Гарибо сменить его.

– Возможно, вам повезет больше, – сказал он, когда она жестом пригласила с собой коллегу из страсбургского отдела расследований. Гарибо бросила насмешливый взгляд на Сеньона. Спесивый парижанин провалился. Сейчас она докажет, на что способна.

Сеньон и Франк закрылись в комнате отдыха, утолили жажду и молчали целых два часа. Им требовалась подзарядка.

Сеньон мысленно потирал руки. Он правильно интерпретировал мстительный взгляд Гарибо. Она завелась и сейчас отыграется на Симановски. Будет давить на него, смотреть свысока. В исполнении женщины это его разозлит. После общения с понимающим жандармом унижение со стороны «бабы», «мерзавки» – как он наверняка назовет ее про себя – приведет преступника в ярость. Да понимает ли она, что бы он с ней сделал, останься она с ним наедине и без пистолета?

Сеньон посмотрел на часы:

– Пора. Не хочу, чтобы Симановски заупрямился и потребовал прервать допрос.

Франк кивнул.

– Рыжей не понравится, когда она поймет, что ты с самого начала ее использовал, – ухмыльнулся он.

Сеньон похлопал его по плечу:

– Это называется опытом – вот что она поймет, если хватит мозгов.

К великому удивлению лейтенанта Гарибо, они вошли в комнату для допросов, провонявшую потом. Сеньон указал на папку на столе:

– Извините, забыл это.

Он прошел мимо Симановски, чтобы забрать документы, даже не взглянув в его сторону. Тот схватил Сеньона за запястье.

– Скажите этой шлюхе, что ее никто не защитит. Ни здесь, нигде.

Сеньон и Гарибо обменялись удивленными взглядами. Он кивком приказал ей выйти. Кажется, она поняла, что была лишь элементом стратегии, возмутилась и резко встала. Сеньон подвинул стул и сел, но уже не напротив Симановски, а рядом. Не лицом к лицу, а в позиции близости, сочувствия. Он позволил задержанному обхватить лапищей свое запястье. Тактильный контакт способствует доверию.

– Все в опасности, – холодно добавил преступник. – Вы думаете, будто все знаете, но на самом деле ни черта. Если он захочет, он придет и убьет меня. Думаете, это я должен спасать сына? – спросил он и горько улыбнулся. – Нет, защищать надо меня.

Сеньон ухватился за эти слова.

– Поговорите с нами и будете в безопасности. Он ничего не сможет вам сделать, будет слишком поздно, когда вы все расскажете.

Улыбка Симановски исчезла, и показалось, что в глазах появился намек на чувство.

– Нет-нет. Он придет. Даже сюда, если понадобится. Ничто его не остановит. Вы понятия не имеете, какой он. Он это сделает. Чтобы отомстить. Потому что обожает убивать. И уже начал.

Антони откинулся на спинку стула.

– Больше я ничего не скажу, – уронил он. – У него есть предназначение, которое он должен исполнить. Вы не поймете. Слишком поздно. Он теперь бессмертен.

Страх. Антони Симановски боялся – Сеньон прочел это по его лицу. И еще он понял, что преступник закрылся наглухо.

Одна ночь, чтобы выяснить все.

Такую задачу поставила перед собой команда Люси Торранс. Идентифицировать каждого из сыновей Антони Симановски, получить адреса и максимум информации, чтобы их найти. Ордера, выданные прокурором, открывали доступ к большинству досье на братьев Симановски, и мало-помалу семейный портрет начал складываться.

Цель была проста: арестовать подозреваемых в законное время, завтра, начиная с шести утра. Они не собирались следить за каждым из пятерых, проверять информацию на местах или подбирать время для задержания с минимальным риском. Они не могли оставить Хлою Меньян без помощи, не сделав все для ее спасения. Поэтому Торранс давила на Людивину, Гильема и Николя Рьеса. У них не было права на ошибку.

Тем временем национальная жандармерия отправляла группы вмешательства из Версаля-Сатори для подготовки операции. Учитывая обстоятельства, на самом высоком уровне решили задействовать элиту. Колонна больших черных внедорожников, набитых оборудованием и людьми в экипировке спецназа, направлялась на восток.

Магали позвонила ранним вечером. Они с капитаном Ферицци проводили собственное расследование. Проверяли, как передавалась ДНК.

Поскольку Харон II и Харон III помещали сперму Харона I в своих жертв, то ли в знак уважения, то ли следуя фанатичному или эзотерическому ритуалу, она должна была как-то сохраниться.

Замораживание было единственным способом. Эксперты НИИ криминалистики работали над тем, чтобы это доказать.

Однако в 1930 году такая практика не была общепринятой. В домах французов бытовые морозильники появились только в 1960-х. Поэтому Магали и Ферицци стали проверять производителей. Какие компании обладали морозильными камерами во времена Харона I в районе Жиструа?

И они нашли одну. Компания называлась «Свежий вид». Транспортная рефрижераторная контора в Шарлевиль-Мезьере, куда Симановски вложил половину своих средств. И конечно же, там стояли промышленные морозильники. В них он хранил свои бесценные жидкости. Десятилетиями. В 1966 году он продал свои акции и переехал в район шахты «Фулхайм». К тому моменту им было бы достаточно купить домашний морозильник. Было ли их несколько, чтобы распределить запас и не потерять все, если что-то сломается? Подключили ли их к генератору, чтобы не зависеть от электросети? Там явно была семейная одержимость.

Магали разрабатывала этот след, стремясь выжать из него все.

Ферицци поручил двум следователям из страсбургского отдела расследований отследить историю револьвера «манурин», найденного в доме Антони Симановски. Как он его добыл? Был ли револьвер задействован в других преступлениях?

Ствол каждого оружия уникален, как человеческая ДНК, на гильзах после выстрелов остаются характерные следы, которые можно сравнить с эталоном. Если пули из этого револьвера отмечены в старых делах, об этом можно узнать.

Группа «Харон» не могла себе позволить упустить ни одной гипотезы.

Вырисовывалось общее представление о Симановски и их безумии. Фабрика психопатов.

Пятеро сыновей Антони получили свою «стену славы» в штабе. Имена вывели черным маркером на отдельных листах.

Сэм. Эзра. Жан. Фаустен и Алан. Отец под стражей, мать умерла два года назад, как и бабушка с дедушкой. Робер, наставник, во главе.

Связь между братьями нашел Гильем.

– Я проверял Эзру и понял. Эзра – иначе Азра, то есть Азраил, ангел смерти. Отец дошел до того, что пометил смертью жизнь, которую дал. Больной сукин сын. Вы были правы, он помешан на мельчайших деталях.

– Притянуто за уши, – подала голос Торранс, не отрываясь от экрана компьютера.

– Сэм – в честь Самаэля, зловещего ангела из Библии, прислужника смерти, – продолжил Гильем. – Если оставаться в рамках библейских аллюзий, Жан – это Иоанн, автор Откровения, рассказа о гибели всего и всех. И наконец, Фаустен. Фауст заключил договор с дьяволом, продал душу в обмен на тайну жизни. Скажете, тоже надумано?

Торранс выпрямилась и кивнула.

– Псих долбанутый, – сквозь зубы процедил Рьес.

– А последний? – спросила Торранс.

– Я не уверен. В голову приходит Аллан Кардек, придумавший спиритизм, но имя пишется иначе, и я сомневаюсь. Придется копать глубже.

– Нет, не надо, вы правы. Это подтверждает наши идеи насчет отца и его одержимости смертью. Теперь найдите, на чем они ездят, все возможные адреса, недавние и старые, любовниц, места работы. Мне нужно все.

И детали выяснились за несколько часов.

В час ночи все повернулись к стене с пятью братьями, уставшие и молчаливые.

За такое короткое время следователи не успели составить полного описания жизненного пути братьев, но основные данные они собрали. Профессии, адреса, водительские права, регистрационные документы на автомобиль… Четырех из пяти Симановски вроде бы нашли.

Оставался Жан. Неуловимый.

Через знакомого Торранс они получили от таможенников интересную информацию: Жан Симановски покинул Францию в 2003 году и уехал в Африку. Если верить купленному билету, в Демократическую Республику Конго.

Случилось это сразу после окончания местной войны. С того момента его паспорт больше не пересекал границу, то есть на родину Жан не возвращался.

Люси Торранс присела на угол письменного стола.

– Вот они, все пятеро. Это один из них.

– Все-таки странно, что ни у одного нет судимости, – удивился Гильем, – если учесть, в какой семье они росли.

– Антони Симановски держал их в ежовых рукавицах, – вмешалась Людивина. – А когда он сидел в тюрьме, его роль играла мать или старший брат. Хорошо бы расспросить соседей и родственников.

– Нет времени, – отрезала Торранс. – Осталось меньше пяти часов до начала операции. Кто из них Харон III, как думаете?

Людивина покачала головой. Им катастрофически не хватает деталей, чтобы принимать решение. Для опознания распечатали фотографии каждого из братьев. Единственным снимком Жана было фото в шестнадцатилетнем возрасте. Один из этих людей удерживает Хлою Меньян и подвергает ее жестоким мучениям. Людивина подавила тяжелый вздох.

Что ему пришлось испытать, чтобы дойти до такого? Каким было его детство с дедом и отцом, фанатичными серийными убийцами, которые думали только о смерти? А какой была его мать? Безучастной, покорной мужу до такой степени, что Харон III возненавидел ее и всех женщин за неспособность любить и защищать? Или извращенкой, как муж? Вносила свою лепту, уничтожала то немногое человеческое, что оставалось в Хароне III?

Завибрировал мобильный Людивины. Сеньон. Антони Симановски не заговорит: он защищает сына и обожествляет семейное наследие.

Она скрипнула зубами от разочарования и принялась ходить, разминая ноги. Ей не хватало занятий спортом. Сна. И любимого мужчины. Я скучаю по жизни. Она тут же оборвала эти мысли: сейчас не время.

– Я сообщила предполагаемые адреса четырех братьев, – предупредила коллег Торранс. – Спецназовцы одновременно войдут ко всем Симановски. Если нужно, их подстрахует полицейский отряд оперативников. Я уточнила, что мы не подозреваем никого конкретно. Пока не можем.

Людивина остановилась перед фотографией юного Жана Симановски.

– Он единственный, кого мы не возьмем, – добавила Торранс.

– Разве не странно? – спросила Людивина. – Один из сыновей давно уехал и не вернулся во Францию. Ни разу? Даже на похороны матери? Или чтобы встретить отца из тюрьмы?

– Может, пробрался тайком? – предположил Рьес, сам не веря своим словам.

– После терактов 2001 года трудновато проскользнуть мимо кордонов, – заметил Гильем.

Людивина кивнула:

– Ты прав. У нас в Конго есть надежные люди?

Торранс внимательно посмотрела на нее, глаза сверкнули.

– Какие идеи?

– Что, если Жан орудовал там?

– Французский серийный убийца в Конго? Мы сделаем запрос, но быстрого ответа не ждите. – Торранс выключила лампу на столе. – На сегодня все. Идите спать. Выступаем на рассвете.

Рьес спросил, массируя веки:

– Зачем? Допросы братьев возьмет на себя отдел расследований, верно?

– Да. Но им потребуется как можно больше подсказок. Иначе сыновья, такие же изворотливые, как отец, ничего не скажут. Надо снабдить коллег надежной информацией. Завтра все будет зависеть от нас.

Людивина посмотрела на стрелки часов, в которых заменили батарейки. Как уснуть, зная, что до ареста всего несколько часов?

6:37.

Торранс и Людивина стояли перед своей палаткой. Люси только что освежилась в походном душе, и с ее волос еще капала вода. В этот момент пришло подтверждение об арестах.

Троих из четверых братьев арестовали дома, как и планировали.

Четвертого не застали.

Но в 7:11 утра его засекли по телефону в доме девушки, с которой он регулярно встречался, и спецназ отловил его без труда. Братья не оказали никакого сопротивления, их взяли прямо из постели, и они не успели прийти в себя, так стремительно действовали спецслужбы. Вызвали на допрос и сестер, чтобы расспросить о семье.

Дальше действие переместилось в страсбургский отдел расследований, к Сеньону и местным коллегам. Магали, Ферицци и даже Гильема срочно вызвали для участия в допросах. Дым стоял коромыслом.

Но о том, что больше всего тревожило Людивину, чего она так нервно ждала, вестей не приходило. Ни на мобильный, ни по рации в полицейской машине.

Сеньон прислал ей копию протокола допроса Антони Симановски, которую она проглотила, чтобы занять себя и не думать все время о Хлое. Ее не удивило молчание убийцы. Но она прочла между строк, какую технику использовал Сеньон, и оценила ее по достоинству. Умный ход, пусть даже это не принесло плодов. А вот несколько загадочных слов Симановски удивили. Он действительно боится сына? Неизвестно. Но наживку не заглотил и не назвал имя.

Сообщения де Жюйя пришлось ждать до девяти утра.

«Ни следа пропавшей у подозреваемых. Продолжаем поиски».

Сердце Людивины сжалось.

– Что за ерунда такая, – с досадой произнесла она.

В отделе расследований собирались изучить мобильники братьев, а также GPS их автомобилей, чтобы как можно скорее определить место, где кто-то из них побывал несколько раз за последние дни. Но что-то подсказывало Людивине: это бессмысленно. Харон III очень осторожен.

Таяла надежда найти Хлою Меньян.

Живой.

Семья Симановски больше сорока лет жила неподалеку от шахты «Фулхайм», в Унгерсхайме. Там рос Харон III, там он формировался. Торранс решила, что они с Людивиной должны поехать туда и покопаться в его прошлом, вытащить на поверхность погребенные воспоминания.

К полудню они добрались до начальной школы, где учились дети Симановски, и оттуда принялись прослеживать их путь. Опознали бывших учителей, одноклассников. Затем тех, кто учился с ними в коллеже, и других знакомых, чтобы расспросить, как они вели себя в жизни.

Обычно жандармы работают парами и никогда в одиночку, но, учитывая количество версий и срочность, Торранс предпочла действовать эффективно. Она занялась недавней историей братьев, работой и друзьями. Людивина взяла на себя детство.

Определив отправную точку, собрать информацию оказалось несложно – оставалось лишь потянуть за ниточку.

Многие герои прошлого до сих пор жили в этом районе. Поговорить с приветливой женщиной-следователем и заодно принести пользу тоже оказалось легко; особенно приятно было посплетничать.

Первым Людивина допрашивала директора начальной школы. Он почти ничего не вспомнил, поэтому разговор занял десять минут. Зато пожилая учительница, в классе которой побывало большинство братьев и сестер из этой семьи, ничего не забыла.

– Странное было семейство, – заявила она, поправляя широкий ободок на тонких волосах. – Не скажу, чтобы с ними были проблемы, нет. Просто было понятно, что они непростые люди. Даже девочки смотрели как-то искоса. Понимаете?

– Кто-то из мальчишек выделялся? – спросила Людивина. – Был грубым, жестоким, замкнутым?

– Пожалуй, нет. Они были очень похожи. Конечно же, дрались иногда, это правда. И когда случалась ссора в школьном дворе, зачинщиком всегда оказывался кто-нибудь из Симановски. Но стоило вызвать мать, и дети целый месяц вели себя хорошо. Было ясно, что дома не забалуешь!

– А отца вы когда-нибудь видели?

– Нет, он детьми не занимался. И потом… он попал в тюрьму после смерти дочери. Такая трагедия…

– Вы знали девочку?

– Конечно, она училась в моем классе. И кстати, была не Симановски!

Людивина насторожилась:

– Что вы хотите этим сказать?

– Ну, биологически-то была, но во всем остальном… Не такая несносная девчонка, как сестры, не хулиганка, не конфликтная. Тихая была. Замкнутая. Мир, конечно, несправедлив. Как так вышло, что отец убил самую… нормальную, что ли?

Людивина не стала заострять внимание на этом эпитете. Но он подтвердил их предположения. Девочка-бунтарка, которую Антони Симановски заставил замолчать, пока она не предала семью. Случайная гипотеза обретала вес.

Старая дама так обрадовалась внимательной собеседнице, что не умолкала ни на миг.

– Потом всем заправляла мать. Вместе с дочерьми. Властная женщина. Однажды я видела, как она попросила одного из сыновей поднять упавшую сумку. Мальчик не послушался, так она швырнула его на землю и наступила на лицо! Кошмар! Сегодня о такой семье сразу сообщили бы. Но в те времена все было иначе, каждый делал что хотел. Особенно в простых семьях, понимаете? На это как бы закрывали глаза. На жестокость у бедняков…

Ошеломленная Людивина подняла брови, но снова не стала раскручивать этот сюжет. С другой стороны, собеседница уже второй раз упомянула дочерей Симановски.

– Говорите, и сестры были такими?

– О да, вся эта орава пошла в мать. С братьями разговаривали, как с прислугой. Я помню, как пыталась их урезонить, но они плевать на меня хотели. Дома девчонки заправляли всем и на улице вели себя так же. Они были порочными.

– В каком смысле?

Бывшая учительница смутилась, и Людивине пришлось ее подбадривать.

– Я застала одну из них за игрой… Ну, понимаете, не по возрасту. А мальчик, с которым она это делала, был не из таких. Сказал мне, что она сама его втянула. Другая девица позволяла мальчишкам в школе все, что угодно, за конфеты и карманные деньги. Я же говорю, порочные. Не знаю, что с ними стало, но начинали они плохо!

Людивина подумала, что дочерьми Антони Симановски они толком не занимались. А ведь три из четырех еще живы. Все живут на востоке страны, недалеко от родительского дома. Их адреса передали в отдел расследований и спецназовцам при подготовке к утренним задержаниям.

Итак, Харон III вырос среди буйных братьев, в авторитарной, матриархальной, если не сказать гинократической семье.

Его ненависть к женщинам могла зародиться уже тогда.

– Как же называлось это стихотворение…

– Что, простите? – удивилась Людивина.

– Я пытаюсь вспомнить… Один из мальчиков Симановски все время читал одно и то же стихотворение. Ничему другому мы его научить не сумели. Нет, увы, не помню.

Небольшой городок Унгерсхайм раскинулся на равнине среди высоких лесистых холмов. Унылая деревушка с промышленной окраиной и более обжитым центром, состоявшим из разрозненных старых домов. Людивина села на скамейку на площади в форме фасолины, с полудюжиной издыхающих магазинов, куда ходили только завсегдатаи.

Вдалеке высился церковный шпиль, слева стояла водонапорная башня из красного кирпича, напоминающая дозорную, типичную для северных областей Франции. Две башни, пытающиеся выделиться из общей массы. Как мы с Торранс из гущи расследования, подумала Людивина и нашла сравнение немного детским. Они делали что могли, опираясь на то, что имели.

Сейчас она переваривала информацию, полученную от людей. Все естественным образом раскладывалось по полочкам. Мозг, привыкший к таким упражнениям, работал на автопилоте.

Это был миг покоя. Вдали от суеты и шума, которые окружали ее последние десять дней. Людивина отпустила мысли на вольный выпас, чтобы потом снова сосредоточиться на главном.

Вот только возвращалась она к одному и тому же.

К последним словам Антони Симановски, занесенным в протокол.

Они перекликались с теми, что он произнес в момент задержания: ему конец, он покойник.

Тогда она не обратила на это внимания. Сочла фигурой речи, словно он хотел сказать, что будет гнить за решеткой до конца дней. И кстати, не ошибался.

Но его настойчивость в разговоре с Сеньоном тревожила. «Скажите этой шлюхе, что ее никто не защитит. Ни здесь, нигде». И после этого уверял, что сын может до него добраться, то есть проникнуть в отдел расследований Страсбурга. Антони Симановски наделял его исключительными способностями. До дрожи боялся сына и возводил его на пьедестал. Возможно, они поменялись ролями и теперь тот избивает отца.

Но в глубине души Людивину тревожило что-то еще.

А если это главное? Если Антони действительно считает, что Харон III способен проникнуть в полицейский участок и убить его? Не может так считать человек, знающий, сколько постов охраны пришлось бы преодолеть, а Симановски наивным не назовешь. Он отлично понимает, что гражданским такое не под силу.

Гражданским…

Да нет. Глупости. Это нереально.

И все-таки Людивина потихоньку двинулась по этой дорожке… В конце концов, многие серийные убийцы стремились к власти. Некоторые признавались, что мечтали стать полицейскими или военными. Хуже того, становились. Джерард Шефер[11] и Энтони Салли[12] в США, Джон Кристи[13] в Великобритании, Михаил Попков[14] в России, Ален Ламар[15], Пьер Шаналь[16] и Франсуа Веров[17] во Франции. Список можно продолжать. Да, жажда власти, которую дает форма или связанная с ней работа, побуждала отдельных психопатов вступать в ряды сил правопорядка. Можно предположить, что подавляющее большинство отсеивалось на этапе отбора, их отклонения были очевидны, но другие, более коварные и ловкие манипуляторы, умели прикинуться нормальными и делали карьеру.

Возможно ли, что Жан Симановски сменил имя и поступил на службу в жандармерию, чтобы его отец знал: в случае ареста он не будет в безопасности?

От следующего предположения у Людивины заледенела кровь.

Если он местный жандарм, значит они уже встречались. Большинство из них привлекли к работе на шахте «Фулхайм». Вполне логично, что он сделал бы все, чтобы оставаться там, отказываясь от перевода в другое отделение и жертвуя повышением по службе, лишь бы присматривать за семейным святилищем. За семьей. Значит, он местный…

Людивина медленно покачала головой.

Нет.

Слишком грубое обобщение.

Но одно имя постоянно всплывало в памяти. Соответствует всем параметрам профиля…

Одиночка. Спортивный. Людивина представляла мощного качка, но он мог иметь сложение марафонца…

Маньяк.

Людивина отказывалась в это верить.

Нет, нет, прекрати! Это маловероятно. Даже смешно. Мы бы его узнали!

У них была фотография Жана Симановски.

В подростковом возрасте! С тех пор он мог измениться…

Но не до такой степени, чтобы не узнать черты лица. Нет.

Если только он не сделал операцию. Новое лицо. Новый нос, новые скулы, заостренный подбородок, челюсти поменьше… Все возможно, если захотеть. Он стал бы неузнаваем.

Точность, извращенность натуры, решительность Харона III доказывали, что он ни перед чем не останавливается. Более того, действует на опережение. Хочет быть в центре расследования собственного дела? Верх удовольствия – видеть, как мы тормозим, играть с нами, быть на шаг впереди. Знать все, управлять всем изнутри.

И все-таки Людивина не сдавалась. Имя маячило у поверхности, готовое выскочить наружу, но она изо всех сил удерживала его одной рукой на глубине, не в силах смириться с таким обвинением.

Регионал.

Напор мыслей был слишком мощным. Людивина сдалась.

Старший сержант Жан-Феликс Бардан. Утверждал, что местный. Постоянно протирал очки, не в силах вынести малейшей соринки. Чуть раньше его хотели перевести – и это нужно проверить – в Бордо и окрестности… Именно он руководил всеми исследованиями в штабе. Держал в руках каждый документ, проводил первоначальную проверку. Мог изъять то, что хотел, или, наоборот, положить сверху то, что его устраивало.

Слова Антони Симановски из протокола: «Чтобы отомстить. Потому что обожает убивать. И уже начал».

Именно Бардан вытащил имя Антони из списков. Не Торранс, не Гильем, не она сама, а Бардан, старший сержант местной бригады, нашел серийного убийцу среди тысячи имен. Наметанный взгляд, острый ум.

Или умелый манипулятор, игрок. Высшая месть за ребенка, которого сломал отец. Он предает отца. Сдает легавым, зная, что семейная традиция так сильна, что Антони не назовет его имя.

Это было слишком.

У Людивины дрожали ноги.

Успокойся. Тебя заносит. Слишком торопишься.

Бардан только что взял двухдневный отгул, чтобы прийти в себя после трупов в колодце.

Или в последний раз попользоваться Хлоей.

Она тут же отправила сообщение Рьесу с просьбой прислать домашний адрес Бардана. Даже если он обитает в местных казармах, у него вполне могло быть второе жилье, ферма или домик.

На экране появился адрес, затем сообщение:

«Хотите, чтобы я вызвал его в штаб?»

Людивина поспешно набрала: «Нет. Не трогайте его. Адрес взяла на всякий случай».

Она вернулась к машине, ввела координаты в навигатор и тронулась с места. Ей нужно было взглянуть на него. Не могла ждать, когда Торранс приедет в Жиструа и назовет новое имя Жана Симановски.

Когда Бардан не находился в казармах Энсисхайма, он жил в деревне на выезде из коммуны Болвиллер.

Она припарковалась у его дома с темно-коричневой черепичной крышей. Узкое длинное строение с крошечной деревянной пристройкой. Рядом стоял черный «фольксваген-поло».

А ты чего ждала? Найти здесь «дакию-дастер»?

Нет, но сбоку от дома был отдельный гараж.

На окне второго этажа шевельнулась занавеска. Там кто-то был.

Людивина вздохнула. Она ехала сюда недолго, но успела остыть.

Подозревать кого-то из своих – это уж слишком. Даже смешно. Забила себе голову догадками за неимением конкретных, осязаемых зацепок. Чтобы не терять надежду, заполнила пустоту самыми элементарными догадками. Недостойно ни ее, ни новых обязанностей в ДПН. Пора возвращаться в штаб. К тому, что важно.

Значение имеет только Хлоя.

Людивина взялась за ключ зажигания, готовая повернуть его. Но вместо этого вынула его и вышла из машины.

В следующее мгновение она звонила в дверь Бардана.

Людивина еще раз настойчиво нажала кнопку.

Внутри несколько раз прозвучал звонок, так, что было слышно на крыльце.

Кто-то торопливо подошел и открыл дверь.

Людивина не сразу узнала Жан-Феликса Бардана без очков, в спортивном костюме, небритого. Она вглядывалась в него, ища следы пластической операции, шрамы за ушами, у основания челюстей.

– Лейтенант? – удивился он. – У нас аврал? Почему вы не позвонили?

Она перестала оглядывать его и мило улыбнулась.

– Я помешала?

– Как вам сказать… Я… я собирался на пробежку.

– Можно войти?

Людивина старалась выглядеть естественной, но решительной, чтобы надавить на него. Бардан, не найдя повода отказать, отступил в сторону, пропуская ее. Она чувствовала, что помешала. Еще как помешала.

– У меня скоро визит к врачу, так что времени мало, уж извините, – наконец промямлил он.

Людивина как ни в чем не бывало прохаживалась по гостиной, примыкающей ко входу. Минималистичный декор. Белые стены, безупречно-белый диван, белый ворсистый плед. Журнальный столик и ковер тоже белые. Единственное, что выделяется, – паркет.

– Надеюсь, ничего серьезного? – спросила она.

– Нет-нет. Удаление зубного камня. Негламурно, знаю.

– Вы нормально себя чувствуете? Я так поняла, вас потрясло это дело.

Без очков Бардан выглядел моложе. И современнее. Людивина пыталась мысленно сравнить его лицо с фотографией юного Жана Симановски. Один и тот же человек? Возможно…

Бардан поднял брови, давая понять, что ему непросто.

– Вы, наверное, к такому привыкли. Для меня это был первый раз. Массовое захоронение. Сначала все было нормально, потом начались кошмары, и я почувствовал… даже не знаю, как сказать… Меня потащило на дно. Внезапно. Как будто придавило свинцовым одеялом. И все стало серым.

Что это? Расчет? Крик души? Людивина не могла его прочесть.

– Вчера вечером вы отлично поработали, – сказала она. – Без вас Симановски был бы еще на свободе. Вы его заметили.

– Только этим и утешаюсь.

В его глазах была непонятная Людивине завеса. Его терзает тьма, с которой он внезапно столкнулся, или нечто похуже? Внутренняя бездна, которая давным-давно поглотила его эмоции…

Кто знает.

– Я хотела убедиться, что вы держитесь, – объяснила она.

– Мило с вашей стороны, спасибо.

Он не предложил ей выпить, как будто не хотел, чтоб она задерживалась.

Людивина смотрела на стены, прислушиваясь к дому. Каким бы абсурдным это ни казалось, если Жан-Феликс Бардан на самом деле Жан Симановски, значит Хлоя Меньян сейчас здесь. Где-то в этом доме. По логике ее должны были спрятать в тихом, изолированном месте, вроде деревянной пристройки. Но та собрана из тонких досок, рядом живут соседи, извращенец не рискнул бы так долго держать там жертву, ведь были бы слышны крики. Другой вариант – подвал. Любимое место психопатов, не имеющее ничего общего с застенками из ужастиков. Подвал гораздо прагматичнее и психологичнее. Подвал практичен с точки зрения звукоизоляции, там редко бывают посторонние, его легко переоборудовать, не привлекая внимания. Кроме того, в этом месте – увы! – многих убийц в детстве подвергали жестоким наказаниям, держали взаперти, насиловали, пытали. В некотором смысле они воспроизводили детские травмы.

Когда Людивина приехала, она не заметила цокольных окон. Но это не исключало существования подвала. Она колебалась. Занавеска сдвинулась в комнате наверху. Оттуда спустился Бардан, ее настойчивые звонки смутили его.

Он держит ее в комнате? Как покорную жену? Это вряд ли, Людивина считала, что Харон III объективирует своих жертв, они недостойны переступать порог его спальни. Но профиль преступника лишь логические предположения, он нуждается в постоянной корректировке.

– Нальете мне чашку кофе? – нахально спросила она.

– Конечно.

– Покрепче, с заменителем сахара, если есть, и капельку молока.

Это займет его на время.

– Да, и можно воспользоваться вашей ванной?

– Туалет в коридоре.

– Мне бы именно в ванную. Женские проблемы. Уж извините.

– А-а-а… Ну тогда… – Он колебался. Потом смущенно произнес: – Наверху, слева от лестницы.

Людивина торжествующе сжала кулаки. Окажись ванная на первом этаже, ее план провалился бы.

Она быстро поднялась по ступенькам, увидела слева дверь, как он и сказал, и нашла ванную. Пустила воду, чтобы заглушить скрип пола, и посмотрела на дверь напротив. Если она правильно сориентировалась, именно там окно с занавеской. Людивина осторожно взялась за ручку вспотевшей ладонью. Она уже злилась на себя за приступ паранойи.

Но уже поздно, она зашла слишком далеко, чтобы отступить.

Дверь не поддалась. Заперта.

Внутри что-то зашевелилось. Кто-то, поправилась она.

Ах ты, черт!

Внизу умолкла кофемашина. Людивина не слышала, где Бардан.

Она попала в ловушку собственных измышлений.

Вариантов было всего ничего. Ворваться или отступить.

Но если Бардан – тот, кем она его считает, после ее визита он не рискнет оставить добычу дома. Он явно прочитал ее взгляд. И он хитер. Что-нибудь заподозрит и поймет. Как только Людивина уйдет, смертный приговор Хлое будет подписан.

Почему ты так уверена? Какого лешего ты прицепилась к коллеге?

Готова ли она поставить на карту жизнь этой женщины?

Она вспомнила семейную фотографию Хлои с мужем и дочерьми – ту, что висела на холодильнике. Ту, что лежала теперь в ее бумажнике.

И поморщилась. От злости на себя. На свои проклятые навязчивые идеи.

Она сделала шаг назад.

И с яростью врезала ногой по замку. Выверенным движением от бедра, чтобы усилить удар, который она оттачивала на тренировках по единоборствам.

Дерево громко затрещало, в комнате кто-то подпрыгнул, и Людивина ворвалась внутрь, держа руку на кобуре, готовая выдернуть пистолет.

Усатый мужик в трусах-боксерах свернулся калачиком на кровати у стены, до смерти напуганный вторжением.

Она все сразу поняла, а Бардан уже бежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Людивина откинула голову назад, сгорая от стыда и злости на себя.

Жан-Феликс Бардан ошеломленно смотрел на нее из коридора.

Она облажалась.

Расследование ослепило ее. И она перегнула палку.

Длинные цепи безмолвно свисали с потолка ангара. Пыль и стойкий запах промышленной смазки заполняли помещение.

Людивина сидела на старом чурбане. Дальше, справа от нее, находилась дверь в подвал, в яму, где для нее все началось. Теперь ход был огорожен лентами. Прямо перед ней лежала огромная бетонная плита, закрывавшая вход в колодец «Гектор».

Генерал де Жюйя в безупречно отглаженной форме массировал затылок. Взгляд его полупрозрачных глаз блуждал по заросшему пустырю.

– Ориентация старшего сержанта Бардана – его личное дело, Ванкер, – произнес он. Тон был настолько суров, что даже акцент размазался под его тяжестью.

– Его ориентация ни при чем, генерал, – после паузы ответила Людивина, чтобы ее не заподозрили в гомофобии. И без того слишком много обвинений.

Он взглянул ей в лицо голубыми глазами. Твердо и устало.

– Я на это надеялся. – И вздохнул – раз в десятый с начала разговора. – Ну и как мы с вами поступим? Знаете, когда я решил перевести вас к себе, кое-кто в главном управлении возражал. Мол, то, что вы пережили в прошлом году, помешает вам анализировать. Как можно сохранять непредвзятость в деле о похищении, когда тебя тоже похищали? Я же утверждал, что в этом как раз ваша сила. – Генерал пристально посмотрел на нее. – Я ошибался, Людивина?

Она вспомнила фотографию Хлои Меньян и ее родных, лежавшую в бумажнике. Это фото она взяла не для расследования, а для себя. Чтобы доказать себе, что ей не все равно. И она собирается спасти эту женщину. Просто хотелось держать ее рядом. Как послание. От женщины к женщине. Как знак сестринской солидарности.

Послание от жертвы к другой жертве, призналась она себе.

Не дождавшись ответа, де Жюйя закусил губу. И положил руку Людивине на плечо.

– Если вы позволите расследованию поглотить себя, вы не только не принесете пользы, но и никого не спасете. Хуже того, вы себя погубите, – сказал он, смягчившись.

Она кивнула.

– Старший сержант Бардан не станет подавать жалобу, – уточнил генерал. – Он ценит полицейское братство и считает, что это будет контрпродуктивно. На сей раз вы проскочили. Но после эпизода с арестом Антони Симановски мне стало казаться, что вам изменяет проницательность. Скажу честно, я встревожен.

– Простите, генерал. С каждым часом у меня растет страх, что мы слишком мало делаем для спасения Хлои Меньян. Я… Я совершила ошибку.

Он энергично помахал рукой:

– Нет-нет, никакого самобичевания, терпеть этого не могу. Ваш послужной список – лучший во всех отделах расследования. И не забывайте, вы пользуетесь поддержкой самых влиятельных политиков после прошлых дел. Так что без нытья, это на вас не похоже. Вы облажались – вот, собственно, и все. А теперь выше голову и вперед!

Людивина подняла на него изумленные глаза. Она ждала, что он ее немедленно уволит.

– Вы сами сказали, что каждый час на счету, – добавил он. – Поэтому я не спрашиваю, нужен ли вам отгул для передышки.

Она нахмурилась. Он не снимает ее с дела?

– Майор Торранс очень опытна, – продолжил де Жюйя, – но мы работаем командой, и она, как и все, более эффективна в окружении лучших из лучших.

Людивина встала и вытянулась в струнку.

– Свободны! Вернемся к разговору позже. А пока включайте свой мозг, который в прошлом творил чудеса. Вы здесь именно для этого!

Людивина кивнула и направилась к выходу, ни о чем больше не спрашивая. Она не верила своей удаче. Де Жюйя окликнул ее:

– Строгая непреклонная жандармерия отжила свой век, лейтенант. Как вести дела и служить людям, если сами не будем людьми?

Она кивнула и искренне улыбнулась в ответ. Прежде чем покинуть ангар, она бросила последний взгляд на зарешеченный вход в подвалы.

Они закрыли врата в преисподнюю, но дьявол на свободе, и его яд медленно просачивается в их вены.

Генерал де Жюйя возвышался над компьютерами, принтерами и телефонами, установленными в командном пункте.

Он ждал звонка.

Сидевшая напротив Людивина нервно ерзала на стуле.

Она все ему изложила. Конец безрассудным выходкам и личной инициативе.

Генерал слушал молча, и она даже задалась вопросом, уж не считает ли он ее сумасшедшей, которая носится со своей безумной теорией.

Так и не сказав ей ни слова, он шепнул что-то своему помощнику в чине полковника, и тот сразу вышел. Затем де Жюйя позвонил генералу, руководителю группы вмешательства, чтобы запросить постоянную команду для работы на месте.

Через двадцать пять минут они прибыли по указанному адресу. Одни вели наблюдение за домом, другие готовились к штурму, если поступит приказ.

Полковник вернулся с мобильником в руке.

– Они подтверждают, что в доме находится как минимум один человек. Во всяком случае, там есть движение и свет. Они войдут по вашему приказу, генерал.

Де Жюйя взглянул на Людивину.

– На этот раз вы уверены? – спросил он.

Этого вопроса она и боялась. Кусая губы, она помедлила. Что ответить? Вроде бы все совпадает. Но она и про Бардана так думала.

– Торранс вот-вот позвонит, – наконец произнесла она. – Как только получит подтверждение нового имени Жана Симановски. И мы будем знать точно.

Разве Хлоя не заслужила, чтобы Людивина выложилась по полной? Что такое карьера по сравнению со страданиями женщины? Возможность вызволить ее на полчаса раньше бесценна.

Людивина скрипнула зубами и открыла было рот, чтобы ответить, что она уверена, что им пора, но генерал жестом остановил ее.

– Решение принимаю я, – отчеканил он. – С вас довольно, я возьму на себя полную ответственность за выводы ДПН, если мы снова промахнемся.

Он коротко кивнул полковнику, и тот поднес телефон к уху, чтобы отдать приказ. Тут вошел запыхавшийся Рьес с листком бумаги в руке.

– Я пробил его фамилию по реестру автовладельцев, – сказал он. – У него два автомобиля, в том числе черная «дакия-дастер».

Сердце Людивины едва не выпрыгнуло из груди. Это он. Сомнений не оставалось.

Подразделения спецназа занимали заранее намеченные позиции вокруг дома. Полковник положил телефон на стол, включив громкую связь, чтобы всем было слышно.

– Они выдвигаются, – раздался голос в трубке.

В штабе пахло сыростью, напряжение росло с каждой секундой.

– Разрешение подтверждено. Они входят.

Тишина. Нескончаемая. Затем в мобильнике затрещали приглушенные взрывы. Людивина поняла, что это не выстрелы, а скорее мощные удары. Они ломают двери.

– Они вошли.

И снова ожидание. Никто в комнате не решался ни заговорить, ни шевельнуться. Время шло и будто сгущалось вокруг них. Становилось трудно дышать.

В этот момент позвонила Люси Торранс, и де Жюйя схватил трубку так стремительно, словно от этого зависела его жизнь. Голос майора заполнил помещение. Она без предисловий сообщила:

– В 2003 году Жан Симановски подал заявление об изменении личных данных, мотивируя это тем, что репутация его отца после убийства сестры подорвана и он чувствует себя ущербным. Положительное решение вынесено в том же году. Ему разрешили взять свое второе имя и фамилию дяди.

Все затаили дыхание, одновременно слушая оба телефона.

– Подозреваемый арестован, – доложил командир группы. – Повторяю: подозреваемый задержан. Без осложнений. Он не успел оказать сопротивление.

Наконец Люси Торранс подтвердила то, чего все ждали:

– Жан Симановски стал Ксавье Баэртом.

Фотограф, заявивший, что нашел тела, решив поснимать в шахте. Тот самый, с которым Торранс и Людивина встречались у него дома, на ферме.

Чтобы проникнуть в суть расследования, Харон III сам его инициировал.

Людивина наклонилась к трубке, по которой докладывал командир группы.

– А женщина? Вы нашли женщину?

Динамик издал легкий треск. Нет ответа.

Жандармский «пежо-рифтер» мчался по проселочным дорогам на предельно допустимой скорости. Горящая мигалка разгоняла ночь. Генерал де Жюйя и Людивина направлялись к дому Ксавье Баэрта. Чтобы увидеть этого человека.

Нет, монстра.

Генерал хотел быть уверен, что все правильно понял.

– Жан Симановски стал Ксавье Баэртом в 2003-м? Но я думал, что паспорт Жана Симановски засветился при пересечении границы.

Людивина кивнула:

– Так и есть. Думаю, он воспользовался коротким промежутком времени, когда у него было и разрешение на смену данных, и паспорт на фамилию Симановски. Он поехал в Руасси, заранее придумав маневр: зарегистрировался на вылет в Киншасу и нашел способ не сесть в самолет.

– В аэропорту, после одиннадцатого сентября? – с сомнением отозвался де Жюйя.

– В те времена пассажиров маниакально проверяли, это да. Но вернуться назад из таможенной зоны было вполне возможно, если быть наглым и находчивым. Не думаю, что такому профи было сложно найти лазейку. Приоткрытая дверь, замешательство в толпе – и дело с концом. Потом он получил новые документы. Если бы национальные базы данных сообщались друг с другом, мы увидели бы, что Симановски – Баэрт не вернулся из Конго. Но нет. Ну а дальше – пластические операции, и вот лицо Жана Симановски стерто навсегда.

В следующий поворот «пежо» вписался так лихо, что взвизгнули шины.

– Не убивайте нас, капрал! – попросил де Жюйя и снова повернулся к Людивине. – Ладно, предположим. Но зачем этот Ксавье Баэрт продолбил бетон, чтобы выставить напоказ тайник отца на шахте «Фулхайм»? Ведь тем самым он навел нас на собственный след. Безумие какое-то!

– Тут нельзя размышлять, как нормальный человек. Ксавье Баэрт – социопат, нарцисс, извращенец. Это еще мягко сказано. И он уверен в себе. Это такая эгоцентричная самоуверенность, вы даже не представляете…

– Откуда вы знаете?

– Сужу по выбору жертв. Опасность, которую жертва представляет для убийцы, отражает уровень его веры в себя. Легкая скромная добыча, которая не будет сопротивляться, идеальна для мужчины, неуверенного в своих силах. Если же он выбирает активную женщину, сильную личность, да еще и спортсменку, которая не сдается с первого раза, это говорит об уверенности, граничащей с наглостью. Мы знаем, что он подолгу выслеживал их, чтобы выбрать лучший способ нападения, и ему известно, на что они способны, но это его не тревожит. Он проецирует себя на них, знает, что сумеет подавить их волю. Чувствует себя всемогущим. Наблюдение для него – часть действа. Он играет. Растягивает удовольствие. У таких людей невероятно развита фантазия.

– И он предает отца, потому что страдает манией величия?

– Он убивает отца. Понимаете, серийный убийца не появляется по щелчку пальцев. Ксавье Баэрт, как раньше его отец, был сломлен еще в юности. Его принесли на алтарь извращений. Побои, унижения, полное отсутствие любви и сочувствия, промывание мозгов – все это было. Учитывая результат и то, что он делает с похищенными девушками, можно быть уверенными, что здесь была замешана его мать. Боюсь представить, что с ним сделали, но явно что-то ужасное. Они его уничтожили. Есть за что возненавидеть предков. Месть рано или поздно должна была их настигнуть.

– Получается, Симановски находят жен, таких же извращенных, как они сами, – удрученно покачал головой де Жюйя.

– Именно так. У извращенцев дар распознавать себе подобных, они видят друг друга, им приходится искать женщину, которая будет им соответствовать. Не исключено, что одна или две жертвы из найденных в колодце «Гектор» были «невестами», которые не следовали семейной доктрине. Антони Симановски их устранял, пока не нашел подходящую.

– Значит, он убивает отца. От обиды.

– Я так думаю. Когда Антони вышел из тюрьмы, Ксавье Баэрт начал убивать. Это триггер. Чтобы занять место вожака львиного прайда, нужно проявить силу, показать, на что ты способен. И устранить соперника. Он знал: даже если мы арестуем отца, тот никогда его не предаст. Антони Симановски построил жизнь на этой традиции, он бы не стал все портить, сдав нам сына. Кроме того, Баэрт знал, что его защищает новое имя.

– Самонадеянный парень.

За окном мелькали дорожные знаки, вырванные из темноты светом фар. Людивина чувствовала, что цель приближается.

– Он погружен в себя, – уточнила она. – Его не интересует реальность. Вот почему такие психопаты однажды спотыкаются: со временем они становятся настолько самонадеянными, что совершают все более грубые ошибки. Типичный признак.

– Было чертовски рискованно самому заявить нам, что нашел тела! Надо отдать должное, я редко встречал такую смелость за всю свою карьеру.

– Он знал, что мы наведем о нем справки, но без причины глубоко копать не будем. И он старался не высовываться. Но внутренне, наверное, ликовал. Злорадствовал, увидев, как мы обнаружили братскую могилу. Слушал наши разговоры… и давал показания. Был счастлив оказаться в центре событий с первых же минут расследования.

– И мы начали работать на него. Я не знаю, наглость это или глупость.

– Он это сделал, чтобы продемонстрировать власть. Он начал игру, карты у него в руках. Он водит за нос полицейских и общество. Убийство девушек – это удовольствие эгоцентрика, которое он ни с кем не делит. А показать полиции, что он существует, насмехаться над ними без их ведома – это уже удовлетворение для социопата, которое длится долго. В кои-то веки охотится не он, а на него. А поскольку он убежден, что его не поймают… Это как играть в прятки, когда ты человек-невидимка. Чистая радость.

– Псих, что тут скажешь.

Генерал сделал паузу, переваривая информацию, потом спросил:

– Откуда взялась традиция оставлять в жертвах сперму старика? Вы знаете?

– Дед, Робер Симановски, экспериментировал на мужчинах, детях и женщинах. Мы предполагаем, что он благоговел перед смертью. Отсюда бредовая идея заморозить огромное количество своей спермы. Чтобы передать потомкам. В каком-то смысле сделать себя бессмертным. Именно это слово произнес сам Антони – «бессмертный». У Робера было много детей. Он жаждал воспроизводить себя, существовать в нескольких экземплярах и слепить по своему подобию хотя бы одного из сыновей. С научной точки зрения это абсурд, но логика, толкающая людей на путь серийных убийц, никогда не бывает реалистичной. Она плод искаженной психики. Роберу удалась затея с сыном, тот повторил это со своим… Введение дедовской спермы – это подпись, их этому учили. Дань уважения, оправдание мук, которые они претерпели, чтобы стать чудовищами. Они могут играть со своими жертвами, но в самом конце отдают должное прародителю. Создателю. Это почти религия.

Произнеся эти слова, Людивина почувствовала, что на горизонте замаячил еще один логический вывод, но сам он не появился, а разум не мог дотянуться. Будто нужно было сделать еще шаг. Идея скользнула под поверхностью мыслей и рассеялась, прежде чем Людивина успела ее ухватить.

Понаблюдав за темным пейзажем за окном, де Жюйя повернулся к ней:

– Ума не приложу, откуда вы столько знаете о мыслях и чувствах Харона III. Он ведь еще не дал показаний.

– Я очень много читала об убийцах. Меня этому обучали. Мой вывод основан на деталях, которые он нам оставляет.

Де Жюйя успокаивающе похлопал ее по плечу:

– Я горжусь вами и потому очень рад, что взял вас в ДПН. Вы в своей стихии, Ванкер.

«Рифтер» внезапно замедлил ход, съехав на дорогу, ведущую к фермерскому дому.

Повсюду стояли машины жандармерии и большие черные внедорожники спецназа. Над поселком сверкало небо из голубых мигалок.

Они вышли, и им указали на фургон, стоявший в центре. Людивина шла следом за генералом. Она знала, что он получил ответы на свои вопросы и мог оставить ее ждать в машине, но позвал с собой. Это была награда. Она упорно выслеживала убийцу, вложила столько себя, что генерал подарил ей возможность хоть раз посмотреть этому ублюдку в глаза, прежде чем его заберут следователи.

Среди людей в форме она узнала человека, которого неоднократно видела на руднике, и окликнула его:

– Девушку нашли?

– Пока нет, техники изучают дом, ищут тайник.

Людивина подавила болезненный вздох. Почему так долго?

Они очень дотошные. Чтобы ничего не пропустить. Такие случаи известны, например с убийцей-педофилом Марком Дютру: тогда бельгийские следователи обыскали подвал и не нашли темницу за стеной, где он держал двух девочек. Те вскоре умерли.

Задняя дверь фургона открылась, и генерал с Людивиной поднялись внутрь.

Он сидел в глубине фургона, боком, прикованный наручниками к скамье. Голова опущена, будто ему стыдно.

Ксавье Баэрт.

Его крупная фигура заполняла собой все пространство. Когда Людивина встретилась с ним здесь, у его дома, она увидела лишь полноватого типа, ничем не выделяющегося, не особо привлекательного. Ее одурачили. Теперь под слоем жира она заметила мышцы. Под серостью – неумение сочувствовать. Под заторможенностью – нездоровую холодность. Маленькие уши и тонкий нос скрывали все, что он сделал для изменения внешности.

Позже, когда они обнаружили шахту Жиструа, даже акцент не насторожил ее. Скорее северный, чем восточный. Акцент его родителей.

Людивина подошла ближе, и он выпрямился, чтобы смерить ее взглядом. Ни провокационной улыбки, ничего.

Она села напротив.

– Вы здорово над нами посмеялись, – сказала она. – Браво.

В ответ он коротко дернул подбородком. На языке вертелся вопрос, но она знала, что задавать его нельзя. Спросить, где Хлоя Меньян, означало вынести ей смертный приговор. Как только Людивина проявит слабость, выступит в роли просительницы, Ксавье Баэрт станет упиваться своей властью и не выпустит жертву из когтей, чтобы сыграть последний спектакль. И конечно же, ничего не скажет, разве что направит по ложному следу, чтоб они потеряли время, чтобы ввести их в заблуждение и посмеяться.

– Я буду свидетельствовать на вашем процессе, если меня вызовут, – сказала Людивина. – И расскажу все, что знаю о вас. Не о том, что вы изображаете, а о вас настоящем. Который ни на что не способен. Беспомощен. Расскажу, что вы с ними сделали. О ваших садистских, извращенных приемах. Я выставлю вас напоказ перед всей страной, вытащу на свет все самое сокровенное, вскрою череп, чтобы люди увидели, какой вы на самом деле – дерьмо, слабак, неудачник, который так боится женщин, что общаться с ними может только через насилие.

Ксавье Баэрт и глазом не моргнул.

Людивина надеялась спровоцировать у самовлюбленного психа ярость оттого, что его унизила женщина, к тому же блондинка. А она знала, как он ненавидит блондинок, и доказательство тому – муки бедной Клер Эстажо.

Людивина мечтала привести его в бешенство, чтобы у него вырвалось неосторожное слово. Но не получилось.

Больше не взглянув на него, она встала и презрительно скривилась.

И тогда Баэрт произнес своим скрипучим голосом:

– Вы считаете себя соколом, но ни черта не умеете охотиться. Вы – голубь. А если голубю наступить на шею, череп хрустнет.

Людивина вышла из фургона, но он договорил у нее за спиной:

– Череп треснет, и вытечет мозг. Но его так мало, что среди крови не видно. Как и вас.

Прошло два с половиной часа. Людивина нервничала, но терпеливо ждала, когда ей разрешат войти во двор или сообщат радостную весть о том, что Хлою Меньян нашли.

Ничего не происходило.

До Людивины доносились обрывки информации. Спецназовцы зашли в первый раз сразу после ареста Ксавье Баэрта, чтобы обезопасить периметр и постараться спасти молодую женщину, но результата не добились. Потом включились эксперты-криминалисты. Они проверили все, включая другие здания, и не обнаружили ни тайника, ни следов пленницы. И вот с тех пор они осматривали каждый сантиметр помещения, структуру и материал стен, надеясь найти признаки скрытой комнаты или ниши.

И все равно безрезультатно.

Людивине казалось, что она ходит по кругу, снова и снова переживая одно и то же разочарование, как с Антони Симановски или его сыновьями. Бесконечное ожидание.

Сидя на капоте машины, она видела, как старший сержант Бардан общается с двумя жандармами. Она собралась с духом и, как только он освободился, пошла ему навстречу.

– Я понимаю, сейчас не время, но я хотела извиниться, – сказала она, стараясь смотреть ему в глаза и выглядеть искренней. – Я вела себя… как идиотка. Ошиблась. Извините меня.

Бардан поджал губы:

– Вы унизили меня. Теперь все в курсе.

– Знаю, я дура, я…

Он жестом прервал ее.

– Но я понимаю, почему вы так поступили, – сказал он. – Ради этой девушки. Я тут ни при чем.

Людивина чувствовала себя ужасно. Она покачала головой. Они смотрели друг на друга, одинаково смущенные.

– С вас новая дверь, – добавил он. – Как минимум.

Снова наступила неловкая пауза.

– Ваш друг пришел в себя? – спросила Людивина.

– Мы едва знакомы. Его трясло, когда он уходил. И он не вернется.

– Вот ведь незадача… Простите.

Он дернул плечами и протянул ей руку. Людивина пожала ее с благодарностью. Затем указала на двор фермерского дома в форме подковы:

– По-прежнему ничего?

– Нет. А пресловутый «дастер» пропал. Нигде нет. Мы сообщили номерной знак всем постам, перехватят, если засекут.

Подъехали две машины без опознавательных знаков, из них вышли Сеньон, Магали, Ферицци и два следователя из Страсбурга.

Бывшие коллеги Людивины и капитан остановились перед ней, Сеньон протянул кулак для традиционного приветствия, но она обняла его. Присутствие старого надежного друга успокаивало.

– Кое-кто совсем размяк в департаменте поведенческих наук, – хихикнул он. – Если бы мы знали, давно командировали бы тебя туда.

Людивине шутить не хотелось.

– Братья Симановски не проболтались?

– Черта с два. Говорят как по бумажке. Не прошибешь.

– И девушки такие же, – добавила Магали. – Хотя семья совершенно безумная и жестокая, они друг за друга горой. Мы инородное тело, и они делают все, чтобы выдавить нас.

Краем глаза Людивина заметила, как Ферицци жестом показал Магали, что хочет осмотреться, и их указательные пальцы на мгновение сцепились.

– Маг, ты серьезно? – прошептала она. – Ферицци?

Магали только плечами пожала. Людивина вспомнила, как однажды вечером кто-то предавался любви в соседней палатке. Это были они… Все-таки удивительная у них профессия. Как и личные вкусы, подумала она, недоумевая, что молодая женщина нашла в этом малоприятном типе.

– В общем, дело швах, – подытожил Сеньон. – Судя по всему, эксперты ни черта не нашли. Пока не нароем что-нибудь, Ксавье Баэрта не зацепим. Того, что он владеет «дастером», мало. Мерзавец скажет, что одолжил машину или что ее угнали, а он не заявил. А что у тебя на него?

– Ничего конкретного. Мы не можем доказать, что именно он расширил дыру в колодце. Баэрт упрется, что все это чистая случайность – и то, что он Симановски, и то, что внизу находился мемориал его отца. Присяжные вряд ли дадут ему пожизненное из-за совпадений. Смена фамилии и пластика лица – законные действия. Насчет паспорта, который не был зарегистрирован после возвращения во Францию, заявит, что это не его вина, а административная ошибка.

Таковы ограничения работы профайлеров и ДПН. Они помогали следствию, но без веских доказательств это ничего не давало прокурору, кроме массы интерпретаций психологии человека.

Магали сдула со лба челку.

– Мы проследим его мобильник, – сообщила она. – Если он ошивался в районе Бордо, будет с чего начать.

– У него наверняка там логово, – согласилась Людивина. – Где-то же он ночует, чтобы не охотиться второпях. Если эксперты ничего не отыщут, возьмемся за поиски этой базы.

– А разве твоя шефиня Торранс не здесь? – спросил Сеньон.

– Едет. Возвращается из Жиструа, везет доказательство, что Ксавье Баэрт – это Жан Симановски.

Сеньон взъерошил ей волосы огромной ладонью в знак того, что рад ее видеть, и направился к ферме вместе с Магали.

Вдалеке целая толпа жандармов допрашивала семьи, живущие в двух других домах, выходящих в этот двор.

Людивина чувствовала себя бесполезной.

Она созерцала мельтешение белых стерильных комбинезонов, людей в форме, осматривающих территорию, следователей в штатском… А около полуночи увидела, как де Жюйя беседует с координатором судебной экспертизы, и вид у него недовольный и разочарованный.

Они не нашли Хлою Меньян.

Этот ублюдок прячет ее в другом месте.

Внезапно. Людивина готова была руку дать на отсечение, что он держит Хлою при себе, чтобы удовлетворять свои желания по щелчку. Приятно знать, что добыча рядом, ведь физическое расстояние ослабляет контроль. Она ошибалась.

Он держит ее в Бордо? Маловероятно. Да, это означало, что не придется пересекать пол-Франции с жертвой в багажнике, но лишало возможности пользоваться ею в свое удовольствие. В этом нет никакого смысла. Он похищает женщину, чтобы ни в чем себе с ней не отказывать, зачем ему несколько сот километров между ними?

Тень мысли снова скользнула под поверхностью сознания. Та же, что несколько часов назад. Мимолетное присутствие, неуловимое, но готовое вырваться наружу. Оставалось лишь соединить звенья, и Людивину бесило, что ей не удается.

О чем она говорила, когда появилась тень? Они с генералом ехали в машине. Подпись убийц! Я объясняла, зачем они вливают ДНК деда в тела жертв.

Понятнее не стало.

Появилась Люси Торранс – лицо такое же помятое, как хлопковый джемпер и холщовые брюки. Ее ввели в курс дела, и теперь она подошла к Людивине; они стояли на дороге, освещенной фарами и несколькими переносными прожекторами, установленными наспех.

– Она должна была быть там, – подтвердила Торранс. – Или где-то рядом. Они обыскали окрестности в поисках хижины?

– У нас список всех владений Симановски, за последние два дня их все осмотрели. Спецназовцы прочесали окрестные поля, но территория огромная. Я слышала, как генерал запросил вертолет с термодатчиком, чтобы обследовать местность.

Торранс уловила сомнение в глазах коллеги.

– Почему вы в это не верите?

– Не знаю. Просто интуиция. Эти девушки чересчур важны для него, он не рискнет прятать их слишком далеко. С момента похищения они его собственность. Как вещи. Самое дорогое мы держим при себе. Но моя интуиция сейчас…

– Да, я в курсе. Забудьте. Никто не умер, пострадало только ваше самолюбие. Бардан переживет. В том, что вы сказали, есть логика. Но Ксавье Баэрт действует и мыслит иначе, он ведь психопат.

Тень все еще занимала Людивину, подсознание время от времени выбрасывало ее на периферию мыслей. И Людивина произнесла:

– У меня на языке крутится идея, но я не могу ее сформулировать.

– О чем?

– О подписи трех поколений Симановски. Примерно так.

– А подробнее?

– Зачем они помещают сперму Робера в тела жертв?

– Идея ваша, вам и отвечать.

– По традиции, из уважения… Потому что ради этого стали убийцами.

– Но убивают в такой извращенной форме, потому что это доставляет им удовольствие.

– Все так. Харон III следит за добычей, готовится к захвату и держит жертву при себе максимально долго.

– Зачем?

У Торранс были ответы на эти вопросы, но она подыгрывала Ванкер, чтобы помочь ей сформулировать идею.

– Чтобы их мучить.

– Но зачем он их мучает? – настаивала Люси.

– Потому что ему нравится быть всемогущим. Он наслаждается властью. Правом даровать жизнь или смерть.

– А дальше?

– Ну… не знаю.

– Чем все заканчивается?

– Смертью.

– Нет, смерть – следствие. На чем держатся принципы, заставляющие его терзать девушек?

– Ну-у… На удовольствии.

Торранс протянула к Людивине ладонь, как бы говоря, что вывод верный.

– Именно это не дает вам покоя? – спросила она. – Удовольствие, которое он испытывает?

Людивина поморщилась. Это все не то.

Мотивация сексуальная, Эрос и Танатос переплетаются, потому что в тот период, когда он выстраивал свою сексуальность, к его детским фантазиям примешивалась смерть. Он искал любви и привязанности, а получал только унижения и оскорбления. Фигура женщины должна была быть жестокой. Возможен инцест.

Все это ничего не давало.

Он пытает, потому что ему это нравится.

Страницы протоколов прокручивались в голове. Опрос соседей жертв. Семьи. Выводы экспертов. Отчеты о вскрытиях.

Он их насилует. Снова и снова.

Внезапно тень всплыла на поверхность, и внутренний свет сфокусировался на ней.

ОН ОСТАВЛЯЕТ В НИХ СВОЮ ДНК!

Прежде чем подчиниться, уступить место ДНК деда, он сам живет в этих девушках. Отбеливатель не для того, чтобы очистить их перед ритуалом, на это ему плевать, а для того, чтобы отмыть от спермы!

Людивина щелкнула пальцами.

– Думаю, у меня есть способ уличить Ксавье Баэрта, – объявила она. – Но для этого нужно вернуться в Бордо.

Людивина не захотела, чтобы ее встречали в аэропорту. Решила арендовать машину и ни перед кем не отчитываться.

Ближе к обеду она вошла во двор оперштаба криминальных расследований Жиронды, где ее уже ждал жандарм в форме. Его угольно-черные усы сверкали на солнце и трепетали, словно крылья бабочки.

– Майор Ларошфуко, – весело представился усач. – Они только что привезли тела. Хотите кофе или…

– Нет, прямо в лабораторию, – суховато ответила она.

Если Ксавье Баэрт запер Хлою Меньян без воды, ей осталась жить всего несколько часов. Не было времени ни на расшаркивания, ни на знакомство.

Все было организовано за ночь, в срочном порядке. Разбудили судью в Бордо и родных Анн Кари и Клер Эстажо. Им сообщили, что тела будут эксгумированы немедленно, на рассвете, для дополнительного исследования.

Людивина изложила свою теорию Торранс и генералу де Жюйя. Ей приходилось вести похожее дело: извращенец насиловал и отмывал тела жертв хлоркой. Людивина тогда выяснила, что в фаллопиевых трубах можно найти ДНК, несмотря на отбеливатель. Они хорошо защищены, расположены глубоко и довольно быстро впитывают сперму после эякуляции. Сколько бы отбеливателя ни влили во влагалище, сперма остается нетронутой.

Ксавье Баэрт – сексуальный садист. Он насиловал женщин, превращал их в неодушевленные предметы ради своего удовольствия, и только когда приходило время избавиться от них, вводил внутрь замороженную сперму деда. Ставил семейную подпись.

Если они сумеют найти его ДНК хотя бы в одной из жертв, связь будет установлена. Они получат улику и арестуют его.

Это не поможет найти Хлою, но они хотя бы убедятся, что негодяй не окажется на свободе уже в эту субботу.

Ради Хлои доверься Сеньону и остальным. Теперь это их работа. Они на ринге.

Они всё найдут.

Майор привел Людивину в казарму из тесаного камня.

– Мы не проводим вскрытия на месте, – сообщил он, – но генерал попросил нас взять образцы очень быстро. Здесь это попроще, чем договариваться с университетской больницей Бордо об аренде прозекторской. Но мы соблюдали все правила…

Людивина жестом дала понять, что ей все равно и надо идти дальше. Ларошфуко указал на дверь в конце коридора.

Два тела лежали рядом на отдельных столах, в транспортных мешках на молнии, сияющих белизной под мощными неоновыми лампами. Ее поприветствовал лысый коротышка с живыми глазами и внешностью марафонца. Безупречно-белый халат не оставлял сомнений касательно его должностных обязанностей.

– Доктор Мелен, – представился он. – Мы готовы начинать.

Его ассистент, верзила, похожий на панка в костюме медбрата, помог открыть мешки и подготовить тела. У него было столько дырок от пирсинга, что казалось удивительным, почему он не протекает. Наблюдая за его действиями, Людивина задавалась вопросом, надевает ли он снова все эти цацки, закончив работу, или переучился и отказался от племенных украшений. Дырки зияли повсюду. Мочки сильно вытянуты. Брови, щеки, нос и губы изъедены круглыми шрамами, словно он переболел черной оспой.

Анн и Клер хорошо сохранились, если не считать запаха гнилого мяса, прогорклого железа и кислоты, от которой щипало в носу. У Людивины от этого запаха побежали мурашки по коже.

Восковая кожа таяла по мере обезвоживания. Местами трескалась. Волосы стали сухими и ломкими. Перед погребением их подкрасили, но в могиле они поблекли, словно акварельные пигменты выцвели до зеленого и коричневого. Ассистент расстегнул брюки Анн, и ее таз издал неприятный глухой звук. На ней не было трусиков – бальзамировщик не захотел утруждаться.

Людивина решила вмешаться.

– Не будем досаждать им своим присутствием, – сказала она. – Их память оскорбили и без нас. Мы с майором подождем в коридоре. Сообщите, когда закончите.

Никогда раньше Людивина не отступала. Она видела больше вскрытий, чем требовалось, чтобы доказать свою стойкость. Но нынешнее было особенным. Она знала, что произойдет дальше. Две обнаженные женщины на столах под безжалостным светом. Патологоанатом вскроет низ живота, чтобы добраться до гениталий. Она помнила эти звуки и запахи. А Харон и без того ужаснул ее, так что хватит. Ну и для Анн и Клер так лучше – приватная медицинская процедура, только они и специально обученный персонал.

Мелен вышел через час, держа в руках два пакетика с маркированными пробирками.

Ларошфуко забрал их.

– Это моя обязанность, – заявил он, шевеля густыми усами. – Я сам отнесу все в лабораторию.

– Недавно отправили сравнительный образец главного подозреваемого, мои коллеги из ПО подтвердили это утром.

– Если это он, мы скоро все узнаем.

– При условии, что в трубах обнаружился генетический материал, – вмешался доктор Мелен. – Я взял образцы, но не могу гарантировать, что ДНК там есть.

– Когда можно ждать результата? – нетерпеливо спросила Людивина.

– Приказы поступают с самого верха, – напомнил майор, – значит все сделают сегодня. До вечера.

Она протянула ему визитку:

– Пожалуйста, позвоните, как только узнаете.

Мелен вернулся к трупам, майор поспешил во двор, и Людивина осталась одна.

Дело было сделано.

Она чувствовала опустошение. Не осталось никаких конкретных целей.

На глаза почему-то навернулись слезы, она разрыдалась и никак не могла остановиться.

Горячие слезы. Слезы вины, тоски, разочарования. Слишком большая эмоциональная нагрузка.

Утешало лишь то, что ее никто не видит. Она спряталась тут, словно умирающий зверь.

Это напомнило Людивине стихотворение, которое все время читал один из сыновей Симановски. Забавно.

Запах сосен и морских брызг, которые срывались с гребней волн, пошел ей на пользу. Людивина гуляла по деревянному променаду вдоль пляжа в Лакано-Осеан. Она ехала сюда и думала об одержимости Жана Симановски серфингом. Катается ли он теперь, став Ксавье Баэртом? Может, он хочет утопить в море свою истинную сущность? Что, если скольжение по воде позволяет заглушить жажду крови, крики женщин? Обретает ли он на доске равновесие, которого лишен в жизни?

Зарыв ступни в песок, Людивина съела панини, потом мороженое, потом еще блинчик. Она заполняла себя. Я заедаю тревогу.

Она пожалела, что не взяла спортивный костюм и кроссовки, чтобы долго бегать по прибрежным тропинкам. Это вымотало бы ее и заняло ум, который зациклился на одной теме.

Марк перезвонил – утром она безуспешно пыталась с ним связаться.

– Ты хотела сказать, что едешь домой? – первым делом спросил он.

Его слова застали ее врасплох. Домой. Ужасно глупо – и она тут же отругала себя, – но это ее надломило, горло перехватило, на глаза навернулись слезы.

– Ты меня слышишь? – встревожился он.

Людивина глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и сделала вид, будто все в порядке.

– Да, извини.

– Эй, что с тобой?

Он просчитал ее за два слова. При других обстоятельствах Людивина вспылила бы, но сейчас почти гордилась, что любимый человек так легко ее понимает.

– Как-то мне сейчас трудновато, – призналась она.

– Рассказывай.

– Не очень хочется рассказывать.

– Но ты все равно расскажи. Что стряслось?

Она снова вздохнула.

– Кажется, я выдыхаюсь. Вдали от те… от всего. – Она не стала говорить «от тебя», сама не зная почему. – Обстоятельства давят, и они сильнее меня. Эта девушка, которую я должна была спасти…

– Кто сказал, что ее спасение – это твоя задача? Ты делаешь все, что можешь. Твои коллеги тоже. Вы не виноваты. Виноват этот мерзавец. Это он решил их убивать. А не вы. Не ты.

– Конечно… – не слишком уверенно ответила Людивина.

Она заметила, что он сделал паузу, дожидаясь, скажет ли она что-нибудь еще.

– Я скучаю по тебе, – призналась она.

– Могу приехать в конце дня.

– Нет, я в Бордо и не знаю, где буду вечером.

Снова пауза.

– Вообще-то, мне нравится твое предложение куда-нибудь уехать вдвоем, как только все закончится. И не на два дня, хочу подольше. Мы всего месяц назад вернулись из отпуска, но мне нужно время наедине с собой. И с тобой.

– Я найду нам тот пляж с открытки.

Людивина посмотрела на море.

– Нет, лучше в горы, если ты не против.

– Идет, будем карабкаться по горам.

– Я редко говорю это тебе, Марк, но… С тобой я становлюсь лучше. Спасибо.

Он коротко фыркнул.

– В этом и смысл отношений, верно? Чтобы тянуться вверх. Иначе зачем?

После разговора с Марком ей полегчало. И щеки порозовели.

Несмотря на прохладу раннего апреля, в воде плавали серферы. Людивина подумала, что истинные любители не знают преград.

Черные гидрокостюмы делали их похожими на тюленей, резвящихся в волнах. Неудивительно, что акулы их путают. Интересно, каково это – быть укушенным акулой? Обжигающая боль, челюсти давят на кости, тиски внезапно сжимаются, перехватывает дыхание, плоть рвется, хищница уплывает с добычей.

Это ли чувствовали Анн и Клер?

Харон III их кусал. Много раз. Людивина интерпретировала это как детский способ что-то присвоить. Он хотел полностью овладеть ими, вобрать их в себя.

Он глубоко одинок.

Вот почему он держит их при себе живыми. Наслаждается физически и создает иллюзию неодиночества.

Благотворный эффект разговора с Марком быстро улетучился.

Мимо Людивины прошла молодая мамаша, с трудом толкая коляску по песку. Вокруг бегали трое детей, и она была снова беременна. Жизнь продолжается.

Малыши смеялись, и Людивине было приятно их слышать.

Зазвонил мобильный.

– Лейтенант Ванкер, это майор Ларошфуко. Лаборатория уже прислала мне результат.

– В трубах нашли мужскую ДНК?

Сердце Людивины бешено забилось в ожидании ответа.

– Да, – выдохнул он. – Во всяком случае, у Клер Эстажо.

Людивина тоже вздохнула. Она старалась не зря. С Ксавье Баэртом покончено, он попался.

– Вот только у нас проблема, – продолжил майор.

– Что не так?

– ДНК не совпадает с образцом, который ваши коллеги прислали для сравнения.

Людивина встала.

– Что? Как не совпадает?

– Вот так. Но очень близка к генетическому материалу вашего подозреваемого. На пятьдесят процентов. Это одна и та же семья, связь прямая. На двадцать пять процентов совпадает с референсной ДНК вашего Харона.

Людивина перевела на человеческий язык: насильник Клер Эстажо и, следовательно, ее вероятный убийца мог быть внуком Харона. Но это не Ксавье Баэрт, скорее один из его братьев.

Она поблагодарила, попрощалась и набрала номер Сеньона.

– Знаю, я только что получил результат, – сказал он. – Мы в пролете.

– Вы взяли образцы у других братьев?

– Угадала. Это не они.

– В смысле?

– Это не ДНК сыновей Симановски. Во всяком случае, не тех пятерых, которых мы задержали.

– Это действительно мужская ДНК?

– Да.

Значит, подстава со стороны одной из сестер исключена.

– Мне пора идти, будем допрашивать их по очереди. До скорого, Лулу.

Людивину терзали сомнения.

Мало того что им нечего предъявить Баэрту, вдобавок появилась новая ДНК, которая не совпадает ни с кем из семьи.

Людивина снова и снова прокручивала задачу в голове: в конце концов, не десять же тысяч у нее решений!

Она смотрела на молодую мать, которая лежала на песке в окружении троих смеющихся карапузов. Живот у нее был круглый, срок почти подошел.

И Людивина вспомнила показания, которые собрала, расследуя жизнь семьи Симановски.

Бывший бакалейщик заявил, что никогда не мог различить братьев. Что их мать была все время беременна.

Все время.

Сволочи.

У них родился еще один мальчик. Незарегистрированный. Его растили тайно, среди других детей, чтобы его можно было спутать с любым из них. Черт, да это же очевидно! Если воспитываешь будущего преступника, удобнее всего сделать так, чтобы для системы его не существовало. С рождения.

Торранс ответила после первого звонка.

– Они скрывали одного из сыновей, – сказала она, опередив Людивину. – Только так можно объяснить казус с ДНК.

– Очень практично. Вся семья к его услугам. Он пользуется официальными документами то одного, то другого, а сам остается незамеченным. Он живет в Бордо, это его охотничьи угодья.

Повисло молчание, и Людивина увидела, как нескольких серферов уволокла свирепая волна. Они исчезли, осталось только грозное море.

– Как найти человека, которого нет? – спросила она. – Который был создан, чтобы его никогда не засекли радары?

– Что за долбанутая семейка… – пробормотала Торранс.

Людивину охватило волнение. Мозг работал на полных оборотах.

В голову пришли последние слова Ксавье Баэрта, адресованные ей в фургоне.

– Люси, как называется штука, которую сокольничий кладет на перчатку, чтобы птица возвращалась?

– Приманка. Сокол воспринимает ее как добычу.

Людивина сухо хмыкнула.

– Вот мразь, – выругалась она. – Ксавье Баэрт сказал, что я считаю себя соколом, но на самом деле всего лишь голубь. А он – приманка. Его для того и воспитывали.

– Что не решает проблему, – заметила Торранс. – Как мы найдем человека, которого официально не существует?

Серферы вынырнули из пены и легли на доски, чтобы передохнуть.

– Ему нужна «доска» для передвижения по системе, – добавила Людивина. – Человек, играющий роль интерфейса между ним и миром.

– То есть тот, кто его прикрывает, – подхватила Торранс, – тот, кто не связан с семьей. Ксавье Баэрт. Мы все время возвращаемся к нему. Владелец «дакиа-дастер», тот, кто должен оплачивать счета… Я поищу с этой стороны.

– У меня есть идея, как его отыскать, но потребуется ордер.

– Я об этом позабочусь.

Они уже собирались проститься, когда Люси добавила:

– Людивина…

– Да?

– Вы на его территории. Не смейте рисковать, слышите?

– Не стану.

Неугомонные серферы поплыли к следующей волне, готовые снова бросить вызов океану.

Фонд первичного медицинского страхования Жиронды располагался в пятнадцатиэтажной башне грязно-белого и блекло-голубого цвета на севере Бордо. Через майора Ларошфуко Людивина договорилась о встрече с сотрудницей, которая была знакома с полицейской процедурой.

Она хотела проверить медицинские карты братьев Симановски. Если и была область, в которой человек не мог скрываться всю жизнь, то это здоровье.

Женщина, принявшая ее, была похожа на первую леди Америки шестидесятых годов: строгая вежливая улыбка, костюм в стиле Джеки Кеннеди. Она проводила Людивину в кабинет; химические кудри реяли над головой, придавая даме слегка сумасшедший вид. Рабочий стол был заставлен фотографиями в рамках, на каждой по ребенку, большинство еще беззубые. На каждой одно и то же посвящение: «Любимой тетушке на долгую память!» Людивина не знала эту женщину, но коллекция племянников и племянниц, выставленная на всеобщее обозрение, явно говорила о том, что ей безумно не хватает собственной семьи. Несмотря на странноватую внешность, Людивине сразу захотелось с ней подружиться.

– Я получила запрос, – сказала первая леди. – Итак, вы хотите узнать историю Ксавье Баэрта. Присаживайтесь, а я загляну в компьютер.

Кликала мышь, щелкали клавиши, время тянулось бесконечно. Людивина взяла одну из фотографий. Девочка лет пяти, без передних зубов, но с сияющей улыбкой.

– Это дочь моей сестры. То есть… Одна из дочерей одной из моих сестер.

– У вас большая семья.

– Это да. Нас было пятеро. Пятеро зассых, как выражался мой отец. У четырех моих сестер родились десять дочерей! И четверо сыновей.

Людивина мысленно отметила это «было». Нас было пятеро. Случилась трагедия?

Начав говорить, первая леди уже не умолкала.

– Мы портим всю статистику. В трех поколениях у нас восемьдесят шесть процентов женщин и только четырнадцать – мужчин. Чудо, что отцовская фамилия еще не сгинула! А у вас есть дети?

– Пока нет.

Пока? Значит, дверь открыта? Спокойно, пусть сначала с Марком все устоится. Спешить некуда.

– Вижу, вы без обручального кольца. Впрочем, в наше время это мало что значит. Но вы красавица, обидно было бы не подарить миру маленьких чудных ангелочков, похожих на вас!

Людивина хотела ответить такой же любезностью, но заметила, что и у собеседницы нет обручального кольца. Застывшее лицо первой леди вдруг просияло, и она указала на экран:

– Нашла историю его выплат. Вы ищете что-то конкретное?

– Количество выплат или какие-то нестыковки. Ксавье Баэрт живет на востоке Франции.

Первая леди наклонилась, проверяя каждую строчку.

– Есть медицинские счета, оплаченные здесь, в Бордо? – спросила Людивина.

Кудри секретарши шевельнулись, словно щупальца медузы, когда она кивнула.

– Да, их много. Но… Надо же, как странно…

– Что именно? – нетерпеливо спросила Людивина.

– Двадцать шестого января он заплатил терапевту в Кольмаре, но получил компенсацию за лекарства здесь, в центре города, по рецепту от двадцать шестого. То же самое у него в прошлом году со здешним стоматологом и физиотерапевтом в Кольмаре. Это у вас мошенник, да? Что-то химичит со страховками?

Людивина обошла стол, чтобы взглянуть на экран.

За последние два года произошло несколько таких аномалий, когда Ксавье Баэрт использовал свою страховку, а его тайный брат получал компенсацию за медицинские расходы. Они с Торранс попали в точку: в семье был шестой сын.

– У вас есть его адрес в Бордо?

– Мм… Нет, все, что тут есть, находится аж на востоке страны.

Блин.

– Хотелось бы просмотреть записи других братьев Симановски.

– Но у вас ордер только на господина Баэрта, я не могу дать доступ к…

– Я расследую похищение женщины, которую пытают прямо сейчас. Просто посмотрю одним глазком. Если что-нибудь найдется, пришлю новый ордер. Если нет, никто не будет тратить на это время.

Дама растянула губы, изобразив понимающую улыбку, и застучала по клавиатуре.

– Я позволю вам взглянуть, но без разрешения печатать не буду, – предупредила она.

Однако в файлах семьи Симановски ничего больше не нашли. Все проходило через Ксавье Баэрта, что было логично. Он отделился от клана, его трудно отследить. Он – заслонка между семьей и тайным братом, чтобы того не могли вычислить. Они все устроили ловко и очень хитро.

Людивина ушла под конец дня, разочарованная тем, что не нашла человека, которого теперь следовало называть Хароном III, поскольку сомнений не осталось: это он.

Проследить биографию оказалось удачной идеей, а сейчас надо просто сосредоточиться на главном. Медицинская страховка подтвердила его существование, но адреса нет. Что оставалось? Торранс проверяла счета Баэрта, выясняя, какие он оплачивает. Если в Жиронде найдется такой счет, спецназовцы десантируются там через несколько часов.

Что еще? Думай! Что ты о нем знаешь?

Почти ничего, если не считать профиля, составленного на основе преступлений. А о семье, в которой он вырос?

Властные порочные сестры и забитые братья. Ну и?..

Людивина шла по тротуару, погрузившись в свои мысли.

Мать – ведьма. Возможно, замешана в инцесте. Отец уже убивал.

Людивину бесило отсутствие фактов. Да блин, нужна конкретика! Что мне известно по сути?

Они жили в Жиструа, потом в Фулхайме. Среди горняков. Дед владел компанией по доставке охлажденных продуктов… Нет, это никуда не ведет.

Что ей рассказали свидетели из того времени? Маленькие драчуны. Все одинаковые. Жили среди…

Людивина щелкнула пальцами, застыв на месте. А вот это интересно.

Она достала смартфон, чтобы найти адрес. Через минуту она уже ехала в северо-западный пригород Бордо. Ей повезло: то, что она искала, находилось совсем недалеко.

Около пяти вечера она припарковалась у кинологического центра Жиронды. Внутри обнаружился молодой человек с очень густой для его возраста бородой, пирсингом в носу и сходящимся косоглазием, так что взгляд его было почти невозможно поймать. Людивина сунула ему под нос удостоверение.

– Лейтенант Ванкер, жандармерия. Мне нужно знать, зарегистрирована ли у вас собака одного человека.

– А разве жандармы не должны быть в форме?

С Людивины слетела доброжелательность, и она испепелила его взглядом:

– Вы сейчас серьезно решили докопаться до формы? Я работаю над похищением человека. – Она кивнула на компьютер. – Дайте мне информацию, и я оставлю вас в покое.

Под ее напором бородач повиновался и сел к монитору.

– Фамилия, имя?

– Ксавье Баэрт. Б-А-Э-Р-Т.

Людивина вспомнила показания, в которых говорилось, что дети Симановски росли с собаками. А у Антони Симановски пес был, это она точно знала. Вполне вероятно, что братья, повзрослев, сохранили привычку держать четвероногих спутников.

– Да, у него овчарка малинуа, ей… семь лет.

– Она умерла?

– Нет. Во всяком случае, у нас это не зафиксировано.

– Есть название ветеринарки, где чипировали собаку?

– Да, это маленькая клиника в Талансе.

– В Талансе? Это здесь, в Бордо?

– Ну… да.

– А собака? Как ее зовут?

– Ганнибал.

Подавив ироничный смешок, Людивина заглянула парню через плечо, прочитала название клиники и побежала к машине.

Вряд ли Ксавье Баэрт приезжал в Бордо, чтобы чипировать пса, тем более что у него дома не нашли животных. Что означает лишь одно.

Это он. Это Харон III.

Человек может обмануть все власти мира, но есть одна область, в которой многие говорят правду, – домашние питомцы и их лечение.

Возможно, у ветеринара в документах есть адрес похитителя Хлои Меньян.

Людивина стиснула руль так, что побелели костяшки.

Адреналин выбросился в кровь, она задыхалась.

Это ее последний козырь.

На бейджике с изображением кошки и собаки было написано «Надин». Розовая блузка была ей тесновата. Лучезарная улыбка чуть потускнела при виде жандармского удостоверения, но все еще сияла – то ли потому, что так полагалось, то ли в силу характера.

– Да, – сказала Надин, – у нас на учете есть Ганнибал, семилетний малинуа.

– А фамилию хозяина знаете?

Люди врут властям, но про собак говорят правду. Людивина повторяла эту фразу, как мантру, которую очень хотелось сделать материальной.

– Чип зарегистрирован на имя Ксавье Баэрта, но в досье записан… Джонни Сима. Так бывает, когда люди отдают питомцев и не обновляют данные в кинологическом центре.

Недолго пришлось искать, сказала себе Людивина, пытаясь унять бешеный стук сердца. Так вот как тебя зовут на самом деле. Джонни Симановски.

Но тут ее охватили сомнения. Имя Джонни никак не связано со смертью. То есть имена остальных братьев имеют отношение к Жнецу, а центральная фигура – нет?

На языке вертелся вопрос. Наконец она решилась спросить:

– Он не оставил вам на всякий случай адрес, где живет с собакой?

– Да, но этот адрес уже неактуален. Напоминания о вакцинации возвращаются.

– Все равно давайте.

Это лучше, чем ничего. Еще один след. Она подбирается все ближе. Она это чувствует.

Джонни Симановски.

Надин нацарапала адрес на листке.

– Вы помните его? – спросила Людивина.

– Вроде бы. Парень в бейсболке, здоровенный такой. Честно говоря, какой-то мрачный.

Людивина сунула бумажку в карман.

– Спасибо.

– Он сделал что-то серьезное?

Людивина ответила, уже взявшись за ручку двери:

– Скажем так: к своей собаке он явно относится лучше, чем к людям.

– Знали бы вы, сколько у нас таких клиентов!

«Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля!»

Он только что второй раз смыл с тела скраб, и его кожа была ярко-красной. Он тер гораздо сильнее, чем требовалось. Вдалеке из динамиков на весь дом звучал концерт Дворжака для виолончели с оркестром № 2 си минор, опус 104.

Дискомфорт скоро пройдет.

Это было частью ритуала. Сенсорная стимуляция.

Отшелушить как можно больше омертвевшей кожи, чтобы не оставлять на ней следов. Да, потом он ее отмоет, но лучше перебдеть, учитывая современные технологии, которыми вооружены легавые придурки… Ни одной улики – такова всякий раз была его цель.

Джонни вышел из душевой кабины и дал себе обсохнуть на воздухе. Джон – его настоящее имя, в честь Джона Мильтона, автора «Потерянного Рая». В детстве Джон не раз слышал эту историю. Адам и Ева согрешили и были изгнаны из рая, чтобы стать прародителями смертных. То есть рождать смерть. Отец обожал эту историю, но Джон считал, что имя Джонни прикольнее, и плевать хотел на Мильтона с его религиозным бредом. Смерть увлекала отца, но не его.

Зеркало запотело не целиком, он мог разглядеть изгибы своего тела: ему нравилось смотреть, как оно высыхает. Капли на коже сверкали, будто драгоценности, будто звезды, жаждущие прильнуть к нему, точно к центру вселенной. Он гордился своей фигурой. Не зря столько времени тратил на уход за собой.

Правда, эстетика была не главной целью, а следствием – приятным, но не запланированным.

Он качался, чтобы укрощать их. Не оставлять им ни шанса. Как только он подходил, им не на что было надеяться: у него были опыт и сила. Он легко мог их сломать. Его руки были как мощные тиски.

Кардио повышало выносливость. Чтобы выслеживать их в дикой природе, если понадобится. Кроме того, он заметил, что может дольше наслаждаться ими, а это было очень ценно.

Джонни провел ладонью по идеально гладкой коже головы. Но все-таки открыл пачку одноразовых станков и начал брить череп с затылка. По привычке. Чувствуя прикосновение лезвия, он испытывал необычайное удовольствие. Лезвие могло поранить его в любой момент, но ласкало на грани укуса.

У Джонни бывали всякие идеи, он знал, что не похож на других людей.

Он включил восконагреватель. Устройство напоминало водяную баню для детских бутылочек. Это сравнение всегда забавляло его. Хотел бы он посмотреть на младенца, которому влили в горло горшочек кипящего воска! Короткие горячие конвульсии, но тихие, никакого крика.

Джонни хихикнул. Смешно…

Нагреватель пропищал, и он принялся наносить воск на ноги, собираясь обмазаться до ушей. На это уйдет весь запас, но скупиться нельзя, чтобы не оставить ни чешуек кожи, ни волосков.

Совсем ничего… Он поставил пробирку размораживаться накануне вечером и отступить уже не мог. Дело пошло.

Не моргнув глазом, он сорвал первую полоску и на ощупь проверил, достаточно ли одного нанесения. Некоторое время он повторял эту манипуляцию, и постепенно собственные движения его загипнотизировали. Они потихоньку вернули его в юность, затем в детство, когда сестры делали ему эпиляцию. По правде говоря, Джонни не мог припомнить ни единого волоска на своем теле.

Он снова увидел тонкие руки сестер. Одни нежные, другие грубые.

У каждого в семье была своя роль. Если ты ее исполнял, тебя не били, а иногда что-нибудь давали, в первую очередь – еду. Сестры делали ему эпиляцию, это само собой разумелось, без всякой награды. Потом они должны были им заняться. Если сделать все правильно, отец оставит их в покое на день или два. Джонни не имел права голоса в этом деле. Секс был главным в их семье. А Джонни играл центральную роль. Иногда с матерью, в комнате с часами. Он прислушивался к назойливому тиканью и так сосредоточивался, что, наверное, мог бы обратить время вспять. Вернуться назад, когда он еще не лежал голый на кровати и она не подавала знак, что день настал. Возможно, если напрячь извилины, он задержит время навсегда. Вернется в ту пору, когда еще не был мужчиной. Но ни разу не получилось. За это он и ненавидел мать. Пока старик сидел в тюрьме, она могла бы остановиться, но не захотела. Это – главное в жизни. Чтобы сохранить семью, каждый должен исполнять свою роль, и мать требовала, чтобы Джонни играл свою, слушая, как тикают часы. Бунт у Симановски не предусматривался. Он стал бы отрицанием их естества, лишил бы смысла все, что они испытали, чему подвергли себя. Исключено. На все была причина.

О той, что отказалась подчиняться и чуть все не испортила, пришлось позаботиться отцу, и он ее остановил. Стало одной сестрой меньше. Один испорченный ребенок из десяти – приемлемая потеря. Чтобы не подвергать риску судьбу Джонни, обмануть легавых, сующих нос в их дела, отец взял все на себя, скрываться не стал, во всем признался и ушел в тень.

Без него все осталось по-прежнему. Даже сестры, вымуштрованные и запуганные родителями, продолжали играть свою роль. Они были счастливы, что больше нет старика, который приходит к ним, когда заблагорассудится.

Джонни вспомнил, как в одиннадцать лет отец заставил его остаться в комнате девочек и смотреть. Он снял с каждой белье, чтобы Джонни ничего не упустил. И заставил сына делать то же, что и он. По очереди. Среди кукол. Все пластиковые головы наблюдали за ним, большие голубые глаза смотрели на него, обвиняли и насмехались. Он ненавидел этих белокурых кукол, украшавших полки. Все были блондинки, как его сестры.

Каждый раз, когда отец приказывал Джонни пойти и трахнуть сестер, у него сводило кишки. Не из-за самого действия. Из-за кукол. Они снова будут пялиться на него, унижать глумливыми ухмылками.

За спиной у стариков сестры вели себя мерзко. Все время унижали его. Говорили, что ничего с ним не чувствуют. Что даже это он не умеет. Но однажды Джонни увидел, как одна из них плачет тайком. Редкое проявление человечности и чувства вины. В тот же вечер мать выпорола ее, а в следующие дни была бесконечно жестока с ним.

Джонни вылил много горячего воска на мошонку и подождал, когда остынет, а потом резко дернул. Он хотел причинить себе боль. Так происходило всякий раз, если он надолго задумывался о детстве.

Боль вернула его к реальности. К тому, что предстояло совершить. Удалив волоски отовсюду, Джонни прошел в спальню, где, несмотря на грохот музыки на первом этаже, услышал, как Ганнибал скребется за дверцей стенного шкафа. Он решил было выпустить пса, но передумал. Сейчас не самое подходящее время.

Все должно быть идеально. Пусть спит в шкафу, Джонни освободит его вечером и отправится в лес, чтобы избавиться от тела.

Он прошел через лестничную площадку, где стояли тренажеры. Захотелось немного поотжиматься, чтобы мышцы еще больше выпирали и создавали впечатление мощи, но одновременно проснется либидо, а сейчас уже нельзя. Он заметил, что один из чугунных блинов висит не идеально, и подошел поправить. Должно быть, споткнулся о штангу, когда возвращался ночью.

Конечно, здесь не место тренажерному залу, но лучше не нашлось. Ему бы переехать, к тому же это было бы благоразумно, как часто повторял Ксав. Не оставайся на одном месте дольше полутора лет, когда начнешь убивать. Но Джонни был тяжел на подъем. У него здесь свои привычки. Придется все переделывать: кукольные головы, новый чан или что-то подобное… Слишком сложно и занудно.

Джонни спустился в гостиную, выключил колонку, которая так громко играла музыку, что дребезжали стекла, и, как был голый, стал смотреть на пластинку, беззвучно крутившуюся на проигрывателе. Тишина тоже радовала слух.

Он коснулся члена. Ему нравилось расхаживать голым, когда одна из них ждала внизу. Это сильнее возбуждало. Можно ласкать пенис, когда захочется. Даже раздеваться не нужно. Быть нагим – значит быть готовым трахаться в любую секунду, подставлять член ласковому сквознячку. Он полностью свободен, он во всеоружии. Оставалось только спуститься, вытащить ее из чана, привязать, овладеть и снова закрыть. Не спеша. Три раза в день, если захочется. Иногда среди ночи. Или пропустить сутки, если устал. Эти эпизоды решали все. Если на второй день желание не возвращалось, он знал, что делать.

Уступить черед бессмертному. Чтобы их род продолжался. Победить смерть. Отказаться от нее во имя генетического выживания. Дедушкин сок – залог чистоты их душ.

Отец повторял ему эти слова тысячу раз, но Джонни делал это еще и для того, чтобы вновь ощутить полноту чувств, вспомнить редкие моменты радости, уверенности и гордости.

Когда отец приобщил его в тринадцать лет, когда он впервые ввел сок девочке и сжимал ее горло, пока она не впитала сперму деда, реакция семьи поразила его. Гордость в их глазах. Поздравления. Одобрение. Тепло. Любовь.

Любовь.

Он впервые в жизни почувствовал себя любимым. По правде любимым. Жестами, словами, глазами. Любили его. Никого другого.

Вот что он хотел возродить. Вернуть глубоко запрятанное чувство. Сказать себе, что они будут счастливы благодаря ему.

Потом отец попал в тюрьму, и Джонни пришлось ждать годы, прежде чем он почувствовал себя готовым. Отважился на этот шаг. Тем временем умерла мать, и на него перестал давить семейный долг. Даже сестры оставили его в покое.

Освобождение отца все изменило.

Он знал, что будет дальше, и перешел к делу. Ради него. Ради них. Тут ему в голову пришла идея. Исключить отца из уравнения. Пусть будет только он. Старик все сделает лучше, снова его принизит. А так останется он один. Гордость семьи. Он их слишком долго подводил.

Ксав согласился шпионить, следить за полицейскими, узнать, что они скажут, когда папины девочки будут обнаружены.

Это Ксав придумал переехать в Жиронду. Он был одержим серфингом. Только о том и думал, хотя ни разу не стоял на этой гребаной доске! Идиотизм. Он только мечтал, но так и не посмел ослушаться и покинуть лоно семьи. Вот и отправил туда брата-невидимку. Чтобы тот держался подальше от них. Не привлекал внимания.

Джонни остановился перед холодильником, открыл его и достал пробирку. Молочно-белая жидкость разморозилась. Отлично.

Пора. Эта продержалась долго. Джонни побаловал себя, теперь нужно замкнуть круг. Соблюсти семейную традицию.

Он прошел через гараж, напевая любимый стишок:

– О, сколько гибнет птиц зимою ледяной! Когда придет пора фиалковых букетов… мы все же не найдем их маленьких скелетов…

Джонни любил повторять эти строки перед самым концом. Почему – непонятно, ему просто нравились слова.

Он открыл шкаф, сдвинул заднюю панель и вошел в свое логово.

– В апрельской мураве, средь вешнего тепла. Поверим ли тогда, что птица умерла? – заключил он.

Запах, как всегда, заставил его встрепенуться. Пахло сексом. Он без конца трахался с ней. К тому же всегда работало отопление, чтобы было комфортно. Ему нравилось потеть, двигаясь на ней. Жара усиливала аромат сексуальной влаги.

Среди перевернутых кукольных голов, освещенных изнутри лампочками, – их было сорок две, по количеству подвигов деда, о которых рассказал отец, – Джонни чувствовал себя защищенным. Десятки часовых механизмов, которые он разобрал и снова собрал так, чтобы время текло вспять, дарили ощущение непревзойденной власти. Он повелевал временем. Перестал быть пассивным, покорным.

Его внимание привлек рев мотора. Он наклонился к маленькому монитору, на который передавалось изображение со скрытой камеры на крыльце. К дому подъехала машина. Это что еще такое? Из кабины вышла женщина.

Блондинка. Сучка с кукольной головкой. Джонни заранее знал, что взгляд у нее будет обвиняющим. Хрен с ней, она сейчас уйдет. Небось разъездная торговка.

А он проследит, чтобы девушка молчала.

Он повернулся к столу с гинекологическими опорами.

Она была там. Лежала в наручниках, ждала своей очереди, не подозревая, что на сей раз ее заполнит не он, а дедушка.

Хотя, может, что-то и подозревала, ведь он приклеил ей веки, чтобы не закрывала глаза. Обычно он так не делает, наверное, подумала она.

Джонни давно следовало ее оприходовать, но она оказалась умелой. Ровно тогда, когда он начал от нее уставать, она проявила неожиданную изобретательность. Зачем же лишать себя удовольствия? Он попользовался ею еще немного. Но теперь пора.

Он должен ввести в нее сыворотку бессмертного. Драгоценный сок, который они так бережно хранят на протяжении времен.

И тогда она будет готова.

Скотч удержит веки поднятыми, заставляя смотреть, пока он будет душить ее ремнем, затягивая все сильнее. Пока она не выгнет спину. И тогда он увидит в ее глазах все счастье своей семьи, вспомнит их слова о том, что он наконец совершает нечто великое, – он, ничтожный, тупой неудачник.

Она будет умирать, а он снова почувствует их гордость.

Их любовь.

С предыдущими все прошло не совсем так, как он надеялся. Но Джонни не сомневался, что это лишь вопрос времени и все получится.

Он схватил большой серый скотч и оторвал длинную полоску. Надо надежно заткнуть ей рот. Даже если блондинистая торговка с кукольным лицом подойдет слишком близко к дому, эта не сможет закричать.

Она попыталась брыкаться, когда Джонни заклеивал рот, но он был настолько силен, что у нее не оставалось никаких шансов. Он сдавил ей виски толстыми пальцами, чтобы обездвижить голову, и заставил замолчать раз и навсегда. На всякий случай он наклеил вторую полоску скотча поверх первой.

Затем вернулся к пробирке и взял большой шприц без иглы. Он не испытывал сексуального желания. Он выложился до конца, она опустошила его. Сегодня очередь деда.

А ему сейчас хотелось одного – увидеть в ее глазах любовь своей семьи.

Людивина не нашла звонка и постучала. Пока ждала, заметила сбоку бассейн. Очень старый, лет десять не чистили, заросший бежевыми корнями, с мутной гнилой водой. Идеальная емкость для разлагающихся трупов, подумала она. Ничего не могла с собой поделать. Профессиональная деформация.

Траву давно не косили, и газон превратился в дикий неопрятный ковер, заросший одуванчиками и еще какими-то цветами.

Людивина заметила первые маки, еще хрупкие, собравшиеся в кучку, словно защищались от мира.

Подождав минуту, она энергично постучала еще раз.

И осознала очевидное: там никого нет. И вероятно, никогда не будет. И новый адрес Джонни Симановски она не отследит.

Людивина чертыхнулась и отступила из тени навеса.

Но на окнах висят шторы…

Людивина внимательно рассмотрела фасад. Окна не мыли тысячу лет.

Потом она заметила тонкую струйку дыма над крышей. Слишком хилая, на камин не похоже. Скорее работает котел.

Значит, там кто-то живет, греет воду и стены.

Она снова постучала и прислушалась.

Ладно, придется вернуться, когда стемнеет. Так легко сдаваться она не собиралась. А собиралась изучить земельный кадастр, чтобы найти владельца участка и попытаться узнать номер его телефона.

Людивина спустилась с крыльца и аккуратно перешагнула через хрупкий мак. В десяти метрах впереди, у ограды, стоял ее арендованный «пунто».

Справа она заметила колею – между улицей и сараем регулярно проезжал автомобиль. Прежде чем уйти, она повернулась и оглядела строение. Сарай был старый, покосившийся, как из американского ужастика. Не хватало только удавленника на шкиве.

Одна из дверей была приоткрыта. И с этого ракурса Людивина разглядела багажник черной машины.

Она замедлила шаг, в висках бешено пульсировала кровь. Медленно и гулко. Бам-бам.

Казалось, все вокруг замерло: птицы в небе, травинки на ветру. Упавшая на лицо прядь волос.

Бам-бам.

Она слышала свое дыхание, как в замедленной съемке.

Бам-бам.

Мозг обрабатывал информацию, которую передавали глаза.

Бам-бам.

Багажник черной «дакии-дастер».

Бам-бам.

Она почти забыла свое имя. Оно было где-то внутри, далеко-далеко в воспоминаниях, там же, где и все, что составляло человека, каким она была когда-то, в другом измерении. Со своей семьей. Своим мужем. Своими детьми.

Со временем разрушились даже защитные ритуалы. У нее больше не получалось. Было слишком больно. Да и зачем, в конце-то концов? Желание жить угасало с каждым днем во тьме страданий.

Эта тьма медленно, но верно высасывала из нее остатки жизни, питалась ею. Тьма – и то, что в ней скрывалось, – существовала тысячелетиями, потому что поглощала всех, кто подходил к ней слишком близко. Хлоя не хотела так жить, это Огрызок принуждал ее, но она была бессильна. Она подпитывала тьму и умирала: в ней самой не осталось ничего, что могло бы ее удержать.

Зачем бороться, когда нет смысла жить? Зачем причинять себе еще больше страданий, если исчезла цель?

Она сдалась.

Даже убеждая своего мучителя, что ей все нравится, стараясь удовлетворить его по полной, чтобы он ее не убил, она потеряла волю к борьбе и превратилась в живую марионетку.

Она знала, что это опасно, что так он быстро от нее устанет, но больше не могла. Она – сгусток боли, физической и душевной. Ни надежды, ни желаний. Лишь бы все прекратилось. Пусть даже навсегда. Это было уже не важно, она стала никем, он добился своего, ее не существует, она не женщина, не мать, не жена, разве что продолжение маленькой девочки. Да-да, временами у нее возникали рефлексы маленькой девочки – словно окончательное возвращение к истокам, чтобы успокоиться, перезагрузиться в безумном желании перемен. Конечно, безрезультатно.

Она хныкала, как ребенок. Просыпалась в поту и звала маму. Лежала только в позе эмбриона.

Так что же, она хотела того, что с ней сейчас произойдет? Снова оказаться на этом столе с раздвинутыми ногами и служить ему?

Правда, сейчас на веках был скотч. Что-то новенькое. Дурной знак.

А может, хороший? Знак того, что все наконец закончится? И он поможет ей освободиться? Хлоя не могла моргать, это было ужасно. Приходилось смотреть в потолок и на кукол с огромными стеклянными глазами, оживленными безумным внутренним огнем. Слава богу, что лампочки в пластиковых черепах горят неярко и не слепят. Что за адская мука – когда не можешь скрыться за сладким оцепенением опущенных век!

Закрыв глаза, можно сделать многое – например, отрицать очевидное, отрицать реальность. Найти убежище внутри себя.

Сейчас Хлоя могла только встретиться с реальностью. С тем, что неизбежно произойдет. Быть очевидицей без возможности спрятаться.

Грохот музыки вдруг смолк, и вошел Огрызок.

Ну вот, наконец-то. Все равно, как он это сделает, пусть только доведет дело до конца.

Краем глаза она заметила, что он чем-то озабочен. Потом он взял скотч, оторвал кусок и подошел к ней.

Сердце Хлои учащенно забилось. В дальнем уголке мозга раздался смех дочерей, она почувствовала запах мужа, как последний дар памяти той, кем она была когда-то. Как же она будет по ним скучать! Как же это жестоко – почувствовать их так явственно после всех этих дней и часов, когда она всеми силами пыталась стереть их, чтобы уйти… Хлоя не хотела их покидать. Нет. Это несправедливо. Ей нужно обнять их в последний раз, всех троих. Огрызок хотел заклеить ей рот скотчем, но Хлоя рефлекторно отвернулась. Инстинкт самосохранения. Только не так. Не так пошло, мерзко. Оказывается, то, как он это сделает, все-таки важно. Страха и боли она больше не выдержит. В душе она молила об одном: пусть все случится быстро.

Она не обняла в последний раз детей и мужа. Вот и все, о чем она могла сейчас думать.

Но быстро не случилось. Огрызок одним движением больно придавил ее затылок к столу и дважды заклеил рот. Дышать она могла. Он не убил ее. Еще не убил. Она покачала головой. Нет. Нет!

Что с ней происходит? Она была полна решимости покончить с этим кошмаром, а теперь не хочет умирать?

Семья была рядом. Они вернулись с кладбища ее воспоминаний, из ее личности, которая медленно распадалась, чтобы принять свою участь. И она не хотела, чтоб они исчезли. Категорически отказывалась. Умереть значило забыть их. Навсегда.

Огрызок взял один из больших шприцев. Хлоя знала, что это значит. Струя жидкости внутри, невыносимое давление, бесконечное жжение, голова кружится, тошнит. Потом, позже, ее обязательно вырвет.

Нет, не вырвет, потому что не будет никакого «потом».

И снова мысль о смерти заставила Хлою содрогнуться. Нет, на самом деле она не готова.

Но банка с отбеливателем осталась на полу, без крышки, которая в последний раз куда-то отлетела. Он взял пробирку с белой жидкостью и очень осторожно втянул содержимое в шприц. Что еще затеял этот подонок?

Хлое показалось, что она слышит вдалеке глухие удары. Когда Огрызок обернулся на стук, она поняла: это не сон. Он пожал плечами и вернулся к своему занятию. Положил шприц на полочку тележки и подкатил ее к столу, чего никогда раньше не делал. Хлоя давно приметила эту тележку, потому что на ней он оставлял ключи от наручников. Среди щипцов и скальпелей, которые ни разу не пустил в ход.

Огрызок взялся за ремень, прикасаясь к нему с абсурдной нежностью. Так бережно и мягко он никогда не вел себя с Хлоей. Он проверил, хорошо ли тот скользит, и одной рукой надавил ей на лоб. Она ничего не могла сделать, руки и лодыжки были скованы. Холодный ремешок затянулся на шее, суля вечный покой.

Довольно репетиций. Больше никаких сюрпризов. Сегодня состоится последний сеанс.

Сегодня и Огрызок был другим. Смотрел не так похотливо и отстраненно. Сегодня глаза его сверкали. Он был рядом с ней. Во всяком случае, что-то человеческое мелькнуло на поверхности. И все-таки его решимость и грубость не оставляли Хлое никакой надежды. Он не отступится.

Вот так для нее все и закончится. В этом отвратительном месте. Вдали от семьи. По лицу скатилась слеза.

Она уже давно не плакала. Вместе со слезой вытекло то, что осталось от ее жизни.

Он наклонился к тележке, чтобы взять шприц, и тут гордость полыхнула в Хлое. Та самая гордость, которая позволила ей продержаться так долго.

Бедром она толкнула его руку, застав Огрызка врасплох. Он ударился локтем о тележку, и та покачнулась вместе со всем содержимым. Хлоя увидела, как Огрызок расширил глаза и протянул руку, чтобы удержать тележку, не дать ей опрокинуться.

И на секунду показалось, что у него это получится.

Солнце уже клонилось к синей линии горизонта, и тени, которые двигались вокруг Людивины, становились плотнее.

Вдалеке на ветру скрипнула дверь сарая.

Модель автомобиля сомнений не вызывала. Людивина провела много времени, изучая «дакию-дастер», и теперь могла распознать ее всего по нескольким деталям.

Она инстинктивно потянулась к кобуре, но передумала. Присутствие машины не означало, что хозяин дома. Возможно, он просто оставил ее в гараже.

Но если он там, то не мог не услышать стук в дверь. Если он не отвечает, значит на то имеется веская причина…

Что, если Хлоя Меньян заперта внутри? Людивина достала было телефон, но что-то ее остановило. Ее одолели сомнения. Неуверенность в себе. Она и так торопилась чаще, чем нужно.

Но сейчас-то есть очевидные причины!

Да неужели? Она видит всего одну.

«Дакия-дастер» в гараже, вот и все.

Внезапно внутри с грохотом упало что-то металлическое. Не совсем в доме, скорее в гараже, где-то в глубине. Людивина замерла. Неужели он услышал стук в дверь?

Она подошла к крыльцу, готовая в любую секунду вытащить пистолет. Но не телефон, хотя могла бы вызвать подкрепление из местных, чтобы оцепить территорию. А если он все-таки здесь живет, вот-вот вернется с прогулки и наткнется на наших людей? Он скроется. Этот человек привык к подпольному существованию, вряд ли мы скоро его выследим заново. Скольких женщин он успеет убить за это время?

И только сейчас Людивина ее заметила.

Черный кружок между фасадом и навесом, направленный на вход и всю территорию. А значит, и на нее.

Глазок камеры, почти неразличимый.

Он знает, что я здесь. Он за мной наблюдает.

Доставать телефон было слишком поздно. Если Джонни Симановски увидит, что она набирает номер, он сразу поймет, что попался, и убьет Хлою, чтобы та ничего не могла рассказать. Или оставит ее заложницей – со всеми вытекающими, если учесть, что этому психопату нечего терять. Пока Людивина не предупредила коллег, он может надеяться все уладить. Он видел, как она замедлила шаг и обернулась. Он не идиот и наверняка догадается, что дело в «дакии-дастер».

Я должна создать у него иллюзию, что он сам разберется. Сыграть на его мании величия.

Но разве не та же мания заставляет ее саму считать, будто она может манипулировать им и победить? У Людивины не было выбора. Она оставила телефон в кармане, пистолет в кобуре и подошла к двери. Он не пригласит ее, придется войти самой.

Дверь была заперта.

Какой смысл притворяться?

Людивина отступила на несколько шагов и что было сил ударила ногой по замку. Старая дверь поддалась почти сразу.

Не доставай пистолет, рано, он запаникует. Пусть даст тебе войти и думает, что легко с тобой справится.

Есть ли внутри другие камеры? Вряд ли он хочет снимать себя, тем более то, чем занимается без свидетелей.

Людивина вошла в центральную комнату, твердо держась на ногах, готовая среагировать на малейшее движение, упасть на пол и выхватить оружие. Пристрелить его, если приблизится.

Никого. Только что-то шипит.

Фррш… Фррш… Людивина оглядела выцветшие стены без малейшего намека на декор. Даже в углах. Камер нет.

Она вытащила из кобуры «зиг-зауэр».

Фррш… Фррш…

Посмотрев туда, откуда исходит звук, она заметила проигрыватель, на котором крутилась виниловая пластинка. Фррш… Фррш…

Он где-то рядом.

Дом был обставлен очень просто, без затей и излишеств.

Он за гаражом. Там, где упал металлический предмет.

Людивина прошла через кухню, где пахло чистящим средством. Все сверкает, как в рекламе. Приоткрытая дверь вела в гараж без единой машины.

Если он знает, что она здесь, то поджидает где-то рядом. Ничто не указывало на то, что у него есть огнестрельное оружие, против жертв он никогда его не использовал. А вот у Антони оно было, значит семья способна его раздобыть. Она крепче сжала рукоятку своего полуавтомата. Ладони вспотели. Как тогда, в доме Альбера Докена. Вечность назад. Но сейчас не время вспоминать об этом, о своей неуверенности. Говорит ли это о ее сущности? Кто она, бесчувственный трудоголик или живая, уязвимая, не всегда уверенная в себе женщина?

Да соберись ты, блин! Помни про здесь и сейчас!

Она чуть приподняла дуло пистолета. Если он выскочит внезапно и она нажмет на курок, пуля попадет в бедро. Лучше, чем прямо в сердце, будет легче оправдываться перед судьей.

Она подошла к двери. В гараже было темно, все выглядело серым.

Не пора ли вызвать подкрепление?

И раскрыть себя? Чтобы он услышал, где я и что говорю?

Людивина попыталась вспомнить, кому звонила в последний раз… Кажется, Люси Торранс. Отлично. Не спуская глаз с гаража, она вытащила телефон из кармана джинсовой куртки, разблокировала его, убавила громкость до минимума и вызвала последний номер. Нужно смотреть прямо перед собой, а не на экран, так больше шансов выжить.

Связь была слабовата, лишь одна полоска, но ей хватит. Она убрала трубку в карман. Время идет. Каждая секунда дает ему возможность подготовиться. Вернуть себе преимущество. Нужно идти, пока не стало слишком поздно.

Носком ботинка она потянула дверь на себя, и та беззвучно открылась. Людивина затаила дыхание. Ну, вперед. Она спустилась на две ступеньки, крутанулась вправо, потом влево, чтобы проверить пространство.

По-прежнему никого.

Только инструменты развешаны по стенам над верстаками. На одном из них лежат выпотрошенные старые часы, колесики разбросаны среди крошечных отверток.

Где же этот псих? Именно отсюда донесся металлический звук.

Хотя нет, дальше, он был приглушеннее.

Других выходов нет.

А запах есть.

Отбеливатель. Воняет хлоркой!

Все вокруг было сухим и не выдавало следов недавней уборки, хотя запах был очень сильным.

И Людивина не могла не вспомнить отчеты о вскрытиях. О том, что он делает с жертвами.

Удвоив бдительность, она медленно двинулась дальше. И тут услышала их.

Хоровое тиканье. Глухое. Как будто десятки часов заперли в… шкаф?

Людивина заметила следы на полу перед дверцами. Сюда что-то тащили. Она помедлила. Вдруг оно спрятано внутри?

Она резко потянула за правую створку, держа пистолет на уровне груди, готовая на этот раз стрелять на поражение. Рисковать она не собиралась.

Пусто. Только синие комбинезоны, халаты на вешалке и…

Телефон завибрировал в кармане. Что это значит? Что звонок оборвался. Пропала сеть?

Пока Людивина решала, стоит ли снова достать мобильник и позвонить, одна деталь привлекла ее внимание.

Дно было кривым. Примыкало неплотно. В щель просачивался желтый электрический свет.

Вот же сволочь…

Людивина выдохнула и одной рукой потянула на себя панель, чтобы открыть ее до конца, готовая дать отпор мерзавцу, если он появится.

Никто не появился. Не считая сорока двух кукольных голов, висящих вверх тормашками и освещенных изнутри. Они скалились гуинпленовскими улыбками, их стеклянные глаза таращились из провалов орбит.

Что это…

Отбеливателем пахло оттуда. Оттуда же доносилось назойливое тиканье десятков часов, едва различимых в полумраке за центральным кругом света. Все шли в обратную сторону.

Людивина вошла в комнату без окон. Дыхание становилось все более прерывистым. Ладони потели все сильнее. Она не знала, удержит ли оружие, если придется стрелять.

Перед ней лежала перевернутая металлическая тележка с подносом, шприцем и другими предметами, которые она не успевала рассмотреть. Падая, тележка опрокинула огромную промышленную банку с отбеливателем, по которому теперь ступала Людивина.

Дальше в полу оказалась большая дыра рядом с фанерным щитом, но Людивина не стала задерживать взгляд и на ней. Она целилась то вправо, то влево, в мельчайшую выемку, в малейшую тень. Но они были повсюду. Стены далеко, лампы-куклы освещали только середину помещения. Там, в темноте, Людивина угадывала как минимум еще одну комнату.

Справа лежал огромный аккумулятор от грузовика, подключенный к двум кабелям.

И тут она увидела ее, прикованную к столу, с ногами на подпорках, и сердце подпрыгнуло.

Хлоя!

Поза, нагота и лицо, истерзанное душевным хаосом, в который она была так долго погружена, потрясли Людивину. Несколько секунд она стояла, не в силах двинуться с места.

Отвлеклась в самый неподходящий момент.

Она резко обернулась, но за спиной по-прежнему никого не было.

Неужели он сбежал через черный ход, как только услышал ее? Возможно, она переоценила его эгоцентризм. Сбежал, как трус, вместо того чтобы защищать свою территорию.

Хлоя здесь, она жива, сейчас только это имеет значение.

Людивина подошла к несчастной, не переставая следить за тенями вокруг. Не поддаваясь эмоциям, сохраняя бдительность, она сорвала скотч с губ пленницы.

– Хлоя, я офицер жандармерии, пришла за вами. Можете сказать, где он?

Язык Хлои двигался между губ, словно она забыла, как это – говорить. Людивина освободила ее веки от скотча и резко повернулась, взмахнув пистолетом. Ничего.

– Мне нужна ваша помощь, – продолжила она настойчивым тоном. – Знаете, куда он пошел?

Хлоя смотрела на нее и не видела. У нее был шок.

Людивина заметила, что запястья и лодыжки скованы наручниками. Ключей она не увидела, но сейчас не могла позволить себе их искать.

– Я хотела бы освободить вас, но не могу, пока он здесь, понимаете?

Хлоя опустила кисть вниз, к опрокинутому подносу, и Людивина увидела маленькие ключи на бетонном полу среди ножниц и щипцов.

Тиканье сводило с ума; Людивина не представляла, как Хлоя это вытерпела, как не утратила рассудка за столько дней и ночей. Должно быть, это волновало ее меньше всего.

Людивина еще раз убедилась, что Джонни Симановски не скрывается в полутьме, простирающейся вдоль всей левой стены и впереди, торопливо опустилась на колени, схватила ключи и вернулась к столу. Ее ладони скользнули по рукоятке «зиг-зауэра». Она не сможет одновременно держать оружие и освобождать Хлою. Решение было принято за долю секунды: Хлоя слишком долго страдала, чтобы ждать. Людивина положила пистолет на пластиковую столешницу и быстро вставила ключ в замок на правой ноге.

Щелк!

Быстро огляделась. Никого. Она занялась правой рукой. Прежде чем обойти стол, она заберет пистолет. Нельзя отходить от него слишком далеко.

Щелк!

Пока все шло нормально. Она повернулась к пистолету.

Он лежал на столе, там, где она его оставила.

Каждую секунду Людивина ожидала, что Симановски выскочит, как черт из табакерки, и старалась, чтобы сердце билось в спокойном ритме, а мозг и мышцы снабжались кислородом, чтобы справиться с ситуацией, несмотря на стресс.

Хлоя неподвижно лежала на столе и внимательно следила за своей спасительницей.

Людивина обошла стол, чтобы подобраться к левой руке. Пистолет она положила на край стола, под бедро Хлои.

Ковыряясь в наручниках, она заметила, что зрачки Хлои расширились.

Черт, она отключается.

Людивина знала этот симптом. Шоковое состояние, психическая перегрузка, эмоциональный взрыв – все это обрушилось на Хлою, когда она думала, что умрет, но получила шанс выжить. Часть ее отказывалась в это верить, чтобы избежать разочарования. Если это неправда, если надежда тщетна, подсознание понимало, что она не выдержит еще одного погружения в ад. Это разрушит ее навсегда. И подсознание защищало ее, отключая от реальности. Лучше не быть совсем, чем смотреть кошмару в лицо.

Людивина знала, что Хлоя не сможет идти.

Щелк! Остался один наручник.

Людивина наклонилась к ее лицу.

– Хлоя! Я знаю, вы меня слышите, – мягко произнесла она, стараясь придать голосу уверенности, хотя сама была очень напряжена. – Прошу вас, сделайте последнее усилие, чтобы уйти вместе со мной. Я буду защищать вас, понимаете? Я не подпущу его к вам. Но для этого вы должны очнуться и встать.

Людивина, держа пистолет наготове, быстро сделала полный разворот вокруг своей оси, чтобы оценить обстановку. По-прежнему ни намека на Симановски. Она начинала думать, что он действительно сбежал.

– Я освобожу вашу ногу и помогу сесть, хорошо? Хлоя…

Никакой реакции. Нужен еще один эмоциональный шок, чтобы она вынырнула. Достаточно сильная мотивация для…

У меня есть такая.

Людивина достала из бумажника фотографию, снятую с дверцы холодильника семьи Меньян, – Хлоя, муж и две дочери – и поднесла к глазам женщины.

– Вы их узнаете? Можете сказать, как их зовут?

Зрачки сузились. Есть!

Губы Хлои задрожали. Рука взяла фотографию осторожно, словно бабочку.

Она часто задышала.

– Я отвезу вас к ним, Хлоя, вы поняли? Вставайте, но очень осторожно. Вот так.

Людивина помогла ей приподняться на локте, сняла джинсовую куртку и накрыла бедняжку, дрожавшую, несмотря на влажную жару.

– Сейчас освобожу вас от последнего браслета.

Людивина повернула ключ.

Щелк!

Готово, Хлоя может выйти отсюда. Начать жить заново.

Вместо этого она прижалась к Людивине, и ее затрясло. Совершенно не вовремя, но нельзя снова ее потерять! Поэтому Людивина обняла Хлою.

И отдала ей часть себя.

Напрягая все органы чувств, Людивина прислушивалась, чтобы уловить сквозь тиканье малейший шорох.

Наконец Хлоя выпрямилась. Она была готова идти.

Людивина поддержала ее под руку, чтобы помочь встать. Она никак не могла заметить тень, которая медленно выдвигалась из чана, где пряталась все это время. Словно паук, лапка за лапкой, тень карабкалась по веревочной паутине, чтобы оказаться у Людивины за спиной, а зловещее тиканье часов заглушало каждое движение, точно повторяющее их ритм.

Джонни Симановски нанес удар с такой силой и мастерством, что сразу стало ясно, для чего он был рожден.

Убивать.

Точно клешня гигантского краба стиснула ей лодыжку, да так сильно, что Людивине показалось, будто треснули кости. Затем ее дернуло назад, словно рванула лошадь.

Она рухнула, ударившись лбом о стол – в ушах зазвенело, в глазах сверкнула белая вспышка.

Четыре или пять секунд она не понимала, что происходит, потом осознала, что лежит на полу, на глаза пролилась теплая жидкость, во рту мерзкий вкус железа и ужасно болит нос. Она потянулась вверх, надеясь нащупать край стола. Нужно достать пистолет.

Клешня сомкнулась на запястье с такой мощью, что Людивина мигом поняла: шансов у нее нет. До чего же сильные пальцы… Он оттащил ее примерно на метр, и Людивина увидела его силуэт, подсвеченный кукольными головками.

Полностью обнажен, мускулатура хорошо развита. Лысый. Лицо кого-то ей напомнило, но не успела она присмотреться, как он наклонился к ней. Глаза его были черными. Лишенными человеческих эмоций.

Словно у акулы в разгар охоты.

Людивина поняла, что он собирается сделать. Для нее все кончено.

И тогда, вспомнив многолетние тренировки, она выгнулась, выбросила ногу вверх и врезала ему по яйцам. Но тиски на запястье не разжались. Рухнув обратно, Людивина уперлась бедрами в пол и впечатала свободный кулак прямо в подбородок.

Раздался хруст. Симановски этот удар не слишком повредил. Он отступил на шаг и сменил тактику.

Вздернул ее за руку вверх и отбросил на два метра.

Людивина почувствовала, что она для него ничто, не тяжелее обычного снаряда для силовой тренировки. Она подлетела, рухнула прямо на дырку в полу, и ее таз провалился вниз.

Она рефлекторно попыталась ухватиться за бетон, чтобы не упасть, и тут же сломала несколько ногтей. От боли и ярости она вскрикнула, чтобы придать себе сил.

Но Симановски был уже над ней, он наступил ей на руку и заехал ногой в челюсть, так что цепляться она больше не могла.

Людивина упала с высоты трех метров в резервуар, ударилась спиной о пластиковое дно и застонала.

Но сознание не потеряла.

Все тело болело, от лодыжек до висков, от пальцев до почек. Боль была пульсирующая.

Людивина знала, что ее жизнь зависит лишь от скорости реакции, остроты восприятия и способности держать удар. И выпрямилась, издав хриплый стон. Бедные ее ребра…

Цепляясь за стенки чана, она сумела сесть, чтобы изучить обстановку. Но увидела лишь одно – как ползет вверх веревочная лестница. Ну, хорошо хоть Симановски здесь нет.

У нее всего несколько секунд на то, чтобы прийти в себя. Чтобы подумать.

Мой телефон.

Она сунула руку во внутренний карман – и не нашла его.

Нет.

Она отдала Хлое свою куртку. Вместе с мобильным.

А пистолет остался на столе. Если Симановски его найдет, ему достаточно будет направить дуло в отверстие, и он пристрелит ее без проблем. Для самозащиты у нее были только ключи от машины в кармане джинсов. То есть ничего.

Людивина прислонилась затылком к стенке. Это было не в ее характере, но сейчас нахлынуло отчаяние.

Она услышала, как во что-то наливают жидкость. Мощной струей.

Накал битвы мало-помалу спадал, и Людивина почувствовала страх. Холодный первобытный ужас. Симановски что-то затевал. Он что-то собирался с нею сделать. Она отлично понимала, что его не остановить, он быстрее и намного сильнее. Он свалил ее с ног в одно мгновение.

Его лицо. Она знала его лиц…

Вот же паскуда…

Они уже встречались. В тот день, когда вместе с Торранс пришли поговорить с Ксавье Баэртом, которого считали простым фотографом, обнаружившим первое массовое захоронение. Ворота им открыл крепыш в бейсболке, которого они приняли за соседа.

Джонни Симановски. Он тогда приехал, чтобы вместе с братом подвести итоги? Узнать, как все прошло с легавыми? Этот параноик, слишком осторожный, чтобы общаться по телефону, время от времени наведывался к Баэрту, чтобы согласовывать планы.

Он с самого начала был так близко!

Из комнаты наверху донесся шум мотора.

Пылесос?..

Внезапно в чан упали два провода и начали вращаться, то и дело задевая ее.

Во что он играет? Людивина получила ответ, когда один провод коснулся ее плеча.

Разряд был мгновенным и сокрушительным. Дыхание перехватило, она покачнулась.

Второй провод полоснул ее по подбородку, и Людивина осознала, что происходит. Еще раз – и она потеряет сознание. Все будет кончено. Она стиснула зубы, чтобы взять себя в руки, преодолеть боль и дурноту, и начала отслеживать беспорядочные движения проводов. Затем бросилась на тот, что проходил ближе, схватила его повыше, чтобы не задеть оголенный конец. И резко дернула, вложив всю оставшуюся силу. Она почувствовала, что Симановски удивился и едва не споткнулся, движение второго провода замедлилось, и Людивина схватила его другой рукой.

Оба провода обмякли.

Он бросил их.

Мотор снова зарычал, и в грудь ударила струя под давлением, отбросив Людивину назад.

Она задохнулась от запаха.

Отбеливатель!

Он налил отбеливатель в пылесос, чтобы сбить ее с ног и задушить.

Людивина изо всех сил вцепилась в провода. Снова брызнула струя, на этот раз в нижнюю часть лица. Она издала протяжный немой стон. Главное – не открывать рот. Не нахлебаться хлорки.

Боль была слишком сильной, терпеть было невозможно. Она выпустила провода, чтобы закрыться руками, и отвернулась к стенке.

Симановски залил отбеливателем все вокруг. Запах паров был невыносим, от них уже кружилась голова. Людивина почувствовала, как желудок поднимается в пищевод.

Струя иссякла, и она догадалась, что он снова взялся за провода.

Сейчас опять начнет свою игру.

Пока она не потеряет сознание.

Тогда он сможет делать с ней все, что захочет.

Людивина знала: много времени это не займет.

Джонни Симановски схватил блондинку за волосы, и ее шея, такая хрупкая по сравнению с его накачанными бицепсами, могла лишь подчиняться механическим командам. Он сделает ей больно. Очень больно. За то, что посмела испортить такой важный день.

Он взял ее голову в огромные ладони и надавил большими пальцами на закрытые веки. Вжал их. Покрепче.

Кожа поддалась, упругое сопротивление исчезло, и его большие пальцы буквально провалились в череп, раздавив глазные яблоки внутри.

Во всяком случае, он это себе представил.

К этому ее приговорил.

Нужно хорошенько тряхнуть ее током. Снова, и снова, и снова, пока она не превратится в одну нескончаемую конвульсию.

Как эта девка добралась до него?

Да к тому же легавая! Вот сучка! И, зараза, с пистолетом, он видел его на столе. Где он ошибся? Он никогда не делал ошибок, это невозможно…

Ксав? Нет, он никогда ничего не скажет. Даже отец скорее сдохнет, чем провалит дело всей своей жизни. Хотя Джонни сам предал старика, никто в семье не продаст его. Никто.

Так как же эта дрянь оказалась в его доме?

Это у нее что-то личное. Случайность.

Иначе весь дом бы уже окружили легавые в бронежилетах. Если она пришла одна, все не так плохо.

Допросить ее? Джонни не хотелось. Он не любил говорить с людьми напрямую. Тем более с женщиной, да еще и с блондинкой. Ему бы сразу захотелось разорвать ее лицо – как минимум пополам.

Он подумал о другой девушке. Той, которую заметил больше трех недель назад, а она успела перекрасить волосы прямо перед тем, как он ее забрал. Он обнаружил это уже в машине. «Ах ты, грязная шлюха!» – сказал он тогда.

Но отступаться он не хотел, не зря же он потратил столько времени. Пытался напялить на нее парик, но все равно знал, что под париком блондинка. Ее волосы напоминали Джонни о сестрах. И их проклятых куклах, которые над ним смеялись.

Джонни заставил ее пожалеть о том, что она все испортила в последний момент.

Блондинка в яме наконец отпустила провода, подключенные к аккумулятору грузовика. Он выключил пылесос – от запаха отбеливателя кружилась голова. Нет, ну какого хрена, а? Из-за нее всю ночь будет раскалываться череп! Теперь дней десять от этого запаха будет тянуть проблеваться. Как же охота ее пришибить!

Он повернулся проверить, не появилась ли другая, его собственная девушка, и разочарованно обнаружил, что нет. Она исчезла в тот момент, когда он столкнул блондинку в яму.

Учитывая состояние, далеко она не уйдет. Он минуту или две потратит на шпионку, а та бежать все равно не в состоянии.

Будь у нее мозги, она выбралась бы на улицу и пошла к выезду из тупика, чтобы остановить какую-нибудь машину. Но машин там проезжает мало. Джонни решил, что у него есть как минимум две-три минуты, чтобы догнать беглянку.

Если она идиотка – а как еще, разве не все они тупицы? – то могла забрести в поле или в лес. Там на поиски уйдет больше времени, но никто не явится сюда, чтобы ее спасти.

На этот счет Джонни спокоен: сейчас он добьет сучку током, а потом отправится за своей игрушкой. Он слишком расстроен, чтобы завершить дело сегодня. Пусть останется еще на одну ночь.

И вообще, может, завтра ему захочется еще раз себя побаловать. А если нет, в ход пойдет дедушкино наследство, и дело будет сделано. Заодно и от тела блондинки избавится.

Джонни взялся за кабели и наклонился к яме. Видел он плохо, но разглядел ее в углу. Может, она уже без сознания? Пары отбеливателя и убить могут. Сейчас он пустит ток, и все будет понятно.

Внезапно весь дом содрогнулся.

Долгие вибрирующие звуки становились все громче. Звучала симфония, которую Джонни узнал с первых нот. Дворжак. Эту музыку отец заставлял его слушать в детстве, когда трахал мать у него на глазах. Так старик затыкал ему уши, и Джонни лет десять слушал только классику. Несмотря на странные воспоминания, которые она иногда пробуждала, он продолжал ее любить. Особенно когда громко. Чтобы заглушить в памяти крики сестер и матери.

Наверху ревели колонки. Барабанные перепонки лопались, стекла звенели в окнах.

Пластинка не могла сама себя поставить на начало.

Это означало только одно. Девушка осталась в доме. Она зовет его.

Он еще раз заглянул в чан. Блондинка не выберется, куда ей. Ладно… Он отлучится минут на пять, не больше.

Бросив кабели на бетон, он схватил со стола пистолет и направился к двери шкафа.

И лучше бы ей понравилось играть, потому что иначе он расстреляет все патроны, чтобы ствол раскалился, а потом засунет ствол в нее, чтобы влагалище скукожилось на нем, как ломтик бекона на горячей сковородке. Ну и взвоет же она, когда он выдернет этот пистолет вместе с ошметками плоти.

Такие мысли приходили в голову Джонни Симановски, когда он впадал в ярость.

В большинстве случаев он скрупулезно воплощал их в жизнь.

Неукротимая рвота помогала ей оставаться в сознании.

Людивина выблевала все, что было в желудке, и старалась дышать ртом, чтобы не чувствовать запах хлорки, от которого ломило виски.

Тело тоже болело, но это она могла перетерпеть.

Она подняла голову, удивляясь, что не слышит ни шипения проводов, ни рева пылесоса. Только безумное тиканье доносилось сверху. Даже Джонни Симановски молчал.

Что он задумал?

Людивина опасалась худшего. Содрогнувшись от ужаса, она подтянула колени к груди. Не хотелось думать о неизбежном конце. О собственной смерти. Мозг отказывался это воспринимать, пока она дышит.

Вот только дышится ей плоховато – из-за паров.

Она задыхалась.

Желчь снова подступила к горлу. Людивина наклонилась, чтобы сплюнуть, и вдруг что-то упало рядом с ней.

Веревочная лестница.

Она прижалась к стенке. Он сюда не спустится, это вряд ли. А она поклялась себе, что не поднимется. Не доставит ему удовольствия. Будет уворачиваться от проводов и дышать парами, умрет, но не уступит ему.

– Поднимайтесь, – раздался хриплый женский голос. – Скорее!

Хлоя?

Это ловушка? Он использует ее как приманку?

– Ну давайте! – с отчаянием настаивал голос.

Людивина не заставила себя упрашивать и, превозмогая боль, поползла по лестнице.

Хлоя ждала наверху, по-прежнему голая.

Людивина затравленно огляделась, но Симановски не было.

– Где он? – коротко спросила она.

– В доме. Ищет меня.

Людивина посмотрела на стол. Пистолет исчез. Значит, он вооружен. Дела идут все хуже.

– Где моя куртка?

– Оставила на лестнице, чтобы заманить его наверх.

Умно. Но к телефону не подобраться.

– Он вернется, – сказала Людивина.

Хлоя съежилась, и она забыла о своей боли и страхе, который разрастался в ней, готовый свести ее с ума. Взяв лицо молодой женщины в ладони, она сказала:

– Хлоя, я обещала, что буду защищать вас, и я сдержу обещание. Что бы ни случилось, когда он появится, я им займусь и выиграю для вас как можно больше времени. Бегите к моей машине и уезжайте как можно дальше.

Хлоя снова ушла в себя. Она была здесь лишь отчасти, поэтому Людивина уточнила:

– Вы сохранили фотографию?

Вялый кивок.

– Они ждут вас, Хлоя. Чтобы вернуться к ним, нужно слушаться меня. Как только он войдет, я его отвлеку, а вы бегите. Не оборачиваясь. Не думайте ни о чем, кроме своей семьи. Договорились?

– Да.

Взгляд Хлои был достаточно осмысленным, и Людивина успокоилась.

Что до нее… Она больше не хотела об этом думать. Она дала слово.

Пообещала себе спасти эту женщину. Любой ценой. Вытащить ее из этого ада.

Людивина вложила ключи от машины Хлое в руку, и тут музыка стихла.

Джонни сильно сомневался. Девушки в доме не было. И в тупике не было – он смотрел из окна второго этажа. Если только за домом, в лесу. Тогда придется сходить туда сейчас, пока не стемнело. Он возьмет с собой Ганнибала, пес может ее учуять. Много времени не понадобится.

Но сначала он хотел убедиться, что она не вернулась, чтобы спасти блондинку. От этих гадин всего можно ожидать. Он было собрался выпустить Ганнибала, но решил пойти один и не держать собаку в парах отбеливателя, чтобы не сбить нюх.

– Посиди тут, дружок, вернусь за тобой через две секунды.

А еще ему надо одеться. Но не сейчас.

Оказавшись в гостиной, он выключил музыку, не заботясь о том, что выдает себя. Охотник здесь он, верно?

И побежал в гараж.

Подойдя к шкафу, он поднял пистолет, готовясь пригрозить девушке, если той хватило наглости явиться туда. Хотя это могло означать и другое: она не хочет уходить. Поди знай…

Может, она наконец нашла то, что искала, и расхотела возвращаться к своей никудышной паршивой жизни, к своему недоделанному мудаку, у которого если и стоит, то не лучше полупустого тюбика зубной пасты, к своим сопливым детям. Все может быть. Что, если у нее открылись глаза и она сделала правильный выбор? Но если так, что ему делать? Не оставлять же у себя. Разве что на несколько дней. Проверить что и как, а потом – шприц и приклеенные веки. Семейная гордость. Ощущение, что наконец-то от тебя есть толк, что можешь быть полезным и уважаемым. Да это лучше всего остального…

Он открыл створку шкафа, решительно вошел в комнату и увидел блондинку.

Она не сразу услышала шаги, испуганно обернулась и подняла руки в знак покорности.

Ну нет, стерва, маловато будет!

А потом он понял.

Как она вылезла? Как…

Холодный отбеливатель под ногами заставил его сообразить, что она держит в руках.

– Ах ты, дрянь! – рявкнул он и прицелился.

Хрупкая детская рука высвободилась из ладони матери, которая тщетно пыталась удержать ее за маленькие пальчики.

Луиза подошла к окну больничной палаты и выглянула наружу.

Хлоя не хотела отпускать дочь от себя, она хотела бесконечно вдыхать аромат детских волос, каждое мгновение чувствовать нежную кожу. Даже если девочка отходила на два метра, Хлоя паниковала. Ей стоило огромного труда сохранять самообладание.

Луиза не должна страдать из-за матери.

Хлою много дней держали на седативных препаратах, потом перевели на многочисленные лекарства, чтобы успокоить нервы, и теперь она почувствовала острую потребность держать любимых людей рядом. Они помогали ей оставаться в этой реальности.

Куда пропал Арно? Почему они с дочкой так долго ищут туалет?

Хлоя вздохнула. Она торопится. Психолог предупреждал, что все станет другим. Что она не только будет страдать от ночных приступов паники, но и перестанет узнавать повседневную жизнь.

Потребуются время и терпение, чтобы шаг за шагом восстанавливать уверенность, не убегать, а «думать о себе, чтобы залечить раны». Формула показалась ей слишком простой, но он профессионал, он знает, о чем говорит, верно?

Хлое казалось, что она утопает в ватном одеяле, которое отделяет разум от эмоций. Это все коктейль из таблеток, она почти не сомневалась. Не сказать чтобы неприятный. Сейчас ей без препаратов не обойтись. Хлоя не хотела отупеть – только забыть тяжелые моменты, ведь стоило ей закрыть глаза и попытаться заснуть, как в голове начинали прокручиваться страшные воспоминания. Она хотела больше не просыпаться с криком. А в остальном полагалась на семью.

Два дня назад врач отменил капельницу с успокоительным. В ее состоянии наблюдался некоторый прогресс.

Луиза влезла коленками на стул, чтобы было удобнее смотреть в окно. Носки грязные, на левом дырки.

Не забыть бы купить несколько пар, после того как она выйдет. Луиза протирает носки с космической скоростью. И надо еще раз измерить ее ножки, – кажется, туфельки стали малы, хотя только в марте ей купили две пары. И сводить к офтальмологу, что-то она щурится, когда смотрит вдаль…

Мозг снова принялся загружать список дел в блокнот. Не заставил себя долго ждать.

«Это ведь хороший знак? Боже, как я не хочу загонять себя обратно!»

Лекарства больше не мешали ее мысленным странствиям.

Хлоя вспомнила лицо женщины, которая ее спасла. Людивина Ванкер. После того, что они пережили вместе, между ними появилась особая связь. Но Хлоя не уверена, что хочет с ней встретиться. Во всяком случае, не сейчас. Она боится, что, увидев белокурые волосы, снова окажется в том мерзком чане. Это несправедливо, она выглядит неблагодарной дрянью, но Людивина поймет. Всему свое время.

Луиза восторженно вскрикнула, и Хлоя подпрыгнула на кровати.

– Мама, там на улице мальчик с шариком! У него день рождения? А в больнице можно отпраздновать мой день рождения? Хочу пригласить сюда друзей!

Хлоя вздохнула, прогнала страх и улыбнулась дочери, протянув к ней руку:

– Может, пока обнимешь мамочку?

Язык еле ворочался, и это ее раздражало.

Девочка слезла со стула и подошла к ней, но сразу отбежала к тумбочке, отодвинула коробку с марципановыми шариками, вазу с розой и обратила внимание на книгу, которую Хлоя так и не открыла. Она даже не помнила, кто ее принес.

Луиза плакала при встрече, она была напугана и не отходила от кровати два дня. Потом жизнь вернулась в свое русло, девочка вновь обрела прежние привычки и способность переключаться с одного занятия на другое. Умение детей двигаться дальше поражает воображение.

У Хлои этого таланта не было. Обезболивающие притупляли физические ощущения, она могла перевернуться в постели, не морщась, не чувствуя ни жжения в промежности, ни тошноты, которую вызывал у нее Огрызок. Но она беспокоилась о будущем. Об отношениях с мужем. Как они с Арно справятся? Что будет с их сексом? Хлоя не была готова обсуждать эту тему. Она боялась худшего. Нужно дать себе время.

Хлоя протянула руку к Луизе, чтобы погладить краешек платья.

Ей хотелось посадить дочь в кокон, сотканный из любви, доброты, надежды и прочности семейного уклада. Чтобы с Луизой никогда ничего не случилось. Пусть она будет защищена навсегда и от всего. Хлою начинало тошнить при мысли, что дочь когда-нибудь столкнется со злом этого мира. Только не она. Только не ее Луиза.

Они с мужем будут растить ее, отдавая лучшее, что в них есть. Девочки ни в чем не будут нуждаться. Вера в себя, уважение к другим, любознательность, доброта, но не наивность. И конечно, любовь.

Море, океан любви. Пусть захлебнутся любовью и растут под солнцем улыбок.

Такова ее миссия. Именно поэтому она должна себя перестроить. Ведь теперь она знает, что таится в темных углах этого общества. Она испытала на себе все ужасы темной стороны человека. А тьма распространяется, как вирус: одно развращенное сердце заражает другое.

Вот так и выжило зло в цивилизации. Прячась в потемках искалеченных душ. А затем побуждая их вредить другим. Откуда оно взялось изначально? Этого Хлоя не знала. Зато была уверена, что оно живет лишь потому, что заразно.

«Изолируйте его, не позволяйте порочным людям распространять его – и увидите, как оно исчезнет», – повторяла она себе, когда рассеялся первый туман пережитого ужаса.

Со злом нужно бороться, как с эпидемией вируса, от которого не существует вакцины: сдерживать любыми способами, дать ему самоуничтожаться, пока он не лишится ресурса для распространения. Когда последний очаг погаснет, зло будет побеждено. Навечно.

– В твоей книге нет картинок, – пожаловалась Луиза.

Хлоя схватила ее, прижала к себе и поцеловала в шею, а девочка со смехом вырывалась.

Дверь открылась, и на пороге появились Арно с Алисой. Они хохотали. Войдя в палату, они успокоились, Арно подошел к кровати жены и погладил ее по лбу. За несколько дней он постарел на десять лет. Ничего страшного. Хлоя накрыла его руку ладонью.

Ее семья будет бороться и восстанавливать свою жизнь. Будет нелегко.

Алиса поцеловала руку матери и устроилась в кресле, чтобы полистать детский журнал, который принесла с собой.

– Мне скучно! – пожаловалась Луиза.

Мы справимся, пообещала себе Хлоя.

Джонни Симановски похоронили при полном равнодушии окружающего мира. Никто не пришел его проводить.

Все члены семьи находились в предварительном заключении, а друзей и знакомых у него не было.

Могила была небольшой, несмотря на габариты покойного, на надгробном камне не было ничего, кроме фамилии и дат жизни, – ни теплых слов, ни рисунков, ни фотографий, ни религиозных символов. Жесткий минимум.

Единственными свидетелями того, как экскаватор бросал на дно ямы ковши земли, были две японские сакуры, которые расцвели раньше обычного, в середине апреля, в нескольких метрах от могилы на краю кладбища. Два великолепных воздушных облака розового и белого цвета придавали пейзажу, здесь довольно унылому, неповторимую живость и красоту. Как проблеск надежды в серости дня.

Когда могилу засыпали, внезапно налетел ветер – яростный порыв из ниоткуда пронесся по могиле, а затем тряхнул хрупкие ветки сакур.

Все нежные лепестки мгновенно осыпались. Большинство упало на землю под деревья, другие закружились в воздухе, гонимые ветром, и затерялись где-то вдали.

Антони Симановски и его детей, в том числе Ксавье Баэрта, будут судить. Всех. Установить меру ответственности каждого сложно, если вообще возможно, но правосудие сделает все, чтобы они получили заслуженное наказание. Некоторых, прямо скажем, осудят на минимальные сроки, но символика тоже имеет значение. Хотя бы чуть-чуть.

Антони Симановски повесился в камере на простынях в тот день, когда смог достать зеркало. Он поставил его перед собой, чтобы видеть, как умирает. Перед этим записал по памяти «Рандеву со Смертью» Алана Сигера, сложил листок и спрятал его в ботинок. Было решено, что сына он назвал в честь Сигера, а не в честь Кардека, как предполагал Гильем.

Антони Симановски молчал тогда на допросе с жандармами и после тоже ничего не рассказал. Навязчивая идея таких эгоцентриков – держать руку на пульсе до последнего, до самого ухода со сцены.

Никто из Симановски не собирался признаваться, в этом не было сомнений, порочное наследие наложило на них печать молчания. Придется довольствоваться выводами жандармов, особенно Люси и Людивины.

Робер Симановски, дед-тиран, безумец, одержимый идеей смерти, идеей снова и снова воспроизводить себя, сливаясь с жертвами через сперму и смерть, экспериментировал много десятилетий. Ему удалось развратить детей, а одного из них, Антони, сделать своим мечом. Антони, в свою очередь, взялся за Джона, который стал последним прототипом машины для убийства, сошедшей с конвейера фабрики Симановски. Причина их действий была фактически вторичной, особенно для Джонни. Значение имело то, кем они были: сломленными, больными существами, для которых единственным источником самореализации и удовольствия было уничтожение других.

У сестер Симановски и даже у двоих братьев были дети.

Всех передали под опеку, по крайней мере на время следствия.

С участием этих ангелочков было зарегистрировано несколько инцидентов. Насилие по отношению к другим детям в приемных семьях. Даже со стороны самых маленьких. Один из них, мальчик по имени Данте – шестилетний! – пытался задушить девочку на год старше. Он с трудом объяснил, что же случилось. Оказалось, что она не сняла пижаму, когда он ее попросил.

Приемная семья отказалась от него, и мальчика передали службе социальной помощи.

Позже психиатрическая экспертиза показала, что у ребенка все очень плохо, и его родителей лишили родительских прав. Даже выйдя из тюрьмы, они не смогли его вернуть, и Данте оказался под опекой государства.

Одна благополучная семья вызвалась усыновить мальчика, и он поселился у них.

Вскоре родители заметили, что в этом ребенке совсем мало любви. Его растили в ненависти, жестокости и пороке.

Поэтому приемная семья старалась исполнять миссию опекунов как можно лучше. Они отдавали ему всю нежность, на какую были способны, и молились, чтобы этого оказалось достаточно.

Делали что могли.

Люси Торранс взяла дочь Ану и уехала на несколько дней в свой дом в Нормандии. Ее не волновало, что девочка пропустит школу. Там Люси научила ее лепить горшки и готовить пиццу в камине. Простые земные занятия, ради удовольствия. Жюльен с ними не поехал.

Об этой стороне своей жизни Торранс рассказала Людивине не все. Странно, что можно поделиться с почти незнакомой женщиной глубокими драматичными переживаниями и трудно признаться в обыденных вещах. У них с Жюльеном давно возникли проблемы. Работа часто разлучала их, налаживать отношения становилось все труднее, и между ними образовалась пропасть, которая с каждым разом увеличивалась.

На этот раз он едва поцеловал ее и ушел спать в гостиную. На следующее утро Люси улетела в Нормандию.

Она не знала, сможет ли спасти свой брак, но нуждалась в общении с дочерью, чтобы почувствовать себя живой после водоворота насилия. Она знала, что это неправильно и рано или поздно придется разбираться с трудностями, но сейчас ей нужен был только гончарный круг, прикосновение к влажной глине и аромат теста для пиццы. И Ана, чтобы разделить с ней радость.

За две с половиной недели в полевых условиях Сеньон похудел на три килограмма, что, впрочем, при его могучем телосложении было незаметно. Он открыл дверь квартиры, близнецы повисли у него на шее и убежали играть как ни в чем не бывало. Летиция терпеливо ждала своей очереди в коридоре.

– Ты похудел, – сказала она, прижимаясь к мужу, тело которого знала наизусть. – Если когда-нибудь бросишь меня, умрешь с голоду.

Сеньон рассмеялся.

– Я смотрела новости, – сообщила Летиция. – Это ужасно. Хочешь рассказать?

– Нет, не хочу.

Ее устроил этот ответ. Иногда совсем не хотелось знать подробности работы мужа. Она предпочитала не связывать жуткие вещи с ним самим, чтобы в душе жил романтичный образ спутника жизни.

Об этом деле они больше не заговаривали.

Гильем вернулся к своей молодой жене Мод. Они собирались отпраздновать годовщину свадьбы, но все пошло наперекосяк. Было несколько ссор и много упреков. Мод начала осознавать, с чем связана работа мужа, и не очень хорошо с этим справлялась. Гильем старался понять ее, позаботиться о ней, изо всех сил пытался заслужить прощение, но через пять дней понял, что, вообще-то, должно быть наоборот. Как минимум взаимно. Расследование измотало его, он вернулся эмоционально опустошенным и нуждался в поддержке, а не в скандалах. На следующий день он купил пачку настоящих сигарет и снова начал курить.

Магали бросила капитана Ферицци в день отъезда из Восточной Франции. Их связь закончилась одновременно с командировкой. Она слишком любила свободу, чтобы ввязываться в роман с коллегой, живущим на другом конце страны.

Франк проводил ее домой, и она поведала, что рассталась со своим капитаном. К себе он возвращался с улыбкой. Он еще не был готов признаться, но радовался, что место свободно. Выбор иногда важнее определенности – так он рассуждал.

Приближалось лето, на деревьях набухли почки, дни стали длиннее, и людей охватывала какая-то легкость.

Скоро в новостях перестали говорить об «адской семье», место в прайм-тайме занял Каннский кинофестиваль.

Создать психопата и оживить его, сохранять целостный образ на протяжении всего романа – интеллектуально сложное и эмоционально затратное занятие.

Роман как таковой пишется несколько месяцев, а замысел часто вызревает много дольше.

Все это время нужно развивать образ и быть готовым сопровождать его до самого конца. Иногда это выбивает из колеи. Меня, во всяком случае.

Чтобы вырастить его, нужно подпитываться тьмой, но этого мало. Нужно проникнуться им, погрузиться в него. Это сложно. Тяжело. Иногда я иду спать, потрясенный тем, что написал, продумал и прочувствовал, чтобы найти правильные слова, поверить, что я близок к истине.

Эта плавная динамика не приходит сама собой, но является плодом многих лет чтения, встреч с людьми, записей о них, размышлений о том, кто они в глубине души, что говорят о нашем обществе. И все равно каждый раз это вызов и испытание, в том числе физическое, если наваливается бессонница.

Иногда моя жена, прочитав только что написанную главу, несколько секунд молча смотрит на меня. Я знаю, ей интересно, что творится у меня в голове, когда я выдаю подобные идеи. Теперь она хорошо со мной знакома и понимает, что это моя работа. Плод кропотливого труда. Но мотивация, побуждающая меня так с собой обходиться, до сих пор остается загадкой.

Я делаю это, чтобы лучше понять людей. Когда я несу свет туда, где его не бывает, это меня успокаивает, дает ощущение, будто зла на самом деле не существует. Что все можно объяснить.

В каком-то смысле я придумываю монстров, чтобы успокоить детские страхи, сделавшие меня таким, какой я есть. Чтобы доказать себе: по правде чудовищ не существует.

Довольно парадоксально, не так ли?

Я с удовольствием принял интеллектуальный вызов, которым стал этот роман, у меня было ощущение, будто к сказанному раньше нужно добавить что-то, какие-то нюансы. Но работа с таким персонажем иногда была мучительной. Это странно, когда тянет вернуться к рукописи с тяжелым сердцем. Странно чувствовать себя плохо, заканчивая главу, но при этом быть довольным результатом. Насилие всегда имеет свою причину, но маньяки берут слишком высокую плату. Как далеко нужно зайти, чтобы портрет получился правдивым?

Только стремясь к реалистичности, добиваешься правдоподобия, и в процессе появляется смысл.

Любопытные чувства иногда испытывает пишущая братия…

Я хочу поблагодарить свою жену Фаустину за то, что она все это терпит и не смотрит на меня с возмущением в конце некоторых глав. Клянусь, дорогая, я не закапывал трупы в глубине сада. Это всего лишь заковыристый способ взрослого человека убедить своего внутреннего ребенка, что мир не так уж плох.

Слова Людивины, обращенные к Марку: «С тобой я становлюсь лучше» – были навеяны моей женой, потому что именно так она на меня влияет.

Алан Сигер (1888–1916) – американский военный поэт, погибший во время Первой мировой войны в битве при Сомме; стихотворение «Рандеву со Смертью» («I Have a Rendezvous with Death…», 1916) – одно из самых известных его произведений, помимо прочего – любимое стихотворение Джона Ф. Кеннеди; цитируется в переводе Е. Лукина. – Здесь и далее примеч. перев.

Здесь и далее в тексте упоминаются социальные сети Facebook и Instagram; действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации». – Примеч. ред.

#MeToo — «Я тоже» (англ.), хештег международного движения против сексуального насилия и домогательств.

Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла: Прелюдия к философии будущего (Jenseits von Gut und Böse. Vorspiel einer Philosophie der Zukunft, 1886), перев. Н. Полилова.

См.: Максим Шаттам. Зов пустоты.

GendSAG – быстрый метод анализа ДНК, используемый французской жандармерией, название образовано от Gendarmerie + Sample and Go; буквально: «собери образцы и иди».

См.: Максим Шаттам. Союз хищников.

См.: Максим Шаттам. Зов пустоты.

Полилайт – осветительный прибор, применяемый криминалистами для поиска вещественных доказательств: отпечатков пальцев, биологических жидкостей, пороховых следов и т. д.

Здесь и далее цитируется стихотворение французского поэта Франсуа Коппе (1842–1908) «Смерть птиц», перев. И. Бараль.

Джерард Шефер (1946–1995) – помощник шерифа, в 1973 году осужденный на два пожизненных срока за убийство двух девушек.

Энтони Джон «Джек» Салли (1944–2023) – полицейский, совершивший шесть убийств в 1983 году в городах в области Залива Сан-Франциско; в 1986 году был приговорен к смертной казни.

Джон Реджинальд Халлидей Кристи (1899–1953) – британский серийный убийца; за одно его преступление был повешен невиновный Тимоти Эванс.

Михаил Викторович Попков (р. 1964) – младший лейтенант МВД РФ, он же Ангарский маньяк, российский серийный убийца и насильник, с 1992 по 2010 год совершивший 86 убийств в Иркутской области; приговорен к пожизненному заключению.

Ален Ламар (р. 1956) – бывший французский жандарм, он же «безумный убийца из Уаза»; признан невменяемым, отправлен на лечение.

Пьер Шаналь (1946–2003) – французский солдат, подозревался в серийных убийствах; был осужден за изнасилование и похищение молодого человека Балаша Фалвея, получил десятилетний срок, был освобожден в 1995 году условно, обвинен в убийстве троих из восьми молодых людей, которые исчезли на северо-востоке Франции в 1980–1987 годах, и покончил с собой в тюрьме в 2003 году во время судебного разбирательства.

Франсуа Веров (1962–2021) – бывший жандарм, серийный убийца по кличке Рябой, совершавший изнасилования и убийства в 1980-х и 1990-х годах; его искали 35 лет, но дело было раскрыто, только когда он сам назвал свое имя в предсмертной записке и покончил с собой.