– Надо отступать, проконсул! – воскликнул юный Публий Лициний Красс. – Клянусь всеми богами, враг хочет нас окружить!

Цезарь понимал, что сын Красса прав, надо отступать, и все же не спешил отдавать приказ об отходе. Сейчас он вел два сражения одновременно: одно видели все, другое разгорелось внутри него. Судороги приближались. Он знал, что сможет овладеть своим телом, только сохраняя полнейшее спокойствие, как настаивал врач.

Сражение началось хорошо: первые две шеренги ветеранов оттеснили гельветов и их союзников к лагерю. Но внезапно из вражеского тыла появился отряд бойев и тулингов, обошел поле боя и обрушился на легионы справа, чтобы взять их в тиски, – молодой Красс не ошибся.

Тит Лабиен, помощник Цезаря, поднимался по склону холма за указаниями. Предстояло обдумать, как правильно покинуть поле боя, превратившееся в мышеловку.

Заметив приближение Лабиена, Публий Лициний Красс немедленно посторонился. Молодой Красс надеялся, что бывалый легат, к тому же лучший друг проконсула, образумит его.

Лабиен тоже считал, что разумнее всего упорядоченно отступить, но он слишком много лет провел бок о бок с Цезарем, был рядом с ним в минуты величайшей опасности и в обстоятельствах, казавшихся безвыходными, и привык безоговорочно соглашаться с любым его распоряжением. Цезарь повелевал, и Лабиен твердо знал, что будет с ним всегда, до конца. Но он знал и другое: если они не отступят, конец неизбежен.

– Этих тварей в разы больше, – заметил Лабиен. – Да, надо отступать. Мы не можем сражаться на двух фронтах разом.

Цезарю удалось взять себя в руки и, несмотря на тревожные признаки, сдержать судороги. Он смотрел то вперед, в самую гущу сражения, то на правое крыло и тер подбородок, по-прежнему храня молчание. У него имелось шесть легионов. Четыре легиона ветеранов – Седьмой, Восьмой, Девятый и Десятый – сдерживали натиск гельветов в середине равнины. Два других, Одиннадцатый и Двенадцатый, не имевшие боевого опыта, находились в запасе. Можно было задействовать эти силы и попытаться остановить бойев и тулингов, терзавших правое крыло римлян. Но Цезарь им не доверял и не хотел преждевременно бросать их в бой, тем более против свирепых галлов, накинувшихся на римлян с безудержной яростью: после многодневного преследования гельветы обнаружили в его замысле слабое место и поверили в скорую победу. В сравнении с целеустремленными и опытными кельтами два легиона новичков выглядели бы как овцы среди волков. Нет, пока что Одиннадцатый и Двенадцатый годились лишь для того, чтобы создавать впечатление грозной силы, а также охранять поклажу и защищать водоносов, но не для решающего сражения. Возможно, он выпустит их позже, но… наступит ли это «позже», если они не отойдут сейчас?

Лабиен догадывался, о чем размышляет Цезарь, и решил его поддержать:

– Не думаю, что запасные легионы помогут одолеть бойев и тулингов.

Он умолк, даже не заикнувшись об отступлении, которое предложил и он сам, и молодой Красс.

– Третья шеренга ветеранов еще не вступила в бой, – произнес Цезарь, нарушив затянувшееся молчание.

Лабиен и Красс переглянулись. Легионы сражались в три шеренги. Третья состояла из наиболее опытных легионеров – их обычно оставляли напоследок. Первые две бились с гельветами на передовой, третья пока не участвовала в сражении.

– Нет, они не вступили в бой, – подтвердил Лабиен, не понимая, о чем думает Цезарь.

– Что, если вместо отступления мы оставим первую и вторую шеренги на поле боя, а третью отправим прикрывать правое крыло и сражаться с бойями и тулингами? – спросил Цезарь.

Молодому Крассу это показалось безумием.

Лабиен понимал, что Цезарь хочет услышать его мнение, его оценку.

– Это вынудит нас сражаться в двух местах, нарушив построение в три шеренги. – Он вдумчиво разбирал предложение Цезаря. – Две шеренги против гельветов, и только одна против бойев и тулингов… так что мы не сможем произвести замену.

– Но она составлена из ветеранов, – возразил Цезарь; от волнения верхняя губа его приподнялась, был виден кончик языка. – Они сражались в Испании против лузитан, и я привел их к победе. Они верят в меня, – добавил он, имея в виду поход, который солдаты Десятого легиона совершили вместе с ним в недавнем прошлом.

Лабиен помедлил секунду, другую… и в конце концов моргнул и промолчал.

– Легионы никогда не сражались одновременно на два фронта, – после паузы сказал он, подняв брови; в его руках был меч, капли вражеской крови стекали по серебристому лезвию. – Я хочу сказать, что ни одно римское войско никогда не сражалось одновременно на два фронта. Такого не было в Лузитании. В подобной ситуации консул или проконсул, начальствующий над войсками, всегда отдавал приказ об отступлении. – Он провел рукой по лбу, осматривая поле битвы. – Твой дядя Гай Марий никогда так не делал. При Аквах Секстиевых, сражаясь с тевтонами и амбронами, он изо всех сил старался сохранить единый фронт… Римские легионы не сражаются на два фронта, – повторил он в заключение.

– Если чего-то никогда не делали, это не означает, что так делать нельзя, – возразил Цезарь.

Публий Лициний Красс собрался что-то сказать, но Лабиен поднял левую руку, и молодой начальник умолк. Цезарь воспользовался минутой тишины и заговорил – горячо, страстно:

– Гельветы, бойи, тулинги и их союзники сражаются с большим воодушевлением, поскольку думают, будто, обойдя нас справа, увидят, что мы отступаем, как всегда делали римляне в таких случаях. Но мы докажем, что не собираемся отходить, и посмотрим, сохранят ли они бодрость. Если мы будем сопротивляться, сражаясь на два фронта, их запал вскоре иссякнет, и… мы победим.

Лабиен вложил меч в ножны и поднес руку к затылку. Молодой Красс покачал головой, глядя в землю.

– Ты со мной, Тит? – спросил Цезарь у своего помощника и лучшего друга.

Лабиен пристально посмотрел ему в глаза и ответил:

– Ты безумец.

Цезарь улыбнулся: друг не сказал «нет» – досадовал, но не говорил «нет».

– Безумец, говоришь? – ответил он. – А для тебя это новость?

Лабиен уронил руки.

– Если третья шеренга ветеранов не справится, галлы нас перебьют, – заметил он.

– Они справятся. – Цезарь верил в своих легионеров; глядя на поле битвы, он повторил: – Справятся… особенно если ими будешь руководить ты. Забирай Десятый легион. Это наши лучшие солдаты.

Лабиен стоял неподвижно, глядя на Цезаря.

– Готов ли ты сражаться на правом крыле с третьей шеренгой ветеранов, Тит? – спросил Цезарь.

Лабиен набрал в легкие побольше воздуха, выдохнул и решительно ответил:

– Если таков твой приказ… я подчинюсь.

– При этом ты думаешь, что я ошибаюсь.

– Да, я считаю, что разумнее отступить, однако подчинюсь твоим приказам и буду сражаться на правом крыле, – подтвердил Лабиен. – Но, если нас перебьют, буду ждать тебя в Аиде, чтобы задать тебе трепку.

– Если вас перебьют, вскоре и я последую за вами в подземный мир – там и продолжим наш разговор! – провозгласил Цезарь и расхохотался.

В это мгновение он излучал необычайную силу, и всем стало легче. Но… была ли то сила мудрости или безумия?

– Пока ты сдерживаешь тулингов и бойев, – продолжал Цезарь, – я буду биться с гельветами в центре, вместе с первыми двумя шеренгами ветеранов. Ты не дрогнешь, и я тоже. Это хороший замысел. Что может нам помешать?

Лабиен кивнул и молча последовал за молодым Крассом, чтобы раздать указания остальным легатам и десяткам военных трибунов. Все ожидали приказа о быстром отступлении, которое, по их мнению, было единственным выходом.

– Это безумие, – тихо сказал Красс Лабиену.

– Это безумие, – кивнул тот. – Но таков приказ проконсула Рима.

– Мы все отправимся в Аид, – пробормотал Красс.

– Тут ты прав, – признал Лабиен, не замедляя шага, – мы уже на пути в Аид, или, как много лет назад Цезарь говорил в Эфесе, мы все идем навстречу смерти.

Он рассмеялся, и, несмотря на этот смех, Красс понял, что помощник начальника римского проконсульского войска, застрявшего посреди Галлии, служит олицетворением именно этих слов: «Мы все идем навстречу смерти».

Поодаль от них Цезарь объяснял трибунам, как сдерживать гельветов – составлявших большинство вражеских войск, – имея в своем распоряжении всего две шеренги ветеранов. «Что может нам помешать?» – спросил он Лабиена. В это мгновение Цезарь почувствовал, что судороги возвращаются. Еще сильнее, жестокие, неуправляемые…

Рим разделился на два непримиримых лагеря – лагерь популяров, защитников народа, в котором находился и Юлий Цезарь, и сенаторов-оптиматов: обладая богатством и привилегиями, они отказывались от любых мер, направленных на справедливое распределение прав, денег или земель.

Несмотря на молодость – ему было всего двадцать три года, – Цезарь прославился в народе как неутомимый борец за справедливый Рим: он осмелился подать судебный иск против самого Долабеллы, одного из самых продажных сенаторов-оптиматов, после чего по всему Риму прошли волнения[7].

После целой волны столкновений и других беспорядков Цезарь пообещал сенатору Гнею Помпею, новому вождю партии ревнителей старины, а также Сенату покинуть Рим, после того как доведет до конца судебный процесс. Помпей также покинул Рим, чтобы присоединиться к Метеллу, возглавившему оптиматов, и сражаться вместе с ним в Ближней Испании против Квинта Сертория, помощника легендарного вождя популяров Гая Мария.

После суда над Долабеллой прошел год. Сенат готовился к подавлению испанского мятежа, который оптиматы не могли оставить без ответа, а Цезарь взошел на корабль, шедший на далекий Восток, к острову Родос, месту его вынужденного изгнания. Покинув Рим в глубокой печали, оставив в родном городе родных и близких, Цезарь устремился в опасные морские просторы, на которых римляне еще не утвердили свое господство.

В Афинах торговое судно приняло на борт груз и направилось к берегам Киликии, дабы причалить в каком-нибудь другом порту, Эфесе или Милете, потом зайти на Родос, высадить там Цезаря и Лабиена и продолжить путь в Александрию.

Все шло хорошо.

Слишком хорошо.

Чувствуя на лице дуновение морского бриза, Цезарь перебирал в уме события, произошедшие в Риме незадолго до его отъезда: вскоре после завершения суда над Долабеллой Помпей отбыл в Испанию, и его отсутствие побудило Цезаря выступить в качестве защитника на новом суде. В данном случае иск был выдвинут против Гая Антония, прозванного за жестокость Гибридой, ибо он был наполовину человеком, а наполовину диким зверем. Подобно Долабелле, Антоний Гибрида также был одним из вернейших сторонников диктатора Суллы. На сей раз Цезарь выступил против него от имени жителей Греции, пострадавших во время его наместничества.

– Этот человек убивал и наносил увечья. – Цезарь говорил спокойно, не повышая голоса и не надевая гримас негодования или ужаса. Не было необходимости подчеркивать чудовищность описываемых им преступлений. – Гай Антоний приказывал отсекать людям руки и ноги, разрубать на куски всего лишь за то, что кто-то посмел выступить против его жестокости. Не довольствуясь этими преступлениями, он грабил храмы и святые места и даже не утруждал себя оправданиями: мол, он собирает дань от имени римского государства для похода против Митридата, заклятого врага Рима на Востоке. Нет, все это совершалось лишь из-за того, что обвиняемый Гай Антоний… Гибрида… – он голосом подчеркнул это прозвище, – желал скопить огромное состояние, не заботясь о том, что в основе этого состояния лежат беззаконие, страдания и преступления.

Гибрида покосился на Цезаря: всего год назад в этом же зале с такой же ненавистью смотрел на него Долабелла.

Марк Теренций Варрон Лукулл председательствовал в суде, где всем заправляли оптиматы: они ни за что бы не позволили стороннику популяров, кем бы он ни был, заключить в тюрьму одного из своих. И тем более молодому защитнику, который должен был отправиться в изгнание по соглашению с Помпеем, а не становиться обвинителем на новом судебном процессе. Тяжесть преступлений не имела значения, о совершенных злодеяниях никто и не думал. Если подсудимый был одним из оптиматов, любой его проступок имел оправдание. Защитники Гибриды утверждали, что он не мог избежать жестокостей, так как был вынужден усмирять неспокойную Грецию, тыл Суллы в войне с Митридатом: чтобы поход против понтийского царя прошел должным образом, требовались закон и порядок.

– Но до какой степени дозволительно применять насилие, чтобы удерживать те или иные земли? – возразил Цезарь в своей заключительной речи. – Неужто не существует пределов для жестокости?

Он собирался высказать еще несколько соображений в пользу греческих граждан, искалеченных, убитых и ограбленных Гаем Антонием Гибридой, но вдруг увидел, как в базилику входят плебейские трибуны, быстрым шагом пересекают гигантский зал и приближаются к председателю суда.

Цезарь посмотрел на Лабиена; тот недоуменно пожал плечами. Через несколько секунд Марк Теренций Варрон Лукулл поднялся с кафедры и направился в зал.

– Подсудимый, – при упоминании сидящего в зале Гибриды председатель сознательно избегал употребления термина «обвиняемый», – обратился к присутствующим здесь плебейским трибунам с просьбой обжаловать решение, и они согласились.

Цезарь снова посмотрел на Лабиена с немым вопросом во взгляде. Лабиен понял, что друг хочет сказать: «Но разве Сулла, диктатор и вождь оптиматов, не отменил право вето для плебейских трибунов?»

Так оно и было. Сулла лишил плебейских трибунов права вето в народном собрании, где господствовали популяры, но после многолетних чисток собрание находилось под властью оптиматов, а сами трибуны тяготели к наиболее косным сенаторам, забывая о том, что изначально собрание представляло интересы римского народа. И теперь плебейские трибуны, направляемые оптиматами, оспаривали судебное решение.

– Сегодня утром, во время нашего заседания в базилике, – пояснил председатель суда, заметив замешательство обвинителя и прочих граждан, – Сенат возвратил право вето для плебейских трибунов, но лишь частично, поскольку никто не смеет налагать его на принятый сенаторами закон. Однако отныне можно оспаривать решение суда… подобное этому. И поскольку вето наложено, а Сенат с сегодняшнего дня признает за трибунами это право, заседание суда приостановлено.

Гай Антоний Гибрида вскочил, словно подброшенный невидимой пружиной, и расхохотался. Члены суда, целиком состоявшего из сенаторов-оптиматов, окружили его и принялись горячо поздравлять.

Цезарь медленно опустился на солиум рядом с Лабиеном.

– Они не позволили тебе даже закончить последнюю речь, – сказал ему Тит. – Это знак того, что они не дадут тебе и пальцем тронуть любого из своих. В нашей Республике нет справедливости. По крайней мере, сегодня.

Цезарь кивнул.

– Я должен уехать из Рима, – сказал он. – У меня больше нет выбора. Завтра на рассвете я найму корабль и уплыву.

Внезапно на горизонте, вернув Цезаря в настоящее, обозначилась едва заметная точка. Всматриваясь в море, окружающее его со всех сторон, он забыл о последнем суде в базилике Семпрония.

Они появились на рассвете, двигаясь со стороны маленького острова Фармакуза[10].

Лабиен все еще спал в трюме.

Цезарь увидел, как капитан торгового судна с беспокойством осматривает море, и, проследив за его взглядом, заметил на горизонте, возле смутно темневшего островка, очертания суденышек – скорее всего, либурн или других легких кораблей. Тогда он понял причину тревоги капитана и моряков, которые беспокойно сновали взад-вперед по палубе.

– Что происходит?

Это был голос Лабиена: его разбудили голоса матросов, и он вылез из трюма.

Цезарь ответил кратко. Одно-единственное его слово объясняло все:

– Пираты.

Наконец Помпей прибыл в Эмпории[12], расположенные на северо-востоке Испании.

Вскоре после суда над Долабеллой он во главе своего войска отправился вслед за Серторием, но ему потребовалось больше времени, нежели рассчитывал Сенат. Вдобавок галлы взбунтовались против Рима, и поход по этой враждебной земле оказался весьма дорогостоящим делом: начать пришлось со строительства новой дороги, чтобы пересечь Альпы, зайти в тыл саллувиям, застать их врасплох и уничтожить. Саллувии, кельты, жившие неподалеку от Массалии, были очередным галльским племенем, поднявшим восстание против Рима.

– Эта страна, – заметил Помпей после битвы, шагая по трупам галльских воинов, – никогда не будет завоевана.

– Проконсул имеет в виду Галлию? – спросил Геминий, близкий друг Помпея, человек с подозрительным прошлым и еще более подозрительной склонностью выслеживать и при необходимости убивать людей. В Риме поговаривали, что именно он по приказу Помпея убил плебейского трибуна Юния Брута в разгар противостояния между оптиматами и популярами.

– Да, я имею в виду Галлию, – кивнул проконсул. – Она слишком велика, слишком враждебна и слишком непокорна. Гай Марий, несмотря на его сочувствие популярам и ненависть к Сенату, был способным полководцем, однако и он еле сдерживал вторжения с севера. В ту пору он воевал против тевтонов, кимвров и амбронов. Теперь их сменили саллувии. Завтра против нас может выступить любое другое воинственное племя – гельветы, бойи или еще кто-нибудь. Мысль о власти над этими землями – безумие. Любая попытка обречена на провал.

Геминий покачал головой.

– Тулинги тоже довольно враждебны, – заметил он.

– Верно, – подтвердил Помпей. – Хорошо, что мы быстро выбрались из галльской мышеловки. Любого, кто там застрянет, окружат и убьют враждебные Риму племена. Вот увидите, с каким-нибудь болваном это случится.

И он выразительно хмыкнул.

Войско Помпея продолжало свой путь, пока не достигло испанских Эмпорий, расположенных довольно далеко от мест, населенных враждебными галльскими племенами. В этой бывшей греческой колонии, давно отошедшей к Риму, проконсул, наделенный высшей властью, готовился разгромить мятежного Сертория и ожидал из Рима вестей о Метелле Пии, своем сотоварище-полководце, и, конечно же, о мятежных войсках.

Геминий, его личный осведомитель, привез необходимые сведения.

Помпей встретил его на террасе дома, одолженного у местного аристократа. Место было чудесным, день – солнечным, вино – хорошим.

– С чего начать, проконсул? – спросил Геминий, беря кубок, поднесенный рабом. Тот поспешно удалился, оставив хозяина наедине с гостем.

– С Метелла.

Помпею не терпелось узнать об этом вожде оптиматов, которому за несколько лет так и не удалось разбить Сертория, хотя последний был всего лишь помощником легендарного Гая Мария. Ни Помпей, ни Сенат и вообще никто в Риме не понимал, как мятежный популяр Серторий может так долго сопротивляться в далекой Испании, сражаясь за дело популяров и не получая из Рима ни денег, ни людей.

– Метелл на юге, в Дальней Испании, однако ему удалось овладеть лишь частью Бетики, – объяснил Геминий. – Прочие земли Дальней Испании, в первую очередь Лузитания, находятся под властью Гиртулея, одного из подчиненных Сертория.

Помпей кивнул. Именно для этого он и прибыл: ему предстояло восстановить власть Рима над всей Испанией.

– Что известно о Сертории? – спросил проконсул.

– Он в Кельтиберии, но где именно, мы не знаем. По всей видимости, он избегает крупных столкновений и посылает против Метелла мелкие отряды. Это сбивает с толку наши войска, которым не удается установить сколь-нибудь прочную власть над страной.

– Понимаю, – согласился Помпей, хотя понимал не вполне. – Однако не возьму в толк, как он может так успешно противостоять частям, посылаемым из Рима, одной за другой. Метелл не кажется мне великим полководцем, однако он не лишен способностей. Что-то от нас ускользает, клянусь Юпитером. Мне нужно больше сведений, Геминий. Все перечисленное тобой я уже знал, покидая Италию.

Тот склонил голову в знак покорности.

Геминия и Помпея связывала давняя дружба, скрепленная сражениями с популярами, а также уступкой некоей Флоры, перешедшей от Помпея к Геминию. Флора была одной из самых красивых куртизанок в Риме. Она была близка с Помпеем, но так и не покорила его сердце. Узнав, что Геминий жаждет обладать этой женщиной, Помпей без колебаний уступил ее, как лошадь для колесничных состязаний, уверенный, что страсть его странного друга пробудит в нем верность, какой не купишь за деньги. Так оно и оказалось. С тех пор Геминий всегда был в распоряжении Помпея, хотя временами его приходилось немного подзадоривать, как животное.

– Я проведу расследование и попробую выяснить, как удается Серторию так долго противостоять натиску Метелла и его легионов, – ответил Геминий.

– А что известно о Риме? – спросил Помпей.

Сенат попросил его вмешаться: это было последнее средство. Он уже получил триумф после победы над популярами на Сицилии и в Африке, во время недавней гражданской войны между Марием и Суллой. На Сицилии он предал смерти бежавшего Гнея Папирия, а в Африке казнил Домиция Агенобарба. Но от него ускользнул Марк Перперна, еще один повстанец-популяр, который не прекращал сопротивления: сперва он скрывался на Сардинии, а затем, подобно Гиртулею, оказался в Испании, где поступил под начало Сертория. Убедившись в неспособности Метелла совладать с мятежниками, сенаторы, скрепя сердце, еще раз изменили законы, предоставив Помпею империй и войско для подавления бунтовщика. Но Помпей сообразил, что его жестокая расправа с популярами тревожит сенаторов: те уже подозревали его в стремлении к полновластию, в желании обойти Сенат или подчинить его себе, как некогда сделал Сулла. Помпей принял войско под свое начало и направился в Испанию, что умерило его растущие разногласия с Сенатом. Всему свое время. В любом случае иметь свежие новости из Рима было крайне важно.

– Там ничто не изменилось, проконсул, – ответил Геминий. – Все внимательно следят за развитием событий здесь, в Испании. Митридат Понтийский надежно обосновался на Востоке. Ах да, Скрибоний Курион, консул этого года, в будущем году желает править Македонией. Мои разведчики сообщают, что он намерен начать поход на севере, против мессийцев и дарданцев. Мечтает пересечь Фракию и расширить Римскую империю до Данубия[13].

– До Данубия? – будто очнулся Помпей. – Что ж, весьма разумно. Это проще, чем идти на Митридата или на галлов. Возможно, Скрибоний добьется успеха.

Последовало непродолжительное молчание.

– А что мы знаем о Цезаре? – спросил Помпей. – Он дал мне слово, что уедет из Рима.

– Он никуда не уехал. Подал иск против Гая Антония Гибриды.

Новости из Рима шли не одну неделю. Геминий еще не знал, что судебное разбирательство приостановлено и Цезарь готовится к отъезду, а на деле – к изгнанию.

Помпей покачал головой.

– Гибрида не менее жесток, чем Долабелла, – заметил он. – Цезарь продолжает искушать судьбу. В любом случае он обещал мне уехать, и ему придется сдержать слово, данное мне в тот вечер в Субуре. Если к нашему возвращению он не покинет Рим, придется напомнить ему об обещании… не только на словах.

В его голосе не чувствовалось ненависти или ярости, он был холоден и спокоен, но Геминий уловил зловещую непреклонность тона.

– Сенат полагает, что больше всего затруднений нам доставит Серторий, – тихо продолжил проконсул, глядя в пол. – Но иногда я спрашиваю себя, не был ли прав Сулла: больше всего затруднений нам доставит не Серторий, а Цезарь.

– Он слишком молод, у него нет военного опыта, нет войска… Чем он располагает? Кое-какой поддержкой в беднейших кварталах Рима. Вот и все. Считай, ничего.

– Верно, верно… – с отсутствующим видом покивал Помпей. Слова его явно не отражали владевшей им подспудной тревоги.

На террасе появился легионер.

– Сейчас увидишь одного из моих осведомителей, – пояснил Геминий и, дождавшись кивка Помпея, повернулся к легионеру. – Пусть войдет.

Вошел посыльный и подал Геминию сложенный папирус. Тот знаком отослал его и лишь затем прочитал послание. На его лице мелькнула улыбка.

– На суд против Гибриды наложено вето, а Цезарь покинул Рим, что равносильно изгнанию, – объявил Геминий. – Сейчас он направляется на Восток.

Помпей откинулся на спинку кресла:

– Если повезет, его поглотит море.

– Пираты? – Лабиен как будто не верил, все еще переваривая это известие.

– Пираты, – мрачно подтвердил Цезарь, приложив ладонь ко лбу, чтобы защититься от слепящего солнца.

– Но поход против пиратов закончился всего несколько месяцев назад…

Лабиен имел в виду разгром пиратской флотилии Публием Сервилием Исавриком.

– Это было три года назад, и, как видишь, пираты вернулись, – заметил Цезарь.

Лабиен собирался что-то сказать, но тут к ним обратился капитан корабля.

– Морские разбойники, – подтвердил он слова Цезаря. – Они стремительно приближаются. У них легкие корабли. Ветра нет, а у меня слишком мало гребцов. Рано или поздно они нас догонят.

Цезарь понял, что капитан обращается за советом. Капитан знал, что Цезарь и его друг уже воевали в этих краях, притом успешно. Их плавание продолжалось всего один день, но Лабиен успел рассказать капитану о подвигах, совершенных ими на Лесбосе. «После таких рассказов он зауважает тебя еще больше», – пояснил он Цезарю, когда сразу после отплытия из Остии, крупного римского торгового порта, тот услышал, как Лабиен красочно расписывает капитану взятие Митилены.

Но сейчас они были не на Лесбосе. Вокруг простиралось море, а у них не имелось войска, ни одной когорты или даже центурии.

Цезарь обвел взглядом палубу: десяток рабов, которые сопровождали его, пятнадцать или двадцать матросов, пара греческих торговцев, капитан, Лабиен и он сам. Вот и все, чем он располагал.

Он снова посмотрел в море. Пираты приближались полным ходом. Сначала всего три легких суденышка, но позже к ним присоединились еще полдюжины кораблей, вышедших из-за острова Фармакуза, и каждый нес на себе десятки матросов. Всего, по его расчетам, к ним мчались более двухсот пиратов.

– Сражаться с ними бессмысленно, – сказал Цезарь капитану корабля.

Морской волк в отчаянии покачал головой:

– Но тогда… они украдут все, что у нас есть, а самих нас убьют или продадут в рабство.

Цезарь еще раз посмотрел на вражеские корабли.

Отчаяние капитана было вполне объяснимо.

Цезарь прекрасно понимал, что, по всей вероятности, больше никогда не увидит близких: жену Корнелию, мать Аврелию и дочь Юлию.

Пираты неумолимо приближались.

Над кораблем нависла смерть.

Пытаясь придумать какой-нибудь выход из безвыходного положения, Цезарь закрыл глаза и вспомнил, как попрощался с родными в Риме.

– Куда ты едешь? – спросила Корнелия без тени упрека или сомнения. Для нее не было большей муки, чем новая разлука с Цезарем, но превыше всего она ставила его безопасность.

– На Родос, – ответил Цезарь, глядя на ложе: там в беспорядке валялись одежда, сандалии, папирусы с картами, кинжал, меч… Не забыл ли он чего-нибудь? Конечно, он возьмет рабов и многое другое, но сейчас предстояло принять самое важное решение: какие личные вещи он с собой захватит.

Корнелия уселась на солиум в углу.

– Это очень далеко, – пробормотала она. – Настоящий край света.

– Знаю, но выхода у меня нет. На этот раз, вопреки ожиданиям, мне даже не дали закончить разбирательство. Они хотят, чтобы я побыстрее убрался. Оптиматы. Или чтобы я умер.

Корнелия промолчала, едва сдерживая слезы. Ей не хотелось добавлять мужу новых забот.

– С нами все будет хорошо, – сказала она чуть слышно, но как можно спокойнее. – Я позабочусь о Юлии. Ты будешь гордиться нами обеими. Просто береги себя. Мир велик и опасен. Особенно море…

Он посмотрел на нее и кивнул, затем снова повернулся к ложу и окинул взглядом вещи.

– Едешь один? – спросила Корнелия.

– Нет, со мной будет Лабиен. Он сам предложил сопровождать меня.

– Это хорошо.

Она считала, что, имея при себе верного Лабиена, муж будет в большей безопасности, но за время долгого путешествия могло случиться все, что угодно…

В дверь заглянула Аврелия.

– Можно войти? – спросила она, глядя поочередно то на сына, то на Корнелию.

– Конечно, матушка, – ответил Цезарь.

Корнелия приветливо кивнула, и лицо ее разгладилось. Когда муж уплывет на Восток, свекровь станет ее опорой в Риме.

– Я не собираюсь обсуждать твой отъезд, – начала Аврелия, обращаясь к сыну. – После случая с Долабеллой и всего, что произошло в суде над дикарем Гибридой, это единственный выход. К тому же ты дал слово Помпею, а он ничего не забывает. Но куда ты подашься?

Пристально глядя на ложе, Цезарь медлил с ответом.

– Он едет на Родос, – отозвалась Корнелия.

– Да, на Родос, – подтвердил Цезарь, снова поднимая глаза на мать.

– Почему на Родос? – удивилась Аврелия.

– Хочу завершить обучение ораторскому искусству, – объяснил Цезарь. – Я говорю неплохо, что доказали минувшие суды, но мне есть куда расти. Мне все равно надо покинуть Рим, однако я не хочу выглядеть беглецом. Все знают, что на Родосе живет Аполлоний, лучший учитель риторики.

– Верно, – согласилась мать. – Ты нанял корабль?

– Да, торговое судно, следующее из Остии в Александрию, – ответил Цезарь. – Такие корабли отвозят зерно в Египет и возвращаются на Восток, груженные маслом и вином. Возьму с собой рабов, припасы, немного денег. А еще меня будет сопровождать Лабиен.

Аврелия невольно кивала. Услышав имя Лабиена, она, как и Корнелия, немного успокоилась.

– Матушка, я бы предпочел побыть один, – продолжил Цезарь. – Боюсь что-нибудь забыть. Мне нужно сосредоточиться.

– Конечно, – согласилась Аврелия.

– Я с тобой.

Корнелия встала и вышла из комнаты вслед за свекровью, чтобы Цезарь занялся приготовлениями к поездке, не отвлекаясь ежеминутно то на одно, то на другое. В атриуме она с отчаянием посмотрела на свекровь:

– Родос далеко. Я очень боюсь за него.

– Вспомни, несколько лет назад он побывал на Лесбосе и вернулся живым и невредимым. Не переживай. Боги защищают его, – уверенно проговорила Аврелия.

– Да, но, отплывая на Восток, в Вифинию, а затем на Лесбос, он числился в римском войске под началом Лукулла. А в Македонии вел расследование для суда над Долабеллой. Теперь же он плывет в сопровождении одного лишь Лабиена, которому я очень благодарна: только боги знают, как глубоко я уважаю Тита за верность моему мужу. Но за ними теперь не стоит видного военного или государственного мужа. Оба – всего лишь частные лица, простые римские граждане, а на море и на Востоке полно опасностей, войн и штормов, и я боюсь, что на этот раз Гай не вернется.

– Он уже был беглецом, – возразила Аврелия, – и выжил.

– Знаю, знаю, – проговорила Корнелия; в ее голосе по-прежнему звучало отчаяние. – Когда он отказался развестись со мной и навлек на себя гнев презренного Суллы, ему тоже пришлось бежать. Он скрывался в Италии и чуть не умер от болотной лихорадки. Но на Востоке, где его будет сопровождать всего один друг, он подвергнется тысяче угроз.

Аврелия вздохнула. Заметив, как встревожена невестка, она взяла ее за руку, повела к имплювию и усадила на стул, сама же села на другой.

– Цезарь вернется, не сомневайся и не тревожься, – утешала она невестку, не выпуская ее руки. – Не знаю, как сложится плавание и что случится с Цезарем в пути, но боги заботятся о нем. А чтобы ты была спокойна, скажу кое-что очевидное: за пределами Рима Цезарь в безопасности. Вне города не он должен бояться других людей, а они его. Меня беспокоит именно этот город, этот проклятый город. Пусть Цезарь окажется посреди враждебной страны, в окружении полчищ варваров, готовых ринуться в бой: это в тысячу раз безопаснее, чем бродить по улицам проклятого Рима, кишащего предателями.

Цезарь вышел из спальни, направился в комнату для занятий и развернул папирус, куда записывал все, что, по его мнению, надлежало взять в путешествие на Восток. Вдруг – бессознательно, поскольку ни один звук не предвещал появления незваного гостя, – он обернулся и увидел маленькую Юлию, которой едва исполнилось шесть лет: девочка стояла позади, пристально глядя на него.

– Ты правда уезжаешь, отец? – спросила она своим нежным голоском, и в глазах ее блеснули слезы.

Цезарь вздохнул.

Он знал, что девочка подслушивала разговоры старших, но мог ли он отчитывать ее за это? Разве он сам не подслушивал за шторой в детстве и юности? Поэтому, вместо того чтобы ее упрекать, он сел поудобнее и сказал, улыбаясь как можно нежнее:

– Да, я должен уехать, Юлия, но я вернусь.

Ответ явно не удовлетворил девочку, и, хотя она старалась не плакать, несколько слезинок выкатились из глаз и прозрачными, чистыми ручейками потекли по розовым щечкам.

Цезарь смотрел на дочь, и его осенила идея: он привлек ее к себе и усадил на колени лицом к столу.

– Я открою тебе секрет, – сказал он. – Но ты должна пообещать, что никогда никому не расскажешь.

Это ее заинтересовало и привело к желанной цели: девочка успокоилась.

– Я научу тебя тайному языку, который сам изобрел. Ты же прекрасно умеешь писать, да?

– Да, папа. Меня научил греческий наставник, а мама очень настаивала на том, чтобы я все делала аккуратно. Смотри.

Малышка взяла тростниковую палочку, окунула ее в склянку с черными чернилами и вывела – весьма ловко и разборчиво для своего возраста – три имени: свое, отца и матери.

– Отлично, – похвалил отец. – А теперь послушай меня. Только внимательно. Это может показаться сложным, но на самом деле очень просто.

– Слушаю, отец.

– Смотри. – Цезарь осторожно взял палочку из рук девочки, снова обмакнул ее в чернила и принялся выводить буквы на том же папирусе, при помощи которого девочка показывала ему свои навыки чистописания. – Видишь? Что здесь написано?

Юлия вытянула шею, стараясь разобрать буквы, пока отец медленно, но безостановочно покрывал папирус письменами.

– Это латинский алфавит со всеми буквами по порядку.

– Очень хорошо, – похвалил ее Цезарь. – А теперь скажи, – продолжил он, – как мы приветствуем друг друга?

– Мы говорим «ave», отец.

– Верно, – подтвердил Цезарь и в тот же миг вывел это слово рядом с алфавитом, – но в моем тайном языке «ave» выглядит не как «ave», а вот так.

И он написал три буквы.

– Eai? – удивилась девочка. – Но это слово не имеет смысла, отец.

– Оно понятно только тем, кто знает секрет, – ласково возразил Цезарь. – Смотри внимательно. Вот буква «а» из слова «ave». – Он обвел ее кружком. – Теперь отсчитаем четыре буквы… – Он указал на «а» и передвинулся вниз на четыре буквы, поскольку алфавит был написан вертикально. Четвертой была «е». – Видишь? – Он проделал то же самое с «v»: спустился на три строки вниз, пока не дошел до «z», и вернулся к букве «а». – Так же и с буквой «е»: отсчитываем четыре строчки вниз, все время вниз, пока не закончится алфавит и нам не придется вернуться к началу, как я только что сделал. После «e» идут «f», «g», «h», а четвертая – «i», так что я использую «i» вместо «e». Вот почему вместо «ave» получилось «eai».

– Ух ты! – воскликнула Юлия, распахнув глаза.

– Давай проверим, все ли ты запомнила.

– Конечно, отец, – зачарованно ответила она.

– Я должен на некоторое время уехать, малышка – как мы с тобой прощаемся?

– Обычно мы говорим «vale»… то есть «vale» – это когда мы прощаемся с одним человеком, – уточнила девочка, – а если с несколькими, то «valete».

– Очень хорошо. Поскольку ты прощаешься со мной, будем использовать «vale», но давай посмотрим, как будет «vale» на нашем секретном языке?

Девочка наморщила лоб. Затем взяла палочку, которую отец все еще держал в руке, и принялась отсчитывать четыре строки вниз в написанном вертикально латинском алфавите, выбирая буквы для «vale».

– Буква «v» снова превращается в «а»…

– Точно, – одобрил Цезарь.

– Буква «а» снова будет буквой «е»… буква «l»… буквой «p». – Девочка остановилась и посмотрела отцу в глаза; Цезарь кивнул, и она продолжила: – А «е» – снова «i»… Значит, «vale» будет… «aepi»! – победоносно воскликнула Юлия.

– «Aepi», моя маленькая, – повторил Цезарь и поцеловал ее в щеку. – Когда захочешь написать мне тайное послание, у тебя будет тайнопись, которую пойму только я.

– Хорошо, отец.

– И помни, Юлия: я вернусь.

Проход войска Помпея вдоль испанского побережья Внутреннего моря, на юг, можно было назвать чем угодно, только не военным маршем. Помимо враждебности, которую Помпей испытал на себе уже в землях воинственных галлов, он столкнулся с упрямым нежеланием жителей испанских городов размещать у себя его легионы или снабжать их припасами, а также постоянно подвергался нападениям небольших отрядов Сертория: и мили не проделаешь спокойно.

Помпей намеревался достичь Тарракона[16], а затем и других прибрежных городов, таких как Сагунт или Новый Карфаген, чтобы завладеть их портами и обеспечить беспрепятственное морское сообщение с Римом. Но местное население упорно не хотело сотрудничать с ним, и решить этот вопрос мирным путем было непросто.

– Не понимаю, – заметил Помпей, сидя в своем претории напротив Сагунта, по пути в город Лавр, оплот оптиматов посреди области, враждебной римскому Сенату. – Все эти земли десятилетиями находились под влиянием Рима. Откуда такая ненависть?

Геминий закашлялся. Проконсул знал, что за таким кашлем следуют дурные новости.

– Перестань прочищать горло и расскажи все, что знаешь, – нетерпеливо рявкнул он.

– Мне кажется, я понимаю, почему кельтиберы и другие народы Испании так преданы Серторию.

Помпей пошевелился в кресле и сделал глубокий вдох:

– Я тебя слушаю.

– У меня есть доказательства того, что Серторий создал некое подобие нашего Сената на глухом севере, в городе Оска[17], что неподалеку от гор, отделяющих Испанию от Галлии. Он допустил туда всех представителей местной знати и соблюдает принятые ими решения.

– А потому они не видят в нем военачальника или того, кто притязает на царский престол.

Теперь стало яснее, почему местные поддерживают Сертория и враждебно относятся к римским войскам. Рим никогда не прислушивался к требованиям провинциалов, Серторий же, напротив, предлагал им такой способ правления, при котором они сами определяли свое настоящее и будущее.

– Именно так, проконсул, – продолжил Геминий. – Но есть еще кое-что: одним из первых шагов, предпринятых этим сенатом, стало существенное снижение налогов, и Серторий ему подчинился. Это сделало его весьма популярным во всей Испании, особенно среди лузитан и кельтиберов, хотя этот шаг явно не способствовал умножению имевшихся у него средств. Кроме того, он создал школу для обучения детей местной знати, тоже в Оске. Так или иначе, этот дерзкий популяр создает…

Он не осмелился дать точное название тому, что делал Серторий, – это было слишком неприятно для Рима.

– Серторий создает новую республику, – заключил Помпей, потом встал и, заложив руки за спину, принялся расхаживать взад и вперед по преторию. – Новый сенат, новая столица, новые законы, новые поколения повстанцев… – Он остановился и посмотрел на Геминия. – С ним нужно покончить, и как можно скорее. Метелл теснит Гиртулея на юге, и мы не можем оставаться в стороне. Нам нужны припасы, а город Лавр верен нам. Мы должны добраться туда, добыть все необходимое, чтобы проникнуть в Дальнюю Испанию, до самой Оски, и покончить с этим мерзавцем.

– Безусловно, проконсул, потому что Серторий… опередил нас и сейчас осаждает город Лавр.

– Он сам или один из его легатов?

– Он сам, – подтвердил Геминий.

Разговор подошел к концу. У Геминия были новости и о Цезаре, но он понимал, что сейчас мысли Помпея занимает Серторий. Вдобавок нужно срочно добраться до Лавра, прежде чем город перейдет в руки врага.

Помпей приказал отправиться в Лавр в тот же день. Лавр располагался недалеко от Сагунта – можно даже сказать, совсем близко. При удаче Помпей мог не только победить вождя повстанцев, но также поймать его, взять живым и доставить в цепях в Рим.

Легионеры шествовали перед вождем популяров, прокладывая ему путь, так что Серторию не требовались ликторы. Он взял их с собой, закрепляя свое положение в новом римском государстве, но не стал посылать вперед. Одного присутствия главы популяров, верховного военачальника Испании, пользовавшегося доверием своих подчиненных, было достаточно, чтобы все спешили освободить дорогу.

Марк Перперна, один из самых доверенных легатов, сопровождал Сертория, когда тот осматривал окрестности обнесенного крепостной стеной Лавра – одного из немногих городов в этих краях, которые сохранили верность оптиматам, правившим Римом. Как им сообщили, к Лавру приближался, делая большие переходы, сам Помпей со своим новым войском.

Серторий и Перперна остановились на небольшом возвышении: с одной стороны открывался вид на Лавр, с другой – на близлежащий холм, отлично подходивший для того, чтобы повести оттуда осаду города. Серторий был полон решимости взять Лавр любой ценой и показать, что прибытие якобы непобедимого Помпея нисколько не пошатнет власти популяров в Испании. До него дошли слухи о том, что Метелл победил Гиртулея: его ставленник на юге отступал, что делало столкновение с Помпеем поистине решающим событием. Взоры всех кельтиберов были прикованы к этому городку. Лавр поневоле стал символом войны, которую популяры и оптиматы вели между собой в Испании уже не первый год.

Серторий был уверен, что в этом противостоянии победит.

– Мы расположимся на вершине холма с основными силами, – объявил он.

Перперна кивнул, хотя у него были сомнения.

– Но… проконсул…

Он обращался к своему начальнику именно так, зная, что Серторию нравится этот титул, узаконивавший его власть в Испании и существование второго римского государства, не подчинявшегося римскому Сенату.

– Говори, Перперна.

– Проконсул, если мы встанем на этом холме, на нас бросятся верные Помпею жители Лавра, поджидающие на городских стенах и вооруженные луками и копьями, а также солдаты, которых он ведет за собой.

– Ты прав, – недолго думая, согласился Серторий, – и я помню, что Помпей тебя побе… – Он спохватился и сказал по-другому: – И ты видел, как Помпей громит когорты популяров в Африке. Но в Лавре все будет по-другому. Уверяю тебя.

Перперна больше не возражал против замыслов военачальника, но… Хотя Серторий не сказал прямо, что Помпей победил Перперну в Африке, он имел в виду именно это. Его слова причинили Перперне боль. Жгучую боль. Перперна смолчал, затаив обиду.

Войско Помпея достигло окрестностей города. Вражеские солдаты расположились на вершине холма: выигрышное место для боя, в котором, однако, что-то было не так.

– Им некуда будет отступать, если мы нападем и сумеем обратить их вспять, – заметил Геминий. – У них за спиной притаились жители Лавра, вооруженные до зубов и готовые метнуть во врага все, что попадется под руку.

Помпей молча оценивал обстановку.

– Верно, – признал он и наморщил лоб, пристально всматриваясь в горизонт. – Что-то не видно вражеских войск, идущих на помощь Серторию. Да, я тоже думаю, что мы можем двинуться на холм. Придется пожертвовать людьми, но, как только мы потесним врага и заставим его отступить, жители Лавра, как ты правильно заметил, превратят отступление в массовое побоище.

Помпей избегал использовать слово «легионер» для обозначения Серториевых солдат, которых считал всего лишь жалкими мятежниками.

Проконсул, назначенный римским Сенатом, по-прежнему обшаривал взглядом горизонт. Позади остался заброшенный лагерь Сертория, который они окружили, но не разграбили, поскольку Помпей отчетливо понимал, что в предстоящем нападении главное – быстрота. Когда серторианцы сдадутся и их вожак будет схвачен, а Лавр – освобожден, они вернутся во вражеский лагерь и заберут оружие и припасы, которые в спешке побросал главарь бунтовщиков, направляясь к холму.

– Так, значит… мы идем на приступ, проконсул?

– Сначала отправь гонцов в Лавр и сообщи о нашем намерении. Пусть будут готовы убить Сертория и его людей, когда мы атакуем холм. Как только жители города поймут свою задачу, начнем приступ.

– Они отправляют гонцов в Лавр, – объявил Перперна, указывая на всадников Помпея, огибавших занятый ими холм. – Можно попытаться их перехватить.

– Не стоит, – возразил Серторий. – Мы оба знаем, о чем они желают сообщить. Сейчас главное – сохранять свою позицию. Строй войска в triplex acies.

Перперна молча кивнул, заметив при этом, что стоявшие рядом начальники разделяют его беспокойство.

Тем не менее солдаты войска популяров были спокойны: Серторий дал им великую мечту, за которую они готовы были сражаться. Он сделал их участниками великого начинания – не просто столкнул лбами с верхушкой оптиматов, наиболее косными сенаторами, которые стремились только защитить привилегии и богатства, доставшиеся им вследствие неравного распределения добычи, трофеев его великих побед. Серторий учредил в Испании новый сенат, издал новые законы. Кельтиберы поддерживали его справедливые меры, препятствовавшие разграблению местных угодий в пользу властей предержащих – а именно это скрывалось за постановлениями, принятыми продажным римским Сенатом под давлением этих самых властей. Да, испанские легионеры-популяры слепо доверяли Серторию потому, что он сражался, ел и пил вместе с ними. И потому, что под его руководством они одерживали победу за победой. А еще потому, что даже при запрете на грабежи они без задержек получали жалованье. Вот почему, видя приближавшееся войско Помпея, чувствуя затылком дыхание враждебного города и понимая, что им нельзя двигаться с места – иначе их перебьют стоящие на стенах лучники, – они не сомневались в своем вожде. Нет, они не отступят ни на шаг. Кроме того, им было ясно: Квинт Серторий что-то задумал. У него всегда имелся какой-нибудь замысел. Недаром за несколько лет он разгромил немало консульских войск, посланных Римом.

Легионеры готовились к бою, когорты расположились у склона холма, напротив Лавра, выстроившись в три боевые шеренги. Если Помпей хочет сражения, пусть попробует.

Помпей тоже выстроил свои легионы в triplex acies. Он знал, что драться на склоне холма, к тому же довольно отвесном, будет непросто, и готовился подбодрить своих людей рассказами о том, что жители Лавра дали его посланцам такой ответ: отбросив серторианцев на достаточное расстояние, помпеянцы обрушат на них железный дождь. Помпей рассчитывал, что это придаст его воинам сил, и уже собирался обратиться к ним с речью, когда за его спиной появился Геминий.

– Проконсул… – заговорил он.

Помпей в раздражении обернулся. Он думал только о том, что скажет легионерам, и прерывать его на полуслове не стоило, однако подчиненный указывал куда-то в тыл.

Увиденное Помпею не понравилось. Совсем не понравилось.

Ветер гулял по лагерю Сертория между заброшенными палатками. На земле валялась кухонная утварь, все еще дымились впопыхах погашенные костры, кое-где виднелись пилумы, забытые легионерами, которые спешили покинуть лагерь и занять позицию на холме, где расположился Серторий.

Стояла густая, особенная тишина, притих даже ветер.

Внезапно из палатки выглянул вооруженный человек.

Он откинул полотняные занавеси, закрывавшие вход, и осмотрелся. Вдалеке виднелось войско Помпея, которое приближалось к лагерю и собиралось броситься на легионеров, занимавших холм напротив Лавра. Все шло так, как и предсказывал Серторий.

Октавиан Грецин, наблюдавший за позициями обоих войск, подал голос:

– А теперь – за Геркулеса!

Внезапно из якобы пустых палаток появились вооруженные, готовые к бою солдаты, которых Серторий спрятал в заброшенном лагере.

Под началом Грецина они быстро выстроились в когорты и ринулись в тыл Помпея.

Их было более шести тысяч человек.

Целый легион.

Способная на решительный удар, могучая сила, которой дали ясные указания.

Помпей оглянулся на свой тыл.

И увидел врага.

Теперь он сообразил, что, прежде чем двигаться дальше к холму, следовало осмотреть лагерь серторианцев, но сейчас не имело смысла думать о том, что он должен был сделать и не сделал.

Обстановка изменилась, и атаковать он не мог. Изначально он полагал, что противник зажат между его собственным войском и стенами Лавра, где были поставлены лучники, однако теперь сам оказался меж двух огней. С существенным отличием: лучники Лавра не могли покинуть город, в то время как противник, наступавший в тыл его войска, был весьма подвижным.

– Что будем делать? – спросил Геминий.

Помпей поспешно обдумывал происходящее, но у него не было замысла на этот случай: кто мог подумать, что в тылу его войска внезапно появятся серторианцы? Он знал, что ему хочется наступать, но также знал, что следует отступить. Отступить и дождаться прибытия Метелла, который, разгромив Гиртулея на юге, направлялся в Восточную Испанию, чтобы объединить силы с Помпеем: сенатские войска, превзойдя числом серторианцев, быстро уничтожили бы их. Но, так или иначе, это требовало времени; Лавр оставался без поддержки, брошенный на произвол судьбы. К тому же – и это волновало Помпея больше всего – соединение с Метеллом не позволило бы ему приписать себе единоличную победу над Серторием, как он мечтал еще утром.

Ярость терзала душу Помпея, но разум, как всегда, оставался холоден, управляя его поступками, – даже если ему было суждено обречь на гибель целый город.

– Отступаем, – пробормотал Помпей. Он сказал это чуть слышно, сквозь зубы, едва не прикусив язык, но слова были произнесены. – Я не могу вести легионы на холм, когда другой вражеский легион преследует нас сзади. Нельзя воевать сразу на двух фронтах. Так никто никогда не делал.

И он повернулся к холму, высматривая Сертория. Тот вызывающе шагал впереди своих войск, в окружении верных начальников.

Мысленным взором Помпей видел даже улыбку, змеившуюся на лице этого мерзавца.

Серторий наблюдал, как вражеские легионы отступают, стараясь избежать битвы на двух фронтах. Он видел, как Помпей, пристально глядя на него, топчется перед холмом, который только что собирался атаковать.

– Сегодня я преподам урок ученику Суллы, – произнес он громко и четко, так, чтобы слышали все начальники. – Легат должен смотреть не только перед собой, но и вокруг себя.

Его подчиненные, которые всего несколько мгновений назад, до появления спрятанного в лагере легиона, пребывали в неуверенности, засмеялись и расслабились. Только Перперна оставался хмур и молчалив.

Серторий отдал еще несколько распоряжений – урок, который должен был усвоить Помпей, только начался:

– Пошлите гонцов к Грецину: пусть держится на расстоянии, не покидая тылов Помпея. Тогда неприятель и вовсе раздумает сражаться. И отправьте гонцов в город. Передайте жителям: если они сдадутся, я пощажу их, в противном случае мы разрушим Лавр и убьем всех без исключения.

Помпей терпел одно унижение за другим.

На глазах жителей Лавра проконсул оптиматов, посланный Римом для того, чтобы покончить с Серторием, в нерешительности остановился перед холмом: он боялся, что на него навалятся сразу с двух сторон. Посовещавшись, жители Лавра решили сдаться на условиях, выдвинутых Серторием. Этот человек оставался врагом, но после создания сената в Оске по Испании пошли слухи, что он верен своему слову. Лавр распахнул свои ворота, и Серторий выпустил жителей, приказав своим людям никого не трогать: ни лучников, ни гражданских, ни женщин, ни детей. А затем окружить город и сжечь дотла.

Помпей лишь наблюдал, как немой свидетель, испытывая стыд: он не смог остановить уничтожение верной ему крепости.

У него на глазах пламя пожирало дома, улицы и даже крепостные стены.

Враг не тронул только храмы.

Серторий сражался не с богами, а с римскими сенаторами-оптиматами, которые причисляли себя к лику божеств.

Теперь Помпей ясно видел, что опасность для Рима представляет не только Цезарь, на чем упорно настаивал Сулла, но и Серторий, умелый полководец, хорошо разбиравшийся и в государственных делах: он применял силу, когда это было необходимо, но уважал человеческие жизни и священные храмы; он снискал расположение кельтиберов, снизив взимаемую с них дань и стараясь не выглядеть в их глазах царем; он учредил в Оске сенат, выглядевший как правительство, созданное самими испанцами, а не навязанное им силой.

– Сделай одолжение, сообщи какие-нибудь хорошие новости, – пробормотал Помпей. – То, что мне было бы приятно услышать. Или просто помолчи.

– Есть новости из Рима.

– О чем?

– О Цезаре, – пояснил Геминий, который все это время благоразумно помалкивал. – Как нам сообщили, он бежал, опасаясь, что люди Гибриды убьют его на улицах Рима. Сел на торговое судно, направлявшееся на Восток.

– Это я знаю и без тебя, – раздраженно буркнул Помпей.

– Стало известно, что он плывет на Родос, – уточнил Геминий.

– И какое отношение это имеет к нам?

Проконсул терял терпение. День выдался препоганый, а Геминий явно не собирался хоть чуть-чуть его улучшить.

– В тех местах было замечено множество пиратских кораблей. Исаврик не сумел покончить с морскими разбойниками. Цезарь вот-вот угодит в смертельную ловушку.

– Да будет так. Что ж, это действительно хорошие новости, – согласился Помпей. – Посмотрим, не будут ли боги благосклоннее к нам на водах, нежели на этой проклятой испанской земле.

Помпей сплюнул.

Затем потребовал вина.

– За пиратов! – воскликнул он. Каждый поднес кубок к губам и осушил одним долгим глотком.

Через некоторое время Геминий возобновил разговор.

– Так, значит… мы не станем нападать на Сертория, пока его легион стоит в нашем тылу? – спросил он, возвращаясь к настоящему, окружавшему их со всех сторон. Он не понимал, как долго загнанный в угол Помпей будет бездействовать.

– Нет, нападать мы не будем. Подождем.

– Осмелюсь спросить у проконсула: чего именно мы подождем?

– Мы должны дождаться прибытия Метелла. Серторий любит медленную войну. Что ж, мы покажем ему, что и я умею быть терпеливым: дождемся Метелла, который наступает с юга. Тогда Серторий сам окажется между двух огней, причем оба наших войска будут состоять из нескольких легионов. Посмотрим, что предпримет этот мятежник.

– Ты одержал великую победу, – признался Марк Перперна, оставшись наедине с вождем популяров, наблюдавшим за падением города, который еще совсем недавно вовсе не собирался сдаваться. – Блестяще задумано. Но… кое-что меня беспокоит.

– Что именно? – спросил Серторий, поворачиваясь к помощнику и взирая на него с величайшим вниманием.

Он знал, что Перперна обидчив, не любит выполнять чужие приказы и, возможно, не слишком одарен как полководец, зато храбр и верен делу популяров: он, Серторий, желал видеть в своем окружении именно таких людей. Эти люди не должны были беспокоиться и сомневаться, зная, что ими грамотно управляют. Если начальники колеблются, их опасения передаются солдатам и те трепещут перед врагом; если же начальники пребывают в согласии с вождем, выстраивается прочная цепочка подчинения, сообщая силу каждому воину на передовой. К этому Серторий и стремился. Он был уверен, что противостояние затянется. Этому способствовал выбранный им образ действий, позволявший избегать крупных сражений, как сейчас, при осаде Лавра: Серторий взял город, избежав большой битвы, которой добивался Помпей. То была медленная война на истощение: Серторий надеялся довести Рим чуть ли не до предсмертных судорог, вслед за чем немедленно последовали бы переговоры и уступки – Сенат, состоявший из оптиматов, согласился бы с требованиями популяров.

– Если бы мы знали о легионе Грецина, спрятавшемся в лагере и получившем приказ зайти в тыл врага, мы бы чувствовали себя гораздо увереннее. Не понимаю, почему ты не рассказал остальным начальникам.

Серторий покачал головой:

– Ты прав. Я заметил беспокойство трибунов, ожидавших на вершине холма, когда же появился Грецин, оно рассеялось. Но, Марк, это гражданская война, а в гражданских войнах предательство и передача сведений от одного войска к другому происходят очень часто, куда чаще, чем в борьбе с варварами. Я не имел права рисковать.

Марк Перперна провел рукой по подбородку и кивнул.

– Это достойная причина, – признал он.

Воцарилось молчание. Перперна обдумывал полученный ответ, Серторий повернулся к горящему городу. Через несколько мгновений он задал вопрос:

– Но ты сказал, что тебя беспокоят две вещи. Какова же вторая?

– Ах да, – сказал Перперна, словно очнувшись. – Деньги. Мы снизили налоги, чтобы заручиться поддержкой кельтиберов, и достигли своей цели, но ты затеваешь долгую войну, а такое противостояние… требует крупных вложений.

– Да, ты опять совершенно прав. Дело серьезное. Без денег мы не победим. Легионерам необходимо жалованье. Солдаты живут не только возвышенными мечтами, им нужно платить без задержек. Меня тоже беспокоит этот вопрос, и я кое-что предпринял.

Перперне казалось, что существует только один выход, непопулярный, но единственно возможный.

– Ты собираешься снова поднять налоги? Наша власть в Испании укрепилась, а значит, настало подходящее время. Можно сослаться на войну, непростую обстановку…

– Ни в коем случае, – перебил его Серторий. – Я обязан сдержать слово и соблюдать решения сената в Оске. Кроме того, повышение налогов ожесточит кельтиберов, а они должны быть на нашей стороне. – Он вкратце объяснил, как собрать деньги на войну. – У меня другой замысел. Деньги уже в пути. И то, что я продал, тоже уже в пути. Никто не дает денег просто так.

– Что же ты продал? – растерялся Перперна.

– Легионеров. Не продал, а скорее дал взаймы. Наши легионеры очень понадобились кое-кому на другом краю Внутреннего моря. Коротко говоря, я отправил корабли с несколькими когортами из Нового Карфагена на Восток, чтобы они сражались как наемники за Митридата Понтийского. Взамен царь прислал нам три тысячи талантов. Скоро они прибудут сюда. Для этого мы должны сохранять власть над побережьем. Вот почему мы здесь.

– Это выходит… – Марк Перперна сморщился, производя подсчеты в уме. – Около восемнадцати миллионов драхм.

– Да, – подтвердил Серторий.

– У нас будут средства, чтобы вести долгую войну.

– И не только эту войну, – продолжил Серторий, поворачиваясь лицом к вражескому войску. – Ты же видел, как Помпей испугался сражения на двух фронтах. Он ждет прибытия Метелла с юга, чтобы мы были зажаты между двумя войсками. – (Перперна кивнул, показывая, что следит за рассуждениями своего начальника.) – Теперь оптиматам придется сражаться еще и на Востоке, с Митридатом, а заодно я добуду денег для наших легионов. Диктатор Сулла был жесток и безжалостен ко всем, особенно к нам, популярам, но он, сам того не ведая, оказал нам бесценную услугу: стремясь захватить власть в Риме, он упустил из виду другую загвоздку – Митридата. Он использовал это противостояние, чтобы создать войско и укрепить свою мощь. Давай же учиться у него: используем Митридата, чтобы ослабить оптиматов и получить деньги. Много денег. И вдобавок им придется сражаться в двух местах. Там, на Востоке, будет не просто битва – настоящая война.

Марк Перперна молча смотрел на Сертория.

В его глазах читалось восхищение.

Серторий понял, что цель разговора достигнута: он заслужил уважение Перперны.

– Они нас убьют! – причитал капитан корабля. – Они убьют нас всех!

– Необязательно, – перебил его Цезарь, очнувшись от воспоминаний. – Есть выход.

– Какой такой выход? – недоверчиво спросил Лабиен. Он уже смирился с приближением пиратов, но не понимал, что можно придумать. – Что нам остается, кроме как сражаться или умереть?

– Пойти на переговоры, – сказал Цезарь.

– Пираты идут на переговоры только с важными людьми, – в отчаянии пробормотал капитан. Он понуро расхаживал по палубе, схватившись руками за голову, потрясенный нависшей над ними бедой.

– Тут он прав, – заметил Лабиен.

– Ты забываешь, что я и есть важная особа, – добавил Цезарь. – Я был жрецом Юпитера и получал военные награды. У нас есть связи в Риме.

– В Риме, где тебя желают видеть скорее мертвым, чем живым, – пробормотал Тит.

– Тоже верно, – согласился Цезарь, – но пираты этого не знают. Я буду вести переговоры от имени всех.

Он говорил с непонятной решимостью, будто у него уже имелся готовый замысел.

Пиратские корабли окружили торговое судно.

Капитан взял один меч, а остальные раздал матросам, что, несомненно, было храбро, но бессмысленно.

– Я скорее умру, чем буду продан в рабство, – заявил капитан.

Цезарь невозмутимо выступил вперед, словно собирался приветствовать первых пиратов, взбиравшихся на борт торгового судна.

– Отведи своих людей подальше и позволь мне поговорить с пиратами. Умереть мы всегда успеем.

Капитан и его матросы отступили подальше.

Лабиен встал позади Цезаря – не из страха, но из уважения к другу, который, похоже, решил взять дело в свои руки.

Вскоре на палубе собралось около пятидесяти пиратов, вооруженных мечами, ножами, копьями и грозно взиравших на Цезаря, Лабиена и матросов. Некоторые усмехались: страх моряков с торгового судна был очевидным, никто и не думал его скрывать. Кое-кто даже обмочился, испачкав скудную одежду, скрывавшую обнаженное тело. При этом пиратов неприятно удивил дерзкий незнакомец, стоявший посреди палубы вместе с товарищем: казалось, только он был готов им противостоять.

Внезапно на судне появился еще один человек, и все пираты уставились на него. Цезарь смекнул, что это главарь.

Руки его были пусты. К поясу крепились кинжал и меч, но, окруженный своими товарищами, он не собирался браться за оружие.

– Кто это… храбрец или дурак? – сказал он на грубом, но понятном греческом, глядя на Цезаря.

Пираты захохотали.

– Я римский гражданин, – ответил Цезарь.

– Вот как! – преувеличенно громко воскликнул предводитель пиратов, делая вид, что эти слова произвели на него впечатление. – Претор, квестор… может, эдил? Или мы захватили корабль римского консула, который, как ни странно, путешествует без войска? – И он громко расхохотался.

– Нет. Я пока не удостоен ни одного из этих титулов.

– О, этот римский гражданин пока не занимает сколь-нибудь важной должности, – усмехнулся предводитель пиратов. – Но когда-нибудь ты непременно станешь римским сенатором, верно?

Цезарь вздохнул и снова покачал головой:

– Нельзя стать сенатором, не исполняя до того других гражданских обязанностей.

Пират пожал плечами, не желая вникать в тонкости римского государственного устройства. Важно было одно: этот человек не представлял собой ничего особенного. Он оглянулся: матросы трепетали от страха. Это ему понравилось.

– Я еще слишком молод для этих должностей, – добавил Цезарь, сохранявший редкостное спокойствие, – но я был жрецом, фламином Юпитера. Если ты попросишь за меня выкуп, то получишь немало.

Услышав слово «выкуп», пират перестал озираться и сосредоточил все внимание на Цезаре.

– Жрец Юпитера… – повторил он. Юпитер – верховный бог римлян, значит должность важная. – Ты сказал, что был жрецом этого бога, а теперь что, перестал?

– Этот титул дается не навсегда, а лишь на время, – солгал Цезарь, чтобы избежать малоприятных объяснений: Сулла отстранил его от должности фламина Юпитера несколько лет назад. – Я лишь хотел сказать, что за мое спасение вы можете получить хороший выкуп при условии, что никто из моих спутников не пострадает.

– Хм. – Пират посмотрел на дощатую палубу. – Я знаю, что за магистрата римляне готовы выложить немало денег, но за простого гражданина… это вряд ли. К тому же выкуп – медленные деньги. Быстрее будет продать всех вас в рабство на каком-нибудь острове поблизости. В некоторых местах люди не спрашивают, откуда берутся рабы, и таких мест немало. А рабы нужны всем. Медленные деньги – это не по мне. – Он поднял глаза и уставился на Цезаря. – За тебя, например, дадут не менее двадцати талантов серебра.

Лабиен разинул рот. Двадцать талантов – приблизительно сто двадцать тысяч драхм[18]. За одного человека? Нелепость! Где они добудут столько денег, да еще вдали от Рима? Надо отправить гонцов в Италию, собрать нужную сумму, а затем в целости и сохранности доставить ее пиратам. Все это может занять несколько месяцев.

– Я не стою двадцати талантов серебра, – возразил Цезарь.

– Так я и думал: ты никто, – ответил пират. – Что ж, если ты не стоишь двадцати талантов, нет смысла ждать выкупа…

– Я стою гораздо больше, – перебил его Цезарь.

– Да ну? – Пират медленно приблизился к Цезарю; в его глазах вспыхнул алчный огонек. – Сколько же?

– Ты можешь получить за меня пятьдесят талантов серебра[19], при этом до…

Надо было назначить небольшой срок, но такой, который позволил бы все это осуществить.

– До чего?.. – нетерпеливо спросил пират.

– До второго полнолуния.

Цезарь ответил очень решительно.

Лабиен слушал их разговор молча. Цезарь тянул время, чтобы обмануть пиратского предводителя ложными обещаниями, предложив огромный выкуп, а затем попробовать бежать. Но никто не уходил от пиратов живым. Тех, кто пытался, закалывали при побеге.

– Как, ты сказал, тебя зовут, римлянин? – спросил предводитель пиратов.

– Я не сказал. А зовут меня Юлий Цезарь.

Пират выгнул брови и оглядел его с головы до ног.

– Это имя мне ни о чем не говорит. Тебя явно никто не знает… – Он снова рассмеялся и добавил: – Но эта цена только за тебя одного. Остальных я продам в рабство.

– Нет, – решительно возразил Цезарь. – Я поднял первоначальную сумму с двадцати до пятидесяти талантов, но это выкуп за всех нас.

Лабиен затаил дыхание.

Капитан и матросы смотрели на Цезаря с восхищением и страхом. Их жизни были в его руках.

Главарь пиратов медленно обошел Цезаря. Он не любил, когда с ним торговались.

Затем подошел и плюнул ему в лицо.

– Это за то, что ты посмел оскорбить меня на глазах у моих людей, римлянин, – гневно выпалил он и отступил на пару шагов, – но дело есть дело. Будь по-твоему: пятьдесят талантов серебра. Если я получу их до второй луны, считая с сегодняшнего дня, вы останетесь в живых, включая моряков, но если ко второй луне деньги не прибудут, я продам в рабство всех. Всех, кроме тебя, которого я распну за то, что ты потратил мое время впустую… Юлий Цезарь.

– Хорошо, – согласился тот.

Пират несколько секунд пристально смотрел на собеседника, затем недоверчиво пожал плечами и наконец обратился к своим людям:

– Возьмите на себя управление кораблем, а этих отведите в трюм. Мы возвращаемся в порт.

– Мне придется послать гонца, – заметил Цезарь, когда его окружили пираты.

– Поговорим об этом позже, римлянин, – сказал предводитель. – Здесь приказы отдаю я.

Цезарь стер с лица плевок. Лабиен взял его за руку, и они последовали за остальными в трюм.

Гай Скрибоний Курион пребывал в замешательстве. Он собирался на север, но для похода нужны припасы и провизия, а жители Македонии, где ему предстояло наместничать, еще не пришли в себя после недавнего правления Долабеллы. Можно было повысить налоги, потребовать дополнительных платежей и даже придумать новые, но суд над Долабеллой, состоявшийся два года назад, слишком сильно взбаламутил провинцию, а заодно и Рим. Пришлось действовать иначе. Он не хотел, как Долабелла, предстать перед судом.

Он желал добиться триумфа любой ценой, но так, чтобы не приводить в волнение и без того бурные воды римской гражданской жизни, по которым он до сих пор плыл с попутным ветром в парусах: сперва сенатор-оптимат, затем консул, теперь наместник. Не хватало лишь триумфа. Он положил было глаз на земли мёзов и дарданов, расположенные севернее, недалеко от великой реки Данубий, которая казалась недостижимой для римских легионов. Можно было бы провести границу римского государства по речным берегам.

Передумав повышать налоги, Скрибоний Курион решил пойти другим путем: разграбить земли фракийцев, побежденных Суллой. Таким образом, все необходимое для крупного похода он получил бы у народа, сломленного и не имевшего сколь-нибудь отчетливых прав, хоть и жившего по римским законам. Никто в Риме не стал бы прислушиваться к жалобам фракийцев. Самому Куриону было все равно, с какими племенами иметь дело – с теми, кто в прошлом сотрудничал с Римом, или же с теми, кто этого не делал.

Но когда Курион стал отнимать скот, пшеницу и другие припасы, не предлагая почти ничего взамен, фракийцы неожиданно для римлян оказали ожесточенное сопротивление. Вождь их поруганной знати выступил против Куриона с оружием в руках и доставил наместнику много неприятных минут. По-видимому, в прошлом этот мятежник, как называл его Курион, сражался на стороне римлян и вел себя так, будто знал принятые у них способы ведения боя, – это сделало победу над ним затруднительнее, чем предполагалось. Но его войска явно уступали числом римлянам, и вдобавок им недоставало оружия. В конце концов его схватили, принадлежавшее ему поместье сожгли, жену и дочерей убили, предварительно изнасиловав и подвергнув пыткам на глазах у вождя повстанцев и сотен других фракийцев. Курион задержал, оскорбил и унизил до крайности этого известного человека, так как хотел показать остальным фракийским вождям свою силу, чтобы они безропотно отдавали припасы, в которых нуждались его войска. Как и ожидалось, борьба с мятежником возымела желаемое действие: вскоре легионы Куриона получили все необходимое для похода на север. Оставалось решить последний вопрос.

– Что делать с фракийцем? – спросил Куриона один из военных трибунов, указывая на местного аристократа, осмелившегося перечить наместнику Македонии.

Фракийца приковали цепью к деревянному столбу напротив претория. У него не имелось детей мужского пола, а потому наместник счел его неполноценным: тот, кто не способен родить наследника, – не мужчина. Если он убьет фракийца, вместе с ним погибнет весь его род.

– Правильнее всего было бы распять… – начал Курион, но затем остановился и наморщил лоб.

Трибуну, задавшему вопрос, все это очень не нравилось. Гай Волькаций Тулл, долгое время воевавший на Востоке против Митридата, а теперь поступивший на службу к новому наместнику Македонии, предпочитал драться с настоящим врагом, а не грабить местных жителей, проливая невинную кровь и все вокруг предавая огню. К тому же Волькаций заметил, что сам Курион всеми силами старался избегать участия в сражении.

Как мало походил этот наместник на молодого трибуна, с которым он познакомился при осаде Митилены! Трибуна звали Юлий Цезарь. Сенат его изгнал. Как и все прочие, Тулл знал о противостоянии между оптиматами, захватившими верховную власть, и популярами, мечтавшими изменить законы. Знал он и то, что этот Юлий Цезарь принадлежал к числу последних. Сам Тулл не занимался государственными делами, но как же здорово сражаться рядом с военачальником, который, несмотря на свое высокое положение, бьется на передовой вместе с простыми легионерами! Интересно, что стало с этим молодым патрицием?

– Нет, мы его не распнем. – Голос наместника прервал мысли трибуна. – Надо отправить остальным фракийцам еще более красноречивое послание.

Тулл приподнял брови.

– Что может быть хуже того, что с ним сделали уже, наместник? – спросил начальник. – На его глазах мы подвергли пыткам, изнасиловали и убили его жену и дочерей, подожгли дом и забрали все имущество. Не представляю, что может быть хуже.

Курион ответил лаконично:

– Не стоит его убивать. Убийство – самое простое наказание. Надо, чтобы он страдал.

Трибун не был согласен с наместником: затаенная вражда этого фракийца, думал он, – страшное дело. До Тулла дошли слухи, что в прошлом этот человек сражался на стороне римлян. Разве так расплачиваются за былую преданность? Разумно ли поселять в человеке столько злобы, хотя бы даже для того, чтобы отрезвить остальных?

– Но если мы его не распнем… что нам с ним делать, славнейший муж? Возьмем его с собой на север?

– Продадим в рабство, – ответил наместник.

Как правило, за римскими легионами следовали торговцы, быстро и выгодно скупавшие рабов, которых римские войска добывали во время похода, на сей раз к Данубию.

Центурион кивнул, хотя ему были не по душе такие приказы.

Наместник вернулся в преторий.

Тулл приказал отвязать фракийца, и тот, освободившись от пут, рухнул на колени.

– Дайте ему воды, – приказал трибун.

Легионер протянул узнику флягу. Тот взял ее и жадно приник губами к горлышку. Тулл поразился тому, сколь сильна жажда жизни в этом сломленном, растоптанном человеке.

– Ведите его за мной, – распорядился трибун.

Двое легионеров подняли фракийца и толкнули в спину, чтобы тот шел позади их командира. Они пересекли римский лагерь, вышли за его пределы, перебрались через ров и достигли разбитых снаружи палаток, где располагался лагерь работорговцев.

К трибуну вышел грязный, высокий и сутулый мужчина, пропахший дешевым вином.

– Что сегодня предложит нам римское войско? – сказал он в знак приветствия.

– Вот, принимай, – ответил ему Тулл. – Цена обычная.

– На нем живого места нет, – посетовал торговец, желая сбить цену. – Едва держится на ногах. Для работы не годится.

Тулл посмотрел на пленника, затем на торговца.

– Этот человек очень крепок, поверь мне, – сказал он, и не только из желания поторговаться: это подсказывал ему опыт бывалого солдата. – Обсуди сделку с моими людьми.

Он повернулся и зашагал обратно в лагерь. Увидев, что солдат не собирается снижать цену, торговец с досадой сплюнул на землю. Затем прочистил горло и обратился к пленнику:

– Как тебя зовут, раб?

Вопрос торговца достиг ушей удалявшегося трибуна.

В следующий миг раздался звук пощечины.

– Я спросил, как тебя зовут, болван!

Тулл замедлил шаг и повернулся, чтобы понаблюдать, хотя вмешиваться не собирался. Этот раб больше не заботил его, как и прочих военных.

Фракиец молчал.

– Скорее всего, он не понимает латыни, – заметил один из подручных торговца.

Тулл знал, что пленник отлично понимает латынь. И греческий. Он слышал, как в лагере фракиец беседовал с другими заключенными на обоих языках.

– Сейчас ты у меня заговоришь, – сказал сутулый торговец и нанес еще несколько пощечин новому рабу, так что из носа у того хлынула кровь.

Наконец фракиец сглотнул, тыльной стороной ладони отер кровь с лица и отчетливо произнес:

– Мое имя – Спартак.

– Он называет себя Деметрием, – заметил Лабиен, когда они с Цезарем оказались на незнакомом острове и их разместили в палатке.

Вероятно, это была та самая Фармакуза, в чьих окрестностях их взяли на абордаж, но, поскольку во время высадки с корабля им завязали глаза, чтобы они не увидели ни бухту, ни причал пиратского пристанища, уверенности у них не было. Они лишь догадывались, что находятся на Фармакузе, поскольку после пленения плыли недолго, – видимо, пираты лишь обогнули остров.

– Кого? – уточнил Цезарь.

– Предводителя пиратов. Его зовут Деметрием, – отозвался Лабиен. – Разве ты не слышал, как к нему обращаются?

– Пропустил мимо ушей.

– Ну-ну, – буркнул Лабиен.

В его голосе слышалось раздражение. Цезарь вел себя непредсказуемо: сначала увеличил свой выкуп до нелепой суммы, которую невозможно добыть, тем более срочно, а теперь оказалось, что он не обращает внимания на происходящее вокруг. Сознает ли он, что его самого вот-вот казнят, а остальных продадут в рабство?

Друзья были одни в маленькой, но достаточно удобной палатке: две подстилки из чистой соломы, пара одеял, кувшин свежей воды. Они сидели друг против друга, каждый на своей подстилке.

– Деметрий… – задумчиво повторил Цезарь. – Как Деметрий Фаросский, иллирийский монарх, гроза морей, забиравший в плен корабли. Наш пират до некоторой степени сведущ в истории, но возможно, это совпадение имен – чистая случайность. – Он покачал головой. – Дела наши плохи, – признался он, – но, клянусь Юпитером, не хуже, чем на Лесбосе возле Митилены, когда на нас напали солдаты Анаксагора.

– В тот раз мы чуть не погибли, – отозвался Лабиен, будто слова Цезаря лишь подтверждали то, что они угодили в худшую из возможных передряг.

– Мы и сейчас не умрем. Я кое-что придумал. Главное…

Цезарь не закончил: в палатку ворвались пираты, которые схватили обоих за руки и потащили прочь.

– Деметрий хочет видеть вас, римляне, – сказали они, грубо толкнув обоих в спину.

Цезарь вырвался из хватки своего сопровождающего, то же самое сделал Лабиен. Пираты в ответ обнажили мечи и достали кинжалы, но ограничились тем, что указали дорогу, по которой друзьям предстояло шагать.

Направляясь на встречу с главарем, Цезарь и Лабиен проходили мимо таверн, набитых толпами пиратов, которые со вкусом пили и ели, складов с зерном и другими припасами, охраняемых вооруженными людьми, различных построек, где, по всей видимости, размещались лавки, кузницы, столярные и гончарные мастерские, а также публичных домов, у дверей которых красовались предлагавшие себя продажные женщины.

Очевидно, пираты не бедствовали и могли самостоятельно управлять своей общиной, поддерживая некоторый порядок. Их поселок не был лагерем без закона и порядка, скорее он напоминал небольшой городок, мало чем отличающийся от многих других портов, которые Цезарь видел в своих путешествиях.

Они приблизились к особняку с дорическими колоннами и просторным атриумом, внутри которого зеленели растения. Благодатное место, чтобы укрыться от солнца и жары, царивших в Киликии, в этом отдаленном уголке, где летом было горячо и влажно, отчего люди днем и ночью обливались потом.

Деметрий попивал вино из золотого кубка. У его ног стояли на коленях две рабыни, закованные в цепи. Он перешучивался с приятелями, в чьем обществе весело пировал на одном из бесконечных застолий, которые устраивались по случаю захвата очередного торгового судна.

– А вот и наш богатый римлянин. – Деметрий сделал знак; Цезаря и Лабиена поставили перед ним. – Итак, римлянин Юлий Цезарь… как мы все обстряпаем? Пятьдесят талантов серебром до второй луны. Можно выплатить в драхмах, что даст триста тысяч монет, или же в серебре, а может, частью так, а частью так. Как ты добудешь выкуп, меня не волнует, главное – чтобы он был выплачен одним из этих трех способов. Срок, который ты сам себе назначил, короток, а терпения у меня и того меньше. Второе полнолуние наступит через тридцать восемь дней, поскольку первое уже близко. Не думаю, что ты достанешь деньги, если обратишься в Рим.

– У меня есть друзья неподалеку, – сказал Цезарь.

– Вот как? – Деметрий передал кубок с вином одной из рабынь. – Занятно… – Он пристально посмотрел на Цезаря, но тот молчал, не стремясь удовлетворить любопытство своего похитителя. Пират не обиделся. – Ладно, пусть это будет твоей маленькой тайной. Я мог бы выбить из тебя ответ, но если ты стоишь пятьдесят талантов серебра, значит ты ценный товар. Мне все равно, кто и где даст тебе деньги, лишь бы ты их получил.

– Мне нужен корабль, чтобы отправить гонца, и деньги прибудут сюда раньше оговоренного срока, – повторил Цезарь то, что сказал ранее, когда готовился ступить на берег и обсуждал свою судьбу.

– Слушаю тебя, римлянин, – повторил Деметрий с неподдельным любопытством.

В глубине души он, как и Лабиен, полагал, что пленник всего лишь тянет время, дабы отсрочить казнь или продажу в рабство. Но пятьдесят талантов серебра стоили того, чтобы подождать месяц с небольшим.

– Позволь моему другу отплыть на небольшом судне с матросами нашего торговца и несколькими рабами из числа тех, кто меня сопровождал, – произнес Цезарь с редким спокойствием, удивившим всех, и прежде всего Лабиена. – Они отправятся в ближайшие портовые города, мои друзья дадут им деньги, и по возвращении передадут тебе оговоренную сумму.

– Все так просто? – В голосе Деметрия звучало недоверие.

– Просто и, должен сказать, сложно, – ответил Цезарь. – Пятьдесят талантов – немалые деньги. Надеюсь, мои друзья докажут свою преданность.

– Главное – чтобы твой приятель вернулся с деньгами, – заметил Деметрий, рассуждавший как истинный пират. – Остаться с таким состоянием на руках – большое искушение.

Лабиен подошел к Цезарю.

– Я не собираюсь бросать тебя одного… – начал он, но тот, не оборачиваясь, поднял правую руку, и Лабиен умолк. Было не время выяснять отношения.

– Мой друг скоро вернется.

– Очень надеюсь, римлянин… иначе некому будет рассказать о твоих приключениях. Должен признать: ты дерзок. Я убью тебя не без сожаления. – Пират расхохотался так весело, что из глаз потекли слезы, но, отсмеявшись, вновь посерьезнел. – Итак, тридцать восемь дней.

Цезарь кивнул.

– Тридцать восемь дней, не больше, – повторил Деметрий.

Это был приговор. Окончательный. Бесспорный. Цезаря уже во второй раз осуждали на казнь. Первым был Сулла. Теперь пираты.

Цезарь и Лабиен под присмотром пиратов вернулись в палатку. Вслед им несся хохот Деметрия и его приближенных.

– Я не собираюсь бросать тебя одного на этом острове, – повторил Лабиен, как только они оказались наедине.

– Не говори глупостей, – возразил Цезарь. – Сейчас важны не чувства, а действия. Мы оба безоружны, у нас нет при себе солдат, а значит, мы ничто. Они убили бы нас. Их удерживает только обещанный выкуп. Здесь, на острове, ты мне не поможешь. Кроме того, кое в чем пират прав: триста тысяч драхм – огромные деньги. Допустим, вместо тебя отправили кого-нибудь другого, например капитана нашего торгового судна. Да, он честный человек, но неужели ты искренне веришь, что он вернется?

Лабиен поразмыслил над его словами.

– Нет, не думаю, тем более с такими деньгами. И даже если он сумеет превозмочь свою жадность и захочет передать нам выкуп, страх не позволит ему вернуться: вдруг пираты нарушат договор, отнимут деньги, убьют тебя и продадут остальных в рабство?

– Вот почему плыть должен ты, ради всех богов. Я доверяю только тебе, – настаивал Цезарь.

– Плыть… но куда?

– В Фессалонику, в Македонию, и… – Цезарь на миг умолк, обдумывая важное решение, – на Лесбос. Ты должен вернуться в Митилену.

– Где я чуть не погиб, – пробормотал Лабиен.

– Туда, где ты чуть не погиб, – подтвердил Цезарь и продолжал, отчасти из желания отвлечь Лабиена от дурных предчувствий, а отчасти потому, что должен был многое ему объяснить, а времени оставалось совсем мало. – Слушай внимательно: я расскажу тебе, как вести переговоры с властями каждого из этих городов. Я не могу отправиться туда сам, но ты станешь моим голосом, будешь говорить за меня. Особенно в Митилене. В Фессалонике ты найдешь друзей, но в Митилене их нет. Тем не менее нам нужны деньги из обоих городов.

Лабиен кивнул, обратившись в слух.

Когда Цезарь закончил, у Лабиена осталось только одно сомнение.

– А если в Фессалонике или в Митилене… начнут торговаться? – спросил он.

– Ты примешь любые условия, каковы бы они ни были, – невозмутимо ответил Цезарь. – Добудь деньги, а позже мы разберемся с обещаниями и обязательствами.

Помпей был в ярости. Он не мог снести унижения, постигшего его в Лавре: видеть, как пылает город, верный оптиматам, и не иметь возможности его спасти стало жестоким ударом по самолюбию полководца. А на оскорбление Помпей привык отвечать жестоко и безжалостно. Недаром он получил прозвище «молоденький мясник» за свои зверские повадки и беспощадные расправы над популярами в Африке, в Италии и на Сицилии, когда шла гражданская война и ими предводительствовал Марий. В те времена казнили даже старейших консулов, а сам Помпей не был даже сенатором, поскольку едва достиг двадцатипятилетия.

После дерзости Сертория, помощника Мария, Помпей готов был напомнить популярам, бесчинствовавшим в Испании, что Мясник вернулся: пусть он сделался старше, но все так же дик, неудержим и безжалостен. К тому же он воодушевился, получив известие от Муции Терции, своей новой жены, с которой вступил в брак после смерти Эмилии, падчерицы Суллы: та сообщала о рождении еще одного потомка. На этот раз она родила сына, а не дочь, как пару лет назад. Мальчик воплощал в себе силу, решимость и будущее. Девочка не воплощала ничего. У Цезаря была дочь. А у него, Помпея, отныне был сын. Это придало ему сил для ответного наступления.

Он изучал карты местности.

Ему нужна была легкая цель: достаточно большой город, при этом без мощных укреплений, плохо защищенный. Предстояло одержать громкую победу, которая не слишком истощит его войско.

– Валенция[21] подойдет. – Геминий ткнул пальцем в одну из карт, разложенных на столе походного претория. – Быстрорастущий торговый город, скоро станет оживленнее Сагунта, однако расположен посреди равнины, и его не защищают стены. Можно без труда идти на приступ.

Помпей склонился над картой. Когда он выпрямился, город был обречен.

Перперна остался командовать войсками вместе с Гереннием и другими начальниками, Серторий же поспешно отбыл на юг, в Новый Карфаген, чтобы встретить корабли Митридата с деньгами за наемников.

– Он разрушит Валенцию, – сказал Геренний, наблюдая, как Помпей осаждает непрочные стены этого города, стоявшего на равнине возле устья реки Турии. – Там нет военного снаряжения, чтобы дать отпор, и, в отличие от Сагунта, расположенного на возвышенности, город лишен естественной защиты. Если мы ничего не предпримем, Помпей пронесется по Валенции, как квадриги над упавшими людьми во время гонок в Большом цирке.

Картина была жестокой, но соответствовала действительности: именно так и предполагал Перперна, который тем не менее хранил молчание.

– И мы ничего не предпримем? – в отчаянии спросил Геренний. – Поступим так же, как Помпей с Лавром? Неужели мы тоже бросим союзников, не явившись к ним на помощь?

– Помпей добивается крупного столкновения, а Серторий настаивает на том, чтобы мы всеми силами избегали битвы. И, – Перперне было нелегко произносить эти слова, – пусть мы не вмешаемся и дадим Помпею напасть на Валенцию, что приведет к разрушению союзного нам города, но я согласен с Серторием: прямого столкновения надо избегать, по крайней мере до тех пор, пока сам Серторий не вернется с войсками, разбросанными по всему этому краю. Бросить на неприятеля силы, которыми мы располагаем сейчас, означает навлечь на себя страшное бедствие.

На этом разговор закончился.

Кровь кипела в их жилах, бездействие было невыносимо, однако Геренний и другие начальники понимали, что Перперна прав. Следовало дождаться возвращения Сертория.

Помпей двинулся на Валенцию с севера по Геркулесовой дороге[22]. Ничто не могло остановить его. Валенция была основана в те времена, когда римляне уже властвовали над этими землями и не ожидали серьезных нападений. Город предназначался для торговли, был скорее открытым, чем защищенным, готовым принимать у себя гостей, а не оказывать сопротивление неприятелю. Он был построен для купли-продажи товаров и мало походил на крепость, оборудованную для войны.

Правители города пытались договориться со всемогущим проконсулом и все объяснить: соглашение с Серторием не означает, что они поддерживают популяров или разделяют их убеждения, более того, они даже готовы пересмотреть договор, распахнуть ворота Валенции и впустить грозного посланника оптиматов. Его войску они предложат зерно, вино, масло – все, чего он пожелает.

Но Помпей остался глух к их мольбам и обрушил на северные ворота всю свою мощь. Он построил осадные орудия, в которых не было нужды; тем не менее камни, выпущенные из катапульт, усилили панику среди осажденных.

Видя, с каким ожесточением проконсул пошел на приступ, городские власти решили оказать посильное сопротивление, поскольку догадывались, что, оказавшись внутри городских стен, вождь оптиматов будет неумолим. Они поставили лучников на северной стене, попытались укрепить ворота, которым предстояло выдержать приступ, но толку от этого было мало. Помпеянцы, построившись черепахой, подошли вплотную к крепостным стенам, забросили лестницы и принялись поспешно взбираться наверх, в то время как их сотоварищи подожгли городские ворота. Этот пожар предвосхищал другой, еще более грозный и разрушительный, который вскоре должен был охватить город.

– Ворота уничтожены, – доложил Геминий начальнику; удобно устроившись в тылу, оба наблюдали за приступом.

Помпей не ответил; отвернувшись, он высматривал вдалеке войска Перперны, как недавно делал у стен Лавра. Однако популяры не осмеливались напасть из-за недостатка сил и средств: основную часть повстанческого войска Серторий увел с собой.

– Войдите в город, во имя Юпитера! – приказал проконсул, не сводя глаз с серторианцев, застывших далеко на западе. – Войдите и сотрите его с лица земли!

– Весь город? Уничтожить все? – уточнил Геминий, памятуя о том, что Серторий спас храмы Лавра от разрушения, а также пощадил его обитателей.

– Весь, – подтвердил Помпей.

– А с людьми… что делать? – Геминий хотел получить точные указания, чтобы передать их легатам и военным трибунам.

– Всех, кого застанете с оружием в руках, убейте. Остальных закуйте в цепи и продайте в рабство. Вождей, вступивших в сговор с Серторием… тех, кто…

Он умолк, слова повисли в воздухе.

– Каких? И что с ними делать, проконсул?

– Пощадите, – проговорил Помпей, и Геминию стало ясно, что правителям было бы куда лучше, если бы проконсул приказал их умертвить. Но оставался еще один важный вопрос.

– Кого мы поставим во главе города?

Помпей задумался.

– Луция Афрания, – сказал он наконец. – В его преданности я уверен. Теперь надо поглядеть, умеет ли он быть достаточно жестоким. Для похода против Сертория мне нужны люди, которые, не дрогнув, расправятся с врагом и не падут духом на передовой.

Марк Перперна видел, как пламя поглощает город, выросший в последние годы на берегу Турии. Скоро от этой колонии ничего не останется, понимал он. Помпей явно выбрал Валенцию, чтобы предостеречь соседние города, которые хранили верность популярам и Серторию.

Луций Афраний вошел в город через северные ворота, охваченные огнем и пробитые снарядами катапульт. Затем он свернул с Геркулесовой дороги, двинулся по кардо, одной из двух главных улиц, шедшей с севера на юг, и отдал своим людям приказ стереть город с лица земли, уничтожив вооруженных мужчин и схватив остальных жителей, включая женщин и детей. Очень скоро городским термам, святилищу Эскулапа и большому главному амбару, где хранилось зерно, суждено было исчезнуть в огне.

Жители в отчаянии метались по городу, тщетно пытаясь спастись от этого праздника уничтожения, огня и крови. Легионеры Афрания убивали каждого встречного, кроме тех, кто падал на колени и показывал, что в его поднятых руках нет оружия; при малейшем сомнении его также казнили без раздумий. Как только сопротивление было сломлено, начались грабежи и изнасилования. Афранию пришлось навести порядок. Даже бойня должна быть упорядоченной. Он разрешил грабежи, но позволил овладевать женщинами лишь после того, как город сгорит дотла. Он не желал, чтобы легионеры забылись, предаваясь утехам, отвлекавшим от конечной цели: мятежному городу предстояло исчезнуть с лица земли. Затем он напомнил, что те, кто облечен властью, должны быть взяты живыми, чтобы предстать перед ним и Помпеем. Только потом он уступит им женщин – пусть тешатся с ними, сколько душе угодно.

Все бросились разыскивать правителей Валенции, гражданских и военных, и вскоре схватили их на форуме, недалеко от храма Эскулапа, в котором бушевало пламя: сам храм был выстроен из камня и мрамора, но солдаты подожгли ткани и предметы обстановки. Дым поднимался из каждого уголка святилища и из всех окружающих домов, отчего в этом районе города стало невозможно дышать. Легионеры вытащили из храма четырнадцать человек, управлявших городом, и поволокли к Афранию и Помпею – в квартал, где дышать, не кашляя, еще было можно.

Геминий наблюдал, стоя за спинами центурионов и опционов.

– Вот они, – сказали легионеры, державшие пленных. – Прятались в одном из зданий форума, рядом с храмом Эскулапа.

Задержанных толкнули в спину, заставив встать на колени перед легатом Афранием и проконсулом Помпеем.

Первый отошел в сторону, чтобы начальник мог пройтись среди несчастных, которые изо всех сил старались сохранять достоинство и не молили о пощаде, молча сдерживая слезы, хотя их город был разрушен, женщины схвачены, друзья убиты, а дети смертельно напуганы.

– Это вы заключили соглашение с мятежником Серторием? – спросил Помпей в отсветах бушующего пламени.

– Да, – кивнул один из правителей, крайний в ряду коленопреклоненных.

Помпей приблизился к нему, довольный тем, что у него появился собеседник.

– Итак, вы решили договориться с ним до того, как я войду в город, – обратился он к несчастному, сложив руки на груди и надменно глядя на него сверху вниз. – Может быть, ты хочешь сказать еще что-нибудь?

– Мы ошиблись, связавшись с Серторием… – пробормотал задержанный в последней попытке пробудить в Помпее хоть сколько-то жалости. – Не заставляй весь город расплачиваться за нашу ошибку. Прикончи нас, если хочешь, но не обрекай остальных на смерть или рабство.

Помпей присел на корточки, чтобы взглянуть собеседнику в глаза. Осужденный все еще стоял на коленях со связанными за спиной руками, рядом были легионеры проконсула.

– Твое имя, – потребовал Помпей.

– Гай Требоний… проконсул, – ответил задержанный.

– Видишь ли, Требоний, – заговорил Помпей, положив руку ему на плечо, точно другу или близкому родственнику, – ты всегда и всюду опаздываешь. Мне пришлось проложить новую дорогу через Альпы, чтобы обойти стороной дикие галльские племена, сразиться и победить саллувиев близ Массалии, пересечь Пиренеи, миновать города, которые, подобно вашему, были верны повстанцам, наконец оказаться здесь и стать свидетелем того, как Серторий поджигает Лавр, колонию союзников Рима, единственного и неповторимого Рима, а не того, который зависит от поддельного сената, созданного предателем, задурившим вам голову. Но всему этому пришел конец. Стирая Валенцию с лица земли, я не просто уничтожаю важнейший город на побережье срединной Испании, но шлю предупреждение другим городам, которые по-прежнему верны этой крысе Серторию. Вот почему, Требоний, Валенцию сожгут дотла, разграбят и навеки сотрут с лица земли и из анналов истории: я сожгу все здания, убью всех вооруженных людей и многих гражданских, которые сотрудничали с вами, а остальных мужчин, женщин и детей продам в рабство. Что же касается вас… – Он убрал руку с плеча Требония и снова поднялся на ноги. – Вас… – повторил он, – я казню… Но вы будете умирать медленно. – Он посмотрел на Афрания, Геминия и остальных начальников. – Разрубите их на куски, но без спешки, и сотворите с ними все самое ужасное, что сможете вообразить. А затем, не вкладывая им в рот монету, бросьте останки на съедение крысам.

– Не-е-е-ет… – завыл Требоний, но его стенания заглушили пинками.

Помпей двинулся по кардо, окруженный пламенем пожаров, пожиравших город, и покинул гибнущую Валенцию, уничтоженную в знак предостережения остальным колониям, верным Серторию. Пройдя мимо полуразрушенных крепостных стен, он достиг берега Турии. Он слышал, что на кельтиберском языке «Турия» означает «белая вода»; теперь ее, возможно, придется переименовать… На берег приводили сотни связанных людей и перерезали им горло над кристально чистой гладью реки. Убитых было столько, что вода покраснела.

Валенция всю ночь пылала за спиной Помпея. Пока не сгорела дотла.

На рассвете легионеры все еще бродили по городу, высматривая, что можно украсть, но больше ничего не осталось. Как ни странно, сохранилась часть мацеллума, овощного рынка в одном из городских кварталов, рядом с тянувшимися вдоль реки огородами, которые до того рокового дня кормили горожан, ныне убитых или обращенных в рабство.

Легионеры, не останавливаясь, проходили мимо лотков, где все еще блестели свежие овощи, покрытые каплями утренней росы[23].

Лабиен пребывал в отчаянии: море казалось вечным, время же текло и медленно, и стремительно. Медленно, потому что корабль, казалось, никогда не достигнет места назначения – Фессалоники. Стремительно, поскольку он все еще не раздобыл деньги для выкупа, а из срока, назначенного пиратами, уже истекло двенадцать дней. Почему Цезарь не выговорил себе больше времени? Стоя на носу корабля и все сильнее печалясь с каждым пролетающим часом, каждым уходящим мгновением, Лабиен то и дело проводил рукой по лбу, а плавание все не кончалось. Он не достал ни одного таланта из пятидесяти обещанных, ни одной драхмы из трехсот тысяч, которые предстояло собрать. Триста тысяч драхм, или миллион и двести тысяч сестерциев. Безумие.

Тит вздохнул, глядя на горизонт.

Чтобы почувствовать себя хоть сколько-нибудь полезным, он старался неукоснительно следовать указаниям Цезаря и после высадки в столице Македонии первым делом обратился к римским властям с просьбой доставить личное письмо Цезаря, предназначенное для его семьи, чтобы те как можно скорее послали его в Рим по государственной почте. Он подкупил почтовых чиновников и попросил отправить письмо незамедлительно, пообещав, что, если оно дойдет, их ждет дополнительное вознаграждение: Тит был уверен, что мать Цезаря заплатит тут же.

«На случай, если дела пойдут плохо», – сказал Цезарь, передавая ему письмо; в нем он обрисовывал сложившуюся обстановку и на всякий случай прощался с Корнелией, Аврелией, маленькой Юлией и остальными.

Передав письмо чиновнику, Лабиен не стал обращаться к новому наместнику – вернее, к его помощнику, поскольку Курион отправился в военный поход на север, за пределы Фракии. Вместо этого Тит связался с местной знатью. Даже если бы Курион оставался в городе, у Лабиена имелось предельно точное указание Цезаря: «Не ходи к наместнику». Лабиен понимал причину его настойчивости: Курион никогда бы не стал помогать патрицию из партии популяров.

Пердикка, македонский вождь, отправившийся пару лет назад в Рим, чтобы через Юлия Цезаря подать иск против Гнея Корнелия Долабеллы, продажного наместника провинции, достиг немалых успехов и сделался образцом для македонской знати. Он принял Лабиена весьма любезно. К ним присоединилась Миртала, молодая женщина, обесчещенная Долабеллой и ставшая супругой Пердикки. Вскоре она покинула зал, оставив мужчин обсуждать дела, но само ее появление было знаком того, что Пердикка желал выразить римлянину свою признательность.

Лабиен был встревожен и украдкой поглядывал по сторонам. Несмотря на гостеприимство, даже сердечность хозяев, он понимал, что им не хватает денег – того, в чем он больше всего нуждался. Дом был просторным, удобным, с внутренними дворами, большими и уютными, – в одном были даже портик и колонны, – но убранство выглядело скудным, мозаики кое-где обветшали, а фрески поблекли от сырости. Как и повсюду в Македонии, это свидетельствовало об упадке некогда могущественной знати, которая много веков назад, при Александре Великом, властвовала над всем миром, от Греции до Индии.

Он перешел к делу и быстро рассказал о похищении Цезаря. Пердикка слушал внимательно. Архелай, его близкий друг, сопровождавший Пердикку во время поездки в Рим, чтобы свидетельствовать о преступлениях Долабеллы, сидел рядом и с таким же неподдельным любопытством прислушивался к словам гонца, присланного защитником, который некогда помогал македонянам, даже устроил им бегство из Рима, когда все обернулось против них.

– Я прекрасно тебя понимаю, – ответил Пердикка, как только Лабиен завершил рассказ о событиях последних недель, – но, хотя многие из нас весьма сочувствуют Цезарю, – он покосился на Архелая, и тот кивнул, – мне будет непросто выполнить твою просьбу. По крайней мере, полностью. Но прежде чем ты меня перебьешь, – (Лабиен уже открыл было рот), – позволь кое-что объяснить. Нет необходимости напоминать, что мы в долгу перед Цезарем. Думаешь, я забыл, как он сделал все возможное, чтобы римский суд удовлетворил наш иск против Долабеллы? Как мы вместе, плечом к плечу, сражались с наемниками этого гнусного преступника на улицах Рима в те бурные дни? А когда римские власти разыскивали нас после смерти Долабеллы, именно Цезарь предоставил в наше распоряжение корабль, чтобы мы могли тайно и без всякой опасности для себя покинуть город. Нет, мой друг – позволю себе называть тебя именно так, ведь именно так я бы обратился к самому Цезарю, – я ничего не забыл, но ты видишь, как скромно я живу. Да, меня уважают в Фессалонике, но ты человек наблюдательный и наверняка заметил признаки нехватки средств в моем доме и в моей семье, как и у всех прочих македонцев. Долабелла обирал нас, присваивал наше имущество и довел нас до полного оскудения. Следующие наместники не были такими же продажными и не стремились с таким же бесстыдством наживаться за наш счет, но они не снизили налоги. В довершение ко всему нынешний наместник Гай Скрибоний Курион начал поход против дарданцев и мёзов за пределами Фракии и потребовал, чтобы мы оплатили очередное военное предприятие римлян. Снабжение своих войск он возложил на фракийцев, однако Македония также обязана внести свой вклад. Поэтому мы едва держимся на ногах. Ты просишь меня внести сто пятьдесят тысяч драхм из трехсот тысяч, которые требуют пираты, но я не могу собрать такую сумму, не обратившись ко всем городским аристократам, которые, подобно мне, благодарны Цезарю.

Лабиен снова сделал попытку заговорить, но Пердикка поднял руку, призывая его к молчанию, и продолжил свою речь:

– Знаю, знаю, ты хочешь сказать, что Цезарь обещает вернуть нам не только те деньги, которые мы уплатим, но и сумму, равную этой, так что помощь в его выкупе будет выгодна для нас. Не совсем понимаю, как он собирается это сделать, но не сомневаюсь, что раз он предлагает такой уговор, то непременно придумает, как сдержать слово. Тем не менее его обещание не меняет сути. Мы просто не соберем столько денег, тем более за несколько дней, ведь ты не можешь ждать долго – тебе надо вернуться к пиратам и доставить выкуп. Вот как обстоят дела, мой друг.

Лабиен понимал, что нет смысла выпрашивать деньги или признаваться, что Цезарю пришлось покинуть Рим, помимо прочего, именно из-за ссоры с оптиматами и иска против Долабеллы. Его собеседник ясно сказал, что может и чего не может сделать: он был бы рад помочь Цезарю, да нечем.

– Сколько вы сможете собрать, скажем, за два-три дня, прежде чем я снова отправлюсь в плавание? – осведомился Лабиен, стараясь говорить прямо и деловито.

Пердикка и Архелай переглянулись.

– Возможно, шестьдесят тысяч драхм, – сказал первый.

– Пожалуй, – кивнул второй.

Лабиен покачал головой, но его беспокойство только усилилось: это означало, что в следующем городе ему придется просить не сто пятьдесят тысяч драхм, а двести сорок.

По правде сказать, изначально он рассчитывал на Фессалонику больше, чем на Митилену.

Но в Фессалонике он потерпел неудачу.

Все шло наперекосяк.

Сопровождаемый матросами и слугами, Лабиен понуро зашагал по улицам города к порту, чтобы вернуться на корабль и дожидаться там денег, обещанных Пердиккой и Архелаем.

Они пересекли оживленную площадь, запруженную торговцами. Движимый врожденным любопытством, Лабиен пытливо озирался: это был невольничий рынок. Работорговля процветала при любой погоде и в любые времена, как виноградарство или выращивание оливковых деревьев. У работорговцев водились деньги, но они никогда не давали взаймы.

– Ты, придурок, поднимайся, – приказал один из работорговцев какому-то человеку с цепями на запястьях и лодыжках, который был выставлен на продажу, но, похоже, отказывался подчиняться и показывать себя во всей красе.

Лабиен заметил, как проницателен взгляд раба, продолжавшего сидеть на земле вопреки приказу работорговца.

Хлыст свистнул в воздухе и со звоном хлестнул непокорного. Один, два, три, четыре удара… Наконец раб поднялся. На его теле виднелись многочисленные следы от ударов плетью: на груди, руках и ногах. Видимо, только это заставляло раба подчиняться.

– Непокорный, но крепкий, как дуб, – объяснял работорговец. – В нем чувствуется прирожденный боец, прекрасный гладиатор, главное – его приручить.

Рабы, гладиаторы… все это не волновало Лабиена. У него имелись более важные дела – например, убедить власти Митилены выдать ему двести сорок тысяч драхм… Он повернулся, чтобы продолжить путь к гавани, и внезапно столкнулся с человеком, неслышно стоявшим у него за спиной.

– Простите, – пробормотал он.

Человек ничего не сказал, смерил его презрительным взглядом и, не приняв извинений, двинулся к торговцу, чтобы переговорить с ним.

Лабиен посмотрел вслед незнакомцу. Он не знал, что перед ним Лентул Батиат, ланиста, наставник гладиаторов из бойцовской школы в Капуе, путешествующий по восточным провинциям в поисках бойцов с редкостными качествами.

– Этот мятежник, возможно, подойдет мне, – заговорил Лентул.

– Его зовут Спартак, – отозвался торговец. – Сколько ты предлагаешь?

Деньги, вечные деньги.

Лабиену был безразличен их торг. Его волновало нечто гораздо более важное, чем заурядная купля-продажа раба, презренного существа, воспринимавшегося в римском мире только как товар.

Внезапно он подумал, что если вернется в Фармакузу, не собрав выкуп, то сам станет рабом, станет никем.

Они жили в безумном мире, где все в одно мгновение превращалось в ничто, а жизнь – в смерть.

– Случилось то, чего я больше всего боялась: Цезарь не вернется живым из этого путешествия.

Корнелия рыдала в полном отчаянии.

Они были в атриуме. Аврелия держала в руках письмо, которое им только что спешно доставили из Македонии. Письмо проделало немалый путь: сначала по Эгнатиевой дороге, затем на корабле до Брундизия и, наконец, через всю Италию, пока его не принесли к воротам их дома. Мать Цезаря смотрела в пол, обдумывая каждое слово, только что прочитанное вслух невестке: Корнелия слишком сильно переживала, чтобы читать самой, хотя послание предназначалось для нее.

– Ты думаешь, я сошла с ума и преувеличиваю? – спросила молодая жена, присев на солиум и пристально глядя на свекровь.

– Сошла с ума?.. Нет, – быстро ответила та. – И я не думаю, что ты преувеличиваешь. Дело, несомненно, очень серьезное.

– До второй луны… осталось всего… десять, пятнадцать дней? Пятнадцать дней для уплаты. Как мы соберем эти деньги, как доставим их вовремя? Это невозможно! Клянусь Юпитером, они его убьют!

Аврелия покачала головой.

– Он не просит у нас этих денег, – ответила она, – да и собрать их мы бы все равно не смогли. Цезарь знает, что мы слишком далеко, а срок слишком короток – всего несколько дней. Если быть точным, одиннадцать. Я посчитала. Вдобавок найти доверенного человека, с кем можно было бы отправить деньги, трудно, почти невозможно.

– Может, попросить Луция Пинария или Аттия Бальба? – предположила Корнелия, имея в виду зятьев Цезаря.

– Было бы неплохо, – согласилась Аврелия, – но у них нет таких денег, нет и возможности их собрать. И в любом случае мы не успеем вовремя.

– Но тогда… почему он назначил такой короткий срок? – Корнелия не понимала, почему муж не выторговал побольше времени. В письме было ясно сказано: он сам обозначил срок и требуемую сумму. – Все это непонятно… Что за глупость – увеличить сумму выкупа в два с половиной раза по сравнению с тем, что требовал морской разбойник? Почему он так поступил? Неужели он хочет, чтобы его убили? Неужели сошел с ума?

Несколько минут Аврелия размышляла.

– Ты не сошла с ума, опасаясь за его жизнь, и он не сошел с ума, сделав то, что сделал, – наконец ответила она.

– Так объясни мне, ради Геркулеса, ибо я в полной растерянности, – взмолилась Корнелия.

– Цезарь увеличил выкуп, поскольку, услышав о столь крупной сумме, пираты приложат больше усилий, чтобы сохранить ему жизнь. За никому не известного человека они могли бы потребовать пятьдесят талантов серебром. Это более миллиона сестерциев. Увеличив сумму, Цезарь обеспечил себе выживание среди пиратов хотя бы на то время, пока ожидается выкуп.

– Но… почему так мало времени? – настаивала Корнелия.

– Потому что малый срок устраивал пиратов. Более длительный заставил бы их насторожиться, задуматься о том, не собирается ли он дождаться помощи или бежать. Кроме того, пираты нетерпеливы. Они согласны ждать две луны. И то лишь потому, что сумма огромна. Но дольше… они ждать не станут. Они бы с удовольствием сократили даже этот срок. И еще кое-что: Цезарь собирался просить денег не в Риме, а в восточных городах, до которых можно добраться за несколько дней.

– В каких городах?

– В Фессалонике, например. Он помог македонянам не только во время суда над Долабеллой, но и при их бегстве из Рима. И кажется, Цезарь упоминал, что участвовал в переговорах с жителями Митилены после падения города. Смягчил условия сдачи, тогда как Лукулл собирался попросту ее уничтожить… Возможно, туда сейчас и направляется Лабиен.

– Но… почему не собрать войско под началом Лабиена и не отбить Цезаря силой? – спросила по-прежнему безутешная Корнелия.

– Собрать войско дороже и сложнее, – покачала головой Аврелия. – Кроме того, если бы пираты увидели, что к острову приближаются военные корабли, готовые напасть, они тут же казнили бы Цезаря.

Корнелия все еще учащенно дышала, но старалась успокоиться.

– Когда ты рассуждаешь, кажется, что все имеет смысл и Цезарь может спастись, но, боюсь, мы что-то упускаем, пусть даже совсем крошечную подробность, которой он не предусмотрел. Какая-нибудь мелочь могла ускользнуть от него, несмотря на его могучий ум. А может, Лабиена задержит плохая погода или другие пираты не дадут ему вернуться к Гаю. Прости, что я не такая, как ты, и не умею сохранять спокойствие.

Аврелия встала, подошла к невестке, обняла ее и нежно проговорила:

– Не проси прощения за то, что любишь моего сына и заботишься о нем, за то, что всегда была ему верна и воспитываешь его дочь, пока он вынужден скрываться от Рима, от этого проклятого Рима.

У Корнелии мелькнула еще одна мысль.

– Почему он не обратился к римским магистратам, – пробормотала она, обнимая свекровь, – к новому наместнику в Македонии или в Азии? Как его имя?..

Аврелия поцеловала невестку в лоб, медленно отстранилась и снова присела на солиум.

– Его зовут Курион, Гай Скрибоний Курион, он один из консулов прошлого года. Нет, дочь моя, у нас слишком много врагов в нынешнем Риме, где правят оптиматы. Вот почему Цезарь не говорит о том, что задумал и у кого собирается просить денег: вдруг оптиматы перехватят письмо и у кого-нибудь возникнет соблазн сорвать его замыслы. А Курион – ревнитель старины, каких мало, один из оптиматов. Он и пальцем не пошевелит ради Цезаря. Скорее наоборот: если бы Цезарь обратился к нему, мы бы не получили ни этого письма, ни помощи. Курион честолюбив, как многие в Риме, и сейчас предпринял поход на север Фракии. Как и Марк Юний Юнк, наместник Азии. Нет, Цезарь наверняка все учел – он всегда хорошо все продумывает.

Сказав это, Аврелия внезапно умолкла. В мыслях разрасталось сомнение, посеянное Корнелией: что, если Цезарь действительно чего-то не учел, какая-нибудь мелочь сорвет задуманное и пираты казнят ее сына?

В атриум вбежала маленькая Юлия с покрасневшими от слез глазами.

– Они собираются убить папу? – спросила она: все это время она подслушивала и знала про похищение отца пиратами.

Корнелия не рассердилась, узнав, что за ней подглядывали. Она обняла дочь и нежно сказала, стараясь, чтобы ее голос звучал убедительно:

– Твой папа справится… как всегда.

Аврелия снова села и углубилась в чтение:

– Не понимаю… что это за слово в конце письма…

Услышав вопрос, девочка подбежала к Аврелии:

– Можно я посмотрю, бабушка?

Та недоуменно моргнула, но внучка говорила так уверенно, что Аврелия протянула ей письмо. Девочка осторожно взяла папирус и прочитала последнее слово вслух, хотя оно было совершенно непроизносимым и непонятным:

– Сихнфв.

Маленькая Юлия улыбнулась. Он неделями зубрила тайнопись и могла назвать искомое слово, даже не имея под рукой алфавита и не делая пометок.

– Ты знаешь, что это значит? – удивилась бабушка.

– Это послание от отца для меня: здесь написано «redibo».

«Я вернусь». Вот что передал ей Цезарь.

Девочка попрощалась с матерью и бабушкой и, внезапно успокоившись, по коридору пошла к себе в комнату.

Аврелия и Корнелия молчали, удивленные и сбитые с толку, не сводя глаз с загадочного слова, которое с ходу поняла маленькая Юлия.

Феофан принял Лабиена в одном из самых роскошных зданий города. Находясь под покровительством Рима, он был бесспорным вождем Лесбоса. Много лет назад в городе стояли войска Митридата, и он поддерживал понтийского царя в его борьбе с Римом за власть над этими краями, но с тех пор, как Цезарь, пропретор Минуций Терм и проквестор Лукулл захватили Митилену, оставался верен Республике. Он считал чуть ли не своей обязанностью радушно встретить римлянина, даже если годы назад тот способствовал падению города после длительной осады. В то же время Феофан относился к римлянам лучше, чем к Митридату. Понтийский царь не допускал никакого независимого правления и посылал сатрапа – такого, как Анаксагор, безраздельно властвовавший над островом. При римлянах Феофан хозяйничал, как ему вздумается, правил разумно и справедливо, торговля процветала, хотя, конечно, пиратская угроза никуда не делась. После многих лет противостояния и войн Лесбос переживал настоящий расцвет.

– Ты просишь много денег, римлянин, – заметил Феофан. – Двести сорок тысяч драхм, или сорок талантов серебра, – это целое состояние.

Лабиен слушал Феофана молча, внимательно присматриваясь ко всему, что видел вокруг: на Лесбосе он не замечал признаков упадка, как у Пердикки в Македонии. В то же время Феофан всего лишь заметил, что это большая сумма, но не сказал, что собрать ее невозможно. Никто не готов легко расстаться с такими деньгами. Феофан принял Лабиена в присутствии многочисленных советников; глядя на них, Лабиен не видел ни малейшего признака дружелюбия или сочувствия, которые отчетливо читались на лицах Пердикки и Архелая. В Македонии он нашел понимание, но не деньги; на Лесбосе все было наоборот – его окружало богатство, но он не встретил ни одного доброго взгляда, обещавшего спасение Цезарю. Там – друзья, здесь – без пяти минут неприятели. Все, как предсказывал Цезарь.

– Возможно, вы обвиняете моего друга, захваченного пиратами, в том, что Митилена попала в руки римлян, – возразил Лабиен, – но рано или поздно город все равно сделался бы добычей Лукулла и Терма. Мудрость Цезаря лишь ускорила неизбежное, избавив вас от худшей части осады, когда все, бедные и богатые, одинаково страдают от голода, жажды и болезней. Неужели вы бы предпочли этот удел? Вдобавок Цезарь способствовал уничтожению войск Анаксагора, которые чувствовали себя на Лесбосе так вольготно, будто подлинные властители острова они, а не вы.

– Даже если бы мы признали, римлянин, что твои речи разумны, двести сорок тысяч драхм – слишком большие деньги. Мы могли бы внести свой вклад в спасение Цезаря, пожертвовав, скажем, десять тысяч, но не более.

Лабиен сглотнул. Он торговался за жизнь своего друга.

Тылом левой кисти он отер вспотевшее лицо.

– Вы предлагаете мне десять тысяч? Если вы не хотите помочь, не делайте этого, но, прошу вас, не унижайте ни меня, ни Цезаря.

Феофан промолчал.

Лабиен, впрочем, не оставил стараний:

– Цезарь обязуется вернуть вам вдвое больше этих двухсот сорока тысяч драхм менее чем за год.

– И как он собирается это сделать, если стал заложником пиратов? – возразил Феофан. – То, что ты говоришь, невозможно.

– Взять Митилену приступом тоже было невозможно, однако Цезарю удалось, – возразил Лабиен.

Вновь воцарилось молчание.

На сей раз оно затянулось.

На лицах митиленцев, обращенных к Лабиену, недоверие сменилось задумчивостью.

– Это правда, – признал Феофан.

– Цезарь способен совершить невозможное. Помогите ему, и вас вознаградят с лихвой.

– Да, но, – мялся вождь островитян, – это огромные деньги. Ни один человек не стоит так дорого.

Лабиен сделал пару шагов вперед и, глядя в глаза собеседнику, повторил то, что велел сказать Цезарь, когда они беседовали перед отъездом из Фармакузы. Сейчас Цезаря не было рядом, и Лабиену приходилось говорить от его имени на этих смертельных торгах, где драхмы служили мерилом жизни и смерти:

– Когда Митилена досталась Риму, проквестор Лукулл был полон решимости сжечь и разрушить город, чтобы показать пример остальным народам, которые перешли на сторону Митридата и не спешили вернуться на сторону Рима. Но ты, Феофан, знаешь – и, клянусь всеми богами, знаешь прекрасно, ведь ты был в той палатке во время тех переговоров, – что именно Цезарь убедил всемогущего Лукулла проявить милосердие к Митилене. Он сказал, что это – лучшее послание другим городам Азии и Рим обретет в этой части света надежных союзников. Возможно, жизнь Цезаря не стоит двухсот сорока тысяч драхм, – возможно, ни одна жизнь столько не стоит, – но скажи, Феофан Митиленский: сколько стоит спасти целый город от полного разрушения? Десять тысяч драхм, двести сорок тысяч, миллион? Какова цена всей Митилены? Только не говори, что десять тысяч. Не оскорбляй мой слух.

На несколько мгновений Феофан застыл. Затем поднял руку и знаком приказал Лабиену удалиться.

Тит поколебался, но все-таки подчинился. Ему больше нечего было сказать. Он произнес речь, подготовленную Цезарем, причем со всем возможным пылом. Он покинул большой зал; солдаты проводили его в другой, поменьше, и велели ждать. На столе были вода, вино, немного хлеба и сыра. Лабиен не был голоден, но понял, что в горле пересохло. Наполнив кубок водой, он осушил его большими глотками.

Ожидание было недолгим, но показалось ему вечностью.

Феофан вошел в зал, чтобы лично сообщить ему ответ. Лабиен счел это хорошим знаком: в случае отказа они послали бы кого-нибудь другого, не такого высокопоставленного.

– Городской совет согласен собрать и выдать тебе запрошенную сумму, – начал Феофан. – Твоя речь произвела впечатление на моих советников, и пусть ты считаешь меня холодным и расчетливым, но и у меня есть чувства. Однако нельзя руководствоваться только чувствами. Я подтвердил сказанное тобой. Твои слова соответствуют действительности, Цезарь вмешался в переговоры, склонил своего начальника на нашу сторону и спас Митилену от полного уничтожения. Конечно, этот поступок стоит гораздо больше, чем десять тысяч драхм. Но есть одна загвоздка… чисто делового свойства. Митилена – торговый город, и я должен в первую очередь учитывать ее интересы.

– В чем же загвоздка? – спросил Лабиен, все еще не понимая, чем все закончится.

– В том, что ты должен уехать через несколько дней, иначе ты не успеешь прибыть в Фармакузу и заплатить выкуп в оговоренный срок, а пираты не склонны подолгу ждать и предоставлять отсрочку. А я не могу выдать столько монет. Мы можем собрать около ста восьмидесяти тысяч драхм. Оставшиеся шестьдесят дадим серебром. Это равняется десяти аттическим талантам. Таким образом, ты получишь всю сумму.

– Пираты сами сказали, что можно заплатить драхмами или серебром, – ответил Лабиен. – Если сложить то, что дадите вы, и то, что я получил в Фессалонике, получится как раз двести сорок тысяч драхм монетами, что соответствует сорока талантам. А остальные десять, как ты говоришь, серебром. В чем же вопрос?

– Ты утверждаешь, что Цезарь вернет вдвое больше того, что мы ему дадим, причем менее чем через год. Это и есть деловая часть, условия которой нам хотелось бы подтвердить. Дает ли Цезарь нам такое обещание?

– Разумеется, клянусь всеми богами, – подтвердил Лабиен.

Феофан кивнул.

– Городской совет хочет получить от Цезаря втрое больше данного взаймы, – поспешно добавил он.

– Втрое? – опешил Лабиен, не ожидавший такого.

– Втрое, – кивнул Феофан.

Они молча посмотрели друг на друга.

Лабиен вспомнил, что сказал Цезарь перед его отплытием с Фармакузы: «Ты примешь любые условия, каковы бы они ни были. Добудь деньги, а позже мы разберемся с обещаниями и обязательствами».

– Хорошо… пусть будет втрое, – согласился Лабиен.

– Договорились, – сказал предводитель митиленской знати. – Через три дня деньги будут на твоем корабле. Пусть Афродита заступится за вас с Цезарем: в отношениях с пиратами никогда не знаешь, чего ждать, и следует быть готовым к любой неожиданности. Никчемные, жалкие людишки.

Произнеся эти малоутешительные слова, Феофан оставил Лабиена в одиночестве.

Тот налил себе вина, ожидая появления солдат, чтобы те провели его обратно на корабль. Там ему предстояло ждать монет и слитков, обещанных Феофаном и городским советом.

Лабиен вздохнул.

Что ж, деньги он добыл.

Но поверить в это по-прежнему было сложно.

Ему предстоял обратный путь на Фармакузу.

Никогда не знаешь, чего ждать? Ничтожные людишки?

Ночью Лабиен много размышлял, лежа в трюме корабля, пришвартованного в митиленской бухте. Он еще раз перебрал в уме все указания, данные Цезарем, обдумал каждую мелочь, каждое, даже наималейшее обстоятельство, и не нашел ни единой лазейки, ни единого способа, при помощи которого пираты могли бы их обмануть.

В ту ночь Лабиен не спал. Лежа под простынями на своей подстилке, он ворочался с боку на бок, пока волны качали корабль. Временами он погружался в забытье, но его разум продолжал работать.

Направившись с берегов Турии на юг, Помпей разрушал каждый порт, попадавшийся по пути, или захватывал его, если жители не оказывали сопротивления. Уничтожение Валенции произвело желаемое действие, и почти все мятежные города сдавались без боя; лишь единицы пытались давать отпор. Помпей не проявлял особой снисходительности к сдавшимся городам, отказываясь пресекать грабежи и мародерство, но обходился с теми, которые сопротивлялись, так жестоко, что любые другие страдания казались пустяком.

Помпей перехватил гонцов, которых Серторий отправил к киликийским пиратам, и после неизбежных пыток выяснил, что Серторий вознамерился получить деньги от Митридата в обмен на отправку его легионеров в войско понтийского царя.

Образ действий Сертория показался ему по меньшей мере сумасбродным, но он на всякий случай решил сделать все возможное, чтобы разрушить замысел противника, если тот действительно существовал, и принялся громить прибрежные города. Помпей хотел объединиться с Метеллом где-нибудь между Сукроном и Новым Карфагеном, но двигался медленнее, чем предполагал, из-за сопротивления местных жителей.

Луций Афраний вошел в преторий Помпея со свежими новостями, немало удивившими проконсула. Новые, неожиданные сведения отнюдь не показались ему тревожными. Это была почти мечта, ставшая явью.

– Серторий вернулся с юга, взяв с собой остатки своего войска, и присоединился к Перперне и Гереннию, – объявил Афраний.

– Пусть полюбуется на руины, в которые мы превратили союзные ему города, – заметил Геминий.

– Так оно и будет, – согласился Помпей и, наморщив лоб, задумался над неожиданным поворотом событий.

– Если мы вызовем его на решающее сражение при Сукроне, – продолжил Афраний, – есть вероятность, что на этот раз он согласится вступить в бой. В Валенции легионов было слишком мало, но теперь силы сравнялись, и ни в одном из его союзных городов не поймут, если он откажется сдерживать наше наступление. Если же он все-таки откажется, все эти города сдадутся нам, как только он покинет здешние края, и он потеряет власть над южным побережьем Ближней Испании.

Помпей кивнул.

– Далеко ли он сейчас? – спросил проконсул.

– За двадцать миль от нас или чуть больше, – уточнил Афраний.

Помпей посмотрел на Геминия.

– По-моему, все складывается неплохо, – сказал тот, истолковав этот взгляд как вопросительный.

– Будь что будет, – наконец произнес Помпей. – Дадим ему бой у Сукрона завтра на рассвете. Все легионы построить в triplex acies. Клянусь Юпитером, завтра мы наконец узнаем, из какого теста сделан этот паршивец Серторий.

Дождь барабанил по полотняным стенкам претория, где ужинал Серторий. Ужин был скромным: немного сыра, ни капли вина. Серторий знал, что не должен захмелеть. Он был уверен, что на восходе солнца Помпей выстроит свое войско, вызовет его на бой и на этот раз придется драться: Помпей разрушил слишком много верных Серторию городов – уже нельзя не дать отпор разъяренному врагу. Серторий подошел к выходу, отодвинул занавеску и увидел молнии, чиркающие в небе над долиной.

– Солдаты наверняка сочтут, что эта гроза – дурное предзнаменование, – проговорил Перперна у него за спиной, тоже выглядывая из палатки и наблюдая за тем, как на берегах Сукрона бушует ветер.

– Не думаю, – возразил Серторий. – Наши ветераны закалены в сражениях. Они повидали на своем веку грозы, наводнения, засухи, десятки других явлений, посредством которых с нами беседуют боги, и каждый раз шли в бой, однако остались живы. Нет, завтра они сразятся на славу. Что мне непонятно, так это расправа Помпея над прибрежными городами. Будто он знает, что я ожидаю золото от Митридата, и потому решил уничтожить или забрать себе все гавани в Ближней Испании.

– Возможно, он перехватил одного из наших гонцов, отправленных к киликийским пиратам, – предположил Перперна.

– Возможно, – согласился Серторий. – Вернулись не все.

Перперна ничего не ответил и заговорил о деньгах:

– Прибыло ли золото в Новый Карфаген? Оно у тебя?

Серторий задумчиво смотрел на грозу. Небо осветилось новой вспышкой, и он увидел море палаток – лагерь, раскинувшийся по обе стороны от претория.

– Нет, – кратко ответил Серторий.

Он мог бы сказать, что получил от понтийского царя известие о том, что киликийские пираты доставят золото в Тарракон, столицу Ближней Испании, по-прежнему верную популярам и расположенную значительно севернее устья Сукрона, но решил не делиться с подчиненным лишними сведениями.

Перперна обратил внимание на это молчание, которое свидетельствовало об отсутствии доверия между двумя вождями популяров.

– Пойду спать, – добавил Серторий. – Хорошо бы и тебе сделать то же самое. Битва в грязи изрядно утомляет.

– Верно, – согласился Перперна, но в последний миг усомнился: – А если Помпей воспримет эту бурю как знак, данный богами, и отменит завтрашнее сражение?

Серторий покачал головой и помрачнел:

– Человек, который стирает с лица земли целые города, разрушая даже святилища, не убоится богов. Для Помпея существует только один бог.

– Какой же? – спросил Перперна.

– Он сам.

Ночь была спокойной, берег озаряла почти полная луна.

Пираты сидели у большого костра, ели, пили и тешились с захваченными в набегах женщинами, которых держали при себе перед продажей в рабство.

Цезаря, своего знаменитого заложника, Деметрий также приглашал на эти посиделки, где было в изобилии вина и еды. Цезарь приходил с явным удовольствием и время от времени даже развлекал всех, декламируя стихи Сафо или рассказывая истории из «Одиссеи». Рассказы об Улиссе и его морских приключениях особенно радовали пиратов.

– Ты спокоен, римлянин, – сказал Деметрий Цезарю в тот вечер. – Всего через два дня истекает срок твоего выкупа, а ты пируешь как ни в чем не бывало.

Цезарь только что закончил рассказывать о том, как Улисс сбежал от циклопа Полифема, – к большому удовольствию пиратов, которые оценили находчивость хитроумного греческого героя, спасшую его из лап чудовища.

– Или ты думаешь, что какая-нибудь уловка позволит тебе сбежать с нашего острова, как Улиссу? – продолжил Деметрий.

Цезарь покачал головой. Он пригубил вина из кубка и ответил предводителю пиратов:

– Вижу, ты внимательнее, чем циклоп. Нет, я не собираюсь бежать, не уплатив выкупа. Но я уверен, что мой друг Лабиен прибудет вовремя и привезет оговоренную сумму, в драхмах или серебре.

– Надеюсь на это ради твоего же блага, римлянин, – заметил Деметрий. – Ведь единственное, что мы, пираты, ценим по-настоящему, – это наше слово. Мы держим его, и не важно, хорошо придется кому-нибудь или плохо. Если выкуп будет внесен, мы тебя освободим; только так мы покажем другим, что за похищенных друзей или близких следует платить вовремя. И по той же причине, если выкуп не будет выплачен полностью и в срок, я буду вынужден казнить тебя, хотя мне очень нравятся твои стихи и рассказы. Если я не казню человека, нарушившего договор, нам никто никогда не заплатит.

– Никто, – повторил Цезарь, думая о Полифеме и Улиссе[25].

– Именно так, – настаивал Деметрий.

– Лабиен скоро будет здесь, – сказал Цезарь и посмотрел в глаза собеседнику, а также другим пиратам, которые внимательно слушали их разговор. – Да, Лабиен вернется; я заплачу выкуп, ты меня освободишь, я наберу вооруженных людей, вернусь и перебью вас всех.

Наступила полнейшая тишина.

Слышно было только потрескивание пламени в большом костре.

Девушки застыли в объятиях своих похитителей, кубки с вином – в руках собравшихся.

Никто не осмеливался проглотить кусок или нарушить молчание.

Деметрий выдержал пристальный взгляд Цезаря.

– Ха-ха-ха-ха-ха! – захохотал наконец предводитель пиратов.

Другие разбойники тоже залились смехом. Не выдержал даже Цезарь.

– Ты сошел с ума, римлянин, – сказал Деметрий сквозь слезы, выступившие у него на глазах. – Следовало бы казнить тебя прямо сейчас за твою дерзость, но пятьдесят талантов – слишком большие деньги. Триста тысяч драхм сохранят тебе жизнь. И все-таки ты безумец. Самый настоящий безумец.

Цезарь ничего не ответил пирату. Молча поднявшись, он отошел от костра и стал глядеть на море. Над ним сияла растущая луна, возвещавшая конец его жизни, не более и не менее.

Шесть легионов оптиматов выстроились в тройной боевой порядок, обычный для римлян. Разумеется, Помпей не придал значения ночной грозе. Когда взошло солнце, небо уже прояснилось. Помпей развернул все свои силы: шестьдесят тысяч вооруженных легионеров, готовых к ближнему бою.

Стоя в северных воротах крепости, Серторий наблюдал, как выходит на поле боя его войско. Силы были примерно равны: около пятидесяти пяти тысяч человек. Разница заключалась в том, что у Сертория было много кельтиберов, а в легионах противника испанцев почти не было. Войско Помпея состояло большей частью из италийских легионеров, от которых ожидали верности Сенату, управляемому оптиматами.

Серторий спустился с башни северных ворот и на белом коне с простой сбруей, такой же, как у остальных всадников его турм, направился прямиком к своему правому крылу. Левым крылом войска командовал Марк Перперна. Серторий был уверен, что он выдержит натиск врага.

Все было готово к бою.

Оставалось решить, кто начнет.

Помпей гарцевал на черном коне, облаченном в сверкающие золотые доспехи. Особенно выделялся золотой шлем, защищавший голову скакуна. Проконсулу нравилось похваляться своим величием.

Сидя в седле, он отдал приказ наступать, и все шесть сенатских легионов ринулись в бой. Правое крыло находилось под его началом; левым командовал его помощник Луций Афраний. Геминий, более сведущий в осведомительском ремесле, нежели в ратном деле, держался в тылу: ему поручили отправить на юг гонцов, которые должны были переправиться вброд через реку и узнать, прибудет ли Метелл Пий, чье появление помогло бы склонить чашу весов в пользу Помпея.

– Не лучше ли дождаться Метелла, чтобы разбить Сертория наголову? – осмелился спросить Геминий на рассвете, когда Помпей садился на своего черного коня.

– Нет, – ответил проконсул и объяснил, почему не видит смысла дожидаться помощи: – Слава о разгроме Сертория, последнего вождя популяров во веки веков, должна достаться мне одному.

Легионеры двух войск столкнулись посреди равнины. Щиты зазвенели, ударяясь друг о друга, гладии яростно вонзались в тела…

– Бей, бей, бей! – вопили центурионы с обеих сторон.

Брызги крови обагрили тех, кто был в первых рядах.

Марк Перперна боялся, что его крыло не выстоит. Столкновение на передовой оказалось кровавым. Потери исчислялись сотнями с обеих сторон.

– Пусть вторая шеренга заменит первую! – велел он, не колеблясь ни секунды.

Кое-кто из трибунов растерялся, получив этот приказ: несмотря на множество жертв, было слишком рано выводить на передовую свежих солдат. Но приказ есть приказ, и замена началась.

Помпей наблюдал за первой заменой когорт и чувствовал, что враг испуган.

Он улыбнулся.

– Сделаем то же самое? – спросили трибуны проконсула, но он, не говоря ни слова, покачал головой.

Он видел, как свежие вражеские солдаты сражаются с уже начинавшими выдыхаться сенатскими легионерами, но был уверен, что, если замену произвести позже, руководить ходом сражения в конце концов начнет он. Разумеется, дорогой ценой – расплачиваться должны были его собственные воины. Тем не менее за окончательную победу, а значит, военную славу Помпей готов был заплатить любым числом убитых. И еще одно обстоятельство имело решающее значение: грязь. Больше всего грязи ближе к реке, где сражались повстанцы, и это затрудняло замену.

Может, присутствие Сертория воодушевляло солдат, которые были счастливы сражаться рядом с вождем, наводившим страх на отправленных в Испанию солдат Сената, а может, вождь популяров лучше справлялся с заменой воинов на передовой, но когорты его крыла добились куда большего успеха, чем легионы левого крыла сенатского войска, возглавляемые Луцием Афранием. Вскоре после начала битвы Серторий увидел, как тот дал своим легионам приказ совершить небольшое отступление; оно не было беспорядочным, но в любом случае они попятились.

– Бей, бей, бей! – вопил Серторий, разъезжая между передовыми отрядами.

Чувствуя воодушевление и видя, как враг отступает, выказывая слабость, легионеры войска популяров, а также кельтиберы ринулись вперед еще отважнее и яростнее; главное же – их натиск стал еще смертоноснее.

Марк Перперна отдал приказ о второй замене, но из-за множества убитых, повсеместной грязи и нараставшего уныния солдат, которое те испытывали из-за жестокого давления врага, все делалось медленно.

Слишком медленно.

Наконец Помпей отдал приказ произвести первую замену, а также выпустить всадников на том крыле, над которым начальствовал он сам. Благодаря сочетанию правильных действий и более высокой подвижности – грязь не была помехой – ему удалось быстро собрать на передовой гораздо больше свежих сил. А поскольку вражеские солдаты были истощены или ранены, напор его войска усилился. Кроме того, Помпей и его всадники сеяли смятение на краю крыла противника, и повстанцы отступали.

– Во имя Юпитера, во имя Рима, победа за нами! – кричал Помпей, чтобы еще больше подбодрить своих воинов.

Солдаты, видевшие, как многие их товарищи пали в бою, отвечали с удвоенной яростью, пробивая доспехи повстанцев, перерезая шеи, кромсая руки и ноги и двигаясь дальше по вражеским трупам.

Напор презренных мятежников обескураживал Луция Афрания; эти мерзавцы были полны ярости и обладали сноровкой, так что сопротивляться им было крайне сложно. Тем не менее он по-прежнему придерживался оборонительного образа действий и упорядоченно отступал, сохраняя при этом боевой строй и не допуская бегства солдат, которое могло оказаться роковым.

Вспотевший Афраний то и дело сглатывал. Он знал, что потерпел поражение, но пытался выиграть время. Ему нужна была судьбоносная удача, помощь богини Фортуны, чудо; в противном случае, знал он, Серторий сметет его через час или даже раньше.

Серторий отважно разъезжал на белом коне вдоль передовых рядов своего войска, когда к нему прибыл гонец с другого крыла.

– Меня прислал легат Перперна, проконсул, – наше левое крыло отступает.

Серторий посмотрел на противоположный край поля битвы. Сказать, что там делается, было трудно – слишком далеко, невысокие холмы затрудняют обзор. Однако кельтиберы явно были ближе к реке, чем в начале битвы. Значит, отряды Перперны действительно отступали.

Он задумался.

Его легионы готовы были разгромить Афрания, но, если он полностью потеряет другое крыло, Помпей окружит его и нападет сзади; на этом все закончится. Нельзя допустить, чтобы противник уничтожил его левое крыло.

Конь Помпея старательно обходил тела павших кельтиберов, мертвых и раненых, но проконсул дергал позолоченные поводья и заставлял его ступать по телам. Это позволяло ему острее наслаждаться победой. Вдруг бегущие испанские солдаты развернулись и снова набросились на италийских легионеров. От неожиданности он растерялся и остановился.

Некоторое время Помпей сидел неподвижно на своем скакуне, пытаясь понять, что происходит.

Он размышлял слишком долго: несколько десятков кельтиберов окружили его, один ранил в ногу, и он попытался защититься, не покидая седла.

– А-а-а! – взревел Помпей и позвал на помощь: – Стража, ко мне!

Он рванулся с места, углубляясь в гущу сражения, туда, где совсем недавно располагались вражеские отряды. Сопровождавшие его всадники отстали, и никто не откликнулся вовремя на его зов.

Кельтиберы бросились на проконсула и вцепились в палудаментум. Плащ порвался, тянуть Помпея стало неудобно, но им все же удалось стащить его с коня на землю.

Внезапно Помпей оказался в полном одиночестве, окруженный вражескими солдатами.

Светило солнце. Всего несколько мгновений назад он думал, что это будет еще один день его воинской славы, приближающий его ко второму триумфу; но оказалось, что этот сияющий день мог стать последним в его жизни. Поводья весело засияли в лучах Аполлона, точно были сделаны из чистого золота, вспыхнули броня и шлем на коне, тоже окруженном врагами.

Золото.

Оно ослепило кельтиберов. Блеск проник не только в их глаза, но и в сердца.

На мгновение они забыли о проконсуле и сосредоточились на коне, стараясь схватить повод, чтобы снять кирасу, уздечку и шлем. На это золото они могли прожить всю жизнь, не испытывая надобности воевать за кого бы то ни было.

В большинстве своем они были наемниками.

Пока они пытались совладать с черным конем проконсула, его телохранители отчаянно пробирались между кельтиберами, дравшимися не с легионерами Помпея, а друг с другом, за золото.

Наконец телохранителям удалось пробиться. Римский проконсул вырвался из неожиданного плена и, заметно припадая на раненую ногу, удалился в сопровождении своих людей. Несмотря на хромоту, он шагал достаточно быстро, чтобы избежать окружения куда более грозного противника – легионеров под началом самого Сертория, которые теперь господствовали на этом краю поля боя. Помпей видел палудаментум врага в сотне шагов от своих солдат. Это все объясняло: Серторий явился поддержать более слабое крыло своего войска.

Опасность осталась позади. Оказавшись на возвышенности, в тылу, проконсул наблюдал, как повстанцы отступают во главе со своим вождем, переместившимся на это крыло. Люди Помпея добились большого успеха, но ценой тяжелых потерь. Они перебили множество повстанцев, но теперь, когда над этим крылом врага начальствовал сам Серторий, кельтиберы и остальные популяры вновь обрели былую ярость. Разумнее всего было отступить и выждать.

Помпею было очень трудно произнести эти слова:

– Мы отступаем! Упорядоченно, во имя Юпитера, но отступаем!

Он поднес руку к бедру, которое сильно кровоточило.

Рана причиняла боль, но больше всего была уязвлена его гордость.

Его вновь победил подлый мятежник, помощник Мария.

Он сплюнул на землю… От ярости, омерзения, бессилия.

Цезарь смотрел на горизонт. Всходило солнце.

– Твой последний рассвет? – раздался за его спиной голос предводителя пиратов.

– Срок истекает на закате, – ответил Цезарь, обернувшись.

– Верно, верно, – согласился Деметрий, – однако твой друг не спешит. Ты уверен, что действительно так хорош, как ты думал? Пятьдесят талантов серебра – слишком много.

И пират отошел прочь.

Цезарь остался один на берегу, не сводя глаз с горизонта.

День казался бесконечно долгим и в то же время пугающе коротким. Долгий, медленный, тяжелый день. С каждым часом Цезарь чувствовал, что смерть все ближе. Он не мог поверить, что Лабиен не достал деньги. Это была непростая задача, однако он не сомневался, что в Македонии и особенно на Лесбосе дадут необходимую сумму.

Однако теперь, когда солнце покидало небеса, а на горизонте так и не появилось ни единого паруса, он уже сомневался не только в Лабиене, но и в себе самом. Впрочем, он не верил, что Лабиен собрал деньги и сбежал. Просто на краю пропасти человек сомневается во всем и вся. Единственное, что казалось вещественным, осязаемым, – острый меч у Деметрия на поясе. Скорее всего, пират перережет мне горло, думал Цезарь, – и то если повезет. Жадный морской разбойник возлагал большие надежды на обещанный выкуп. Если деньги так и не появятся, он отведет душу, пытая обманщика, который обнадежил его, а затем не сумел выполнить обещанное.

Против обыкновения, Цезарь не пошел ужинать с пиратами. Не хотелось развлекать их во время застолья рассказами или стихами.

Он остался у моря, расхаживая по берегу взад-вперед, подобно часовому, охраняющему пустынный, далекий остров.

– Òθόναι! – завопил пират с вершины утеса, откуда здесь наблюдали за морем.

Цезарь посмотрел на горизонт, но не разглядел ни единого паруса. Неудивительно, подумал он, ведь Земля круглая. Так утверждали все греческие философы и математики, которых он изучал: Аристотель, Архимед, Пифагор. Говорили, что некий Эратосфен даже вычислил окружность Земли, но об этом Цезарь еще не читал. Моряки все объясняли просто: паруса – первые вестники приближавшегося корабля, различимые на горизонте, и последнее, что перестает быть видимым по мере его удаления. А первым приближающиеся корабли видит тот, кто стоит высоко. Этому есть только одно объяснение: поверхность Земли закругляется. Вот почему часовой на вершине утеса высмотрел паруса Лабиена раньше Цезаря, стоявшего на берегу. Разумеется, это Лабиен. Цезарь даже мысли не допускал, что это может быть кто-то еще.

Наконец и он их увидел: два паруса некрупного торгового судна, на котором Тит уплыл, а теперь возвращался, двигались прямиком к острову. Лабиен.

– Я знал, я знал, ради всех богов! – воскликнул Цезарь, смеясь и качая головой.

– Да, это настоящий друг, – согласился Деметрий. Он тоже вгляделся в даль и сразу узнал корабль, на котором Лабиен отплыл тридцать восемь дней назад, поскольку пираты умеют опознавать любое судно по очертаниям. – Надеюсь, он привез с собой всю сумму. Пятьдесят талантов.

Цезарь кивнул:

– Даже не сомневайся.

– Я не склонен сомневаться или верить, – возразил пират. – Я поверю только в сверкание монет или серебра с золотом, которые просияют в закатном свете.

Корабль встал на якорь, и Лабиен причалил к берегу в лодке, полной сундуков, которые рабы выгрузили прямо перед Деметрием и толпой его подельников. Повсюду сновали сотни пиратов, сбежавшихся со всего острова, чтобы проверить, действительно ли это тот самый баснословный выкуп, обещанный римлянином, – никто не думал, что можно раздобыть подобную сумму. Пусть даже друг римлянина повел себя безупречно и доставил выкуп на Фармакузу – все знали о вероломстве Деметрия, а потому рассчитывали поучаствовать в дележе и стать свидетелями роковой расправы над двумя простодушными римлянами, которые, как два болвана, поверили его слову. Пираты действительно держали слово, но поступал ли так Деметрий, сказать было трудно.

Не обращая внимания на алчные взгляды пиратов, Лабиен и Цезарь обнялись.

– Вот уж не думал, что буду так рад тебя видеть! – сказал наконец Цезарь после долгих объятий, уже не дружеских, а братских.

– Собрать деньги было непросто, к тому же под конец подул встречный ветер, и… – принялся оправдываться Лабиен, зная, что чуть не опоздал.

Но Цезарь прервал его, еще раз крепко обняв.

– Отлично… Что же ты нам привез? – спросил Деметрий, глядя на Лабиена.

– Шестьдесят тысяч драхм из Македонии в первом сундуке, – стал перечислять Лабиен, глядя на Цезаря, для которого и предназначалось это уточнение, – и сто восемьдесят тысяч с Лесбоса в остальных трех сундуках, – добавил он.

– В общей сложности двести сорок тысяч драхм, – заметил Деметрий, прохаживаясь между сундуками, содержимое которых пираты рассматривали с восхищением. – Не хватает шестидесяти тысяч.

Предводитель пиратов был человеком необразованным, но деньги считал лучше многих.

– Я получил их не в драхмах, – возразил Лабиен, ладонью отерев пересохшие от волнения губы, – а в серебре. Десять талантов серебра. Сундуки плывут на второй лодке – она вот-вот причалит.

Все повернулись и убедились в том, что к берегу действительно причаливает еще одна лодка, нагруженная сундуками.

Деметрий не выглядел ни довольным, ни опечаленным. Он был сосредоточен, как всегда, если речь заходила о делах.

– Пересчитайте монеты одну за другой и взвесьте серебро, – приказал он. – Что может быть лучше, чем считать или взвешивать всякое добро в сумерках?

Он рассмеялся. Пираты захохотали вместе с ним.

Цезарь и Лабиен переглянулись. Они чувствовали, что события примут неожиданный оборот, но не знали, какой именно, и поэтому молчали.

– Пойдемте, – пригласил их Деметрий. – Поужинаете со мной. Это ваш последний ужин на Фармакузе. Мои люди пока что пересчитают монеты и взвесят серебро.

Слова «ваш последний ужин на Фармакузе», которые должны были звучать ободряюще, предводитель пиратов произнес странным тоном: он не наполнил сердца друзей ожиданием скорой свободы, а, наоборот, посеял в них тяжелые сомнения относительно исхода дела.

Серторий велел своим людям остановиться.

Хотя Помпей отступал, а правое крыло его войска теперь выглядело надежно, он тревожился.

– Настало время покончить с Помпеем! Надо двигаться вперед! – предложил Перперна, воодушевленный прибытием Сертория и отступлением римлян.

Но вождь популяров смотрел вправо: схватка между Гереннием, которому он вверил правое крыло, и Афранием зашла в тупик. Положение было весьма шатким. Он мог бы пуститься в погоню за Помпеем, но тогда пришлось бы взять половину солдат у Геренния. Можно ли выделить на преследование столько легионеров? А вдруг битва примет крутой оборот? Помпей мог рассчитывать на подкрепление из Рима, но Серторию приходилось распоряжаться своими силами очень осмотрительно. Он с большим трудом привлек на свою сторону кельтиберов, которые доказали свою надежность: сенат в Оске, снижение налогов, приличное жалованье… Следовало действовать осторожно, умело затягивая войну, чтобы окончательно изнурить оптиматов и вынудить их к переговорам.

– Нет, – сказал он, – давайте отступим и посмотрим, как дела у Геренния на правом крыле. Я доверил ему эти отряды, но с такого расстояния не вижу, что там происходит.

Все складывалось так, как и предвидел Афраний: врагу недоставало запала, боевого духа, ярости. Он умело руководил отступлением, постоянно подпитывая первые ряды свежими силами, однако остальные войска отступали – медленно, но упорядоченно. Внезапно он почувствовал, что давление ослабевает: противник явно давал слабину. Афраний собирался распорядиться об очередной замене, но, заметив, что строй держится прекрасно, решил, что она не потребуется. И тут его осенило.

– Двигайтесь вперед! – крикнул он солдатам в передней шеренге, а сам чуть приотстал, но так, чтобы бой по-прежнему происходил у него на глазах.

Замысел удался: в ответ на перемену образа действий противник не оказал сопротивления. Вражеский строй был прорван, и люди Афрания наносили бесчисленные удары опешившим мятежникам.

Афраний возликовал. Он был опытным солдатом, наделенным редким боевым чутьем, и смело бросил своих людей на врага.

– Вперед, во имя Юпитера! – кричал он.

Легионы, находившиеся под его началом, быстро перестраивались. Видя, что кельтиберы и легионеры повстанцев отступают, они принялись сражаться с невиданной прежде яростью.

В разгар смертельной схватки Афраний заметил, что Геренний, вражеский легат, попал в окружение; в конце концов он погиб, сраженный мечами римлян. Повстанцы остались без начальника: пурпурного палудаментума Сертория нигде не было видно. По сути, популяры принялись отступать, отчаянно и беспорядочно, к лагерю и дальше. Удача на этом крыле неожиданно стала сопутствовать Афранию. Он и сам толком не понимал, как это случилось. Казалось, боевой дух вражеских солдат напрямую зависел от того, есть ли рядом Серторий. Не задумываясь о причинах, Афраний продолжил отдавать приказы о продвижении вперед.

Они наступали, пока не захватили вражеский лагерь.

Повстанцы забрали с собой все, что могли унести. Лишившись верховного начальника, они продолжили бегство на юг.

Луций Афраний наблюдал, как когорты рассыпаются и легионеры грабят лагерь, надеясь найти золото, серебро, сестерции, оружие, доспехи, копья, кухонные принадлежности, кинжалы – все, что имело ценность или могло пригодиться в затяжной войне против Сертория.

Легат позволил своим людям заняться грабежом, но вскоре заметил, что легионеры чересчур увлеклись, и попытался обуздать этот хаос. Битва еще не закончилась. До ее завершения было далеко.

Но никто не обращал на него внимания.

Легионеров ослепила победа.

– Стройтесь в центурии! – кричал Афраний повсюду, где проходил, но и трибуны, и центурионы едва поворачивали голову в его сторону.

Придя в отчаяние, Афраний растерянно смотрел на холмы, отделявшие его от противоположного края поля боя. Он видел склон, видел горы мертвецов – римлян и мятежников, – но не получал никаких известий ни о Помпее, ни о Сертории.

Отсутствие новостей крайне беспокоило Афрания. Он призывал свои когорты строиться, проклиная солдат за неспособность поддерживать порядок и опасаясь нового неожиданного поворота в этой странной битве. Его люди считали, что одержали победу, но что случилось на самом деле, знали только боги.

Помпей и его войска покинули поле боя, Серторий с когортами левого крыла приблизился к своему лагерю; он видел, как там хозяйничают легионы Афрания, занятые грабежом, в то время как воины его разгромленного правого крыла бегут на юг, к Сукрону. Случилось то, чего он опасался: ему удалось одолеть Помпея на другом крыле, однако Геренний не оказал сопротивления, и легионеры Афрания зашли к нему в тыл. Сперва они отвлеклись на грабеж, но теперь могли внезапно напасть.

– Марк, следуй на юг и войди в лагерь первым, – проговорил он ровным голосом, сидя на коне; рядом восседал его помощник. – Я пойду на север и буду ждать, что ты нападешь на них и посеешь хаос. Они попытаются отступить на север, к своему лагерю, где сейчас хозяйничают войска Помпея, и тогда их встречу я. Мы их перебьем. Они заплатят нам за все.

Марк Перперна растерялся. До недавнего времени он полагал, что они должны преследовать самого Помпея, но теперь, при виде бедствия на другом крыле, понимал, что небольшое отступление, предпринятое Серторием, было правильным решением. К тому же появилась отличная возможность перебить множество врагов, разгромив оба крыла противника, и завершить тяжелую битву, полную неожиданностей и неудач. Победить в крупном сражении – значит показать, что ход войны для тебя благоприятен. Вдобавок он понимал, что одолеть Помпея, укрепившегося в своем лагере, будет непросто, а по солдатам Афрания, обрадованным «победой», можно ударить с хорошими видами на успех, что и задумал Серторий.

– Хорошо, – согласился Перперна и подстегнул свою лошадь, чтобы возглавить войска, выделенные Серторием для молниеносного нападения на Афрания.

Все началось с того, что Афраний услышал тревожные крики у южной границы лагеря.

Вскоре его окружили залитые кровью раненые солдаты – вопившие, пытавшиеся бежать.

Медлить было нельзя; неопытные трибуны и центурионы позволили ослепленным легионерам предаться грабежу. Афраний вскочил на коня и направился к северным воротам лагеря, прихватив с собой несколько когорт. Враг снова пошел на приступ, и кто-то должен был дать ему отпор.

Афраний все еще думал, что сумеет без большого ущерба вывести своих людей из этой мышеловки, но тут перед ним появился Серторий со множеством кельтиберских воинов и легионеров. Новая схватка, новое сражение, – казалось, этот бесконечный, кровавый день начинался сначала, только все вымотались, измучились, устали убивать и снова убивать.

Но, увидев, как легионеры Сертория достают мечи, Афраний понял, что им достанет сил и доблести для предстоящего боя.

Им овладело уныние.

Врач вышел из палатки проконсула. Помпей лежал на походном ложе с перевязанной ногой, глотая вино, чтобы облегчить боль. Лекарь предлагал добавить в него немного опиума для снижения чувствительности, но проконсул хотел, чтобы его разум оставался незамутненным. Вошел Геминий.

– У меня новости… – начал он.

– Говори, – поторопил его Помпей, который терпеть не мог заминок и проволочек.

– Афраний разбил повстанцев на своем крыле, поскольку Серторий покинул их, отправившись сражаться с проконсулом на другом конце поля боя. Афраний захватил вражеский лагерь. Но, отступая, Серторий окружил Афрания и напал на него с юга и с севера. Погибло много людей с обеих сторон. Многие наши начальники тоже пали, но Афранию с огромным трудом удалось прорвать ряды кельтиберов и вернуться на север, в наш лагерь. Геренний, один из приближенных Сертория, мертв.

– Короче говоря, Серторий разгромил нас и слева, и справа, – подытожил Помпей, затем провел рукой по перевязанной ноге и подлил себе вина. Он слова не сказал о смерти Геренния: ничтожный успех в сражении, где он потерял гораздо больше, чем приобрел.

Геминий не стал ничего добавлять, не желая подчеркивать, что Помпей потерпел неудачу.

– Метелл стоит южнее Сукрона, – объявил он. – Он прибудет на рассвете. Единственный переход через реку в руках Сертория, но, если мы объединимся с Метеллом, у нас будет вдвое больше войск. День, конечно же, выдался… – Геминий поразмыслил, подыскивая уместное слово, – не лучший, но завтра все изменится.

– Разумеется, с приходом Метелла все изменится, – согласился Помпей. – Правда, не так, как мне бы хотелось.

Геминий молчал.

– В одном ты ошибаешься, – добавил Помпей, к удивлению своего собеседника. – Да, день не из приятных. Зато мы узнали кое-что важное: настроение повстанцев напрямую зависит от того, с ними Серторий или нет. Когда ими руководит другой, они ведут себя иначе, сражаются не так яростно. Если устранить Сертория, восстание популяров в Испании закончится очень скоро.

Наступило молчание, и оно продлилось довольно долго.

Помпей, не поднимая глаз, снова потрогал рану.

– Значит, нам нужно… найти предателя во вражеских рядах… – осмелился предположить Геминий.

Помпей не пошевелился и не поднял взгляда. Он ответил с хорошо рассчитанной холодностью, будто судья, выносящий приговор:

– За дело, Геминий. С сегодняшнего вечера это твое главное задание. Доверь войну мне. А сам ищи предателя в рядах войска Сертория.

Марк Перперна подошел к Серторию, который завтракал вместе с трибунами.

– Метелл здесь. Он прибыл из Сетабиса[27]. Это к югу от реки, – произнес он, обращаясь ко всем присутствующим.

Серторий, допивавший козье молоко, посмотрел на него искоса и ничего не сказал.

Такие сведения полагалось сообщать наедине. Однако он не придал этому большого значения – ни тогда, ни впоследствии, лишь отметив про себя, что Перперна действует недолжным образом.

Он передал пустую чашу одному из легионеров.

– Мы отступаем, – приказал он. – Уходим вглубь страны, на север, за горы – в земли, над которыми властвуем.

Эта мысль показалась разумной всем трибунам.

Но не Перперне.

– Однако единственный переход через Сукрон в наших руках, – возразил легат.

Серторий молча посмотрел на него и тыльной стороной ладони отер губы, еще влажные от молока.

– Да, переход в наших руках, – согласился он, – но силы придется разделить: половина наших воинов сразится с Метеллом, другая – с Помпеем. Я не намерен биться одновременно с двумя консульскими войсками. Если я чему-нибудь и научился у Мария, так это умению не вступать в бой, если нет надежды на победу. Итак, отступаем на север.

– Но… как же деньги?

Произнеся эти слова, Перперна спохватился, что сболтнул лишнее: эти сведения Серторий доверил ему в строжайшей тайне. Никто из присутствующих не знал о его намерении получить деньги от Митридата в обмен на войска, отправленные в Азию. Все молча переглядывались, желая знать, какие деньги имеет в виду легат, но не осмеливаясь спросить напрямую.

Серторий бросил на Перперну убийственный взгляд.

Перперна молчал.

Трибуны наморщили лбы. Сейчас главная задача – правильно повести себя в новых обстоятельствах, и предложение Сертория отступить вглубь страны казалось самым разумным.

Начальники разошлись, получив указания о том, как руководить общим отступлением.

Окруженный горсткой легионеров, вождь популяров покинул преторий. Он знал, что события развиваются согласно его замыслу. Ему доставили сообщение из Тарракона: туда прибыло золото Митридата, и там же легионеры из войска популяров садились на корабли для отправки в Азию. Но об этом он не собирался сообщать никому, особенно Перперне.

Марк Перперна остался в палатке один.

Калон поднес ему миску с козьим молоком и кашей, но легат покачал головой, – мол, нет.

Выйдя из претория, Геминий понял, что, отвлекшись на разговор о Сертории и приказ Помпея искать предателя в его рядах, забыл поделиться тем, что наверняка взбодрило бы начальника.

Он повернулся и направился обратно в палатку.

– Что случилось, во имя Юпитера? – гневно спросил Помпей. Боль от раны сделала его крайне раздражительным.

– Есть новости, о которых я не сообщил проконсулу.

– И они не могут подождать?

– Это касается Цезаря.

– Цезаря? Что с ним стряслось? Скажи, что его поглотило море.

– Вроде того, – начал Геминий. – Его похитили пираты.

– Пираты?

– И запросили огромный выкуп: пятьдесят талантов серебра. Весь Рим говорит о том, что ему не удастся собрать эти деньги.

– Что ж, посмотрим, окажут ли эти пираты достойную услугу Риму. – Помпей захохотал. – Да, тебе удалось порадовать меня в разгар поражения.

Геминий вновь поклонился и вышел из палатки. Даже удалившись на изрядное расстояние от претория, он по-прежнему слышал хохот Помпея.

Ужин был обильным: разнообразные яства, приправленные невиданными пряностями. Казалось, Деметрий желал развеселить пленников на прощание. Однако ни Цезарь, ни Лабиен не понимали, что это такое – праздничное пиршество или последний ужин гладиатора накануне смертельного боя. Уж не собираются ли пираты устроить себе представление, заставив их убивать друг друга? Или Деметрий сдержит слово и освободит их, а вместе с ними и матросов торгового судна?

Цезарь ел мало, а пил и того меньше. Предводителю пиратов не имело смысла их обманывать. Он сам утверждал, что, если не сдержит слово, никто другой не согласится платить ему выкуп, и все же… как часто люди совершают бессмысленные, неразумные, непоследовательные поступки!

– С монетами все в порядке, – объявил один из людей Деметрия. – Двести сорок тысяч драхм. Даже на триста больше, чем нужно.

– Я не хотел рисковать: вдруг несколько монет куда-нибудь денутся, – тихо сказал Лабиен Цезарю.

Десятки пиратов потратили несколько часов, пересчитывая монеты и складывая числа. Все сходилось. Оставалось проверить вес серебра.

– Несите весы, – приказал Деметрий.

Пираты наполнили вином кубки, подали свежие мясные блюда и вкуснейшую рыбу, приправленную гарумом – рыбным соусом, отнятым у одного из торговцев, ограбленных в последние дни, – а потом принесли статеру.

– Это римские весы, – уточнил Деметрий. – Именно римские, поскольку на них нам предстоит взвесить серебро нашего римского гостя… и его друга. – И он расхохотался.

Пираты тоже засмеялись. Смеялись все – и те, кто слышал замечание главаря, и те, кто ничего не слышал, поскольку вино текло рекой; каждый был счастлив, ужиная вблизи десятков тысяч драхм и серебра. Жизнь удалась.

Они прикрепили весы к ветке одного из ближайших деревьев, повесили цепь, на которой держалась металлическая планка. Затем принялись взвешивать серебряные предметы, которые Лабиен привез в сундуке. Передвигая бегунок по линейке, они внимательно следили за тем, сколько фунтов весит каждый предмет. Итоги взвешивания записывали.

Общая сумма в фунтах серебра росла, пленники прислушивались к восклицаниям пиратов. Десять аттических талантов равнялись семистам восьмидесяти фунтам.

– Сто фунтов, – доносилось до них, – двести…

Взвешивание затянулось на целый час; остальные пираты продолжали пировать. Триста, четыреста… шестьсот… семьсот… семьсот десять, двадцать… пятьдесят…

– Семьсот… восемьдесят фунтов серебра. Восемьдесят восемь, если быть точным, – объявил наконец пират, назначенный ответственным за взвешивание.

Цезарь улыбнулся.

Лабиен по-прежнему был хмур.

Предводитель пиратов встал. Казалось, он был удовлетворен, но внезапно его лицо, которое весь вечер оставалось дружелюбным, помрачнело. На нем отразились гнев и разочарование.

– Серебра не хватает, – сказал Деметрий.

– Не может быть, – возразил Цезарь, – здесь двести сорок тысяч драхм и десять аттических талантов серебра.

Уставившись в землю, Деметрий медленно покачал головой, показывая, что решительно не согласен с пленником.

– Нет. Римский заложник должен платить в римских талантах, а не в аттических, разве я не прав? Смотри. – Он не спеша приблизился к Цезарю и испытующе посмотрел на него. – Разве вы не хотите, чтобы весь Восток принадлежал римлянам? Разве мы не использовали римские весы? Даже соус за ужином был римским. Римский заложник, римские таланты. Ах, римский талант весит больше, чем аттический? Извините, но я ожидал получить нужную сумму или наличными в драхмах, или в римских серебряных талантах. Не хватает… около двухсот фунтов серебра, римлянин. Как видишь, нужную сумму я так и не получил, а срок… закончился с заходом солнца.

Цезарь по-прежнему вызывающе улыбался. На его лице читалось что-то среднее между презрением и злобой.

– Римские таланты, – повторил он.

– Точно.

Цезарь сплюнул на землю, под ноги Деметрию.

Остальные пираты перестали пить, есть и смеяться, уставившись на них. Одни обнажили мечи. Другие искали в складках одежды острые ножи, которые всегда носили с собой.

Но Цезарь отступил на шаг и поднял руки в знак согласия.

– Что-то застряло у меня в горле, – стал оправдываться он, чтобы гримаса на его лице не показалась презрительной. Затем повернулся к Лабиену. – Ты сделал то, что я велел?

Лабиен встал.

– Есть еще один сундук, – сказал он, к удивлению Деметрия и прочих пиратов, и посмотрел на рабов. Те мигом отправились за небольшим сундуком, который так и не выгрузили из лодок.

– Еще один сундук? – недоверчиво осведомился Деметрий. – Терпеть не могу, когда мне лгут. Ничто не спасет вас от верной смерти, если вы не заплатите все, что оговорено.

– В этом сундуке ты найдешь двести фунтов серебра, или десять талантов, уже не аттических, а римских, – сказал Цезарь, глядя на Лабиена. Тот кивнул.

Деметрий молча сложил руки на груди.

Римские рабы принесли сундук и поставили рядом с весами.

Пират, отвечавший за взвешивание, истолковал кивок своего вожака как отмашку и, не теряя ни минуты, принялся взвешивать серебряные предметы, которые лежали в невесть откуда взявшемся сундуке.

– Двадцать фунтов, тридцать фунтов…

Никто не прикасался ни к еде, ни к вину.

Все внимательно следили за показаниями весов.

Закрыв глаза и опустив голову, Цезарь жадно ловил каждое слово, означавшее жизнь… или смерть.

– Девяносто фунтов, сто…

Деметрий снова устроился среди одеял и подушек, разложенных прямо на прибрежном песке. К его удивлению, заложник учел все, и теперь ему оставалось только сдержать слово. Он слышал выкрики своих сотоварищей, достававших серебро из последнего сундука:

– Сто шестьдесят, сто семьдесят, сто восемьдесят, сто девяносто, двести… Еще десять фунтов серебра! Больше, чем требуется!

Цезарь открыл глаза и испустил долгий вздох облегчения. Затем направился к предводителю пиратов, но не успел ничего сказать – первым заговорил Деметрий.

– Ты свободен… римлянин, – сказал он, когда раб налил ему еще вина.

Остальные пираты вернулись к еде и питью, вложив мечи в ножны, убрав кинжалы и ножи.

На горизонте уже загорался новый рассвет, освещавший поверхность моря. Всю ночь пираты подсчитывали монеты и взвешивали серебро, доставленное Лабиеном.

Цезарь ничего не сказал Деметрию, и тот не ждал от него никаких слов.

Вместо этого освобожденный пленник обратился к Лабиену:

– Мы отправляемся в путь прямо сейчас. Рассвет – лучшее время. – Он посмотрел на горизонт и добавил несколько слов, шедших из глубины души: – Да поможет нам новый рассвет.

Никто не встал у него на пути. Все пираты были довольны сделкой: они добыли много денег и серебра, причем без каких-либо усилий. И не понимали, почему лицо Деметрия по-прежнему мрачно: их вожак явно был чем-то удручен.

Деметрию не давали покоя бессмысленные слова, которые никак не могли воплотиться в жизнь. Слова, произнесенные Цезарем в один из этих дней, накрепко засели в его памяти. Вот почему он прибег к уловке с римскими талантами: ему нужен был предлог, чтобы казнить римлянина. Но ничего не вышло.

Он покачал головой так, будто прогонял неведомые опасения, улыбнулся, глядя на своих людей, и вернулся к трапезе. Но ничто не помогало хотя бы на секунду забыть слова, сказанные Цезарем два дня назад, на этом самом берегу: «Я вернусь и перебью вас всех».

– Они вот-вот будут здесь, – объявил Геминий, войдя в палатку Помпея.

Он имел в виду Метелла и его подручных, которые должны были встретиться с Помпеем для обсуждения дальнейших действий против Сертория. Раненая нога мешала проконсулу двигаться, и было решено, что встреча состоится прямо в палатке.

Проконсул кивнул; им владело глубокое разочарование. Рана болела, и он не вставал с ложа.

– Но прежде, чем они появятся, проконсул должен кое-что узнать, – заметил Геминий, покосившись на вход.

– Говори.

– Деньги Митридата прибыли в Испанию.

На мгновение забыв о больной ноге, Помпей приподнялся и сел:

– Как ты выяснил?

– Сообщили несколько разных людей. Думаю, Серторий хочет, чтобы мы об этом знали.

– Знали, что он стал сильнее, – уточнил Помпей.

– Именно так, проконсул.

Вошел Афраний.

– Они уже близко, – объявил он.

– Помогите мне переместиться на ложе, – приказал Помпей.

Обычно в таких случаях на помощь приходили рабы, но времени не было, и Афраний с Геминием помогли Помпею перебраться на ложе.

Метелл вошел в преторий Помпея, своего сотоварища, проконсула в Испании.

– Надеюсь, с-с-скоро т-т-тебе станет л-л-лучше, – начал Метелл, по обыкновению безуспешно стараясь скрыть заикание. – П-п-пусть Эскулап побыстрее излечит тебя.

Помпей с благодарностью принял это любезное приветствие. В глубине души он полагал, что принимать Метелла в таком виде унизительно. Еще его раздражало, что он потерпел поражение и самолично не убил Сертория. Но в присутствии Метелла, одного из самых уважаемых оптиматов, следовало сохранять достоинство.

– Это всего лишь царапина, – объяснил раненый, – но врач настаивает, чтобы я несколько дней не двигал ногой. А я не из тех, кто мешает другим делать их дело.

– М-м-мудрое решение, – кивнул Метелл и уселся в предложенное ему курульное кресло.

В палатке были и другие люди, помимо Луция Афрания и Геминия, стоявших рядом с раненым проконсулом: вместе с Метеллом явились несколько доверенных легатов.

Помпей попросил вина. Рабы поднесли собравшимся кубки и тут же покинули палатку, оставив начальников одних, чтобы те могли спокойно обсудить военные дела.

– У меня есть замысел, – добавил Метелл, перестав заикаться: чтобы справиться со своим недостатком, он старался строить короткие предложения и выбирать предметы, в которых хорошо разбирался.

– Говори.

Помпею не нравилось, когда кто-то другой желал руководить ходом событий, но он сдержался: надо было выслушать предложение.

– Нам нужны съестные припасы, – начал Метелл, – а Серторий либо разрушает города, либо превращает их жителей в н-н-наших врагов. В таких у-у-условиях пополнить запасы очень сложно. Я предлагаю п-п-перебраться на север, в Нарбонскую Галлию, запастись съестным и всем необходимым, а затем, хорошо п-п-подготовившись, вернуться в Ис-п-п-панию.

Одной рукой Помпей поглаживал раненую ногу, в другой держал кубок с вином. Он заметил, что Метелл быстро умолк. Замысел показался ему чересчур скромным, но он хорошо знал Метелла и понимал, что тот сказал далеко не все. Он помолчал, ожидая, не добавит ли Метелл еще что-нибудь. Так и случилось.

– Я также подумал, не предложить ли н-н-награду за Сертория, живого или мертвого: с-с-сто талантов серебра и д-д-двадцать югеров земли[28]. А еще я собираюсь попросить Сенат п-п-принять закон о прощении д-д-для всех легионеров и военачальников, которые покинут войско Сертория и п-п-перейдут на нашу сторону.

Выслушав до конца, Помпей кивнул:

– Одобряю все, что ты предлагаешь, особенно в части вознаграждения и прощения. И то и другое поможет ослабить верность тех, кто следует за проклятым мятежником. Но я не согласен отступать в Нарбонскую Галлию. Это будет ошибкой: враг решит, что мы слишком слабы. Даже если он все еще силен, надо преследовать его, как дикого зверя. А потом загнать и уничтожить. Но ты прав, в Испании трудно достать съестное. Предлагаю тебе отправиться в Нарбон и запастись всем необходимым. Напиши Сенату относительно прощения тех, кто оставит войско Сертория. Однако я бы добавил еще кое-что: во-первых, наряду с прощением затребуй подкреплений, во-вторых, я буду преследовать Сертория здесь, в Испании, и, пока мы набираемся сил, ни у него, ни у его сообщников не будет ни дня покоя или отдыха.

– Вызвать подкрепление? – Метелл не совсем понял, о чем речь. – У-у-у нас есть два к-к-консульских войска в полном составе и несколько вексилляций.

Помпей вдохнул полной грудью и выложил все, что знал о соглашении Сертория с Митридатом Понтийским, а также свежие сведения: золото азиатского царя выгружено не в Новом Карфагене, а на севере, в Тарраконе.

– Вот как, – задумчиво проговорил Метелл.

Последнее обстоятельство меняло дело: Митридатовы деньги были заметным подспорьем для Сертория, который отныне мог многие годы содержать вполне достаточно наемников.

– Мне больно это признавать, но думаю, что Серторий… – Помпею было непросто выразить свои мысли словами, – нас обыграл. Он все время избегал прямых столкновений. Сражение при Сукроне он затеял лишь для того, чтобы мы послали против него все наши войска, а не громили порты вроде Тарракона. Эта проклятая битва должна была отвлечь наше внимание. Я сражался, ты отправился мне на подмогу. Побережье осталось без охраны.

Метелл снова задумчиво кивнул, не говоря ни слова.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я п-п-попрошу Сенат о прощении и потребую прислать подкрепление, пересказав то, что ты мне сообщил. Они направят дополнительные войска. Я отправлюсь в Нарбон и п-п-прослежу за снабжением, а ты о-о-останешься здесь – изводить Сертория. Когда я вернусь, мы общими силами покончим с мятежом.

Помпей заметил, что Метелл не заикался, упоминая об «общих силах». Но главное заключалось в том, что он обещал попросить о подкреплении. Сенат запросто мог отказать Помпею – в Риме враги у него множились с каждым днем, – однако просьбу Метелла оптиматы должны выполнить. И Помпей сможет остаться в Испании, чтобы донимать Сертория. Он все еще надеялся загнать мятежника в угол и разделаться с ним в одиночку.

Проконсулы молча обменивались взглядами, изучая друг друга. Метеллу не нравилось, что Сенат обратился к Помпею, рассчитывая, что в трудных обстоятельствах тот проявит решительность и жестокость, и предоставил ему проконсульскую власть в обход правил и законов. В силу своего возраста Помпей не мог брать на себя подобные обязанности, но Сулла сделал для него исключение. Сенат подтвердил распоряжения Суллы, хотя и не слишком охотно, и Помпей, которому исполнился всего тридцать один год, по-прежнему обладал военным империем.

Помпею же не нравилось, что Метелл недавно выпустил монеты с надписью imper pius, провозгласив себя тем самым Imperator Pius, то есть полноправным военным предводителем, мудрым и добродетельным… Так, будто желал подчеркнуть, что он, Помпей, не имел этих достоинств.

Они ненавидели друг друга и знали это, но в то же время были умны и понимали, что преследуют общую цель: расправу с Серторием.

– Если я остаюсь здесь, как ты сказал, – сказал Помпей, – следует обсудить дальнейшие действия.

Метелл встал.

– Пусть будет так, – провозгласил он. Затем, указав на ногу собеседника, добавил: – Как скоро ты сможешь сражаться?

Это был откровенный вызов. В ответ Помпей убрал руку с повязки, медленно, превозмогая боль, приподнялся на ложе, сел и наконец встал, опираясь рукой на изголовье.

– Уже могу, – сказал он.

Метелл кивнул и, не попрощавшись, вышел из претория в сопровождении легатов.

Как только недруг удалился, Помпей с болезненным стоном рухнул на ложе.

– О боги! – воскликнул он и обратился к Афранию: – Пусть позовут лекаря, а ты готовь войско: утром выходим. Охота на этого пса Сертория начнется на рассвете.

– На рассвете?

Афраний с удивлением смотрел на искаженное болью лицо проконсула.

– На рассвете, я сказал, – повторил Помпей.

Афраний поклонился, прижав кулак к груди, и вышел из палатки. Помпей и Геминий остались наедине.

– Что? – раздраженно спросил проконсул, поймав на себе вопросительный взгляд Геминия. – Тебе нечем заняться? Я поручил тебе найти предателя. Нашел?

– Нет, – признался Геминий, понурив голову.

– Нам известно, где сейчас Серторий?

– Похоже, он отступил, проконсул.

– Похоже?! – в гневе возопил Помпей и приподнялся на ложе, но ощутил боль и снова прилег. – Этого недостаточно, чтобы победить. Я хочу знать, где именно находится проклятый мятежник!

– Да, проконсул.

В преторий вошел врач:

– Меня позвали, чтобы…

– Да! – перебил его Помпей. – Дай мне опиум! Завтра я должен встать и отправиться в погоню за Серторием, и никакая рана меня не остановит.

Наконец они вышли в открытое море.

– Где ты взял лишнее серебро? – спросил Цезарь Лабиена.

– В Милете, – ответил тот.

– В Милете нам никто ничего не должен. Что ты пообещал им взамен?

– Что мы очистим их побережье от пиратов. Я готов был пообещать все, что угодно. Да и не хватало совсем немного, – добавил он так, словно это было пустяком. – Главное, что ты позаботился даже об этом: действительно, римский талант не равен аттическому.

Цезарь улыбнулся, но затем внезапно посерьезнел.

– Мой лучший друг может быть кем угодно, только не лжецом, – веско произнес он. – Мне остается одно: сдержать данное тобой слово.

Лабиен посмотрел на него удивленно и растерянно, но вскоре, увидев, что они направляются в сторону Милета, понял, что Цезарь не шутит.

– Но у нас нет ни кораблей, ни людей, – заметил Лабиен.

– Нет, – согласился Цезарь. – Пока нет.

Лабиен почесал в затылке, пытаясь понять, что имеет в виду Цезарь. Тот заговорил снова:

– И кстати, большое спасибо. Ты полагал, что обязан мне жизнью после того случая у стен Митилены. Отныне этот долг, который я, в отличие от тебя, никогда таковым не считал, погашен сполна.

– Сегодня я помогаю тебе, а завтра ты мне, – сказал Лабиен. – И ты знаешь, что я всюду следовал за тобой не потому, что чувствовал за собой долг.

– Знаю, – согласился Цезарь. – И я рад, что нас связывает в первую очередь дружба. Если однажды ты решишь, что больше не можешь всюду следовать за мной, я не стану тебя удерживать.

Оба помолчали, любуясь спокойным морем.

– Даже не представляю, Гай, что тебе нужно сделать, чтобы я решил тебя покинуть, – сказал Лабиен.

– Жизнь полна неожиданностей.

Лабиен покачал головой. Цезарь говорил о невозможном – о том, что однажды он, Лабиен, перестанет следовать за ним, разделять его судьбу.

Стоя на носу корабля, что держал путь к Милету, оба всматривались в синий простор и вдыхали прохладный морской ветерок, наслаждаясь тем особым молчанием, которое хранят, оказавшись наедине, давние и верные друзья.

И все же Помпей не смог встать ни на следующий день, ни через день, ни через неделю, ни через две. Рана и опиум привели к тому, что он поправлялся почти два месяца.

Серторий начал отступление вглубь страны, но иберы сообщили ему, что Метелл движется вдоль побережья на север, направляясь в южную Галлию за припасами. С обеих сторон имелись предатели – легионеры, за несколько монет готовые продать нужные сведения: обычное дело для римских гражданских войн. Таким образом Серторий узнал не только о перемещениях Метелла, но и о том, что войско Помпея задержалось у Сукрона из-за ранения главноначальствующего.

Глава популяров все решил: он не только стремился избежать решающего столкновения – кроме битвы при Сукроне, которую он начал, чтобы дать киликийским пиратам возможность спокойно выгрузить золото Митридата, – но и намеревался использовать слабые места противника.

Итак, он изменил свой замысел и, вместо того чтобы продолжить поход вглубь Испании, вернулся на побережье и осадил Сагунт. Сам того не ведая, он встал лагерем неподалеку от того места, где полтора столетия назад останавливался Ганнибал. Он перекрыл все дороги, ведшие в город, вынудив жителей Сагунта высылать отряды, чтобы запастись съестным, и чуть не пленил легата Гая Меммия, защищавшего город. Все наводило на мысль о том, что Сагунт вот-вот будет захвачен. Но тут пришли новости о Помпее.

– Он пустился в путь, – сообщил один из осведомителей.

– Прекрасно, – сказал Перперна. В палатке наряду с Серторием сидели и другие начальники. – Пойдем навстречу ему со всеми нашими силами и разобьем его, как при Сукроне.

Серторий ответил не сразу. Он посмотрел на гонца. Тот все понял и, не сказав ни слова, вышел из палатки.

Затем Серторий устремил взгляд на Перперну.

– Мы не будем нападать на Помпея, – решительно заявил он.

– Но сейчас он один, – настаивал Перперна. – Метелл далеко на севере. Мы можем покончить с Помпеем. Это окончательно подорвет боевой дух оптиматов.

Серторий покачал головой. У них было меньше сил, чем при Сукроне. Пришлось отправить несколько тысяч кельтиберов вглубь страны, чтобы не заставлять их сражаться вдали от дома, – война затягивалась. Он знал, что верность кельтиберов, помимо хорошего жалованья, связана с тем, что их не отрывают надолго от домашнего очага. Такие передышки делали их надежными союзниками.

– Если Помпей оправился от ран и идет сюда, – заметил Серторий, – мы удалимся вглубь страны, как намеревались изначально.

– Ты хочешь сказать, как намеревался ты, – осмелился возразить Перперна, бросая вызов авторитету своего вождя.

Серторий молча уставился на него, понимая, что на них устремлены взгляды всех присутствующих.

– Именно так, – сказал он наконец. – Как намеревался я. И как намереваюсь снова…

Перперна пристально посмотрел на Сертория и, не сказав ни слова, опустил глаза.

Начальники вышли, и в палатку снова вошел гонец, дожидавшийся снаружи. Серторий с недоумением посмотрел на него.

– Есть еще кое-что, проконсул, – тихо объявил осведомитель.

– Что?

Тот рассказал о ста талантах и двадцати югерах земли, обещанных Метеллом за голову Сертория.

Вождь испанских популяров кивнул. Он понимал, что осведомитель никому ничего не сказал, но если об этих посулах известно ему, значит Помпей и его приспешники позаботятся о том, чтобы все легионеры, верные популярам, узнали о награде, обещанной за его голову.

Серторий щедро заплатил гонцу и немедленно вызвал в свою палатку кельтиберского вождя.

– Собери своих лучших людей, – сказал он. – Отныне они, а не мои легионеры, будут моей личной стражей.

Кельтибер выслушал приказ и кивнул, хотя в глубине души встревожился: если римский вождь не доверяет своим, значит на то есть основания. Однако Серторий по-прежнему хорошо платил и соблюдал законы, принятые оскским сенатом, где голоса кельтиберов значили много. Если для его личной охраны требуются кельтиберы, он их получит.

Помпей прибыл в Сагунт и обнаружил, что серторианцы давно покинули свой лагерь.

– Этот трус снова сбежал, – пробормотал проконсул.

Он быстро, слегка прихрамывая, обошел покинутое укрепление; врачи заверили его, что в конце концов хромота полностью исчезнет. «Очень надеюсь, – ответил Помпей. – Я и так потратил кучу драгоценного времени на ваши примочки и опиум».

Но все это осталось в прошлом.

– Что нам делать? – спросил Афраний.

– Идите за ним, – приказал Помпей.

– Как далеко?

– На край света или в царство мертвых.

Афраний отправился перестраивать свои ряды и следовать вглубь Кельтиберии, где проживали народы, верные Серторию.

– У меня есть сведения для проконсула, – сказал Геминий, оставшись наедине со своим начальником.

– Нашелся предатель? – спросил Помпей, подбоченившись и неподвижно глядя на запад, на дорогу, по которой им предстояло идти, преследуя свою добычу.

– Пока нет, проконсул, – ответил Геминий. – Зато есть новости о Цезаре.

– О Цезаре?

Помпей произнес это имя так, будто оно явилось из прошлого и принадлежало кому-то давно забытому. За последние месяцы произошло столько всего – яростное сопротивление повстанцев, поражение при Сукроне, его ранение; к тому же дерзкий Серторий не покидал его мыслей и днем и ночью, – что Цезарь казался чем-то далеким, незначительным.

– Да, о Юлии Цезаре. Он ушел от пиратов. Собрал деньги на выкуп и сел на корабль. Сейчас он в Азии. Пока не знаю, что он собирается там делать, но, как только узнаю, немедленно доложу проконсулу.

– Ушел от пиратов, – повторил Помпей, не отрывая взгляда от запада. – Цезарь мало беспокоит меня в эту минуту.

Не так давно он задался вопросом: что, если Сулла прав и главная угроза – не Серторий, а Цезарь? Но все изменилось. Страх перед Цезарем улетучился. Теперь Помпея волновал помощник Мария с его мятежными легионами и десятками тысяч кельтиберов, сражавшихся на его стороне. Вот что первостепенно. Помпей совершенно позабыл, что Цезарь – племянник Мария. Забыл он и предостережения Суллы относительно этого юноши, который только что вырвался из лап пиратов. В Риме Помпей слышал, как некий сенатор сравнивал Цезаря с орлом, устремившимся в небо. Помпей не был уверен, что Цезарь действительно так грозен, зато знал другое: если Цезарь – орел, в Риме он не найдет себе места, а орлы за пределами Рима не вызывали у Помпея беспокойства.

То ли дело Серторий!

Помпей двинулся на запад, преследуя мятежного вождя испанских популяров.

Дни сменяли друг друга.

Шли недели, месяцы.

Серторий отступал и наконец укрепился в Паланции[29], в глубине кельтиберских земель, куда Помпей, всегда решительный, но сейчас ведший себя весьма осмотрительно, вторгаться не осмеливался. Это была ловушка. Приближалась зима, а Метелл слишком далеко и на помощь не придет.

Помпей направился на север, в земли ваккеев. Те питали неприязнь к кельтиберам и с любопытством наблюдали за продвижением сенаторских войск, которые яростно сражались с их врагами. Ваккеи позволили Помпею остановиться на зимовку рядом с Бенгодой[30]. Там он разбил огромный лагерь, ожидая возвращения тепла и возобновления охоты на Сертория.

Лабиен считал само собой разумеющимся, что Цезарь направится в Милет, на Лесбос или в Фессалонику, то есть туда, где ему дали деньги для выкупа. Но нет, его друг велел сменить курс и идти в Эфес, столицу римской провинции Азия.

– Там мы найдем все, что нужно, – сказал Цезарь, не желая ничего уточнять раньше времени. – А заодно и римского наместника.

– Наместника? – спросил Лабиен, не понимая, куда он клонит.

– Если собираешься развязать маленькую войну, хорошо бы о ней сообщить.

– Войну? Какую войну? – Лабиен не поспевал за другом. Вырвавшись на свободу, тот развил такую прыть, что угнаться за ним было почти невозможно. – Ты правда собираешься напасть на пиратов?

В ответ Цезарь лишь улыбнулся, но его поступки говорили сами за себя. Он развернул бурную деятельность: написал домой о том, что он на свободе и чувствует себя отлично, связался с эфесскими вождями, составил послания в Фессалонику, Митилену и Милет, выразив благодарность, сделав кое-какие предложения и твердо пообещав вернуть все деньги. Деньги предстояло возвратить с процентами, которые обсуждались отдельно с каждым городом.

Вскоре вокруг их эфесского дома, расположенного неподалеку от великого храма Артемиды, собрались люди, прибывшие со всех концов Азии и из прилегавших к ней земель. Лабиену потребовалось время, чтобы разобраться, но в конце концов он понял: Цезарь затевал настоящую войну. Точнее, он собирал флот и искал команду, вооруженную мечами, луками, копьями, секирами, топорами, кинжалами – всем, что можно было использовать в бою. В этом отдаленном уголке даже маленькая война грозила стать жестокой и беспощадной.

Лабиен видел, как Цезарь обращается с речью к тем, кто собрался у ворот дома, как ведет переговоры с аристократами и торговцами, чтобы собрать боеспособный флот – редкость для этих краев. Цель была очевидной, но Лабиен хотел услышать подтверждение из уст друга.

– Что ты затеял? – спросил он Цезаря однажды утром в перерыве между переговорами.

– Сам знаешь. Ты же слышал, что мы собираемся изгнать пиратов с этих берегов.

– Хорошо, – согласился Лабиен, решив выразиться точнее. – Ты собираешься совершить набег на остров Фармакузу, чтобы захватить Деметрия, его пиратов и все награбленные ими богатства и расплатиться этими деньгами с Фессалоникой, Милетом и Митиленой, со всеми людьми, которых ты завербовал, а также торговцами, которые сдали тебе на время свои корабли. Таков твой замысел, скажи, ради Геркулеса?

– Разве он плох? – улыбнулся Цезарь. Глаза его горели.

Лабиен кивнул, но его одолевали сомнения. Причиной был Марк Юний Юнк, которого Цезарь не застал в Эфесе: римский наместник в Азии покинул столицу и отправился вглубь провинции. Царь Вифинии Никомед Четвертый скончался, завещав свое царство Риму, но Митридат Понтийский с этим не согласился. Разразилась новая война, и Марку Юнию пришлось возглавить войско, чтобы защитить права Рима на эти земли. Очередной виток бесконечного противостояния между Митридатом и Римом.

– Что подумает о твоих приготовлениях наместник провинции? Ты собираешь войско, не посоветовавшись с римскими властями?

– Марк Юний Юнк, как ты знаешь, поглощен событиями вдали от побережья. Он сражается с войсками, посланными Митридатом, чтобы тревожить приграничные земли и грабить союзные Риму города, а если представится случай – завладеть всей Вифинией. У Марка Юния нет времени заниматься войной на море, и я принял решение не беспокоить его, сообщая о своих приготовлениях. Неужели ты и вправду думаешь, что кто-нибудь пожалуется римским властям, сообщив, что мы собираемся разгромить главную пиратскую стоянку на этих берегах и… – он тщательно взвесил то, что собирался сказать, – отобрать у морских разбойников все, что они награбили за много лет?

– Нет, – решительно ответил Лабиен после короткого молчания, – я не думаю, что кто-нибудь нажалуется наместнику.

– В таком случае, – Цезарь по-прежнему чувствовал, что друга не покидают сомнения, – что тебя беспокоит, Тит?

– Меня беспокоит не то, что кто-нибудь пожалуется на истребление пиратов и присвоение добра, которое они награбили за все эти годы. Меня беспокоит, что ты не достигнешь цели и мы задолжаем еще больше.

– Об этом я бы тревожиться не стал, – ответил Цезарь, наливая вино себе и Лабиену.

– Во имя Юпитера, почему я не должен об этом тревожиться? – с недоумением спросил Тит, принимая кубок, переданный другом.

– Потому что если мы потерпим неудачу, то наверняка погибнем, и тогда долг будет последним, о чем стоит думать, – проговорил Цезарь и печально улыбнулся. – Но не надо о грустном. Лучше выпьем за победу.

Лабиен вздохнул и покачал головой, но все же взял кубок из рук Цезаря, и оба выпили.

Двое охранников вытащили Спартака из камеры и вытолкнули на арену амфитеатра, предназначенного для упражнений.

Раб, недавно доставленный из Фракии, рухнул ничком. Когда он поднялся, все лицо его было в песке, но он не стряхнул его даже с губ. Молча встав на ноги, он оказался лицом к лицу с наставником школы.

Обычное учение – все последние дни раб наблюдал за ними из узилища, где содержался с десятками других рабов, привезенных из разных мест. Он слышал, как кельты Ганник и Каст повторяют ужасную клятву верности гладиаторской школе: наставник заставлял каждого из них произносить ее во весь голос, отсыпая столько ударов, сколько требовалось, чтобы сломить их упрямство.

Кельты дали клятву незамедлительно. Но галлы Крикс и Эномай повторили ее только после града ударов. Нет, они не желали получить побои за то, что рано или поздно все равно пришлось бы сделать в присутствии остальных, – им хотелось показать всем свое упорство, утвердить свое превосходство, предупредить остальных рабов, что, прежде чем с ними связываться, стоит хорошенько подумать; в конце концов, после ударов кулаками, ногами, дубинками и деревянными мечами, они все-таки произнесли положенные слова.

Наставник отлично все понимал, однако вынужден был поддерживать порядок, показывая, что главные в школе – он и его охранники. Тем не менее он не слишком сурово наказывал рабов, которые могли бы стать хорошими гладиаторами, а значит, дорогостоящим товаром для владельца капуанской школы, ланисты Лентула Батиата.

Удобно расположившись на маленькой деревянной трибуне амфитеатра, Батиат смотрел, как дают присягу новоприбывшие.

Фракийцу оставалось лишь последовать их примеру. Батиат прекрасно помнил, что приобрел его на невольничьем рынке в Фессалонике благодаря своему чутью, а не уверениям торговца, предложившего ему этого человека. Сейчас Батиат видел товар во всей красе.

Спартак – лицо, грудь и ноги были покрыты песком и потом – все еще смотрел на наставника.

Наставник громко произнес фразу, которую предстояло повторить:

– Uri, vinciri, ferroque necari accipio[31].

Спартак угрюмо молчал.

Наставник ударил его по лицу с такой силой, что голова раба повернулась чуть ли не на четверть оборота. Вновь обратив лицо к наставнику, Спартак сглотнул.

– Я знаю, ты тот еще болван, – рявкнул наставник. – Говорят, в прошлом ты сражался в рядах войска, а потом тебя и твое семейство хорошенько отделали. Но ни боевой опыт, если он у тебя действительно имеется, ни личные переживания и потери здесь не стоят ровным счетом ничего. Все это не имеет для нас никакого значения и никого не волнует.

От нового удара раб согнулся пополам, прижал руки к животу и, задохнувшись, упал на колени.

Инструктор присел на корточки и повторил слова, которые тот должен был произнести:

– Uri, vinciri, ferroque necari accipio.

Стоя на коленях и ловя воздух ртом, Спартак молчал.

Батиат со скучающим видом наблюдал за этой сценой, которая тем утром повторялась уже не в первый раз. Ничто не привлекло его внимания и не вызвало любопытства. Кельты и галлы оказались невосприимчивы к побоям и даже проявили некоторую гордость, благодаря которой в будущем могли стать хорошими гладиаторами. В остальном же – все как всегда. Фракиец был упрямцем и гордецом. Кто знает, может, он окажется не хуже, а то и лучше галлов. Так или иначе, во время своего последнего путешествия по Иллирии, Греции и Македонии, предпринятого в поисках новых бойцов, Батиат впустую потратил время и деньги.

Сидя в своей ложе, он протянул руку и принял от раба кубок с вином.

Стояла удушливая жара.

Палило солнце. Гладиаторы и инструктор отчаянно потели.

Батиат неторопливо попивал вино, расположившись в тени.

От второго удара голова фракийца еще раз крутанулась на четверть оборота, на этот раз в другую сторону.

Спартак опять обратил лицо к наставнику.

Батиат знал, что должен принять решение. Рано или поздно этого раба убьют. Ну и пусть. Его это не слишком заботило.

Наставник посмотрел на двух охранников. Те подошли, подхватили фракийца под руки и отработанным движением поставили на ноги, после чего удалились. Наставник остался один на один с непокорным рабом, упорно не желавшим повторять клятву.

Спартак знал, что на него вот-вот обрушатся удары дубинкой и деревянным мечом. Наставник уже направлялся к нему, размахивая тем и другим и в сотый раз за утро произнося слова клятвы.

Возможно, он слишком привык к упрямству рабов, расслабился и на мгновение отвлекся.

Всего на одно мгновение.

Но этого оказалось достаточно. Спартак сделал два быстрых шага вперед и, не успели сам наставник или охранники, стоявшие у ограждения амфитеатра, и глазом моргнуть, схватил его за голову и молниеносно свернул ее набок, как поступают с курицей на рынке.

Все произошло молниеносно.

Послышался треск сломанных позвонков.

Спартак отпустил наставника, отступил на шаг и сплюнул на землю. Наставник замертво рухнул на песок, все еще сжимая в руках дубинку и деревянный меч.

Наступила мертвая тишина.

Охранники застыли, приоткрыв рты.

Крикс, Эномай и остальные рабы, сидевшие в углу арены, вытаращили глаза и встали.

Ленивый Батиат и бровью не повел – лишь медленно поставил кубок на поднос, который держал раб, прислуживавший ему в ложе. Больше никто не шевельнулся – все остолбенели, потеряв дар речи. Батиат посмотрел на охранника, стоявшего справа, и отдал распоряжение – простое, прямое, понятное.

– Лучников, – сказал он, не повышая голоса.

Случалось, что гладиаторы убивали наставников у него на глазах, но впервые это произошло так быстро.

Охранники – около дюжины, – стоявшие вдоль деревянных трибун амфитеатра, закинули руки за спину, выхватили стрелы, натянули луки и прицелились, готовые выстрелить в грудь Спартаку и любому другому гладиатору, который хоть слегка пошевелится.

Наконец Батиат поднялся. Фракиец не вызывал страха у ланисты, но, несомненно, привлек его внимание и вызвал любопытство. Утро переставало быть скучным. Это ему нравилось. Если удастся справиться с непокорным, впереди маячат большие деньги.

– Фракиец, возвращайся к себе в камеру, или мои лучники убьют тебя, прежде чем ты сделаешь шаг вперед! – крикнул ланиста, повысив голос, чтобы его слышал весь амфитеатр.

Спартак обдумал его слова.

Проще всего было покончить с собой. Достаточно сделать шаг вперед. У него отняли все: дом, родину, свободу, жену и дочерей. Всего один шаг – и конец страданиям. Но по какой-то причине, которой он не понимал, Спартак не сделал шага. Возможно, то была жажда жизни, присущая каждому человеку. Возможно, он вдруг подумал, что нет смысла умирать, не наказав Рим за все нанесенные ему удары. Впрочем, стремиться к подобной мести было нелепо… Что он, жалкий раб, мог сделать против города, правившего миром?

И однако, он не шагнул вперед.

Вместо этого он спокойно вернулся в свою камеру.

Охранники закрыли железную дверь, и Спартак остался один.

Двое рабов подхватили тело наставника за ноги и потащили с арены. Ничего необычного. Трупы вытаскивали с арены не каждый день, но время от времени такое случалось. Ничего особенного.

– Остальных заприте, – приказал Батиат охранникам. – На сегодня достаточно.

Стражники быстро загнали в камеры всех рабов, которые уже принесли клятву верности гладиаторской школе.

Другие рабы наблюдали за происходящим сквозь решетки своих окошек, но ни один не видел фракийца, который спрятался в глубине камеры и был неразличим в тени.

Лентул Батиат покинул ложу, сопровождаемый рабами и охраной. Чуть позже он явился в камеру Спартака. Раб поставил стул перед входной решеткой, на безопасном расстоянии от заключенного. Батиат заговорил вполголоса, так, что его слова доносились только до ушей Спартака:

– Ты проворен, силен и горд. Эти качества помогут тебе стать великим гладиатором. У тебя есть две возможности, парень, и мне все равно, какую из них ты предпочтешь. Подумай хорошенько и не медли: ты можешь восстать против меня и погибнуть, а можешь сделаться одним из моих гладиаторов. Заработаешь много денег сперва для меня, потом для себя, после нескольких лет боев в моей школе и, надеюсь, в Риме приобретешь некоторую известность, скопишь небольшое состояние и в итоге получишь свободу. Неплохое будущее для хорошего гладиатора. В нем есть риск, но ты и сам знаешь, что любая жизнь сопряжена с риском. Тебе решать. Ты убил одного из моих лучших наставников, но он в любом случае был немолод и, как видишь, при работе отвлекался. Наставник не должен расслабляться. Я не стану мстить тебе за его смерть, однако ты вернешь мне деньги, которые я потратил на его обучение: этот долг я тебе не прощу. Но если завтра ты спокойно, без всяких выплесков, выйдешь на арену и повторишь клятву верности школе перед вторым наставником, начнется твое обучение и твоя новая жизнь. Если ты этого не сделаешь и снова будешь молчать, мы прибегнем к наказанию – мои лучники тебя изрешетят. Вот и все. Как видишь, у тебя есть две возможности. А теперь спи и отдыхай. Завтра посмотрим, что ты надумал. Пусть боги – римские или твои, а может, те и другие – дадут тебе добрый совет. Спокойной ночи, раб.

С этими словами Лентул Батиат встал со стула и направился в свои покои, чтобы отдохнуть в обществе рабынь, поесть и попить, выбросив из головы фракийца – по крайней мере, до утра следующего дня.

В камере Спартака виднелись только тени, в которые тщетно всматривались другие рабы. Сам же фракиец, невидимый для остальных, не произнес ни слова и лишь медленно дышал.

Они готовились несколько месяцев.

Цезарь почти не покидал временного жилища. Дом был просторным, поблизости имелись бани с водой из горячих источников. Совсем не то, что главные городские термы, но все же там можно было отдохнуть и помыться.

Однажды, когда все было почти готово – десятки кораблей стояли на якоре в эфесском порту, сотни вооруженных людей ждали посадки на борт и отправки на пиратский остров, – Цезарь взял Лабиена за руку и повел за собой:

– Мы не можем покинуть этот город, не осмотрев все его достопримечательности, согласись?

– Не знаю, – ответил Лабиен. – Это ты разбираешься в городах и истории. Однако даже я наслышан об Эфесе, и при этом мы почти не видели ничего, кроме капитанов и матросов, которые записываются в твое войско.

– Наверстаем сегодня же. Упустить такую возможность будет непростительно.

Цезарь вышел на одну из главных улиц и зашагал от гавани к театру, большому и красивому, стоявшему на склоне холма, откуда открывался вид на море. Добравшись до верхнего яруса, Цезарь сел, повернулся к горам и задумчиво произнес:

– Он мог бы стать еще больше…[32]

Лабиен ничего не ответил. Ему казалось, что театр и без того огромен – он же вмещает несколько тысяч человек, – но его друг все время думал о большом и великом.

– Следуй за мной, – сказал Цезарь.

Они вышли из театра и углубились в срединную часть города. Похоже, Цезарь искал какое-то здание. По пути он объяснял, скольких прославленных жителей подарил миру Эфес:

– Эфесцами были Зенодот, первый великий библиотекарь Александрии, и географ Артемидор. Первый создал огромную библиотеку, а второй оставил нам карты, которые служат до сих пор. Но Эфес – еще и город поэтов, вроде Каллина или Гиппонакта, а также философов, например Гераклита. Я упомянул лишь тех, кто пришел мне на ум. Великих писателей и мыслителей. «Тот, кто рожден смертным, идет навстречу смерти», – писал Каллин… а что говорил Гераклит?..

«Тот, кто рожден смертным, идет навстречу смерти». Эти слова засели в голове Лабиена. Цезарь продолжил:

– Вспомнил. Гераклит говорил: «Ποταμοῖσ τοῖς αὐτοῖς ἐμβαίνομεν τε καὶ οὐκ ἐμβαίνομεν, εἶμεν τε καὶ οὐκ εἶμεν τε»[33]. Понимаешь?

– Мы не можем дважды войти в одну и ту же реку, потому что река меняется, верно? – предположил Лабиен.

– Верно, но лишь отчасти, – поправил его Цезарь, пока они шагали по городу. – От большинства читателей смысл ускользает. Мы не можем дважды войти в одну и ту же реку, потому что меняемся сами. Все подвержено переменам – и река, и тот, кто в нее погружается. Да, мы меняемся. И будем меняться. И ты, и я тоже.

Лабиен кивнул, внимательно слушая друга.

– Любой город славен не только своими постройками, но и своими гражданами, мудрыми правителями, если таковые имелись, писателями, поэтами, художниками, математиками, философами и даже библиотекарями. Город – это человеческая кровь, а не только храмы и театры, впрочем…

Они стояли перед великим храмом Артемиды.

– Впрочем, некоторые здания и впрямь поразительны, – подсказал Лабиен.

– Совершенно верно, – признал Цезарь, с восхищением глядя на одно из чудес света.

– Колонны просто невероятны, – заметил Лабиен, не скрывая изумления.

– Сто двадцать колонн высотой около сорока семи локтей каждая[34], – уточнил Цезарь. – Храм был разрушен, но заново отстроен при Александре, который способствовал возрождению города после его освобождения от персов. Еще одно чудо прошлого, связанное с его именем, как и великий Александрийский маяк в основанном им городе.

Они обошли святилище, чтобы оценить его размеры.

– Ты восхищаешься Александром, правда? – спросил Лабиен.

– Еще бы! Он освободил от персидского ига целые царства, заложил множество городов, все менял. Да, я им восхищаюсь. Никто не сравнится даже с его тенью. Это никому не под силу. Он – образец для подражания.

– В каком смысле? – спросил Лабиен с неподдельным любопытством.

– Он завоевывал не ради того, чтобы завоевать, распространял власть Македонии на другие города, начиная с Пеллы, помнишь? – (Лабиен кивнул, вспоминая, как они бродили по улицам этого разрушенного города.) – Завоевывал, но не порабощал. Делал все, чтобы жители покоренных городов сблизились с метрополией, предоставлял им самоуправление, вместо сатрапов учреждал советы граждан, изучал верования и культы, обогащал их громадным греческим наследием. Вот в чем надо ему подражать.

Лабиену захотелось войти в храм, но повсюду виднелась охрана, и вдобавок мимо них вели жертвенных животных. Возможно, не лучшее время для посещений. Цезарь старался не делать ничего, что могло бы огорчить жителей Эфеса и помешать ему нанять моряков и корабли для войны против пиратов. Жители Эфеса трепетно относились ко всему, что касалось их главного святилища.

– Есть еще одно место, которое я хотел бы осмотреть, прежде чем мы покинем город, – сказал Цезарь.

– Какое же?

Ничего не ответив, Цезарь направился назад, к гавани, и наконец остановился перед еще одним внушительным зданием. В отличие от храма Артемиды, исполненного покоя, здесь кипела суета: десятки людей входили и выходили, непринужденно переговариваясь друг с другом. Перед ними высились знаменитые эфесские термы.

– Следуй за мной, – сказал Цезарь.

Они спокойно вошли, хотя кое-кто явно обратил на них внимание.

– Ждите здесь, – приказал Цезарь полудюжине рабов, которые сопровождали их во время прогулки.

Они миновали аподитерий, раздевалку, где оставили тоги и завернулись в полотенца, выданные в обмен на несколько монет. Потом зашагали по длинным коридорам, что вели в различные помещения с бассейнами: кальдарий с горячей водой, тепидарий – с теплой и, наконец, фригидарий – с холодной. Цезарь не задерживался нигде. Но вот они достигли большого срединного зала с гораздо более обширным бассейном, чем в любом из предыдущих. В нем плавали и совершали телесные упражнения. Потолки были высокими, окна продолговатыми, и внутри было светло, как на улице.

– Это случилось здесь, – задумчиво произнес Цезарь, поворачиваясь на месте и рассматривая циклопическое помещение. – Возможно, отделку изменили, и, подобно храму Артемиды, здание пострадало при землетрясении, а позже его восстановили, но это случилось здесь. – Он опустил взгляд на воду, где плавали посетители. – Они увиделись в этом бассейне.

– Кто «они»? – спросил Лабиен.

– Сципион и Ганнибал, – объявил Цезарь. – Перед битвой при Магнезии, более века назад. Рим противостоял сирийскому царю Антиоху, а Ганнибал был одним из его советников. Сципион и Ганнибал, представители римлян и сирийцев, встретились, сделав последнюю попытку предотвратить войну. Договориться не удалось, и все же эти двое беседовали здесь, в этом помещении, лицом к лицу. – Он присел на корточки и окунул руку в воду. – В этом бассейне.

– О чем же они говорили?

– Думаю, о многом. – Цезарь сбросил полотенце и голым вошел в воду. – Говорят, среди прочего они спорили о том, кого следует считать величайшим полководцем всех времен.

Лабиен последовал его примеру и тоже погрузился в прохладную воду. В разгар эфесской жары бассейн показался ему целебным бальзамом. А беседа с Цезарем была захватывающей.

Они поплавали, затем остановились в углу бассейна и продолжили разговор. На них со всех сторон косились местные жители: Цезарь деятельно набирал людей, и это привлекло внимание всего города.

– И кто же, по их мнению, был лучшим? – спросил Лабиен.

– Ганнибал отвечал, Сципион спрашивал, – объяснил Цезарь. – По крайней мере, так считается. Карфагенянин сказал, что лучшим был Александр Македонский.

– Снова Александр.

– Всегда Александр.

– А кроме Александра, Ганнибал называл еще кого-нибудь?

Лабиен слышал об этой встрече, но не знал подробностей. Казалось невероятным, что они находятся в том самом месте, где беседовали два гиганта прошлого.

– Да, – продолжил Цезарь. – Вслед за Александром Ганнибал назвал Пирра, царя Эпира, а третьим величайшим военачальником объявил себя. Это, несомненно, разозлило Сципиона, который надеялся услышать свое имя. И в гневе бросил карфагенянину: «А если бы я не разбил тебя в Заме, на каком месте был бы?» Ганнибал ответил, что…[35]

– Хозяин… – прервал его раб, явившийся в термы в поисках Цезаря.

– В чем дело?

– Письмо от наместника Азии, которое ты ожидал, прибыло, – сказал тот, показав запечатанное послание.

Отложив продолжение на потом, Цезарь вылез из бассейна, чтобы письмо не промокло. Раб обернул вокруг его талии полотенце, и Цезарь углубился в чтение. Лабиен знал, что его друг сообщил наместнику Марку Юнию Юнку о своем намерении напасть на пиратов, но был удивлен, что ответ доставили так быстро.

– Все в порядке? – спросил он, вытираясь.

Письмо было кратким.

– Вполне. Он не против того, чтобы мы разгромили пиратов своими силами, но приказывает в случае успеха немедленно сообщить обо всем ему, прежде чем принимать какие-либо решения.

Цезарь явно был раздосадован.

– Что ж, неплохо. Он дает тебе свободу действий, – возразил Лабиен, не понимая причину его раздражения.

– «В случае успеха»… – Цезарь пристально посмотрел на друга. – Они не верят в меня.

– Ну, Юний все же оптимат. Не то что не верят, скорее не хотят верить.

Цезарь моргнул, услышав эти слова, затем кивнул:

– Возможно, в истории я разбираюсь лучше тебя, Тит, но время от времени ты проявляешь истинную прозорливость.

Настал новый день, а Спартак по-прежнему сидел в дальнем углу камеры. Вскоре за ним пришли, чтобы заставить принести присягу гладиаторской школе… или убить.

Его вытащили из камеры и бросили лицом в песок, в точности как накануне, и точно так же он встал, не отряхнув песчинок с лица.

Но теперь Батиат не сидел у себя в ложе, а стоял внизу, на арене, рядом со вторым наставником гладиаторской школы, которого вследствие недавних событий назначили главным.

Поднявшись, Спартак увидел вокруг вооруженных охранников и нового главного наставника. Батиат наблюдал за ним, расположившись позади охраны, а стоявшие на трибунах лучники целились Спартаку в грудь. В это утро ланиста не допустит неожиданностей.

Батиат сразу перешел к делу:

– Что ты решил, раб? Я не собираюсь тратить время впустую. Сегодня начинается ваше обучение.

Крикс, Эномай и остальные рабы быстро поняли, что к чему. Выбора не было: либо фракиец немедленно даст присягу, либо его прикончат на месте ipso facto. В любом случае, голыми руками убив старшего наставника, фракиец ничего не доказал ни им, ни ланисте.

Все взгляды были прикованы к Спартаку. Наконец он стряхнул с лица налипший песок, сплюнул и медленно, но громко и четко произнес слово в слово присягу гладиаторской школы, которую никто ему не напоминал:

– Uri… vinciri… ferroque… necari… accipio…

Окруженный охранниками Батиат приблизился, держась на разумном расстоянии.

– Видишь? Это не так сложно, – сказал он, затем повернулся к остальным рабам.

На его лице мелькнула надменная улыбка, говорившая о том, что здесь распоряжается он, Батиат, и никто не смеет ему перечить, даже отъявленные бунтовщики. Не дожидаясь ответа фракийца, ланиста обратился к новому старшему наставнику:

– Начинайте упражнение! Эти люди должны подготовиться к первому бою за шесть недель. Я трачу на них много денег и должен возместить расходы. За дело, во имя Геркулеса!

Обучение началось в тот же день: телесные упражнения, быстрые и медленные махи деревянными мечами, кулачные удары, учебные бои с новым наставником или с другим гладиатором, короткие перерывы на питье или прием пищи, пот, телесное и умственное напряжение. Наконец, измотанные, они разошлись по камерам.

Под покровом ночи, в глубине зарешеченной камеры, где никто не разглядел бы его темных очертаний, сидя на полу, прислонившись голой спиной к стене, чтобы добыть из нее хоть толику прохлады, Спартак шепотом повторил клятву:

– Uri… vinciri… ferroque… necari… accipio…

И чуть слышно добавил три слова – не услышанные ни товарищами, ни ночными стражами, они эхом отдавались в его голове:

– Et vos quoque[36].

Деметрий проснулся в привычном похмелье, после очередной бесконечной ночи, полной вина и плотских утех. Его чревоугодие и похоть часто не знали меры. Деньги, награбленные на захваченных судах и полученные в качестве выкупа за дерзкого, но сдержавшего свое слово римлянина, позволили ему с головой погрузиться в разврат: он устраивал грандиозные пиршества и вкушал дары Диониса.

Предводитель фармакузских пиратов вылез из-под двух египетских рабынь и сел на край ложа. Рабыни ничего не заметили: они старались забыть о том, что попали в неволю, и пили не меньше хозяина, если не больше.

Достигнув вершины могущества, Деметрий наслаждался новым рассветом.

Стоя на носу корабля, Лабиен обозревал остров: сколько хватало глаз, нигде не было видно ни души. На рассвете берег казался пустынным, а гавань с ее постройками напоминала скорее заброшенный город, чем пиратское пристанище. Все шло согласно замыслу. Цезарь уже собирался сойти на берег, а на Фармакузе так и не подняли тревогу. Пираты привыкли нападать, захватывать в плен других, грабить чужие порты. Им давно никто не давал отпор, и немногочисленные часовые на вершине утесов расслабились. Бояться следовало другим, а им ничто не угрожало.

– Возможно, они даже не выставили караул или стражи уснули, – предположил Цезарь.

– Но ты же сам уверял, что они первыми увидели паруса, когда я приплыл с выкупом, – возразил Лабиен.

– Еще бы. Пираты мечтали заработать триста тысяч драхм. Они следили за горизонтом из жадности, а не из желания защитить себя.

Приближаясь к берегу во главе небольшой флотилии, Лабиен вновь убедился в правоте своего друга.

– Видишь, я же говорил: никто не поднял тревогу, – заметил Цезарь, выйдя к Лабиену на нос корабля.

– Хвала Геркулесу, – отозвался Лабиен.

Флот из двадцати кораблей приближался к гавани Фармакузы. Еще двадцать готовились причалить к северным берегам острова. Всего Цезарь взял с собой более тысячи вооруженных наемников. На острове же было около трехсот пиратов – заспанных, пьяных, изнуренных излишествами.

У Деметрия имелась на острове удобная вилла, но в память о былой неприкаянности он частенько ночевал в палаточном лагере на берегу. Он любил шум волн. Море давало ему все, в чем он нуждался: от рыбы до всевозможных богатств, доставляемых на кораблях, которыми управляли трусливые и наивные людишки, то и дело попадавшие к пиратам в плен.

Предводитель пиратов все еще сидел на краю ложа, египетские рабыни спали у него за спиной. Внезапно послышались первые крики вперемежку с проклятиями. Возможно, сигнал тревоги. Все еще вялый из-за похмелья, Деметрий наконец проснулся и медленно сполз с ложа. Он невольно поискал взглядом меч и кинжал, но не обнаружил ни того ни другого. Куда они подевались? Он не мог далеко их упрятать. Все еще в замешательстве, он силился вспомнить, где его носило ночью, как вдруг несколько вооруженных людей ворвались в палатку и, не успел он открыть рот, дважды ударили его по лицу перевернутой булавой. Деметрий потерял сознание и рухнул к ногам рабынь, которые тоже проснулись и невольно обнялись, опасаясь худшего. Однако их никто не трогал: в то утро охотились только на мужчин.

Замена личной охраны Сертория обеспокоила его начальников. Им не нравилось видеть проконсула в окружении кельтиберских воинов, а не обычных легионеров, но ни легаты, ни трибуны ничего не сказали.

На совещаниях высших начальников Серторий, внимательно наблюдавший за приближенными, чувствовал их недовольство, но собственную безопасность ставил выше душевного спокойствия начальников. Рим назначил за его голову достаточно высокую цену, и против него могли устроить заговор. Он не считал себя незаменимым, однако понимал, что только ему под силу объединить кельтиберов и популяров для борьбы против оптиматов во главе с Метеллом и Помпеем. Если бы он, Серторий, погиб, дело популяров в Испании, а значит, и в Риме, и в других местах было бы обречено. Ни один другой римский вождь не мог успешно противостоять сенаторам-оптиматам: Марий был мертв, Цинна тоже, и даже сын Мария пал в битве. Не осталось никого. Популяры в Испании должны были выстоять и победить, чтобы их дело восторжествовало в сердце самого Рима. И если для этого следовало забыть о тонкостях обращения с римскими начальниками, Серторий был к этому готов.

Еще более щекотливым вопросом было прощение, которого Метеллу удалось добиться от сенаторов. Каждому легионеру, готовому бросить популяров и перейти к Помпею или самому Метеллу, давались прощение и свобода. Пока было сложно сказать, во что это выльется, но, учитывая все обстоятельства, Серторий решил и дальше избегать решающего сражения, защищая самые верные города и терпеливо выжидая, когда враг допустит ошибку. Терпение, по мнению Сертория, было надежнейшим союзником.

Вот почему он пришел на помощь Паланции, когда ее осаждали войска Помпея, который раньше не осмеливался вторгаться так глубоко в земли кельтиберов, подвластные популярам и их союзникам. Серторий знал, что не может позволить врагу одержать эту победу.

Римский проконсул отступил, увидев, что Серторий прибыл со всеми своими силами и тысячами испанцев, но отступление его оказалось незначительным, поскольку он сразу же направился на юг, в сторону Кауки[37].

Кауку окружали прочные стены, и она могла продержаться какое-то время, а потому, прежде чем прийти ей на помощь, Серторий все же потратил несколько недель на то, чтобы обезопасить Паланцию на случай повторного нападения. Однако Помпей придумал, как захватить Кауку при помощи хитрости, а не грубой силы: посланные им «раненые» легионеры заявили, что хотят перейти на сторону популяров, и их впустили в город, чтобы подлечить до прибытия Сертория, который решит их судьбу; но «раненые» оказались вооруженными помпеянцами, которые воспользовались оплошностью осажденных, открыли ворота, впустили своего вождя и расправились с населением.

Падение Кауки сильно сказалось на боевом духе популяров.

Начальники собрались на совещание в претории рядом с Паланцией. Помимо самого Сертория, там были Марк Перперна, Октавиан Грецин, Фабий, Антоний и другие. После гибели Гиртулея в бою Перперна считался первым помощником Сертория. Грецин отличился в битве при Лавре, а Фабий и Антоний пользовались большим доверием легионеров: Фабий – преимущественно среди кельтиберов, Антоний – среди римлян.

– Надо отбить Кауку, – предложил Грецин.

Серторий как раз размышлял об этом, как вдруг в палатку вошел легионер. Было очевидно, что у него имелась веская причина, иначе он не решился бы прервать совещание.

– В чем дело? – полюбопытствовал Серторий.

– Помпей осаждает Калагуррис[38].

– Должно быть, часть отрядов он оставил в Кауке, а туда увел основное войско, – быстро заметил Грецин. – Это облегчает захват города.

– Несомненно, – согласился Серторий и погрузился в задумчивость, что не ускользнуло от внимания его помощников.

– Что же тебя смущает? – спросил Перперна.

– Это ловушка. Я имею в виду Кауку. – Серторий склонился над картой срединной Испании и знаком приказал гонцу удалиться, чтобы совещание продолжилось. – Калагуррис намного крупнее и важнее Кауки, – объяснил он, показывая на оба города. – К тому же он на пути в Оску, где расположены сенат и академия, два учреждения, связывающие нас с кельтиберами. Сенат обеспечивает нашим порядкам правомерность, пугающую оптиматов, поскольку она делает нас новой Римской республикой с новыми законами, которые мы собираемся распространить на весь Рим. А в академии учатся сыновья кельтиберских вождей, которые поддерживают нас. Если их схватят, то смогут использовать как заложников, чтобы заставить кельтиберов покинуть нас. Каука – приманка, легкая добыча, чтобы отвлечь нас от подлинной цели – Калагурриса и, прежде всего, Оски. Если мы возьмем Кауку, кто поручится, что Калагуррис не станет жертвой очередной хитрости, подобной той, что применили в Кауке, или предательства? А если Калагуррис падет, в тылу не останется ни одного враждебного оптиматам города, и тогда Помпей двинется со всеми своими силами на Оску. Нет, мы не должны идти в Кауку. Сейчас Каука не важна. Со временем мы ее вернем. Важнее всего Калагуррис, где Помпей нас не ждет и где рано или поздно мы с ним встретимся. Итак, направляемся в Калагуррис. Выходим на рассвете.

Серторий не допускал споров. В то же время его объяснения казались довольно убедительными, а многие начальники горели желанием снова сразиться с Помпеем, как при Сукроне, чтобы полноценное сражение положило конец долгой войне. Общее утомление подрывало их волю. Отправиться в Калагуррис, на встречу с Помпеем, всем казалось правильным решением.

Помпей и Афраний наблюдали за передовым отрядом Сертория, стоявшим на близлежащих холмах, чуть восточнее города.

– Он догадался, что Каука – это ловушка, – заметил Афраний. – Только так можно объяснить столь быстрое появление его сил.

– Похоже на то, – неохотно проворчал Помпей. – И он расположил свои войска на восточном пути, затрудняя нам продвижение к Оске. Он слишком далеко, чтобы вступить в открытый бой, но достаточно близко, чтобы нам помешать, если мы задумаем длительную осаду.

– Если он не вступит в бой, – предположил Геминий, – возможно, мы сможем взять город, как он сделал с… – Он собрался было сказать «Лавр». Тогда Помпей сошелся с Серторием в бою вплотную, однако тот в конце концов придумал, как одержать победу. Все же Геминий сумел избежать упоминания об этом поражении, унизительном для его начальника. – Как мы поступили с Валенцией, когда его люди не пришли ей на помощь.

– Я думал об этом, – заметил Помпей, – но Калагуррис – не Валенция. Калагуррис – один из самых важных для Сертория городов, чуть ли не военная столица, и он слишком близко к Оске, его административной столице. Серторий не позволит спокойно ее взять. Но и нападать не собирается. Он просто, – Помпей вздохнул с неприкрытой досадой, – он просто играет, чтобы затянуть проклятую войну.

Афраний кивнул в ответ.

Затем Помпей повернулся к своему приближенному.

– Мне нужен предатель в войске Сертория, Геминий, – нетерпеливо рявкнул он. – Я дал тебе это задание несколько месяцев назад. Если ты не можешь его выполнить, несмотря на цену, которую Метелл назначил за его голову, а также сенатское прощение для тех, кто перейдет в наши ряды, мне следует подыскать кого-нибудь другого.

Геминий сглотнул и сказал:

– Я с этим разберусь.

– Очень надеюсь, – кивнул Помпей. – Очень надеюсь… ради твоего же блага.

– Давайте устроим грандиозную битву, – предложил Перперна.

Замечание не смутило Сертория – он знал, что Перперна жаждет большого сражения, которое положит конец войне, – но его задело то, что предложение прозвучало в присутствии остальных начальников. Хотя Перперна прекрасно помнил, что Серторий выступал против этой затеи. По крайней мере, сейчас подобный бой был бы весьма неуместен.

Серторий ничего не ответил, и легат продолжил:

– Зажмем их между нашими легионами и стенами Калагурриса. Наши союзники в городе изрешетят их стрелами.

– Если мы нападем и оттесним Помпея к городским стенам, – возразил Серторий, – он поведет себя так же, как в Лавре, когда мы зажали его с двух сторон. Грецин набросился на его замыкающий отряд, а мы ударили по передовому. Он отступит, тем более что Калагуррис наш, а не его, и ему не придется защищать город, как было с Лавром.

Грецин кивнул.

Другие начальники внимательно слушали. Перперна не сдавался:

– Тогда дадим Помпею бой в открытом поле, вдали от крепостных стен, и ему придется драться.

Серторий покачал головой:

– Он знает, что из Калагурриса могут выйти войска и напасть на него с тыла.

– Тогда отойдем еще дальше, – настаивал Перперна. – Пора покончить с Помпеем. Он – главная опора оптиматов еще со времен Суллы. Если мы его уничтожим, это будет решающий удар. Рим пойдет на переговоры.

– Решающий удар – это как раз то, что нам нужно, – согласился Серторий, – но он будет нанесен не здесь и не сейчас. У нас хватит денег и припасов, чтобы затянуть войну на время, достаточное для того, чтобы Митридат Понтийский начал полноценные боевые действия в Азии. Рим не сможет вести две большие войны одновременно. Если столкновения происходят сразу в двух местах, сражение проиграно. Это же касается войны в целом. Но подготовка нападения в войне занимает больше времени, чем в отдельном сражении. Ради всех богов, Марий ждал много лет, прежде чем нанести тевтонам решающий удар. Он ждал, даже когда его начальники теряли терпение, как вы сейчас; он поступил мудро и, когда начался решающий бой, наголову разбил тевтонов.

– Во времена Мария не было Сената, который предлагал бы легионерам прощение и свободу при переходе на его сторону, – возразил Перперна, явно бросая вызов авторитету Сертория.

Как и многих других начальников, его беспокоило отступничество легионеров: воодушевленные прощением, уставшие от бесконечной войны и разлуки с семьями, которые остались в Италии или даже в самом Риме, они переходили на сторону врага.

– Но у него был римский Сенат, полный врагов, которые жаждали его поражения, как сейчас жаждут моего. И все же он терпеливо ждал – и победил. И мы… – Серторий вдохнул, выдохнул и договорил: – Мы сделаем то же самое. А теперь ступайте к своим когортам.

Совещание подошло к концу.

Серторий больше не хотел выслушивать предложения, наносившие ущерб его авторитету. Перперну переполняла решимость, но Серторий надеялся, что остальные начальники вспомнят, как действовал Марий в битве с тевтонами, и убедятся, что прав он, а не Перперна. За кельтиберов он не тревожился, потому что этот ход позволял защитить Калагуррис, а также Оску. Требовалось только время. Может быть, год. Митридат станет для Рима предметом величайшего беспокойства, Сенат пойдет на уступки и заключит с ним, Серторием, соглашение, по которому вооруженные испанские популяры заметно усилятся и смогут изменить римские законы.

Грецин вошел в палатку Перперны, когда тот заканчивал ужинать в одиночестве. После нападок на Сертория во время последнего совещания начальников ему не хотелось никому попадаться на глаза.

– Чего тебе? – спросил он.

– Один человек… – нерешительно начал Грецин, – посланец Помпея, желает… положить конец этой войне.

– Положить конец войне?

– Именно так он сказал.

– А почему ты не отвел его к Серторию? – осведомился Перперна.

Прежде чем ответить, Грецин как следует поразмыслил. Его слова граничили с предательством.

– Потому что все мы знаем, что думает Серторий, и, если переговорщик предложит условия, на которых ее можно прекратить, вряд ли наш проконсул прислушается к его словам. Он ясно дал понять, что его главная цель – истощение Рима, а о собственном истощении он не думает. Вот почему… я решил, что мы могли бы сами выслушать этого человека. Мы всегда успеем передать Серторию его слова или отвести его в преторий. Возможно, я ошибаюсь.

Перперна пристально посмотрел на Грецина:

– Ты тоже обеспокоен тем, что Серторий стремится затянуть противостояние?

– Я понимаю его мысли и образ действий, но из легионов постоянно бегут люди, и ты это знаешь. Мы не можем победить только благодаря кельтиберам. Мои желания совпадают с твоими: необходимо грандиозное сражение, решающее наступление, и пусть все будет по воле богов, пока мы сами еще способны сражаться. Серторий считает, что время ослабит Рим, а я полагаю, что оно ослабляет нас. И есть еще кое-что.

– Слушаю тебя.

– Посланник Помпея просил поговорить с каким-нибудь начальником, только не с Серторием, – сообщил Грецин. – Думаю, он понимает, что вести переговоры с Серторием невозможно. Он ищет посредника.

Перперна покачал головой:

– Приведи сюда этого гонца.

Грецин вышел и вскоре вернулся в сопровождении невысокого, худого, как скелет, человека. Лицо его скрывал капюшон, словно у жреца, готовящегося к жертвоприношению.

– Открой лицо, – приказал Перперна посланцу Помпея.

Геминий откинул капюшон.

– С кем я говорю? – спросил он.

– С Марком Перперной, – важно ответил Перперна. – А с кем говорю я?

– Мое имя не имеет значения, но я отвечу из уважения к легату, удостоившему меня приема: я Геминий. Главное – то, что я выступаю от имени Помпея и готов сделать предложение… смелому человеку.

– Какое предложение? – спросил Перперна, жестом пригласив его сесть.

– Мы все знаем, что Серторий, – начал Геминий, – как бы это сказать?.. Желает продолжения войны. Помпей хочет положить конец кровавой бойне между римскими легионерами, которая ни к чему не приведет. Так или иначе, все закончится победой Рима. Это лишь вопрос времени. Ваши воины бегут – пока отдельные солдаты, но в любой миг на другую сторону могут устремиться целые когорты, тем более что Серторий тянет и тянет, всеми силами избегая решающего сражения. Легионеры, ваши легионеры, могут рассчитывать на сенатское прощение, но Помпей с некоторых пор задается вопросом: а как насчет начальников? Пока Сенат считает вас врагами государства, но… разве не будет справедливо, если военачальники Сертория также смогут рассчитывать на помилование? Знаю, многие трибуны и легаты начнут колебаться, потому что в глазах Рима несут гораздо большую ответственность за эту войну, нежели простые легионеры. Вот почему Помпей готов предложить прощение, свободу, пощаду родственникам и сохранение имущества, а заодно – почему бы и нет – дополнительное вознаграждение каждому начальнику, готовому задуматься о том, на чьей он стороне.

Геминий умолк, позволяя своим собеседникам как следует поразмыслить.

Грецин тоже молчал. Было слышно, как ветер бьется о холст палатки.

– Прощение, свобода, уважение к родственникам, имуществу и деньгам… и все это лишь за то, что мы перейдем на вашу сторону? – уточнил Перперна. Предложение, по его мнению, было слишком простым и щедрым.

– Легат весьма проницателен, – отозвался Геминий. – Скажем так, начальник будет вознагражден за переход на другую сторону щедрее, чем легионер, но и свою верность он должен будет выказать… ощутимее.

– Что все это означает?

Перперна больше не желал ходить вокруг да около.

Геминий понял, что пора выложить все начистоту.

– Надо убить Сертория. Без него война быстро закончится либо решающей битвой, которая наконец состоится, либо переговорами между Помпеем, представляющим Сенат, и новым вождем популяров, готовым в них участвовать. Либо битва, либо переговоры, – оставляю это на ваш выбор.

– А может, отвести тебя к Серторию и ты изложишь все ему лично? Любопытно, что он тебе ответит? – грозно усмехнулся Перперна. – Ты предлагаешь предательство, но я не предатель.

Геминий учащенно дышал, но голос его по-прежнему был спокойным.

– Мы оба… – Он осекся, вспомнив, что Грецин тоже здесь, с ними. – Мы все знаем, что Серторий ведет войну из рук вон плохо; в противном случае ты бы не позволил сказать мне и слова в его отсутствие. Вот почему ты не отведешь меня к нему и позволишь мне вернуться к Помпею с ответом.

Перперна повернулся спиной к Геминию. За пределами палатки слышался шум – голоса, крики, смех. Он подумал обо всех этих людях, по-прежнему преданных популярам. А он? Кому он верен: своему войску – или вождю, который вел его прямиком к беде? Прежде чем Перперна вновь повернулся лицом к Геминию, он уже знал ответ.

– Предатель нашелся, – объявил Геминий.

Помпей улыбнулся.

– Ты как охотничья собака, – сказал он. – Тебя надо как следует науськать, и тогда ты явишь себя во всей красе.

Закованный в цепи Деметрий сидел в трюме корабля среди своих сотоварищей, которые еще недавно были его верными спутниками по пиратским вылазкам. Все они также были закованы в цепи и избиты, а на их лицах застыли разочарование и страх.

Предводитель пиратов несколько раз требовал встречи с Цезарем, но пока не получил ответа. Все, что ему предложили, – немного воды и хлеба, а также молчание и полное безразличие со стороны того, кто снарядил этот флот и отнял у Деметрия все. Какую странную шутку сыграла с ним судьба! Ограблен, унижен, заключен в темницу. Странная, горькая шутка. Он к такому не привык.

– Мы возвращаемся в Эфес? – спросил Лабиен.

– В Эфес, слава Юпитеру. – Цезарь повернулся к другу и, улыбнувшись, добавил: – Или же Артемиде.

Лабиен ответил понимающей улыбкой.

Плавание было недолгим, и на сей раз им нечего было опасаться: большинство пиратов с близлежащих островов были захвачены и надежно упрятаны в трюмы десятков кораблей, нанятых Цезарем для поимки Деметрия и прочих морских разбойников с Фармакузы. Весть об этом летела от острова к острову с поразительной быстротой, и, вместо того чтобы прийти на помощь Деметрию и его людям, окрестные пираты предпочли затаиться, выставить часовых, наказав им оставаться трезвыми, и ждать: кончится ли все Фармакузой, или за этим последует избиение всех киликийских пиратов?

Цезарь и Лабиен высадились в Эфесе, и Цезарь немедленно развернул кипучую деятельность, договариваясь о переправке денег и серебра в Фессалонику, Митилену и Милет, которые одолжили их Лабиену для уплаты выкупа. Благодаря имуществу, отобранному у Деметрия, – кораблям и богатствам, накопленным за десятилетия грабежей, включая большую часть сундуков Лабиена, – каждый заимодавец получил все согласно договору. Как и было обещано, митиленцам выплатили сумму втрое больше взятой взаймы. После этого Цезарь вернул нанятые корабли и щедро заплатил их владельцам. Большую часть вооруженных матросов он уволил, оставив только тех, кто охранял пиратов. Наблюдая за его хлопотами, Лабиен в очередной раз убедился в том, что было не исключением, а правилом в отношениях Цезаря к деньгам: его друг проявлял чрезвычайную щедрость ко всем, кто выказывал ему доброту или верность. Фессалоникийцам и милетцам он заплатил больше ожидаемого, и даже митиленцам накинул кое-что. Казалось, он больше заботился о других, чем о себе.

– У нас осталось совсем немного денег на собственные расходы и не самое изысканное вино, – беззаботно заметил Лабиен, пока рабы разливали этот посредственный напиток по кубкам: один предназначался для него, другой – для Цезаря.

– Зато мы сдержали слово, расплатились с заимодавцами и теперь свободны, – ответил Цезарь с облегчением, будто не мог поверить, что все разрешилось благополучно.

Пираты, оказавшиеся между двух огней, – на них напали и моряки во главе с Цезарем, сошедшие с кораблей на южном берегу острова, и те, кто высадился на северном побережье, – почти не оказали сопротивления, поскольку были испуганы и пьяны.

– Что ты собираешься с ними делать? – спросил Лабиен.

– Я предупреждал Деметрия, что вернусь на остров, поймаю их всех и перебью.

– Так и сказал? Когда был в плену?

Лабиен не верил своим ушам, но по серьезному голосу Цезаря понял, что тот был способен так сказать и, главное, сделать.

– Я ждал ответа от наместника. Я послал ему письмо, изложив свои намерения.

– Значит, их ожидает распятие?

Цезарь кивнул.

Лабиен промолчал. Деметрий и его пираты похитили и собирались убить его друга. Они изображали из себя надменных повелителей, играя жизнями своих пленников, и проиграли. Когда играешь по-крупному, проигрываешь тоже по-крупному. Можно потерять все. Даже саму жизнь.

– Марк Юний ответил? – спросил Лабиен.

Цезарь медленно встал, подошел к шкафу, стоявшему в углу атриума, открыл ящик, вынул письмо и положил на стол, за которым они сидели, а затем вернулся на ложе.

– Письмо прибыло сегодня утром, – заявил Цезарь. – Пока мы спали.

Лабиен заметил, что печать сломана.

– Ты его прочитал?

– Да.

– И что в нем?

Цезарь пригубил вина и ответил:

– Марк Юний желает продать пиратов в рабство, поскольку ему нужны деньги, чтобы дать отпор Митридату в Вифинии.

– И что ты собираешься делать? – Лабиен понимал, что это идет вразрез с замыслом Цезаря – предать казни Деметрия и его пиратов. Но перечить римскому наместнику было бы преступлением, и вдобавок Марк Юний действовал прежде всего в интересах Рима. – Хоть это и не нравится тебе… нам обоим… это выгодно Риму, – сказал он пребывавшему в задумчивости Цезарю.

– Не совсем так, – возразил Цезарь, к удивлению Лабиена. – Продажа пиратов в рабство выгодна Риму оптиматов, а это не тот Рим, о котором мечтаем мы с тобой.

Лабиен помрачнел. Он видел, что его друг теперь способен не только набирать частное войско для нападения на пиратов, но и обходить римские законы. Да, это был Рим оптиматов, но именно он правил миром, их миром.

– Это еще не все, – добавил Цезарь, прочитав сомнение в лице Лабиена. – В город прибыли легионеры, раненные на войне с Митридатом, и рассказывают… удивительные вещи.

– Да ну? Уж нет ли среди солдат Митридата циклопов и великанов, как считали легионеры твоего дяди Мария, сражаясь с тевтонами?

– Нет, – возразил Цезарь без улыбки. – Но кое-кто говорит, что среди понтийских воинов есть римские легионеры.

Несколько мгновений Лабиен размышлял.

– Дезертиры?

– Это как посмотреть, – заметил Цезарь.

Голос его звучал двусмысленно. Лабиен возмутился:

– Отступник – это в любом случае предатель Рима.

Цезарь покачал головой:

– С Митридатом сражаются легионеры, отправленные из Испании… Серторием, – добавил он.

Повисла пауза.

– Что-то я не понимаю.

– Легионеры Марка Юния рассказывают, что Серторий послал Митридату римских солдат в обмен на крупную сумму, выданную ему для продолжения войны против Помпея, Метелла и всех, кого оптиматы пошлют против него в будущем. Таким образом, дело популяров не умрет. Но люди, которых он посылает к Митридату, усиливают понтийское войско. Сенат, к которому принадлежат Метелл, Помпей и остальные, оказывается между двух огней.

– Снова война между оптиматами и популярами?

– Именно так, – подтвердил Цезарь. – А мы посередине.

– И что нам делать?

Лабиен знал, что Цезарь собирался присоединиться к наместнику Марку Юнию, боровшемуся против Митридата, и отличиться на поле боя, чтобы его заметили и Сенат, и римский народ, поскольку многие годы понтийский царь был смертельным врагом Республики.

– Я не стану сражаться с людьми, посланными Серторием, – ответил Цезарь, словно прочитав ход его мыслей. – И не собираюсь отдавать пиратов наместнику, чтобы тот продал их в рабство, разжился деньгами и смог успешнее бороться с Серторием.

– Но если Серторий поддерживает Митридата, он враг Рима, – возразил Лабиен, потрясенный рассуждениями друга.

– Митридат – давний противник Рима. Некогда Сулла заключил с ним перемирие – не ради Рима, но ради собственной выгоды, а также в угоду оптиматам: он собирался вернуться в Рим и разбить популяров, защищавших интересы народа. Серторий понял, что оптиматов нужно бить их же оружием, иначе победы не видать. Когда-то они использовали Митридата, а теперь Серторий делает то же самое, чтобы сражаться за дело популяров в Испании и вынудить римских сенаторов разделить силы между Испанией и Азией. Он возобновляет войну, чтобы у оптиматов было недостаточно легионов для войны в двух местах, чтобы они заключили с Серторием договор о новом Риме, где все мы, и популяры, и оптиматы, будем представлены равно и станут возможны серьезные преобразования.

– Мне это непонятно, – настаивал Лабиен. – Разве прибегать к тем же способам, что и враг, не значит уподобляться ему? Используя уловки оптиматов, мы станем такими же, как они.

– Я думал об этом все утро, – ответил Цезарь, – и пришел к выводу, что либо мы уподобимся им, либо они поступят с нами так же, как поступили с Гракхами, Сатурнином, Цинной, моим дядей Марием и многими другими: убьют. Наши дни сочтены. Мы отправились в изгнание всего лишь из-за того, что пытались осудить кое-кого из них за мздоимство. Я согласен с Серторием: оптиматов нужно бить их же оружием.

Лабиен медленно покачал головой. Он помнил суды над Долабеллой и над Гибридой и понимал, что у друга нет недостатка в причинах. Но как далеко готов зайти Цезарь, используя приемы оптиматов?

– И что ты предлагаешь?

– Для начала покончу с пиратами.

– Ты собираешься их казнить? Но это противоречит приказу наместника. Отданному, между прочим, в письменном виде.

Лабиен приподнялся на ложе и указал на письмо, лежащее на столе.

– Это верно… – Цезарь обратился к рабу: – Приведи гонца.

Лабиен искоса посмотрел на друга:

– Что ты затеял?

– Хочу отменить приказ наместника, – ответил тот. – Нет приказа, нет и неповиновения, верно?

Лабиен сглотнул.

Цезарь менялся на глазах. Лабиен знал, что поражение в судах сильно ударило по другу, но только теперь осознал, до какой степени. Во-первых, Цезарь снисходительно относился к тому, что Серторий отправлял римских легионеров сражаться с другими римскими легионерами, поскольку это усиливало популяров; во-вторых, был готов содействовать усилению Митридата, заклятого врага Рима, как в прошлом Сулла, поскольку это облегчало популярам борьбу с сенаторами-оптиматами. Да еще не желал отдавать пиратов Марку Юнию, ведь вырученные за них деньги будут потрачены на войну против солдат, посланных Серторием на помощь Митридату. Как можно нарушить приказ наместника? И что Цезарь собирается делать с гонцом, доставившим письмо, бедным легионером, который ни в чем не виноват? Неужто Цезарь принесет в жертву ни в чем не повинного человека ради нескончаемого раздора между популярами и оптиматами?

Солдат-ветеран, одетый в римскую форму, вошел в атриум и по-военному поприветствовал Цезаря. Лабиен заметил, что это не простой легионер, а опцион, которому по возрасту полагалось быть центурионом, – однако не все получают повышение по службе.

– Ты передал мне это письмо сегодня утром, опцион, – обратился к нему Цезарь, – и наместник ждет ответа.

– Верно, – подтвердил ветеран.

Цезарь изучал этого человека с тем же вниманием, что и Лабиен. Опцион выглядел уставшим; чтобы доставить послание, ему пришлось без устали скакать несколько дней подряд. Несомненно, Марку Юнию очень хотелось получить деньги за пиратов, поэтому он послал опытного гонца. Но… насколько этот человек предан Марку Юнию?

– Долго служил в легионе? – спросил Цезарь, сменив предмет разговора, что удивило его собеседника.

– Довольно долго. Больше пятнадцати лет.

– Почему не стал центурионом?

Опцион опустил взгляд.

– Ты не обязан мне отвечать, – продолжил Цезарь, – я не военный, не магистрат, не сенатор и вообще не представляю никакую власть… У меня к тебе один вопрос: не хочешь ли ты выйти на покой, покинуть войско, забыть о службе и начать все заново где-нибудь далеко?

Опцион фыркнул, явно смутившись. На лице его отразились изумление, уныние и тревога.

– Это отступничество, – пробормотал он в ответ.

– Тебя удерживает это соображение или отсутствие денег? – спросил его Цезарь, затем встал и снова направился к шкафчику в углу атриума. Он открыл другой ящик, взял мешочек, полный золотых монет, – все, что осталось после того, как они заплатили заимодавцам, – подошел к посыльному и протянул мешочек на раскрытой ладони. – Здесь достаточно золота, чтобы исчезнуть из Азии, отправиться куда угодно и начать новую жизнь вдали от войны.

Лабиен немного расслабился. Цезарь не собирался прибегать к помощи оружия: он хотел подкупить гонца, как уже делал однажды, – но тогда был схвачен как беглец, разыскиваемый Суллой. На мгновение Лабиен испугался, что Цезарь решил избавиться не только от письма, но и от гонца, причем насильственным способом. Он вздохнул. В конце концов, его друг не так уж сильно изменился.

Опцион взял мешочек с золотом и взвесил на ладони. Этот человек предлагал большие деньги за… за что именно?

– Ты должен исчезнуть из Азии, – сказал Цезарь гонцу, не успел тот задать вопрос. – Ты меня не видел и не передавал мне письмо от наместника. И даже не добрался до Эфеса. Просто исчез. На тебя могли напасть ночью на дороге. Такое случается.

Все еще держа мешочек с золотом, опцион размышлял.

– Хорошо, – сказал он наконец.

– Не выдавай меня, – добавил Цезарь. – Ты видел, что я сделал с пиратами, которые меня похитили. Если вернешься к наместнику, рано или поздно мы встретимся.

Опцион покачал головой.

– Марк Юний – глупец, – сказал он. – Я не собираюсь к нему возвращаться. Мы больше не увидимся. По-моему, это отличная сделка.

– Тогда ступай.

Цезарь с улыбкой указал на дверь, как бы любезно приглашая гонца в новую жизнь.

Опцион собрался было по-военному отдать честь, но внезапно решил, что это лишнее, и ограничился легким кивком, после чего развернулся и покинул дом, а затем город и римскую провинцию.

Цезарь подошел к столу и взял письмо.

Рабы зажигали в атриуме факелы. На Эфес опустилась ночь. Цезарь поднес папирус к факелу, и письмо вспыхнуло. Некоторое время он осторожно, чтобы не обжечься, держал его кончиками пальцев. Наконец папирус догорел, сморщился, и в руке у Цезаря остался лишь корчившийся в пламени клочок. Цезарь разжал пальцы; клочок упал на пол и догорел, превратившись в пепел.

– Приказа римского наместника больше нет.

Цезарь вел себя осторожно. Он понимал, что Эфес, столица римской провинции, находится под неусыпным наблюдением и казнить сразу многих без ведома наместника опасно. Поэтому он переправил пленников морем в Пергам под охраной небольшого отряда, который оставил для личных надобностей, и заключил в одну из тамошних тюрем. Пока готовились кресты для казни, он совершил кратковременную вылазку на север, делая вид, будто защищает эту область от нападения Митридата, хотя на самом деле старался не ввязываться в крупные сражения. Он не хотел, чтобы Рим обвинял его в бездействии, когда понтийская угроза обозначилась совершенно явственно. В конце концов, именно Рим, Рим оптиматов, отказывал ему в доступе к начальственным должностям, а значит, он не был обязан участвовать в войне, на которую его не приглашали и в которой он сам, имея в виду стратегию Сертория, участвовать не желал. А потому, получив сообщение из Пергама о том, что все готово для казни, он отправился в город ipso facto.

На рассвете жители Пергама вышли на римскую дорогу, что вела в город с севера. По обеим ее сторонам стояли кресты.

Деметрия, по-прежнему закованного в цепи, вывели из темницы и поставили перед Цезарем. Впервые после своего задержания в Фармакузе он смог обратиться к своему тюремщику.

– Послушай, римлянин, – начал Деметрий, который видел в этой встрече последнюю возможность спасти свою жизнь, – мы можем договориться. Тебе нужны деньги? Отпусти меня, и я буду охотиться на корабли многие месяцы или же годы, а все награбленное станет твоим. Не стоит меня убивать. Я понимаю, ты обижен, но, в конце концов, я ведь сдержал слово и тебя освободил, согласись.

Цезарь подошел к пирату, с которого уже снимали цепи, готовя его к распятию.

– Пират, ты похитил меня, ты запросил за мою жизнь огромную сумму и удерживал меня в плену тридцать восемь дней, причем я не был уверен, оставишь ли ты меня в живых. – В его голосе, спокойном и холодном, слышался едва сдерживаемый гнев. Лабиен, вооруженные матросы и другие пираты, которым предстояла казнь, ловили каждое его слово. – Я способен многое простить, я понимаю, что таков твой образ жизни, но кое-чего я не забуду никогда.

– Но я же сдержал слово, я сдержал слово…

Деметрий опустился на колени и попытался обнять ноги Цезаря, но тот сделал шаг назад.

– Нет, Деметрий, ты не сдержал слова, ты не был честен со мной, клянусь Геркулесом, – возразил Цезарь. – Ты не уточнил, какими должны быть таланты, аттическими или римскими, а между тем эта разница могла обречь меня на смерть. Ты вел грязную игру и проиграл. Ты потребовал выплатить сумму в римских талантах, и только благодаря моему другу Лабиену и жителям нескольких восточных городов я смог добыть серебро и драхмы, равные пятидесяти римским талантам, но… знаешь ли ты, что влекут за собой римские таланты, за которые ты меня освободил?

Деметрий, коленопреклоненный, со слезами на глазах, замотал головой, глядя в землю.

Цезарь заговорил с холодным равнодушием судьи, выносящего приговор:

– Римские таланты влекут за собой римское правосудие.

Наступила тишина.

Цезарь направился к своим солдатам.

– Распните их… всех.

– Нет, не-е-ет! – завопил Деметрий, когда двое солдат подняли его и потащили к кресту, лежавшему на обочине пергамской дороги. – Я хорошо обращался с тобой на острове! Ты не можешь этого отрицать, римлянин! Почтение, с которым к тебе относились целых тридцать восемь дней, должно чего-нибудь стоить!

Услышав эти слова, Цезарь, который уже пошел прочь вместе с Лабиеном, остановился и вернулся к кресту Деметрия. Он присел на корточки рядом с предводителем пиратов, чьи руки уже были привязаны к перекладине crux commissa[39], а ноги – к столбу, который предстояло вбить в землю.

– Это правда, – признал он. – Ты хорошо обращался со мной на острове. И ты, и твои люди. Поэтому я проявлю милосердие, но лишь в той мере, в какой это позволяют обстоятельства. Скажу тебе вот что, Деметрий: эти города ненавидят тебя и тебе подобных. Ты годами грабил их жителей, отбирал у них золото, серебро и товары, мешал торговле, совершал набеги на порты, похищал мужчин, насиловал женщин, продавал в рабство тех и других. Поэтому здесь желают твоей смерти. Если бы я сохранил тебе жизнь, то испортил бы отношения с жителями Эфеса и с торговцами из Милета, Фессалоники, Митилены, даже Пергама, которые поучаствовали в поимке тебя и твоих соплеменников. Да, ты вел нечистую игру. Но за то, что ты хорошо со мной обращался, я избавлю тебя от долгих и тяжких страданий смерти на кресте. Тебе не придется умирать от голода и жажды – прежде всего от жажды – под палящим восточным солнцем.

Он снова поднялся и приказал:

– Перережьте ему и всем его людям горло, прежде чем воткнуть кресты в землю.

– Не-е-е-ет, не-е-е-ет! – снова завыл Деметрий. – Римлянин, давай поговорим! Ради всех богов! Мы можем договори… А-а-а!

Его последняя мольба оборвалась на полуслове: нож перерезал ему горло. Когда солдаты с помощью веревок подняли крест, чтобы установить его на обочине, кровь хлынула из горла Деметрия, окропила его от шеи до пят, потекла по туловищу, по ногам, затем по столбу и оросила азиатскую землю.

Лабиен наблюдал, как его друг собирает папирусы и одежду, и был с ним, когда представители местной знати являлись поблагодарить Цезаря за то, что он очистил их берега от пиратов хотя бы на время: оставшиеся на свободе напуганы и несколько месяцев не будут беспокоить торговые суда. Лабиен видел, как Цезарь распустил свои отряды, оставив при себе лишь дюжину солдат, а также рабов. Им всем предстоял отъезд, но Цезарь до сих пор не поделился с другом своими планами.

– Куда мы? – спросил Лабиен за ужином. – Ты не идешь на север, к Марку Юнию, потому что не желаешь сражаться с легионерами Сертория. И вряд ли ты захочешь встретиться с наместником после казни пиратов, которых он хотел продать в рабство. Но и в Рим мы вернуться не можем.

– В Рим мы не сможем вернуться еще долго, – отозвался Цезарь. – Мы отправимся туда, куда собирались с самого начала.

Лабиен задумался. Они покинули Рим, преследуя определенную цель, но после истории с пиратами казалось, что цель эта осталась в далеком прошлом и Цезарь о ней забыл.

– Мы собирались на Родос, помнишь? – добавил тот, будто угадывал мысли друга. – Брать уроки риторики у Аполлония. Это единственное, что позволяет мне Рим: учиться ораторскому искусству. За этим мы туда и направлялись.

– Как скажешь, хотя не уверен, что риторика принесет тебе пользу в противостоянии с оптиматами. Ты сам склоняешься к мнению, что война Сертория с сенаторами действеннее всяких слов. Раз так, я не совсем понимаю, почему ты не хочешь отправиться в Испанию и присоединиться к испанским популярам.

– По разным причинам, мой друг. – И Цезарь пустился в объяснения, а Лабиен внимательно слушал. – Во-первых, я считаю, что Серторий недостаточно силен и не сможет одолеть консульские отряды, которые Рим будет посылать один за другим, пусть даже он умело затягивает войну, получил золото от Митридата и сделал так, что римлянам придется сражаться против понтийского царя. Справиться с сенаторами не смог даже мой дядя Марий, Серторию это тоже не по плечу. А во-вторых, хотя в римских судах, как ты говоришь, ораторское искусство не принесло мне особой пользы, оно может помочь мне в других местах.

– Где, например? – спросил Лабиен.

– Например, в Сенате.

– Но для этого тебя должны избрать магистратом, на должность, которая дает возможность стать сенатором, – заметил Лабиен, намекая на то, что для изгнанника это почти недостижимо. – Чтобы участвовать в любых выборах, ты должен вернуться в Рим, а пока у власти оптиматы, это вряд ли случится.

– Верно, путь в Рим закрыт. Чтобы мы с тобой вернулись домой, должно произойти что-то невероятное, то, чего никто не может себе представить.

– Что ты имеешь в виду, Гай?

Цезарь покачал головой:

– Не знаю…

– В последний раз, когда италийские союзники взбунтовались против Рима, оптиматы обратились за помощью к твоему дяде Марию, – заметил Лабиен, вспоминая о событиях гражданской войны. – Но сейчас у союзников нет ни сил, ни решимости для нового восстания. Митридат и Серторий слишком далеко и не могут припугнуть оптиматов. Даже не представляю, кто может восстать против Рима, сделав положение настолько безнадежным, что пришлось бы снова думать об объединении оптиматов и популяров.

– И я не представляю, – признался Цезарь. – Чтобы мы с тобой смогли вернуться в Рим, должно произойти нечто немыслимое. Но пока буду изучать риторику. Это единственное, что в моих силах. Главное – занять себя чем-нибудь. – Он опустил взгляд и в отчаянии пробормотал сквозь зубы: – Да, чтобы я вернулся, должно произойти… чудо.

Крикс и Эномай, двое галльских рабов, тихо переговаривались в углу столовой, где обедали бойцы, все до единого – мужчины. В других боевых школах готовили и гладиаторов-женщин, но Лентул Батиат, владелец капуанской школы, не верил, что женщины могут принести высокую прибыль, и держал у себя только мужчин. Рабынь он использовал на кухнях, в поле или для интимных утех, если к этому располагала их внешность.

– Надо захватить повозки с оружием, которое мы используем во время представлений, забавляя Батиата и его гостей. Это настоящее оружие, а не деревянные мечи, – шепотом говорил Крикс. – Учебные деревяшки не помогут сбежать: солдаты нас перебьют, у них-то мечи из железа.

– Я с тобой, – согласился Эномай. – Главное – напасть на повозки внезапно.

– Но когда и как? – задумался Крикс. – Стражники охраняют их днем и ночью.

Оба умолкли.

Рядом сидел фракиец, которого прозвали Спартаком, и молча уплетал свою кашу на козьем молоке. Этот человек ни с кем не разговаривал. Крикс и Эномай, как и прочие, не замечали его, как и он, казалось, не замечал остальных. Разумеется, после того, как он собственными руками убил наставника, никто не осмеливался ему перечить, даже говорить с ним презрительно или дерзко. Но также никто не пытался завязать с ним дружбу, в которой, похоже, он и не нуждался. Вот почему оба удивились, когда Спартак внезапно вмешался в их разговор.

– Кухня, – только и сказал он.

На Крикса, видимо, не произвело впечатления то, что он услышал голос Спартака впервые за несколько месяцев. Он сосредоточился на сказанном:

– Кухня?

Фракиец прекратил есть и пристально посмотрел им в глаза:

– Ни к чему нападать с деревянными мечами и кулаками на охранников оружейных повозок, в этом вы правы. Нам нужны ножи, железо, все, что имеет заточенную поверхность. С этим железом мы сможем перебить охрану и захватить повозки.

– Мы? – удивился Эномай. – С каких пор ты считаешь, что мы возьмем тебя с собой?

– С этой минуты, – отозвался Спартак.

Это не было намеком, предложением или просьбой. Его слова прозвучали решительно, будто он сообщал то, что не подлежало обсуждению.

Галлу не понравилось высокомерие фракийца, и он собрался было его ударить, но Крикс удержал руку товарища:

– Пусть будет так, Эномай. Мы все видели, как он сражается. Такой союзник нам не помешает. В побеге участвуем мы двое, а также кельты Каст и Ганник, остальные вряд ли сгодятся. – Эномай немного успокоился, и Крикс повернулся к фракийцу. – Что ты задумал?

Спартак беззлобно кивнул Эномаю и, пока остальные рабы доедали свою кашу, неторопливо изложил им замысел, над которым думал дни, недели, месяцы – с той самой ночи, как принес присягу гладиаторской школе.

– И когда мы это сделаем? – спросил Эномай, едва фракиец умолк.

Спартак быстро огляделся по сторонам и снова впился взглядом в глаза галльских воинов.

– Чтобы обрести свободу, сегодняшний день подходит, как любой другой, – сказал он.

Крикс и Эномай сглотнули.

Было жарко, но Батиат не собирался отказываться ни от густых соусов, ни от кабанятины, приготовленной в огромной кухне его гладиаторской школы, ни от соития с красивыми рабынями, к которому приступал после обжорства, выходившего далеко за пределы, какие любой греческий врач счел бы разумными в раскаленный полдень. Он был доволен жизнью: в его школе обучались двести гладиаторов, а это означало деньги. Большинство рабов ни на что не годились, и со временем их придется перепродать богатым римским землевладельцам, которые отправят их на свои виллы обрабатывать землю. Однако два галла и два кельта обещали стать настоящими гладиаторами – благодаря им он в ближайшие месяцы рассчитывал получить значительную прибыль. А еще этот молчаливый, загадочный фракиец. Почему он молчит? За что вырезали всю его семью? Впрочем, с каждым из рабов случилось какое-нибудь несчастье. Этот фракиец… Как они его называют? Батиат силился, но никак не мог вспомнить имя. Этот фракиец возомнил себя особенным, а ланисте не нравились заносчивые рабы. Таким нельзя доверять.

Спартак, вот как его зовут.

Да, он храбр и ловко сражается, но доверия не заслуживает. Батиат был убежден, что в настоящем бою этот Спартак окажется трусом.

– Пусть приведут рабынь, – приказал он атриенсию.

Наконец-то он наелся досыта.

Теперь он желал других удовольствий.

Кухню охраняли всего двое – в отличие от повозок с оружием, за которым присматривали более двадцати стражей, вооруженных мечами и кинжалами.

Крикс и Эномай следовали за Спартаком, который согласился возглавить нападение. Вместе с ними отправились Ганник и Каст и еще полдюжины гладиаторов, на которых галлы тоже рассчитывали, готовя побег. Остальные рабы, которым они рассказали о своем намерении захватить кухню и все, что может пригодиться в качестве оружия, равнодушно пожимали плечами и до поры до времени не собирались присоединяться к восстанию, считая его безумным, но прежде всего – опрометчивым шагом. Им нужно было время, чтобы как следует все обдумать.

Спартак быстро приблизился к одному из стражников. Увидев его, тот угрожающе поднял меч, но фракиец быстро ударил его ногой по руке и обезоружил, затем повалил двумя ударами по лицу. Нападение было настолько внезапным, решительным и жестоким, что застало стражника врасплох: не успев сообразить, что происходит, он рухнул на землю без сознания.

Тем временем Крикс и Эномай обезоружили другого охранника, пустив в ход деревянные мечи, которые так и не вернули после упражнений. При помощи кельтов они молотили беднягу до тех пор, пока его голова с громким треском не лопнула; стражник затих навсегда. Другой, тот, которого Спартак сбил с ног, был еще жив, и Крикс с Эномаем вопросительно уставились на фракийца. Спартак понял, чего они хотят.

– В этом нет необходимости, – сказал он.

– Если ты не убьешь его сам, это сделаю я, – возразил Крикс.

Видя, что Спартак бездействует, Крикс воткнул деревянный меч стражнику в шею и с силой надавил; в конце концов тупой наконечник вышел с другой стороны. Землю вокруг несчастного оросила кровь.

Спартак ничего не сказал: он делал лишь то, что считал нужным, но пока что обращал мало внимания на других. Главное – достать боевое оружие. С лицами, забрызганными кровью, они выбили кухонную дверь и ворвались в просторное помещение, где готовились не только скромные блюда для гладиаторов, но и обильные яства для владельца гладиаторской школы.

– Берите все, что режет и колет! – приказал Спартак тоном прирожденного начальника.

Никто не спорил. Всеми владели нетерпение и страх, но, в конце концов, они ведь затем и явились в проклятую кухню. Они прихватили топоры, ножи с широким лезвием, которыми повара разделывали мясо и рыбу, а также длинные острые шампуры, на которых в большом очаге жарили туши кабанов и других животных. Повара и кухонные рабы жались по углам, не оказывая сопротивления. Гладиаторы сновали по кухне, не глядя на них, будто их и не было. Враги – не повара, а надзиратели, которых предстояло перебить, и восставшие не были уверены, что справятся.

Отныне всем им грозила смерть на кресте, и они это знали. Две мысли занимали их ум: одна – о грядущей казни, другая – о необходимости взять с кухни все режущие и колющие предметы.

Спартак, Крикс и остальные гладиаторы, вооружившись топорами, шампурами и ножами, вышли из кухни, готовые броситься на охранников, присматривавших за телегами с оружием. Но гладиаторов было всего пятнадцать. Когда они достигли столовой, где сидели десятки их сотоварищей, не принимавших участия в бунте, Спартак обратился к этим последним:

– Нас пятнадцать, и стражи наверняка нас прикончат, но будь нас хотя бы тридцать, мы бы прикончили их. На кухне осталось еще много ножей. Вы можете рискнуть, вооружиться и последовать за нами или же остаться здесь и умереть, развлекая римлян, которые смеются над вашими страданиями и потешаются над вашими увечьями.

Больше Спартак не сказал ничего. Он не привык произносить громкие речи. Его личный пример убеждал лучше любых слов.

Он двинулся мимо остолбеневших рабов. Крикс и остальные бунтовщики последовали за ним.

Выйдя из столовой, Спартак остановился.

– Подождем, – сказал он.

– Чего нам ждать? – раздраженно отозвался Эномай. – Повара вот-вот забьют тревогу.

– А может, и не забьют. В конце концов, они такие же рабы, как и мы. И хотят узнать, чем все закончится. Подождем немного и посмотрим, не присоединится ли к нам еще кто-нибудь.

Эномай покачал головой, но в этот миг рядом с ними появились гладиаторы, вооруженные острыми кухонными ножами, – около дюжины. А также двое поваров: напуганные не меньше остальных, они решительно размахивали топорами. Затем еще человек пятнадцать, и еще немного, и еще горстка… Вскоре набралось семьдесят человек с ножами, шампурами и топорами – гладиаторы и кухонные рабы.

– Ты! – воскликнул Батиат, указывая на одну из рабынь, убиравших подносы с едой после пиршества.

Девушка побледнела, но ей оставалось только подчиниться.

– На колени! – приказал Батиат, стаскивая с себя одежду, пока не остался в одной тунике, которую закатал до пояса, обнажив член, ослабевший от возлияний и яств.

Рабыня собралась было помотать головой, но не позволила себе даже этого.

Недавно она видела, как хозяин отвесил пощечину другой рабыне, которая не кинулась сломя голову удовлетворять его похоть, да такую, что у бедняжки вылетели зубы. Оказавшись в безвыходном положении, девушка готова была сделать то, что требовал хозяин и что она уже делала прежде, как вдруг двери распахнулись. В атриум с криками ворвались около полудюжины мужчин, с ног до головы перепачканных кровью.

– Они захватили оружейные повозки!

Батиат оттолкнул рабыню, опустил тунику и поднялся. Несмотря на кровь, покрывавшую их лица, он узнал охранников гладиаторской школы.

– Оружие? Кто захватил? – выпалил он, смущенный и рассерженный несвоевременным вторжением в самый разгар утех. – Ради Юпитера, говори яснее, солдат!

– Гладиаторы… Они украли ножи и кухонную утварь и напали на нас. Их было много, больше полусотни. Остальные стражники мертвы. Рабы захватили повозки с оружием и бегут в горы.

Батиат оттолкнул охранника, быстро прошел мимо остальных, пересек прихожую и распахнул двери, желая видеть, что происходит в школе. Выскочив на улицу, он увидел, как повозки с оружием, запряженные лошадьми из его конюшни, удаляются по дороге к великой горе Везувий. Вокруг повозок виднелись десятки вооруженных людей.

Это было самое настоящее восстание.

Стражники, принесшие хозяину горькую весть, нерешительно переминались у него за спиной.

– Ступайте в Капую и обратитесь за помощью к войскам, – приказал Лентул Батиат. – Мы должны поймать этих сволочей, пока они не добрались до Везувия и не скрылись в лесах на склонах.

Видимо, стражи пребывали в полнейшем потрясении, и Батиату пришлось закричать, чтобы привести их в чувство:

– Ну же, глупцы, быстрее в Капую!

Ланиста провожал взглядом колонну рабов, удаляющуюся от гладиаторской школы. Внезапно он испугался: а что, если они повернут вспять и нападут на него? Он отступил на несколько шагов.

– Закройте ворота, закройте ворота! – воскликнул он.

Запереться на вилле, окруженной высокими стенами, пока не прибудут войска из Капуи? Нет… Поразмыслив, он отдал прямо противоположный приказ:

– Открывайте ворота!

Рабы колебались, но Батиат настаивал:

– Открывайте ворота, болваны! Открывайте сейчас же, ради Юпитера!

Рабы повиновались.

Батиат снова выглянул наружу и увидел, как несколько охранников вскакивают на коней, чтобы мчаться в Капую за помощью.

– Дайте и мне лошадь! – приказал он.

Он умчался верхом в сопровождении немногочисленных выживших стражников: вдруг гладиаторы передумают бежать и вернутся, чтобы для начала расправиться с ним?

Ланиста, в общем-то, был прав. Крикс предпочел бы хоть на несколько минут вернуться в гладиаторскую школу, чтобы на прощание лично расправиться с Батиатом, но, повернув назад, гладиаторы обнаружили, что хозяин исчез, а по опустевшей вилле, не зная, куда податься, бродят испуганные рабы.

Бунтовщики принялись обыскивать дом в поисках золота и серебра.

Все это казалось Спартаку пустой тратой времени. Из Капуи, понимал он, вот-вот пришлют войска, так что лучше всего добраться до Везувия и спрятаться в лесу. Но очень важно сохранять единство в рядах восставших: вместе они добились того, чего в одиночку не достигли бы никогда. И, раз уж они все равно теряют время, следует извлечь из этого хоть какую-нибудь пользу.

– Ищите не только золото и серебро, но и ножи, мотыги, любые острые предметы, которые пригодятся в сражении! – приказал он.

Им предстояли бои, долгие бои, и только Спартак, казалось, понимал, что для войны понадобится много оружия.

Девушка, которую Батиат поставил на колени, воспользовалась суматохой и спряталась в своей комнатушке без окон: забилась в самый темный угол, куда не попадал слабый свет, проникавший из коридора через дверь. Девушка считалась красавицей. По крайней мере, так ей говорили с детства, еще до того, как продали в рабство вместе с родителями в разгар войны, которую римляне вели на Востоке против Митридата. Их схватили во время жестокой расправы Суллы с жителями греческих городов, которые в той или иной мере поддерживали понтийского царя. Вот она, суровая действительность: война шла между двумя могущественными державами, понтийским царством и Римом, а страдали, гибли или попадали в рабство ни в чем не повинные люди, притом во множестве.

В ту пору ей было всего десять лет, но уже тогда все восхищались ее красотой. Сначала родители – собственная красота радовала ее, лишь пока она жила с ними. Затем ее красотой хвастались работорговцы, доставившие девочку из Греции в Италию. Родителей она больше никогда не видела. Их продали по отдельности: сперва отца, затем мать и, наконец, ее саму, юную красавицу. Вслед за работорговцами ее красоту превозносили хозяева публичных домов, желая привлечь клиентов и заработать побольше денег. Ее называл красавицей проклятый Батиат, принуждая к разнообразным соитиям: он купил ее в одном из публичных домов, чтобы она была при нем – прислуживала, подавала еду и питье, занималась с ним любовью, сколько он пожелает, когда пожелает и как пожелает. И хотя сам ланиста внушал ей, что лучше быть с таким мужчиной, как он, чем принимать десять незнакомцев в день, она ощущала с его стороны такое презрение и пренебрежение, что думала: «Лучше бы я была проституткой в самом ужасном из капуанских лупанариев». Красота была ее проклятием. Вот почему она спряталась. Ее пугало все, даже восстание рабов.

Крикс обшаривал дом в поисках золота и серебра, но, если бы где-нибудь здесь нашлось оружие, которое искал Спартак, Крикс с удовольствием забрал бы его себе.

Начав обыскивать комнаты рабов, он обнаружил девушку – вернее, почувствовал ее присутствие: она сидела в темном углу, но Крикс развил в себе такое чутье, что угадывал близость человека, даже не видя его. Таково необходимое условие выживания во враждебном мире. Его не раз заставляли сражаться с другими бойцами вслепую. Такие гладиаторы назывались андабатами: к большому удовольствию публики, им надевали на голову шлемы без прорезей для глаз. Каждый гладиатор был благодарен, когда ему позволяли сражаться с открытыми глазами, зная, что все может быть куда хуже.

Крикс направился прямо к девушке и схватил ее за волосы.

– Почему ты прячешься? – спросил он.

Он подозревал всех и вся. Не давая ей времени ответить, он выволок ее в коридор, на свет, и рассмотрел ее лицо.

Девушка была прекрасна.

– Мне страшно, – испуганно пробормотала она.

Крикс зачарованно рассматривал ее совершенное лицо и гладкую кожу. Не слушая, он схватил одну из ее грудей и стиснул. Грудь была упругой.

Девушка застонала.

Крикс был не из тех, кто откладывает удовольствия на потом, и приказал ей опуститься на колени. Он не помнил, когда в последний раз брал женщину силой. В Галлии его общение с женщинами сводилось к тому, что он заставлял их спать с ним или ему прислуживать. Попав в рабство, он убедился в том, что хозяева, подобные Батиату, обращаются с рабынями точно так же. А красавица, в конце концов, была всего лишь женщиной.

Девушка попыталась вырваться, но Крикс ударил ее по лицу.

Из губы брызнула кровь.

Крикс сорвал с себя тунику. Девушка замерла.

– Чем ты тут занимаешься?

Это был голос Спартака.

– А ты как думаешь? – злобно ответил галл.

Из губы девушки по-прежнему струилась кровь, но она молчала. Она смотрела на Спартака, мысли ее лихорадочно метались: теперь ее изнасилуют двое, а не один. В последний раз это случилось в публичном доме. Ничего ужаснее и придумать нельзя.

– Оставь ее, – сказал Спартак.

Девушка моргнула.

Крикс пристально смотрел в глаза Спартаку.

Коридор начал заполняться людьми: Эномай, Каст, Ганник и другие гладиаторы замерли, увидев, что два их вождя спорят из-за женщины.

– Я не лезу в твои дела, – вызывающе ответил галл. – Не лезь и ты в мои. Какая разница, что я с ней сделаю: она всего лишь рабыня.

Крикс дернул девушку за длинные черные волосы, поставил на ноги и на глазах у Спартака снова ударил по лицу. Он хотел показать, что будет поступать как захочет, а проклятый фракиец может говорить что угодно.

Девушка вскрикнула от боли. Разбитая губа обильно кровоточила, но она не плакала. Вообще-то, она не плакала уже давно. Что бы с ней ни случалось, как бы она ни страдала. Все слезы будто высохли.

Спартак заговорил снова. В отличие от Крикса, он не повышал голос, держался с ледяным спокойствием и не поднимал меч – лишь крепко сжимал рукоять, отчего на руке вздулись мышцы и вены.

– Здесь никто никому не раб, – сказал он.

«Здесь никто никому не раб».

Это слышали все.

От гладиаторов до толпившихся рядом рабов и рабынь.

Наступила глубокая тишина.

Девушка по-прежнему молчала, из ее губы текла кровь.

Крикс быстро задышал. В отличие от Спартака, он был безоружен. Собираясь изнасиловать девушку, он оставил кинжал на полу, Спартак же держал наготове меч. При этом фракиец действовал молниеносно. Криксу ничего не светило: попытайся он дотянуться до кинжала, Спартак пронзит его прежде, чем он успеет нагнуться.

– Ладно… – пробормотал Крикс и отпустил девушку, которая ничком рухнула на пол.

– Пойдемте отсюда, – добавил Спартак, глядя на остальных и давая понять, что стычка закончилась. – Мы и так потеряли слишком много времени.

Гладиаторы повиновались и потянулись к дверям. Крикс неподвижно смотрел на Спартака, но Эномай, проходя мимо, взял его за руку и вывел на улицу. Теперь Эномай успокаивал Крикса, как раньше Крикс успокаивал его в гладиаторской столовой, когда фракиец изложил свой замысел побега.

Не обращая внимания на галлов, Спартак оглянулся: девушка исчезла. Привыкнув быть осторожной, она снова юркнула в укрытие; это мудро, решил он. Затем он увидел пустой таблинум, комнату для занятий. Направляясь туда, он столкнулся с Кастом.

– Я уже все осмотрел, – сказал ему кельт. – Одни папирусы. Ничего полезного.

Остальные уже покинули виллу, однако, несмотря на замечание Каста, Спартак решил осмотреть таблинум. Он отдернул штору на входе: внутри и в самом деле были только папирусы. На бедре у Спартака висела котомка, в которой лежали кинжал и еда. Он прошелся взглядом по полкам, читая заголовки папирусов.

Взяв несколько свитков, он увидел слово «Плавт» и названия пьес. Он давно не читал ничего смешного и вспомнил, как хохотал над этими комедиями в те далекие времена, когда служил в римском войске. До чего же давно это было… Тогда у него были семья, жена, дочери, поместье и даже собственный таблинум с папирусами, разложенными по таким же полкам. Затем Спартак увидел другие греческие надписи и имя сочинителя, которого он никогда не читал: Πολύβιος[41]. Латынь он выучил, общаясь с римлянами, греческий – в детстве. Родители научили его читать и привили ему тягу к учению, потому что это было не только приятно, но и полезно. Он нахмурил брови и наугад, руководствуясь лишь чутьем, стал брать папирусы, на которых стояло это имя, и совать в котомку, пока та не наполнилась.

– Ты говоришь, чтобы мы брали оружие, а сам тратишь время на какую-то чушь, – раздался голос у него за спиной.

Движимый любопытством, Каст следовал за Спартаком и подсматривал.

Спартак не удивился. Он знал, что кельт где-то рядом.

– Папирус бывает более грозным оружием, чем тысяча мечей, – невозмутимо ответил он и аккуратно разложил свитки в котомке.

– Папирус, который могущественнее тысячи мечей? – Каст рассмеялся и, уходя, бросил: – Ты безумен, фракиец. Ты просто помешанный.

Спартак в ответ лишь усмехнулся. Он не собирался рассказывать кельту об Аристотеле, Фукидиде или греческих философах: тот вряд ли поймет. В самые тяжелые минуты Спартак вспоминал фразы и мысли некоторых авторов и философов прошлого, и только это не давало ему наложить на себя руки.

Внезапно он повернулся и на сей раз поднял меч: Каст ушел, но в комнате был кто-то еще. Обернувшись, он увидел девушку, которую Крикс хотел взять силой.

– Забери меня с собой, – попросила она.

Спартак опустил меч.

– Здесь тебе будет лучше, – ответил он.

– Нет, – возразила она. – Как только ты выйдешь за дверь, первый же явившийся сюда мужчина набросится на меня. Если это раб, он воспользуется всеобщей суматохой. Если это хозяин, у меня попросту не останется выбора. Мужчины насилуют меня с детства. У меня было три беременности: один ребенок родился мертвым из-за побоев в публичном доме, двух других продали. Я больше не могу. Возьми меня с собой…

– Я тоже мужчина. Почему ты думаешь, что я не сделаю того же самого?

– Ты не такой, как все… – сказала она. – Здесь все об этом говорят с тех пор, как ты голыми руками убил наставника. Это знают гладиаторы, охранники и даже сам Батиат. И все рабы. Ты не такой, как все. Забери меня с собой… прошу тебя…

Она опустилась на колени.

– Я больше не могу… – повторила она. – Я тоже хочу убивать.

– Дело не в убийствах, – возразил Спартак. – Наша задача – обрести свободу.

– Нельзя обрести свободу, не убивая.

– Но не всех же подряд.

Девушка посмотрела на него удивленно.

– Ты не такой, как все… – повторила она.

Спартак сделал глубокий вдох.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Девушка растерялась, и внезапно из ее глаз потекли слезы: впервые с детских лет, с тех давно забытых времен, когда Греция еще не была покорена Суллой, ее попросили назвать свое имя.

Аврелия навестила брата на закате.

– Лучше тебе… остаться до завтра, – сказал брат, лежавший в постели; голос его дрожал от долгой, изнурительной болезни. – Улицы Рима… как ты знаешь… ночью небезопасны.

– Да и днем тоже, – едко заметила она.

Он улыбнулся:

– О да, умение видеть смешную сторону вещей очень помогает мне… в такие минуты… Особенно сейчас, когда я вот-вот отправлюсь прямиком в Аид…

Аврелия не пыталась утешить брата пустыми словами, даря ему несбыточные надежды. Она считала, что в тяжелые времена не нужно полумер. Врачи передали судьбу ее брата в руки богов, а те, по всей видимости, склонялись к тому, что переход Аврелия через Стикс лучше не откладывать. Вот почему в последние месяцы, пока брат болел, Аврелия все время навещала его; однако в этот вечер она явилась по его настоятельной просьбе.

– Ты хотел меня видеть по какому-то делу, – сказала она. – Так я поняла из вчерашнего письма.

– Да, – подтвердил Аврелий, затем приподнялся и сел, чтобы она положила ему подушки под спину. – Дело в Цезаре. Я полагаю, мальчик все еще на Востоке?

– Да. После этого неприятного случая с пиратами он сражался с Митридатом в Азии. Вот последнее, что я слышала: он решил вернуться к своему изначальному замыслу, отправиться на Родос и начать учиться ораторскому искусству.

– Цезарю это не нужно, – сказал Аврелий. – Если он его еще усовершенствует, старым законникам – мне, например, – будет нечего делать в базиликах.

Он засмеялся, сестра тоже улыбнулась. Однако затем Котта закашлялся. Аврелия терпеливо подождала, пока брат не придет в себя.

– Мальчик отлично защищался, – продолжил Аврелий. – Я имею в виду суд над Долабеллой. Цезарю не обязательно изучать ораторское искусство… а также военное дело… Все мы знаем, как он дрался на Лесбосе… Единственное, что необходимо твоему сыну, – это научиться ловкости в государственных делах… не приковывать к себе взгляды оптиматов… – Он говорил прерывисто, с большим трудом, но Аврелия не перебивала, желая узнать мнение брата о Цезаре. – Если бы твой сын научился совершать ходы, своевременные повороты… сделал так, чтобы оптиматы не видели в нем угрозы… заставил других позабыть слова, которыми заклеймил его Сулла…

Он замолчал. Ему не хватало воздуха.

– Nam Caesari multos Marios inesse[42], – вспомнила Аврелия слова покойного диктатора и заклятого врага рода Юлиев.

– Да… точно, – подтвердил Аврелий. – Только если это пророчество позабудут, твой сын обеспечит себе достойный cursus honorum. Передай ему эти слова… когда он вернется… Цезарю нужно не ораторское искусство, а порядок дальнейших действий… Так, значит, он собрался на Родос, учиться у Аполлония?

– Да, у Аполлония.

Аврелий Котта кивнул:

– Этот человек понимает и в государственных делах… Помню, он приезжал с посольствами в Рим. Он умен… Возможно, Цезарь узнает от него что-нибудь полезное. Почему бы и нет? Но я настаиваю, так ему и передай… когда он вернется, он должен выработать порядок дальнейших действий. Без этого слова не принесут ему никакой пользы.

– Не уверена, что ему когда-нибудь позволят вернуться в Рим, – печально повторила Аврелия с глубоким вздохом нехарактерной для нее покорности.

– Я не узнаю свою сестру. Что за голос? Что за готовность сдаться? Это тебе не свойственно.

– Просто я не вижу, как и когда он смог бы вернуться в Рим.

– Я знаю как, – сказал Аврелий.

Она подняла на него глаза:

– Я тебя слушаю.

– Думаю, Цезарь затаил на меня обиду… я защищал Долабеллу. Без сомнения, Цезарь отстаивал справедливость… которой, мне кажется, я давно перестал служить… Цезарю нужно научиться ловкости в государственных делах, но так, чтобы не забывать о своих правилах… о которых забыл я.

– В Риме все непросто. – Аврелия пыталась оправдать брата за былые проступки: лишь со временем можно будет сказать, насколько они нравственны или безнравственны. – В суде не всегда легко выбрать правильную сторону и понять, где справедливость, а где несправедливость.

– Это сложно… да… но это не оправдание… тем более для человека с моим опытом… я не должен был защищать Долабеллу, а в особенности выступать против твоего сына… но былого не исправишь… Однако я могу сделать кое-что для того, чтобы ему позволили вернуться в Рим. Моя смерть… может быть полезна Цезарю… – Он улыбнулся едко и смиренно и, не успела сестра возразить, добавил: – Вот мой замысел…

Аврелия выслушала брата очень внимательно, время от времени кивая. В ней загорелся огонек надежды: Котта, человек, знакомый с правовыми хитросплетениями, готов был прибегнуть к уловкам. Прекрасно зная римские законы, он… действительно мог помочь Цезарю.

– Можно было бы обратиться в Сенат с ходатайством о возвращении Цезаря, – признался Аврелий Котта, – но… но для этого не хватает искры, того, что воспламеняет, – продолжил он, опережая сестру.

– Все верно.

– Тем не менее отныне замысел есть, – сказал он в заключение. – Если вспыхнет искра, вспомни о нем.

К своему немалому огорчению, Помпею пришлось прислушаться к доводам Метелла Пия, покинуть внутренние области Испании и направиться к побережью. Серторий по-прежнему уклонялся от участия в крупном сражении, ограничиваясь защитой союзных городов, а консульские легионы, посланные из Рима, теряли боевой дух, так и не добившись крупных побед, которые стали бы наградой за усилия. Поток беглецов из войска Сертория уменьшился, несмотря на обещание римского Сената простить каждого, кто покинет его ряды.

Замысел Метелла, согласно которому Помпей начал осаду Тарракона, заключался в том, чтобы разорвать всякую связь Сертория с морем.

– Таким образом, он н-н-не сможет ни п-п-получить дополнительных денег от Митридата, ни отправить свои в-в-войска на Восток, – пояснил Метелл, прибыв в преторий Помпея, где обсуждались дальнейшие действия. – Ты не х-х-хочешь долгой войны? Но война б-б-будет долгой.

По мнению Помпея, Серторию это было только на руку: он как раз хотел затянуть противостояние. Но Помпей не одержал сколь-нибудь значительных побед внутри страны и не мог отбросить предложение своего помощника. К тому же Перперна, с которым Помпей связался через Геминия, поручив тому найти предателя в серторианских рядах, не нашел удобного случая покончить с Серторием. А потому осада Тарракона и захват всех испанских портов на побережье Внутреннего моря казались разумным выходом.

Марк Перперна был полон решимости разделаться с Серторием – он жаждал этого гораздо сильнее, чем представлялось Помпею. Но у предателя неожиданно появился противник – не человек, а молоденькая белая косуля, которую Серторий получил в подарок от пастухов, проезжая по южным областям Испании, Лузитании и Бетике. Несколько месяцев Серторий не замечал животного, которое мирно паслось в его лагере. Никто не беспокоил ее, будто сопровождающая войско косуля – самое заурядное явление.

Но по прошествии нескольких недель он, похоже, привязался к ней и приручил настолько, что косуля облизывала ему лицо. Это забавляло Сертория. А когда над его войском сгустились тучи – Помпей рвался вглубь Кельтиберии, десятки солдат бежали из-за объявленного Метеллом прощения, – Серторию пришла в голову великолепная мысль: он предъявил косулю солдатам и заявил, что она есть не что иное, как воплощение Дианы. Богиня охоты нашептывает ему на ухо, как надо охотиться на врагов. Отсюда постоянные победы и яростное сопротивление противнику. Отступление Помпея к побережью Серторий объяснил страхом и бессилием консульских легионов перед ним, Серторием, любимцем богов, хотя Перперна и другие военачальники знали, что это лишь очередной ход.

Вождь популяров изо дня в день появлялся перед солдатами с белой косулей, и, когда она нежно лизала ему лицо, он прикрывался рукой, прикрывая язык животного и делая вид, будто слушает откровения Дианы.

Раздосадованному Перперне пришлось приостановить подготовку заговора. Вряд ли найдется достаточно начальников, готовых покуситься на вождя, которого защищают сами боги. Чтобы осмелиться восстать против Сертория, Перперна дожидался побед врага. В то утро они с Серторием присутствовали на заседании оскского сената, выслушивая просьбы кельтиберов и обсуждая новые законы.

Внезапно в разгар обсуждения Перперне пришла в голову очень простая мысль.

– Мы должны сделать так, чтобы она исчезла, – тихо пробормотал он, обращаясь к сидевшему рядом Грецину.

– Кто? – спросил тот, не сразу сообразив, в чем дело.

– Проклятая белая косуля, – проговорил Перперна сквозь зубы, пользуясь тем, что Серторий как раз отвечал кельтиберам, изложившим свои просьбы.

Грецин кивнул. Как и Перперна, он понимал: если животное пропадет, все решат, что Серторий утратил расположение богов. Легионеры отличались крайней суеверностью, им легко можно было внушить сначала одно, а потом прямо противоположное.

Заседание оскского сената продолжалось.

Серторий, не догадываясь о том, что замышляют его начальники, спокойно беседовал с кельтиберскими вождями о том, как удовлетворить их просьбы.

Далеко от места заседания, в лагере популяров близ Оски, рядом с преторием, мирно паслась белая косуля, не ведая о войнах, предательствах и людской жажде власти. Перперна мечтал убить Сертория не для того, чтобы заключить мир с Помпеем. Ему нужна была решающая битва, чтобы навязать себя слабому и безвольному Риму, которому не хватало настоящего вождя, то есть… его самого.

Это была странная гора. Казалось, внутри нее ревут боги.

Перед восставшими гладиаторами возвышался роскошный, величественный Везувий. На его склонах ютилось несколько городов, в том числе Капуя. Всюду, на сколько хватало глаз, простирались виноградники, плоды которых служили как для изготовления вина, так и для приема в пищу, и сады с разнообразными плодовыми деревьями. Земля здесь была плодородной, а погодные условия – мягкими, так что эти места, расположенные неподалеку от побережья, привлекали римскую знать: здесь можно было укрыться от влажного римского лета с его комарами и лихорадкой – город был окружен болотами. Везде стояли богатые виллы, где отдыхали римские сенаторы. Через эти поместья и пробирался отряд беглых гладиаторов, числом около семидесяти человек, с тремя оружейными повозками, куда они погрузили продукты, украденные с кухни гладиаторской школы. Вдобавок каждый нес золото, серебро и оружие, добытые в доме Батиата.

Они достигли опушки леса, покрывавшего один из склонов. Оставалось подняться. Далекая вершина была плоской, будто сами боги сплющили ее, чтобы пропустить лучи Аполлона. Но вершина не была целью беглецов, – наоборот, они намеревались обогнуть гору и уйти как можно дальше от Капуи. По крайней мере, так считали Крикс, Эномай, Ганник, Каст и остальные.

– Хорошее место, – сказал Спартак, останавливая переднюю повозку. В ней ехала Идалия, девушка, решившая следовать за ним.

– Хорошее место для чего?

Криксу не нравилось, что фракиец принимает решения самостоятельно, не посоветовавшись с другими.

– Для засады, – объяснил Спартак. – Батиат поднимет тревогу, и капуанские войска погонятся за нами. Чтобы добраться сюда, им потребуется четыре или пять часов, не более. Их будет не слишком много, однако вполне достаточно, чтобы спокойно перебить всех нас. Если мы сами устроим засаду и нападем, то сможем убить большинство солдат, а остальных обратить в бегство, потому что серьезного сопротивления они не ожидают. И у нас будет еще больше оружия.

– Оружия и так достаточно, – сказал Эномай. – Зачем еще?

– Чем больше, тем лучше, – повторил Спартак и указал на тропинку, по которой они только что поднялись. – Не нужно тебе – пригодится другим.

Следом за гладиаторами торопливо шагали люди, около сотни, – мужчины, женщины и дети.

– Это кто? – удивился Каст.

– В основном рабы, которые прислуживали в гладиаторской школе и на близлежащих виллах, – пояснил Спартак. – Эти люди, подобно нам, устали от рабства и решили бежать. Если мы уйдем в горы, солдаты сперва выследят и уничтожат их, а затем станут преследовать нас, пока не перебьют всех, вместе или поодиночке, если мы разбежимся. Но если объединимся, вооружим рабов, которые следуют за нами, и устроим засаду, то уничтожим капуанский отряд здесь, в лесу. И заберем их оружие. А оружия понадобится много. Вскоре к нам наверняка присоединятся и другие рабы. Много рабов.

– Много – это сколько? – уточнил Крикс.

Вместо ответа фракиец задал встречный вопрос:

– Кто-нибудь умеет стрелять из лука? Я видел несколько луков в повозках.

Крикс не собирался менять предмет разговора.

– Этот побег – наше дело, – сказал он. – Я не собираюсь сражаться за каких-то несчастных, которые даже не умеют обращаться с оружием.

Он указал на тропинку, по которой поднимались мужчины, женщины и дети.

Спартак вздохнул и уставился в землю. Он догадывался, что его слова «никто никому не раб» уже разлетелись по близлежащим виллам и отныне приток новых рабов не остановить. Но… как объяснить это Криксу?

Шагнув к галлу, он заговорил отчетливо и громко, чтобы его хорошо слышали другие гладиаторы:

– В начале побега я тоже думал только о нас. Но потом мы вернулись в дом Батиата, чтобы убить его самого и разграбить его жилище. С тех пор это дело перестало быть только нашим. И, честно говоря, побег рабов может быть успешным только в двух случаях. Первый – когда имеется небольшой отряд хорошо вооруженных мужчин, способных быстро и незаметно преодолевать горные перевалы.

– Мне нравится. – Крикс посмотрел на остальных. – Это по душе всем нам, гладиаторам.

Спартак указал на дорогу, по которой по склону поднимались не менее двухсот рабов из дома Батиата и других вилл:

– Это уже не наш случай, тебе не кажется?

Эномай оглянулся и увидел толпу. Люди все прибывали и прибывали.

– А второй? – спросил Каст.

– Второй – если соберется столько народу, что солдаты из Капуи не смогут нас остановить.

Все замолчали.

Спартак вооружил новичков и раздал луки тем, кто уверял, будто умеет из них стрелять.

– Лично мне эта гора не нравится, – сказал Эномай.

– И мне тоже, – ответил Спартак, – но у нас есть много других неотложных дел.

Начальник капуанских войск поднимался по длинной извилистой тропинке. Ему предстояло изловить горстку каких-то убогих гладиаторов, глупцов, сбежавших из школы. Тот, кого не убьют тут же, окажется на кресте. Болваны. В бойцовской школе они трижды в день получали пищу, спали в тепле и сухости, а главное, имели возможность получить свободу, известность и состояние, если будут сражаться на совесть. Многие умирали или получали увечья во время упражнений либо вскоре после того, как начинали участвовать в боях, в первые месяцы и даже недели, зато гладиаторы вполне могли обрести славу и богатство. Начальник не понимал причины их бегства.

– Пустоголовые, – сказал он сам себе.

Они добрались до леса.

Центурион посмотрел на дорогу, в обе стороны. В его распоряжении было восемьдесят вооруженных людей, и они преследовали несколько десятков беглецов, которые наверняка заблудились на склоне. Чутье старого вояки заставило его остановиться, прежде чем углубиться в лес, но в конце концов разум возобладал над чувствами: они гнались за рабами, а не за вражескими солдатами. Скорее всего, мятежники устремились к вершине.

Он приказал следовать дальше.

Дорога пошла среди деревьев.

Он не заметил, как стрела пронзила его шею, и даже не успел выругаться, рухнув на колени и пытаясь вырвать душившее его острие.

Затем упал ничком.

Цезарь и Лабиен прибыли в гавань Родоса. Ради этого острова они покинули Рим два с лишним года назад. Происшествие с пиратами и бесконечная война против Митридата Понтийского отняли много времени. И вот наконец они прибыли на Родос.

– Я думал, великий Колосс виден с моря, – проговорил Лабиен, когда корабль подходил к восточной бухте. Суда обычно бросали якорь там: это была самая тихая и безветренная часть острова.

– Его разрушило землетрясение много лет назад, – отозвался Цезарь.

– В самом деле? – удивился Лабиен. – Я слышал, что Колосс стоит прямо посреди гавани и корабли проплывают у него между ног.

– Бронзовая статуя высотой семьдесят локтей с железным остовом, стоящая в море? – Простодушие Лабиена позабавило Цезаря. – Даже если бы эта громадина была полой, она ушла бы в землю под собственным весом. Нет, друг мой, если хочешь увидеть останки Колосса, лучше подняться на акрополь. Именно там, – он указал на верхнюю часть города, – родосцы воздвигли свою знаменитую статую. Надеюсь, скоро мы туда доберемся. Меня тоже снедает любопытство. От римских моряков я слышал, что статуя цела и лежит в акрополе рядом со своим гигантским пьедесталом.

Они поднялись по крутым улочкам в сопровождении полудюжины рабов и такого же числа вооруженных солдат, состоявших на жалованье у Цезаря. Помимо акрополя, в нагорной части города располагались дом Аполлония и особняк местного аристократа, которому Цезарь сообщил в письме, что остановится у него в обмен на достаточно крупную сумму денег.

– Смотри, – показал Цезарь, когда они очутились рядом с родосским акрополем.

На вершине холма, между зданиями, виднелось некое подобие двух бронзовых башен. Но то были не башни, а гигантские ноги.

Они пошли к этому невероятному творению и наконец оказались у рухнувшей статуи. Огромные голени все еще стояли на циклопическом восьмиугольном пьедестале, а остальное – от колен и выше – рухнуло при землетрясении, опустошившем остров полтора века назад.

– Он простоял шестьдесят шесть лет, – объяснил Цезарь, когда они обошли изваяние.

– И никому не приходило в голову его починить? – спросил Лабиен. – Как обидно видеть этого исполина на земле. Когда он стоял вертикально, наверняка смотрелся поразительно.

– Еще бы. Одно из семи чудес света, как и храм Артемиды в Эфесе, – помнишь его? Только храм восстановили, а статую – нет. Насколько я знаю, родосцы получили от многих местных граждан и жителей соседних островов деньги на это, но что-то им помешало. Одни говорят, что оракул, скорее всего дельфийский, заявил, что Колосс рухнул по воле богов. У других объяснение приземленнее: тогдашние родосские власти использовали полученные деньги для других целей, а то и вовсе присвоили.

– Продажность?

– Она явно древнее этой статуи, – подтвердил Цезарь, который, по-видимому, склонялся ко второй версии. – Наверняка оракула подкупили, чтобы он сказал нужные слова, а в итоге родосские власти заработали большие деньги. Так или иначе, Колосс никуда не делся: он здесь, хоть и повержен.

– Жаль, – заметил Лабиен, восхищенный гигантскими размерами этого творения рук человеческих. – Это Аполлон?

Цезарь смотрел на рухнувшего исполина.

– Да. Подобно тому как жители Эфеса поклоняются Артемиде, предпочитая ее другим божествам, здесь царит культ Аполлона. Насколько я знаю, в акрополе есть посвященный ему храм. Для родосцев Аполлон и Солнце – основа мироздания.

– Хотя всем известно, что на самом деле средоточие мироздания – Земля, – заметил Лабиен, имея в виду учение, согласно которому планеты и Солнце вращались вокруг Земли, – таково тогда было самое распространенное изображение мироустройства.

– Так говорит Аристотель, да, – согласился Цезарь, – но…

– Что «но»?

Занятые неторопливой беседой, они покинули упавшего исполина и зашагали среди храмов акрополя.

– Но Аристарх Самосский, – продолжил Цезарь, – смотрит на это иначе, и его учение больше соответствует мировоззрению родосцев.

– Не понимаю.

– Для Аристарха Земля не расположена в середине Вселенной, все наоборот: планеты, как и сама Земля, вращаются вокруг Солнца, – объяснил Цезарь.

– Нелепость! Земля находится посередине, – упорствовал Лабиен, как будто отстаивал неоспоримую истину. – Не вижу причины считать по-другому.

– Пути Марса и Венеры в небе таковы, что их вращение вокруг Земли немыслимо. – Цезарь пожал плечами. – По крайней мере, так я читал. Я тоже не до конца понимаю это воззрение, но мне нравятся люди вроде Аристарха, которые утверждают, что все может восприниматься иначе, не так, как виделось всегда. Подобная смелость меня вдохновляет.

Они прошли мимо театра.

– В любом случае средоточие нашей вселенной – Рим, – заметил Лабиен.

– В этом ты совершенно прав. – Цезарь рассмеялся, но внезапно умолк и лаконично добавил: – И мы с тобой не можем туда вернуться.

Театр остался позади.

– Я видел, что во время плавания ты читал какие-то письма, но так и не сказал, что́ в них. Что тебе известно о Риме, о нашем мире?

Цезарь ответил не сразу. Прошло два с лишним года с тех пор, как он покинул Рим. Как поживают Корнелия, маленькая Юлия, мать и сестры? Письма были полны утешительных и ободряющих слов, но, как только он задумывался о родных, боль разлуки делалась нестерпимой. Он силился занять свои мысли настоящим или известиями о внутренних римских делах, содержавшимися в посланиях с другого края моря.

– Ничего особенного: Серторий продолжает сопротивляться в Испании, а в самом Риме Сенат, лишившийся Метелла, Помпея и Лукулла, подпал под влияние почтенного Красса и более молодых Цицерона и Катилины. Последний – бывший союзник Суллы.

В то время Катилина для Цезаря и для Лабиена был лишь одним из сенаторов, присоединившихся к Сулле во время гражданской войны.

– Сенат… – вздохнул Лабиен. – Как думаешь, суждено тебе когда-нибудь в него войти?

– Прежде я должен быть избран квестором, а для этого мне должны позволить вернуться в Рим. По-моему, это маловероятно.

– Думаешь, твое пребывание в Сенате что-нибудь изменит?..

– Не знаю, но, если когда-нибудь обстоятельства сложатся таким непостижимым образом, что для меня откроется дорога в римский Сенат, единственный способ попасть туда – это выступить с блестящей речью.

– И поэтому Аполлоний Родосский?

– И поэтому Аполлоний Родосский[43], – подтвердил Цезарь. – Знаешь, кому он давал уроки ораторского искусства?

– Нет. Кому?

– Цицерону.

– Но ведь Цицерон учился риторике у Архия? – удивился Лабиен.

– Да, у него тоже, но вдобавок у Аполлония.

– Так, значит… Цицерон жил здесь? – спросил Лабиен, озираясь; они приближались еще к одному большому зданию с многочисленными трибунами.

– Не уверен, – заметил Цезарь. – Возможно, Цицерон посещал Родос или познакомился с Аполлонием, когда тот отправился в Рим с посольством.

– С посольством?

– Да, Аполлоний приезжал в Рим, – добавил Цезарь, отчего Лабиен удивился еще больше, – но я тогда был совсем ребенком, и мне не разрешили слушать его. Зато сейчас я смогу наверстать.

Друзья вошли в здание с высокими трибунами. То был стадион для соревнований и упражнений. Скамьи пустовали; оба уселись. Перед ними простиралась обширная песчаная арена.

– Наконец-то нашлось место, где тебе будет удобно, – усмехнулся Цезарь и, увидев, как Лабиен удивленно выгнул брови, уточнил: – Сюда не пускают женщин. Кажется, ты избегаешь их общества. Что, если женить тебя на достойной римской матроне? – И он расхохотался.

– Не стоит спешить, – сказал Лабиен. – Когда-нибудь это случится, но спешить некуда.

Лабиен знал, что сможет вступить в брак по возвращении в Рим, но не считал это срочным делом.

– Впрочем, одна женщина все-таки побывала на стадионе, – сказал Цезарь. – Не слышал об этом? Точнее, даже две. Я читал в какой-то книге.

Лабиен с любопытством посмотрел на него. Цезарь говорил, глядя на песчаную арену. Рабы и вооруженные охранники держались в двадцати шагах, не нарушая уединения римских граждан, которые были их хозяевами или же платили им жалованье. Однако голос Цезаря гулко отдавался среди пустых трибун, так что его рассказ слышали все:

– Говорят, Каллипатера, дочь родосского атлета по имени Диагор, прославленного борца, захотела присутствовать на Олимпийских играх[44], чтобы увидеть выступление одного из своих сыновей. Для этого она выдала себя за наставника, спрятав волосы и женские округлости под мужской туникой, но после победы сына разволновалась и захотела его обнять, туника распахнулась, и всем стало ясно, что перед ними не мужчина, а женщина. Ее пощадили, потому что она была дочерью и матерью победителей игр. Но впоследствии был принят закон, согласно которому спортсмены и их наставники могли соревноваться только обнаженными. С тех пор ни одна женщина не спускалась на арену, подобно Каллипатере.

– Любопытно, – пробормотал Лабиен.

– Но еще удивительнее судьба Киниски, спартанской царевны. Это случилось всего через несколько лет после дерзкой выходки Каллипатеры. Киниска не только присутствовала, но и сама участвовала в гонках на квадригах: сначала одержала победу как объездчица лошадей, а через несколько лет – как наездница. Настоящий подвиг для женщины[45].

– В голове не укладывается, – заметил Лабиен, отдавая должное подвигу спартанки. – Но женщины не должны подражать мужчинам – сражаться, участвовать в атлетических состязаниях или гонках на колесницах, а также править государством. Все это не для них, как и многое другое.

Цезарь слегка кивнул, но сжал губы, будто сомневался.

– Не знаю, – наконец признался он. – Иногда я думаю, что, если бы моя мать правила Римом, Республика бы процветала.

Лабиен промолчал. Он не хотел произносить неодобрительных слов, так как очень уважал Аврелию.

– Твоя мать – исключение.

– Еще какое, – подтвердил Цезарь.

Оба рассмеялись. Разговор о женщинах закончился.

– Давай поищем Аполлония, – предложил Цезарь, поднимаясь с трибун.

Они уже выходили из здания, когда Цезарь вспомнил известие, одно из многих, присланных ему Корнелией из Рима за последние недели. Он не успел поделиться им с другом, настолько оно казалось незначительным.

– Совсем забыл: на юге Италии, в Капуе, восстали рабы, – сказал он.

– Много? – уточнил Лабиен.

– Несколько гладиаторов, сбежавших из бойцовской школы, – уточнил Цезарь и добавил: – В целом ничего особенного.

Вскоре известие о восстании Спартака достигло Рима: бесчинства, которые рабы учинили в крупных поместьях и на виллах римских сановников, в том числе некоторых сенаторов, присутствовавших на заседании, выходили далеко за рамки обычного. Но были и другие вопросы, требовавшие решения: настало время направить в Испанию дополнительные подкрепления, чтобы помочь Помпею и Метеллу Пию раз и навсегда покончить с восстанием Сертория, а дерзкий Митридат по-прежнему тревожил восточные границы Азии.

Обстановка в самом Сенате также была беспокойной: одного из его членов, Луция Сергия, более известного среди patres conscripti как Катилина, недавно обвинили и предали суду за то, что возлег с девственницей-весталкой. Катилину оправдали, но он был одним из приятелей Суллы, приблизившего его к себе в знак признательности за поддержку во время гражданской войны, – ясно, что у него были свои люди в судах, ведь в соответствии с преобразованиями Суллы сенатора могли судить только другие сенаторы.

Тем утром в курии Гостилия много рассуждали о Митридате и Сертории, а также о проконсулах Метелле Пии, Помпее и Лукулле, но куда важнее были другие разговоры: собравшиеся вполголоса беседовали о том, действительно ли Катилина возлег с весталкой, или это досужие сплетни.

Привыкший ко всеобщей нелюбви, научившийся плыть против течения и при этом неизменно добиваться цели, Катилина как ни в чем не бывало щедро расточал улыбки и наконец устремил взгляд на Цицерона, сидевшего прямо напротив. Катилина был убежден, что слухам, бередившим Сенат, и бесконечным спорам относительно того, справедливо или несправедливо его оправдали по обвинению в crimen incesti, положил начало Цицерон.

Он знал, что Цицерон стремится выставить себя защитником римских добродетелей и пламенным борцом с продажностью в государственных делах. Но никто не забывал, что большая часть его состояния получена от сдачи внаем инсул, больших домов, сырых, вредных для здоровья, где селились бесчисленные приезжие, ежедневно прибывавшие в Рим. Возможно, думал Катилина, однажды он прибегнет к поддержке всех этих бедолаг, которым так недоставало помощи в Риме, особенно после поражения Мария, отбытия Сертория и изгнания племянника Мария… Кстати, как его зовут? Он уже убил по приказу Суллы другого племянника, Марка Мария Гратидиана. Катилина усмехнулся, вспомнив, как отнес его голову довольному Сулле.

Но в следующий миг он вспомнил кое-что еще и поморщился. Изгнанным племянником был молодой Юлий Цезарь, сосланный куда-то на Восток. По слухам, он пребывал в здравии и довольстве. Если бы Сулла приказал Катилине охотиться на него, а не на других негодяев, этот Цезарь тоже был бы уже мертв. Но сейчас все это никого не волновало… Катилина посмотрел на Цицерона, раздосадованный тем, что тот по-прежнему разглагольствует о нем и о суде над весталкой, поэтому, недолго думая, встал и взял слово:

– Мы приняли мудрые решения о том, как дальше воевать с Серторием и Митридатом, и кое-кому может показаться, – он снова покосился на Цицерона, – что настало время развлечься разговорами о личной жизни других сенаторов. Но не лучше ли подумать о рабах, которые занимаются грабежами и убийствами в окрестностях Капуи? Как известно, Сенат существует для того, чтобы поддерживать порядок в римском государстве, не так ли, дражайшие отцы?

Катилина сел. Ропот в зале стих, чего он и добивался.

Восстание проклятых рабов не слишком занимало его, он не придавал этому особого значения, но, упомянув о нем, добился своего: сенаторы обратились к другим делам.

Красс был готов поучаствовать в новом споре, начатом Катилиной, и поднялся со своего места:

– Я редко соглашаюсь с нашим сотоварищем, – он невозмутимо посмотрел на Катилину, и тот ответил легким кивком в знак того, что не держит зла, – однако замечу, что восстание рабов – главный вопрос в эту минуту.

Сенаторы слушали очень внимательно. Они уважали почтенного Метелла Пия, но тот все еще был далеко, в Испании. При этом все знали, что два орла, Красс и Помпей, значат в государственных делах все больше и больше. Красс разбогател при Сулле, как и многие другие сенаторы, но в отличие от них умело вложил средства в недвижимое имущество и теперь считался самым богатым человеком в Риме. Что-что, а деньги – и тех, кто умел их копить, – сенаторы уважали. Помпей выделился благодаря полководческому дарованию. Но его не было сейчас в Сенате, и поэтому слово взял Красс.

– В прошлом, – продолжил он, – восстания рабов перерастали в жестокие столкновения, поэтому я предлагаю пресечь этот бунт в зародыше, отправив большое войско, чтобы уничтожить рабов, а лучше схватить и распять под палящим солнцем.

Предложение приняли единогласно. Было решено отправить против восставших в Капуе рабов небольшое войско. Во главе его поставили претора Гая Клавдия Глабра.

– Сколько их, ты говоришь? – спросил Крикс в надежде, что ослышался.

Один из дозорных, по приказу Спартака наблюдавших за дорогой из Рима в Капую, чтобы отслеживать передвижения римлян, повторил, на этот раз четко и обстоятельно:

– Три тысячи легионеров: шесть полных когорт, по шесть центурий в каждой. Я пересчитал центурионов, когда они проходили мимо обочины, где я притаился. А также всадники, несколько турм. Я бы сказал, около сотни конников. Они расположились лагерем у подножия Везувия и отдыхают после долгого марша из Рима. Лагерь не обнесен частоколом, и я хорошо все рассмотрел.

– Три тысячи легионеров и вспомогательная конница, – повторил ошеломленный Крикс.

– Откуда ты знаешь о центуриях и когортах, юноша? – спросил Спартак.

– Прежде чем стать рабом, я был калоном в римском легионе, – объяснил дозорный.

– Хорошо, – согласился Спартак. – Иди, тебя накормят и напоят. Ты заслужил.

Как только дозорный вышел из палатки, Крикс, удивленный тем, как спокойно Спартак воспринял новость, заговорил.

– С какой стати его кормить и поить? – недоверчиво спросил он. – Нужно срочно готовиться к бегству, прямо сейчас.

Эномай, Каст и Ганник, другие вожди восставших, кивнули. Это казалось самым разумным решением. Идалия тоже присутствовала на собрании, сидя в углу и находясь под защитой фракийца, но молчала и смотрела только на Спартака.

– Бегство? – повторил фракиец. – Интересно – куда? Судя по свежему известию, они разбили лагерь на пути из Капуи к Везувию. Другой дороги нет. Придется с ними сразиться.

– Это нелепо, – возразил Крикс. – Мы можем бежать через горы. По пересеченной местности. Дорога нам не нужна.

– Среди нас есть старики, больные и дети, – заметил Спартак. – Молодые женщины смогут последовать за нами, но прочим это не под силу.

– Никто не тащил их силком, – поморщился Крикс. – Они могут остаться на виллах у своих хозяев. Если они не способны сражаться или бежать, значит для нас они бесполезны.

Спартак глубоко вздохнул и сел.

– Чего вы ожидали? – спросил он. – Мы сбежали из гладиаторской школы, убили часовых, завладели оружием, вступили в бой и разгромили капуанскую центурию, а затем неделями грабили виллы богатых римских сенаторов. Рано или поздно они должны были принять решительные меры. Ты предлагаешь бегство. Я полностью согласен, но такое бегство спасет нас сегодня, а завтра или послезавтра приведет в ловушку. Возможно, человек сто бежать смогут, но римляне начнут охоту, переловят нас одного за другим и распнут вдоль дорог, ведущих в Рим, дабы остальные рабы видели, что бывает с теми, кто осмеливается желать свободы. Нет, бегство от легионеров – временная мера, оно не решает вопрос о том, как быть дальше. Нужно бежать, я согласен, но это должно быть бегство иного рода. У меня есть замысел. Даже два. Один отличается размахом, на него уйдет несколько месяцев. Другой – только на сегодняшний день, чтобы покончить с тремя тысячами солдат.

Крикс собирался о чем-то спросить, но его опередил Эномай: замысел, подразумевавший большой побег, возбудил его любопытство, и он решил расспросить подробнее.

Спартак посмотрел на него и кивнул:

– Мы должны бежать, но не отсюда, а из римского мира.

Его глаза сияли. Идалия видела, как этот блеск вспыхивает в зрачках тех, кто его слушал. С ней происходило то же самое: если бы перед ней было зеркало, она бы это увидела.

– Рим велик, – продолжил Спартак, – но его могущество не беспредельно. Предлагаю двинуться на север и не останавливаться, пока не пересечем реку Пад[47] на северо-западе или Рубикон на северо-востоке, а затем покинуть Италию и податься либо в Галлию, либо в земли по ту сторону Данубия, куда не дотягивается рука Рима. Там мы будем свободны.

«Свободны».

Вновь это слово.

Оно повисло в воздухе, и вся палатка будто наполнилась надеждой.

«Свободны».

– Но… – начал Эномай и замялся.

– Говори, я тебя слушаю, – велел Спартак.

– Римляне сделают все возможное, чтобы этого не произошло. Сейчас они послали шесть когорт и конницу. Даже если мы их победим, в чем я очень сомневаюсь, они отправят против нас новые войска. И этих войск с каждым разом будет все больше.

– Но если мы победим, к нам присоединятся новые рабы, – заметил Спартак. – Так было на Сицилии. Сколько их с нами сейчас: две, три тысячи? Я сбился со счета.

– Всего около полутора тысяч, – уточнил Каст. – Я пересчитывал на днях. Но это только мужчины. Есть еще женщины и дети. Их я не считал.

– Думаю, если мы двинемся на север, рабов станет гораздо больше, – настаивал Спартак.

– Все это звучит привлекательно, – вмешался Крикс, – но слишком похоже на сказку. Мне непонятно главное: как мы победим первые три тысячи легионеров, имея всего полторы тысячи человек, большинство которых едва умеют обращаться с оружием?

Наступила тишина. Казалось, мечта исчезла, испарилась в одно мгновение.

Идалия заметила, что глаза у собравшихся перестали блестеть. У всех, кроме Спартака.

– Для этого у меня есть замысел на сегодняшний день. – Он посмотрел на Каста. – Насколько я знаю, вы с Ганником начали обучать большинство тех, кто присоединился к нам, чтобы сражаться. Это полторы тысячи человек. Да?

– Мы делаем все возможное, но, чтобы научить их сражаться как следует, нужно время, – ответил Каст. – И… главное, все эти люди очень хотят стать хорошими бойцами.

– Желание – это важнее всего. – Спартак встал. – Они мечтают о свободе и готовы на все, чтобы ее получить. Раздайте им мечи, покажите, как сражаться в бою, и они не дрогнут, вот увидите. Они будут воевать не за жалованье и не по приказу римского Сената. Им нужна свобода. Они будут сражаться за себя и за своих близких. Так или иначе, сюда явилось целое полчище легионеров. – Он снова посмотрел на Каста. – Как думаешь, кто-нибудь из наших осмелился бы напасть на легионеров, когда те пойдут по склону Везувия?

– Храбрости у них хватит, – сказал Каст, – но, если они не сумеют извлечь выгоду из внезапности и сражение затянется, римские солдаты, лучше вооруженные и привыкшие соблюдать порядок в бою, перебьют всех.

– Так вот, хотите узнать о моем замысле на сегодняшний день?

Все кивнули, включая Крикса.

– Их лагерь не укреплен, – начал Спартак. – Они уверены в своих силах. И презирают нас. Они думают, что стоит им появиться на дороге, ведущей к вершине Везувия, как мы разбежимся, словно куры. Это презрение дает нам надежду. – Он присел на корточки и начал водить пальцем по земле, изображая расстановку сил. – Мы здесь, они здесь, а это дорога…

Изложив свой замысел, он обвел их взглядом.

– Может, и получится, – сказал Крикс, все еще не отрывая глаз от рисунка. – Это безумие, но может сработать…

Гай Клавдий Глабр был уязвлен до глубины души: Сенат велел ему положить конец жалкому бунту рабов в Капуе, и это было унизительно. Бунт мало напоминал сицилийское восстание много лет назад, когда поднялись тысячи рабов по всему острову и потребовалось присылать легионы из Рима.

Да, это настоящее унижение. Никто не вызвался добровольно очищать Капую от бунтовщиков, и patres conscripti остановились на Глабре, зная, что у него нет высокопоставленных родственников и за ним не числится крупных заслуг на поле брани или на государственном поприще, на которые можно было бы сослаться, чтобы избежать унизительного поручения, которое явно не соответствовало его положению.

– Но… Мы не станем возводить укрепления? – спросил один из центурионов, встревоженный тем, что они останутся без защиты с наступлением сумерек.

– Нет, – подтвердил Глабр, глядя на дорогу к Везувию. – Бесполезная трата времени и сил. Сегодня вечером отдыхайте. Завтра поднимемся по этой дороге и покончим с бунтовщиками.

Глабр, стремившийся сохранить хоть немного собственного достоинства, желал одного: как можно скорее разделаться с этим поручением.

Они спустились по самому отвесному и крутому склону.

Спартак приказал привязать веревки к диким виноградным лозам, корни которых глубоко вонзались в камень и запросто могли выдержать гладиаторов с оружием.

Тем временем по извилистой дороге, ведшей в Капую, сошли сотни рабов, обученных за последние недели. Возглавляемые Криксом, они поспешно шагали в непроглядной ночной темноте. Для большинства это был первый военный поход, а сражаться им предстояло не с кем-нибудь, а с римскими легионерами.

Многие догадывались, что им не дожить до рассвета, но мечта о свободе была слишком пронзительной и звала на бой. Их много, но врагов не меньше. Тем не менее они чувствовали, что участвуют в великом деле. Что их предприятие озарено общей надеждой. И это придавало им сил.

Вдобавок у них был замысел.

Спартак объяснил, что самые опытные гладиаторы, а также рабы, больше других преуспевшие в военной подготовке, спустятся по самому крутому и обрывистому склону, обогнут Везувий и нападут на римлян с тыла, в то время как остальные бросятся на легионеров от дороги. Укреплений римляне не возводили. Мысль заключалась в том, чтобы всполошить римлян и обратить в бегство благодаря внезапности и нападению спереди и сзади. Несомненно, в долгой и изнурительной битве, которая ведется по всем правилам, римляне бы их победили.

– Римляне никогда не сражаются сразу с двумя противниками, – сказал Спартак. – Уж поверьте. Я воевал с ними в прошлом. Я знаю их образ действий.

Так сказал им фракиец.

И они ему поверили.

– На нас напали!

Гай Клавдий Глабр проснулся посреди жуткого сна, неодетый выскочил из палатки, размахивая мечом, и недоверчиво огляделся.

– Напали? – ошарашенно спросил он.

– Они спускаются по дороге с вершины Везувия, претор, – сообщил один из самых опытных центурионов, облаченный в военное одеяние. Видя, что начальник бездействует, он бегом направился к месту нападения, чтобы руководить хотя бы собственными центуриями.

На помощь Глабру пришли калоны, и он поспешно оделся, все еще не в силах осознать, что на их лагерь напали презренные рабы.

Справившись с потрясением, он взял себя в руки и принялся раздавать указания, в точности подтверждая распоряжения центурионов, которые уже налаживали оборону.

– На нас напали!

На этот раз крик раздался у него за спиной. Гай Клавдий Глабр оглянулся. Он не верил своим глазам: проклятые рабы, которые не знали ни военного искусства, ни правил ведения боя, напали одновременно с двух сторон… Постепенно до него дошло, что мятежники обошли их и застали врасплох.

Претор огляделся. Он разбил лагерь у дороги к вершине Везувия, посреди поляны, которая мало походила на широкую равнину, так что доподлинно не установить, сколько у противника сил и где именно он напал. К тому же на этом тесном пятачке Глабр не мог воспользоваться численным превосходством своих войск. Впрочем, напор мятежников с обеих сторон был таким яростным, что даже в своем численном превосходстве он уже сомневался.

– Конница… за мной! – возопил он, вскакивая на лошадь.

С помощью всадников он намеревался одолеть врагов, напиравших с тыла, в то время как центурионы приводили передовой отряд в боевой вид. Но голова была занята другим: если неприятель напал с двух сторон, правильнее отступить, но куда? И потом, отступление перед восставшими рабами – слишком большой позор. После такого в Рим не возвращаются.

– Вперед! Убейте их всех! Либо мы их убьем, либо нам грозит распятие! – кричал Крикс во все горло, напоминая восставшим, что в случае поражения их ожидает не прежнее рабство, а казнь.

И это помогло. Несмотря на свою неопытность, спускавшиеся по склону Везувия рабы, подгоняемые мечтой о свободе и страхом перед крестом, сражались не на жизнь, а на смерть. Они защищались, как раненые звери, загнанные охотниками на негостеприимную гору.

Плохо обученные рабы сражались с такой яростью, что легионеры под началом опытных центурионов не выдержали их напора и поневоле стали отступать. Вдобавок боевой порядок был нешироким, и центурионы не видели способа окружить врага, занявшего всю поляну, где располагался их лагерь.

Теснота не позволяла освободить проходы, необходимые для замены солдат на передовой.

Начальники видели, что легионеры изумлены таким поворотом событий, и знали, что от удивления недалеко до страха, а от страха – до бегства.

– Сохраняйте строй, ради Юпитера! Держитесь в первых рядах! И колите, во имя Марса, колите! – кричали центурионы.

Сражение в римском тылу вышло еще сумбурнее.

Спартак видел, как Глабр верхом на коне отдает приказы всадникам и легионерам, и быстро опознал в нем начальника.

Времени на раздумья не было.

Он посмотрел на Каста и Ганника:

– Пусть наши и дальше сражаются здесь, а вы двое и вы, – он указал на нескольких гладиаторов, – следуйте за мной.

Глабр продолжал отдавать приказы сражавшимся легионерам.

Это противоречило правилам ведения боя, принятым у римлян: они никогда не сражались на два фронта. Но отступать было некуда, потому что рабы надвигались с севера и с юга, заняв оба подхода к лесной поляне. Спастись можно было лишь беспорядочным бегством сквозь деревья и подлесок, как делают испуганные животные. Такого Глабр допустить не мог.

Внезапно он увидел, что прямо на него надвигается отряд вооруженных рабов.

Он окаменел. Лошади пришлось самой принимать решение. Увидев приближающихся людей, она невольно бросилась прочь от них в лес.

Глабр таращил глаза, по-прежнему ничего не предпринимая.

Поводья болтались.

Животное искало спасения.

Орудуя копьями и мечами, Спартак и его люди прорвались сквозь смешавшиеся ряды римского передового отряда и окружили Глабра. Развернув лошадь, фракиец схватил Глабра за ногу и изо всех сил дернул вверх. Тот потерял равновесие и рухнул на землю[48].

Спартак уже собирался убить римлянина, как вдруг между ним и упавшим претором оказался отряд легионеров под началом центуриона.

Вокруг Глабра закипела схватка.

Воспользовавшись побоищем, претор тихонько бежал – ползком, как собака, бросив оружие и лошадь, самым унизительным образом, какой только можно себе представить.

Глабр исчез, шесть когорт были обезглавлены. Центурионы не имели представления, что делать дальше, а легионеры в передовом и замыкающем отрядах перестали обращать внимание на приказы оставшихся в живых начальников.

Бегство по дороге, где хозяйничали люди Крикса – которые, во-первых, сражались за свою свободу, а во-вторых, находились выше по склону, – казалось невозможным. Нельзя было и сбежать назад в Капую: отряд Спартака без колебаний расправлялся со всяким, кто осмеливался подойти близко.

В своем замешательстве римляне напрочь позабыли, что по-прежнему обладают численным превосходством.

Мысленно легионеры не были готовы к войне, тем более такой жестокой. Получи они приказ сражаться с Серторием или Митридатом, зная, что перед ними закаленное войско, у них было бы время собраться с мыслями. Но Глабр внушил им ложное представление о том, что противники – всего лишь беглые рабы, презренные трусы.

Которые теперь охотились за легионерами.

И те гибли десятками.

Среди рабов тоже были погибшие, но остальные продолжали сражаться все так же хладнокровно, решительно и яростно.

Вскоре легионеры обратились в бегство, устремившись в чащу леса: сначала несколько человек, затем еще несколько – и вот уже все оставшиеся в живых солдаты бежали по пересеченной местности, пытаясь спасти жизнь, а не честь. Им не надо было заботиться о восхождении по лестнице должностей.

Крикс и Спартак стояли посреди поляны. Вокруг уже не было ни одного живого римлянина – только трупы.

– Надо пуститься в погоню! – предложил кельт, воодушевленный победой.

– Нет, – возразил Спартак, весь во вражеской крови. – Не стоит превращать славную победу в поражение. Вместе с солдатами бежали центурионы, бывалые начальники, которые только и ждут, чтобы собрать и построить свои войска, а бой в чаще леса – очень непростое дело. Не надо никого преследовать. Соберите все оружие, какое найдете, а также оставшихся лошадей. Большинство всадников ушли пешком. Животные не стали бы продираться сквозь заросли, к тому же Сенат вряд ли послал сюда опытных конников. Все это нам на руку.

Крикс собрался было возразить, но увидел, что Эномай, Каст, Ганник и прочие гладиаторы, а вслед за ними и все рабы беспрекословно подчинились Спартаку. Невозможно ослушаться человека, который подарил им славную победу, и, кроме того, они были измотаны. Собрать оружие и лошадей, а потом отступить в лагерь казалось верным решением.

Гай Клавдий Глабр пробирался сквозь лес. Его руки и ноги были испачканы кровью – его собственной, а не вражеской: кровоточили не раны, полученные в бою, а царапины, нанесенные колючими кустами, что покрывали склоны Везувия.

Глабр не просто проиграл битву: было уничтожено его будущее. Ему доверили шесть когорт, три тысячи человек и сотню всадников, а он вернется побежденным, пешим и без единой боевой раны, которую можно было бы предъявить Сенату.

Разгромленный горсткой рабов, Гай Клавдий Глабр исчез из анналов Рима.

Больше о нем никто ничего не слышал.

– Что ты делаешь? – спросила Идалия, входя в палатку. Весь день она по приказу Спартака ухаживала за ранеными.

Тот сидел за столом, склонившись над развернутым папирусом из дома Батиата.

– Читаю.

Девушка улыбнулась, взяла чистый носовой платок и смочила в воде из миски, стоявшей на столе, за которым сидел Спартак.

– Это я вижу. – Она принялась вытирать кровь с его рук, которые он так и не удосужился помыть. – О чем ты читаешь?

Он позволил ей смыть кровь; то была кровь римлян, а не его собственная, и она покрывала все его тело. Прикосновение нежных рук было приятным. Очень приятным. Но он не отрывался от папируса.

– О войне.

– Между кем и кем? – уточнила она, не останавливаясь.

Спартак чувствовал прикосновение влажной ткани и пальцев Идалии. До чего же хорошо, особенно после жестокой, кровавой битвы… Но он продолжил читать, уткнувшись в папирус…

– Между римлянами и карфагенянином по имени Ганнибал.

– И кто победил? – спросила она, опускаясь на колени, чтобы стереть вражескую кровь с его сильных мускулистых бедер, чередуя прикосновения ткани с поглаживаниями.

Ее ласки волновали его все сильнее.

– Римляне, но… я еще не дошел до конца. И…

– И что?

Идалия положила платок на пол и принялась гладить его бедра руками.

– И мне любопытно, как сражался этот Ганнибал. Ему удалось довести римлян до последней черты. Я и раньше знал, что этот человек доставил им множество неприятностей. Об этом говорили легионеры, с которыми я когда-то служил во Фракии… Вот почему я читаю этот папирус.

– А кто написал то… что ты читаешь?

Прикосновения пальцев сменились поцелуями, которыми она покрывала его бедра.

– Некий Полибий… греческий историк.

– Значит, тебя занимают только война, римляне и этот… Ганнибал? – Идалия прикоснулась к детородному органу Спартака, который напрягся: ему было тесно под туникой и хотелось вырваться. – Или тебе все-таки небезразличны простые вещи?

Спартак медленно свернул папирус, откинулся на спинку стула и задрал тунику так, что член оказался перед Идалией – отвердевший, возбужденный.

– Тебе удалось отвлечь меня от Ганнибала.

Она улыбнулась, гордая тем, что оказалась с вождем войска рабов, боровшегося за свободу.

И медленно приоткрыла губы, приближая их к члену Спартака.

Проснувшись, Идалия увидела, как Спартак, стоя на коленях, прижимает ухо к земле.

– Эта гора что-то говорит, – пояснил он, увидев, что она смотрит на него.

– Мне тут не нравится, – отозвалась она. – Я счастлива быть с тобой, но гора меня пугает.

Фракиец снова приложил ухо к земле и снова где-то в глубине услышал рев[49].

– Да, мне тоже не нравится эта гора. Мы уйдем на рассвете и будем двигаться на север. – Он встал. – Это путь к свободе, но…

– Но что? – спросила она, присаживаясь на край постели.

– Скорее всего, мы все умрем.

Она ничего не сказала, лишь медленно встала и обняла Спартака. Было раннее утро. Лагерь восставших рабов стоял на склоне зловещей горы, которая стонала во сне, как спящий великан.

Цезарь и Лабиен не обнаружили Аполлония на Родосе. Старик отправился в Пергам, и встречу пришлось отложить на несколько недель. Однако в конце концов она состоялась.

– Я хотел посмотреть кое-какие папирусы в Александрийской библиотеке, – объяснил Аполлоний. – И сделать копии авторов, которые меня особенно притягивают… Ты был в Александрии?

– Нет, – признался Цезарь. – Я еще ни разу не был в Египте.

– Загадочная страна. Сейчас она в упадке, но все равно завораживает. Тебе стоит ее посетить.

Цезарь кивнул.

– Так, значит, ты прибыл из Рима, чтобы я научил тебя ораторскому искусству? – подивился Аполлоний. – Я и не подозревал, что настолько прославился, тем более в самом Риме.

– Когда-то твое посольство очень помогло острову, – заметил Цезарь. – Ты прибыл в Рим в непростые времена: некогда родосцы поддерживали Митридата, а такие сенаторы, как Сулла, не были склонны прощать им союз со смертельным врагом Рима. Однако своей риторикой, доводами и рассуждениями ты помог Родосу избежать сурового наказания. Такого не забывают. Убедить Суллу сделать нечто несвойственное ему – например, простить кого-нибудь – большая заслуга.

– Сулла…

Аполлоний опустил взгляд, ничего не добавив. Было очевидно, что он не хотел облекать в слова свои мысли о бывшем диктаторе и его жестоком обращении с греками во время Митридатовых войн. Знаменитый оратор не знал, на чьей стороне Цезарь во внутриримском противостоянии, до какой степени тот разделяет взгляды оптиматов, хотя…

– Правда ли, что ты выторговал у Лукулла прощение для Митилены, когда город поддержал Митридата?

– Правда, – подтвердил Цезарь.

Аполлоний кивнул. Он начинал понимать, с кем разговаривает.

– А правда, что ты племянник Гая Мария? – спросил старый учитель риторики.

Это удивило Цезаря.

– С тех пор как несколько лет назад я получил твои письма с просьбой увидеться, – объяснил Аполлоний, – я навел о тебе справки. Я не беру в ученики кого попало. Судя по всему, у меня имеется авторитет, который следует поддерживать, – заключил он с заговорщической улыбкой.

– Да, я племянник Мария, – ответил Цезарь, – а задержался в пути потому, что попал в плен к пиратам.

– Тем самым пиратам, которых распяли в Пергаме?

– Их распяли по моему приказу.

Цезарь не собирался скрывать своего участия в казни.

Аполлоний снова кивнул.

– Ты прощаешь города, но не прощаешь личных обид, – заметил ритор. – Любопытно.

Он пребывал в задумчивости. Перед ним был племянник Гая Мария, то есть, по всей вероятности, непримиримый враг Суллы; однако не мешало убедиться в этом лишний раз и понять, можно ли свободно выражаться перед тем, кто просится к нему в ученики.

– Племянник Гая Мария оказался здесь потому, что действительно нуждается в моих уроках, или он просто не может вернуться в Рим?

– И то и другое.

Оба чувствовали, что ведут искренний разговор.

Окна дома Аполлония выходили на западное побережье Родоса, и в них задувал сильный морской ветер. Аполлоний заметил, что Цезарю неуютно на ветреной террасе с видом на бушующее море, – эта часть острова отличалась от спокойного восточного берега, где располагалась гавань.

– Далеко не всем нравится сильный ветер, но мне он по душе, – объяснил Аполлоний. – Мне нравится думать, что он сметает царящую повсюду глупость. Многое следует убрать, и ветер очень помогает.

– Как правило, одного ветра недостаточно, – заметил Цезарь, глядя на бушующее море.

Лабиен молча присутствовал при разговоре двух проницательных мужей, без утайки обменивавшихся мыслями.

– Одного ветра мало, но иногда недостаточно и слов, – согласился Аполлоний. – Тем не менее, чтобы привести в действие другие «орудия», искореняющие глупость, беззаконие или несправедливость, приходится прибегать к словам: именно они воздействуют на людей, высокие собрания и войска. Риторика необходима. Сулла умело использовал ее, чтобы заполучить легионы, которые должны были принадлежать твоему дяде Марию, не так ли? Я слышал об этом.

Аполлоний имел в виду то, как умело выступил Сулла перед римским войском, сосредоточенным в Ноле для отправки на Восток; начало над этим войском должны были поручить Марию. При поддержке Сената Сулла произнес громкую речь и убедил легионеров, что Марий не отдаст им трофеи с Востока, что он разделит добычу со своими ветеранами, а не с ними. Да, Сулла подчинил себе войско, что стало началом его господства над Римом, и добился этого с помощью слов.

– Вижу, ты хорошо разбираешься в римских государственных делах последних лет, – заметил Цезарь.

– Римские государственные дела касаются всех нас, – ответил Аполлоний. – Только невежды или глупцы позволяют себе роскошь не думать о них.

Наступила тишина.

– Хорошо, – произнес Аполлоний, – я возьму тебя в ученики, а плату мы уже оговорили в письмах. Когда ты хочешь приступить к обучению?

– Когда тебе угодно, – ответил Цезарь с искренним воодушевлением.

– Хорошо, тогда начнем завтра, а сейчас я задам тебе один вопрос, и ты вернешься на рассвете с правильным ответом.

– Слушаю тебя, – живо откликнулся Цезарь. – Что за вопрос?

– Очень простой: что важнее всего в любой речи?

Западный ветер трепал листья, разбросанные по террасе.

Цезарь хотел что-то сказать, но Аполлоний поднял руку и остановил его:

– Завтра, юноша, завтра. Не говори первое, что придет в голову. Подумай хорошенько, и завтра вернешься с ответом.

Корнелия беспокойно расхаживала по атриуму.

Аврелия наблюдала за ней, не говоря ни слова. Невестку что-то гложет – это было очевидно, но Аврелия не представляла, чем вызвано такое беспокойство, отчего Корнелии не сидится в ожидании сестер Цезаря. Вряд ли ее тревожит предстоящий визит: с его сестрами она сердечно, искренне дружила, и они отлично проводили время втроем. Связующим звеном между ними был Цезарь, брат и муж.

– Что тебя беспокоит? – спросила Аврелия.

– Меня? – переспросила Корнелия с притворным удивлением.

– Тебя, – подтвердила Аврелия, чуть заметно улыбнувшись.

– Я ходила с рабами за снедью на Бычий форум и услышала новости, – призналась Корнелия.

Она подошла к имплювию в середине атриума, где сидела свекровь, и расположилась напротив.

– Восстание рабов, – объяснила Корнелия. Известие о разгроме Спартаком Гая Клавдия Глабра быстро достигло Рима и повергло его жителей в страх.

– Знаю, но подобное случалось и раньше, – спокойно заметила Аврелия.

– Да, но в Италии такого еще не было. Рабы дважды поднимали восстания, которые заканчивались жестокой резней, но оба раза вдали от Рима, на Сицилии. Однако сейчас это здесь, в Италии, клянусь Геркулесом. Капуя совсем рядом, – взволнованно заговорила Корнелия.

– Ты имеешь в виду гладиаторов, которые сбежали из тамошней бойцовской школы?

– Да, и это-то хуже всего.

– Что именно? – уточнила Аврелия, все еще не догадываясь, что стало причиной опасений ее молодой невестки.

– Неужели ты не понимаешь? – Корнелию удивляло, что Аврелия, которую она всегда считала умнейшей женщиной, не осознает грозящей им опасности. – Это не просто рабы, а гладиаторы. Гладиаторы, клянусь Геркулесом! Они умеют сражаться. Оба предыдущих восстания подняли рабы, не имевшие боевого опыта. А Капуя недалеко, – повторила она. – Сначала они расправились с охраной, затем перебили войска, посланные из Капуи для подавления бунта. А теперь наголову разгромили три тысячи легионеров под началом претора Глабра. К ним присоединились тысячи рабов. Они разбили гигантский лагерь на склоне Везувия, но вскоре покинули его и двигаются на север, прямо сюда. В Сенате только об этом и говорят. Весь Рим говорит об этом.

– Да, я знаю, – кивнула Аврелия, не теряя самообладания.

– И… ты не боишься? Что, если они нападут на Рим? Большая часть наших легионов бьется с Серторием в Испании или с Митридатом на Востоке. Я всегда благоволила Серторию и делу популяров, но на этот раз предпочла бы, чтобы их сопротивление было сломлено и Метелл с Помпеем защитили Рим. Или чтобы Лукулл вернулся с Востока.

– Разве не лучше, чтобы вернулся Цезарь, твой муж, а не Помпей и прочие оптиматы, сражающиеся против Сертория?

Корнелия уставилась на свекровь:

– Я бы очень этого хотела, но такое невозможно. После суда над Долабеллой Цезарь вне закона. Не думаю, что ему когда-нибудь позволят вернуться.

Корнелия уткнулась лицом в ладони и всхлипнула. Восстание рабов в Капуе пугало ее, а боль от разлуки с Цезарем терзала пуще прежнего.

– Я придумала, как вернуть моего сына и твоего мужа, нашего дорогого Цезаря, – сказала Аврелия, положив руку на затылок невестки.

– Придумала? – спросила девушка, пытаясь сдержать слезы.

– Да. И не только учла, что в Италии бушует восстание рабов, но и решила им воспользоваться. Думаю, оно может послужить на благо Цезаря. Рим пострадает, но в конечном итоге это пойдет нам на благо. И вдобавок… причина его страданий – не мы.

Корнелия смотрела на нее с изумлением и восхищением. Спокойствие, с которым свекровь справлялась с любым ударом, умение Аврелии видеть положительную сторону даже в самых тяжелых обстоятельствах всегда удивляли ее.

– Объясни, пожалуйста, – взмолилась она. – По-твоему, я слишком глупа, чтобы понять, или слишком простодушна, чтобы держать твой замысел в тайне? – воскликнула она с неподдельной искренностью.

Девушка была готова к тому, что Аврелия не пожелает с ней делиться. Все эти годы, пока Цезарь был в Азии, в плену у пиратов или в войске, сражавшемся с Митридатом на краю света, Аврелия не переставала быть для нее прочной опорой: всегда исполненная надежды, она внушала уверенность в том, что Цезарь преодолеет любые препятствия. Если Аврелия решит не посвящать ее в свои тайны, Корнелия безропотно это примет, а если захочет поделиться – ей будет очень приятно.

– Я вовсе не считаю тебя глупой или простодушной, дитя мое. – Аврелия на мгновение взяла ее за руку, будто желала успокоить, и, видя, что невестка утерла слезы, вполголоса поведала ей свой замысел: – Мой брат Котта тяжело болен. Я очень за него переживаю. Я всегда высоко ценила его, даже в те времена, когда он выступал против Цезаря на суде над Долабеллой. А на днях, когда я его навещала, мне показалось, что его терзают угрызения совести из-за этого давнего противостояния. Котта защищал щедро платившего Долабеллу, зная, что тот виновен в мздоимстве и беззаконии. Но защитникам не всегда приходится отстаивать справедливость. В любом случае теперь он хочет сделать что-нибудь для Цезаря.

– А что он может, если ты сама говоришь, что он серьезно болен?

– Котта – жрец, а перед смертью жрец, по обычаю, передает священство кому-нибудь из членов семьи. Он предложил мне назначить своим преемником Цезаря. Это низшее жречество, не то что должность фламина Юпитера, которую Сулла отнял у Гая. Но, так или иначе, это сан, к которому все питают уважение. А главное, это может стать поводом для того, чтобы Сенат разрешил нашему дорогому Цезарю вернуться. Он вернется не для того, чтобы подавать иски или командовать войском, а чтобы занять издавна существующую религиозную должность. Поскольку Серторий далеко, Сенат чувствует себя гораздо увереннее. Популяры не слишком сильны в Риме, а их сопротивление в Испании, видимо, в скором времени будет сломлено. Даже Серторий, помощник Мария, не способен противостоять посланным против него легионам. Ради священства сенаторы-оптиматы могли бы отменить изгнание Цезаря. Таков мой замысел.

– А как в него вписываются восставшие рабы?

– Наилучшим образом, – ответила Аврелия. – По нескольким причинам. Прежде всего, сейчас внимание сенаторов сосредоточено на восстании, прочие дела отложены. До меня дошли слухи, что после разгрома легионов Глабра и городских ополченцев кое-кто предлагает отправить в Капую консульское войско, как уже случалось во время упомянутых тобой восстаний на Сицилии. Другие же считают это излишним. Я слышала, как некто называл имя претора Вариния, однако посмотрим, к чему все это приведет. Несомненно одно: им придется послать больше войск. Восстание гладиаторов в Капуе может перерасти во что-нибудь действительно серьезное, к нему могут примкнуть тысячи новых рабов. В таком случае твое беспокойство будет оправданно. Боишься не только ты, но и сенаторы, так что рано или поздно они решат набрать больше солдат и даже послать консульское войско. И однажды они могут подумать о том, чтобы призвать на помощь того, кого нет в Риме: пусть он подавит бунт. Возможно даже, это будет человек, объявленный вне закона, – например, Цезарь, который к тому времени подаст прошение о возвращении в Рим, чтобы занять должность священника, завещанную Коттой. Учитывая, что идет война с рабами, Сенат его прошение удовлетворит. Я в этом убеждена. Итак, раб, возглавляющий восстание… как его зовут?

– Спартак, – ответила Корнелия, которая слышала это имя на Бычьем форуме.

– Этот Спартак, возможно, окажет нам большую услугу. Наш мир, дорогая Корнелия, настолько безумен, что иногда у нас появляются самые неожиданные союзники. Когда сегодня мы будем возносить хвалу римским богам, не молись за победу наших солдат под началом претора Глабра: обратись к Юпитеру, и особенно к Венере и Марсу, с просьбой о победе Спартака. Каждый его успех приближает твоего мужа к Риму, к тебе, к нам.

Десятилетняя Юлия ворвалась в атриум и кинулась к матери и бабушке.

– Отец вернется из Азии? – спросила она, даже не думая скрывать, что снова подслушивала разговоры взрослых.

Корнелия собиралась ее упрекнуть, но тут ей вспомнилось, как они с Цезарем тайно следили за старшими в этом же доме, пока не обнаружилось, что те заключили договор об их браке. Корнелия молча обняла Юлию, а Аврелия ответила внучке:

– Да, малышка, быть может, отец твой вернется раньше, чем мы предполагали. Все зависит от гладиатора.

Помпей видел, как его войска стремительно отступают, оставляя равнину в руках мятежника Сертория.

Проконсул сплюнул.

– Надеюсь, это имеет хоть какой-то смысл, – пробормотал он.

– Конечно, проконсул, – неуверенно подтвердил Геминий. Это он вынудил начальника в самом начале битвы изобразить унизительное отступление. Он знал: Помпей забудет об этом, только если все завершится успешно.

– Мы сделали все так, как нам приказывали, – проговорил Афраний, поднявшись на холм.

Помпей кивнул.

По склону до самого претория донеслись победные крики врага – славословия, разрывавшие сердце гордого проконсула. Больше Помпей ничего не сказал. О чем говорить после позорного и унизительного отступления – которое, как он поклялся богам, должно было стать последним?

Нет, он ничего не сказал, но снова покосился на Геминия.

– Это сработает, проконсул… Обязательно сработает, – настаивал тот. Под пронзительным взглядом начальника он сглотнул, а на лбу у него выступили капли пота.

Серторий смотрел на далекий холм, где виднелись фигуры вражеских начальников, обсуждавших странную битву.

Странную потому, что помпеянцы почти не оказывали сопротивления.

Напор Сертория и кельтиберов был сокрушительным. Отчасти это объяснялось тем, что сражение проходило в непосредственной близости от Оски и Калагурриса, жители которых были горячо преданы делу популяров: те попросту не имели права отступать, вынужденные сражаться не на жизнь, а на смерть. И все же победа казалась неправдоподобно легкой.

Происходили и другие странные вещи.

Расхаживая по долине, где только что отгремела битва, а его люди забирали трофеи бежавших вражеских легионеров, Серторий вспоминал события последних недель. Начать с того, что исчезла белая косуля. Никто не мог ее найти. Исчезновение косули было необъяснимым, ведь она очень привязалась к Серторию, а солдаты, веря, что перед ними посланница богини Дианы, уважали ее. Но, так или иначе, косуля бесследно исчезла, и это встревожило многих. Победа должна была поднять настроение легионерам-популярам, которые могли истолковать исчезновение белой косули как дурное предзнаменование.

Вдобавок ко всему недавно было убито несколько юношей из знатных кельтиберских семей, которые учились в оскской академии: однажды на рассвете их нашли заколотыми, и было неясно, стала ли причиной драка или чье-то нападение. Как бы то ни было, их гибель заставила кельтиберских вождей усомниться в исходе войны, поколебав доверие к римским войскам, а заодно и к учреждениям, созданным совместными силами, таким как местный сенат и академия. Исчезновение белой косули и недавние смерти посеяли огромную неуверенность в рядах войска популяров, и это беспокоило Сертория.

– Мы должны отпраздновать победу, проконсул, – сказал Перперна, подошедший к нему сзади.

Серторий кивнул, продолжая размышлять: косуля, заколотые кельтиберские юноши… а еще – восстание, поднятое в Италии гладиатором, неким Спартаком, если верить новостям, поступавшим из Рима. Поначалу этот бунт казался сугубо местным событием, но потом гладиатор и его рабы уничтожили несколько вооруженных отрядов, посланных сперва капуанскими властями, а затем римским Сенатом. Новый бунт невольников, третий по счету, теперь не на Сицилии, а на подступах к Риму? Это означало бы третьего противника для Сената, помимо Митридата на Востоке и самого Сертория в Испании. Сложно вести войну одновременно с тремя врагами. Если гладиатор укрепится, Риму придется пойти на переговоры с Митридатом, а то и с самим Серторием. А если восстание затянется, им придется отозвать войско Помпея и даже попросить о помощи самого Сертория – как в прошлом, когда Сулла и Марий вместе сражались против городов – союзников Рима в Италии, потребовавших расширения своих прав. Да, происходили странные события, и плохие, и хорошие, которые могли поспособствовать достижению его главной цели – усилению популяров и власти народа, наделению землями, деньгами и правами всех граждан, в том числе союзников и провинциалов, как сам Серторий поступал с кельтиберами. В совокупности все это подтверждало его мысль о том, что затягивание войны – лучший способ принудить ослабевший Рим к переговорам, после чего добиться перемен и преобразований. Добиться можно едва ли не всего. Даже если Помпей загонит их в долину Ибера[50], где расположены Оска, Калагуррис и другие города, которые поддерживают их, даже если он потеряет Тарракон, Дианиум[51] и все побережье, это поправимо. Главное – продержаться.

– Было бы неплохо устроить пир в честь победы, если проконсул не против, – добавил Перперна.

– Пир – это хорошо, – согласился Серторий.

В конце концов, у них и вправду имелся повод для торжества. Главное сейчас – гладиатор. Однако его восстание могли подавить в любой момент. Серторий знал: Рим, уязвленный в своей гордости, неистово набросится на рабов.

– Так что же? – спросил Аполлоний при свете восходящего солнца на той же террасе, где они разговаривали накануне. – Что важнее всего в речи?

Они были одни. Лабиен предпочел выспаться и не вставать в такую рань, а рабы Аполлония занимались хозяйством.

Поднимался западный ветер. Он дул еще не в полную силу, но его мощь уже ощущалась.

– Самое главное в речи – последовательность, – уверенно ответил Цезарь.

– Это, конечно, важно, – согласился пожилой учитель, – но последовательность – не главное. Нельзя отрицать, что без нее ты ничего не добьешься, однако сама по себе она не захватит слушателей. Подумай еще.

Цезарь моргнул. Он не привык выслушивать открытые заявления о том, что он не прав. Но это ему понравилось. Старик бросал ему вызов.

На столе стояли два блюда с орехами и вяленым сыром. Аполлоний знаком предложил ему поесть, пока он размышляет.

Цезарь взял сыра и налил прохладной воды.

– Продумать все заранее? – проговорил он уже без особой убежденности.

– Это тоже важно, – согласился Аполлоний. – Тот, кто изобретает по ходу дела, сбивается и допускает множество ошибок, когда дело доходит до выступления перед слушателями. Но и это не главное.

Цезарь хмурился. Он не сомневался, что первый ответ был правильным, и теперь терялся в догадках.

Аполлоний вздохнул:

– От племянника Гая Мария я ожидал большего.

Самолюбие Цезаря было уязвлено. Занятия еще не начались, а учитель уже победил. Казалось, Аполлоний настроен враждебно, и Цезарь не знал, как себя вести.

– Не знаешь, что сказать?

– Не знаю, – признался Цезарь, уже не отрицая своего поражения.

– Потому что ты не думаешь, – упрекнул его Аполлоний. – Ты больше действуешь, нежели думаешь. Действие, смелость, быстрота в принятии решений – важные умения, но мышление – нечто большее. Сочетание этих способностей сделает тебя неуязвимым. Но мало кто успешно совмещает смелость и вдумчивость.

Цезарь слушал внимательно, хотя по-прежнему недоумевал.

Аполлоний стал направлять его размышления:

– Давай рассмотрим твою жизнь: каково на сегодняшний день твое величайшее достижение в государственных или военных делах?

На этот раз Цезарь знал ответ:

– Взяв Митилену, я получил гражданский венок.

– Прекрасно, но как ты одержал эту великую победу? Что сделал? То, чего от тебя ожидали, или нечто другое?

Цезарь догадывался, что Аполлоний неплохо осведомлен о событиях на Лесбосе и потому не расспрашивал о подробностях, но все-таки пустился в объяснения – ему показалось, что старик желает именно этого:

– Мне приказали встретиться с Анаксагором и удержать его у стен Митилены, но это означало самоубийство, поскольку корабли моих начальников запаздывали и мы бы не дождались подкрепления: имея явное численное превосходство, Анаксагор уничтожил бы нас. Так что ты прав, я сделал то, чего от меня не ожидали. – Он постепенно догадывался, куда клонит Аполлоний. – Да, я повел себя неожиданно: велел своим людям брать приступом митиленские ворота.

– И это сработало?

– Сработало.

Аполлоний улыбнулся:

– Давай теперь поговорим о суде над Долабеллой: ты проиграл, поскольку не смог победить римских оптиматов, но в глазах народа ты одержал нравственную победу, так?

– От меня ожидали, что я буду обвинителем Долабеллы, и только, а я выступил как защитник македонян. Я защищал справедливость, народ, страдающий от продажных олигархов-оптиматов… Я снова повел себя… – лицо Цезаря просветлело, – непредсказуемо. Кстати, я тогда действовал по чужому совету – точнее, согласно уклончивому намеку Цицерона.

– Он мой ученик.

– Твой ученик, – повторил Цезарь, с восхищением глядя на Аполлония.

– Цицерон был хорошим учеником и схватывал на лету. Сможешь ли ты уподобиться ему, юноша? Он выиграл несколько судов и стал римским сенатором.

– Могу попробовать.

Наступила новая тишина.

– Итак, главное в речи, – заговорил Цезарь, – вести себя непредсказуемо.

– Неожиданный поворот в риторике обезоруживает противника, – объяснил Аполлоний. – Это правило распространяется на государственные и военные дела. Ожидал ли персидский царь Дарий в битве при Гавгамелах, что Александр бросится прямо на него?

– Нет.

– Хорошо рассчитанная неожиданность всегда помогает одержать верх.

– Хорошо рассчитанная, – повторил Цезарь, голосом подчеркнув эти слова.

– Да, один просчет может привести не к победе, а к отстранению от государственных дел или даже гибели, если дело происходит на поле боя. Неожиданность – отличное оружие, но ты должен верно оценивать свои силы, как в споре, так и в сражении.

– Но как правильно рассчитать, чтобы неожиданность не вела к поражению? – полюбопытствовал Цезарь.

– Эти знания дает лишь опыт, но выдающимся людям помогает чутье. По-моему, именно чутье помогло тебе победить при Митилене. Но поможет ли чутье в риторике? Ты наверняка хочешь войти в Сенат, как и каждый уважающий себя римлянин. Сравним ли Сенат с судом? Неужели ты думаешь, что победить там будет легче? Нет, ты так не думаешь. Вот почему ты пришел ко мне. В римском Сенате риторика – главное. Без нее ты пропадешь.

Цезарь кивнул, хотя у него оставались сомнения:

– Так что же может быть неожиданным в речи?

– О, это отличный вопрос. Все зависит от обстоятельств, – объяснил Аполлоний. – Здесь нет однозначного ответа, подходящего для любого случая. Но, безусловно, всегда есть то, что застает противника врасплох, особенно когда в государственных делах царит напряжение.

– Что же это? – спросил Цезарь, увлеченный разговором.

– Чувство смешного. И поскольку я вижу, что тебе любопытно, выскажусь точнее. Смешное тоже бывает разным. Оно бывает ожидаемым, когда ты пускаешь в противника шутку или насмешку, колкую или не очень. А бывает непредсказуемым, и тогда оно действительно сбивает противника с толку, потому что он ожидает нападения, но не шутки.

– В чем же оно заключается?

– В том, чтобы смеяться над собой. Очень немногие отваживаются на такое, тем более публично. И все же это – одно из величайших проявлений человеческого разума. Способен ли ты, Гай Юлий Цезарь, посмеяться над собой, или же тщеславие и гордость мешают тебе видеть собственные недостатки и смеяться над ними?

Ветер с запада пронесся по террасе, откуда открывался вид на море, омывавшее Родос.

Аполлоний медленно поднялся. Движения давались ему с трудом: у него болели все кости. Он прошел мимо ученика, который из уважения к учителю тоже встал, и положил руку ему на плечо.

– Подумай над тем, что я сказал, юноша. Подумай хорошенько. – И он направился к дому. – На сегодня хватит: я устал. Продолжим завтра.

– Все решится сегодня к ночи, – объявил Геминий. – Должен прибыть гонец с новостями.

Помпей ничего не сказал. Афраний и прочие начальники молчали.

Они ждали.

Никто даже не разливал вино.

Пока что праздновать было нечего.

Они отступили на несколько миль к северу, чтобы уйти подальше от врага, предотвратив тем самым ночное ответное наступление, маловероятное, но возможное. Серторий приказал выставить по всей долине часовых: если Помпей совершит что-нибудь непредвиденное, об этом немедленно предупредят, и он успеет принять решение.

Выйдя из командной палатки, вождь испанских популяров увидел стоявшие прямо под звездами ложа, пылающие костры и столы, уставленные подносами со снедью и кубками с вином.

– Будем праздновать победу, но умеренно, – сказал Серторий, обращаясь к Перперне: тот приближался, шагая между двумя шеренгами кельтиберских солдат, охранявших проконсула. – Не время напиваться: враг еще не разбит.

– Конечно, проконсул, – согласился Перперна. – Только кубок с вином и немного вкусной еды. Надо же поблагодарить солдат за то, что нам удалось отбросить проклятых помпеянцев после своего отступления.

Серторий кивнул, отметив про себя то, каким голосом Перперна произнес слова «после своего отступления», но ничего сказать не успел: тот взял его за руку и подвел к почетному ложу. Кельтиберские стражи собирались последовать за Серторием, но на пути у них вырос Грецин, сказавший то единственное, что могло их задержать или хотя бы на несколько минут отвлечь от Сертория.

– Мы знаем, кто приказал убить ваших юношей в оскской академии, – объявил он вполголоса, так чтобы Серторий, стоявший чуть поодаль вместе с Перперной, ничего не услышал.

Его слова привлекли внимание кельтиберских воинов. Некоторые были родственниками юношей, погибших в Оске, и их занимало все, что было связано с этим темным делом. Кроме того, они не были на поле боя, и им не требовалось проявлять повышенную бдительность, чтобы в случае чего отвести опасность от Сертория. Проконсул уже устраивался на ложе, к которому его подвел Перперна, не подозревая, что кельтиберских гвардейцев нет рядом – впервые за долгое время.

– Вина проконсулу, – приказал Перперна прислужникам, носившим подносы с едой.

Серторий размышлял. Бездетный вдовец, он внезапно задумался о том, что ждет дело популяров, если с ним что-нибудь случится. Он сам не понимал, почему эта мысль пришла ему в голову именно в эту минуту. По его приказу все начальники должны были подходить к нему без оружия. Быть может, подсознание отметило очертания кинжалов, спрятанных под одеждой у Перперны, Антония, Фабия и других? Но разум его не остановился на этом обстоятельстве. Серторий поднял взгляд, пытаясь кого-то отыскать… Куда делся Грецин?

Его нигде не было. Серторий огляделся и только тогда заметил, что кельтиберские гвардейцы стоят не возле его ложа, рядом с ним, где им полагалось быть в любое время, а в тридцати шагах, возле Грецина.

Все это показалось ему странным. Но он по-прежнему ничего не предпринимал.

Затем Серторий всмотрелся в глаза Перперны.

Всего на секунду, но ее оказалось достаточно.

Внезапно все стало ясно. Ничто не было случайным: ни исчезновение кельтиберов, отвлеченных Грецином, ни начальники вокруг его ложа, ни их руки, которые что-то нащупывали под плащами. Ни, судя по всему, исчезновение белой косули. А кое для кого из присутствующих не стали неожиданными ни загадочная утренняя победа, ни смерть знатных кельтиберских юношей.

Все встало на свои места, но к тому времени, когда вокруг Сертория взметнулись кинжалы, он уже ничего не мог сделать. Он знал: длинная рука Помпея и римского Сената дотянулась до него с безопасного расстояния. Не имея возможности покончить с ним иным способом, оптиматы прибегли к предательству.

– Вы сошли с ума, – сказал он, поднимаясь с ложа, тщетно стараясь избежать смертельной засады, устроенной его собственными начальниками.

Несколько кинжалов вонзились ему в живот, еще два – в бок, и когда он, окровавленный, попытался уйти, кое-как ковыляя, опираясь на спинки лож, Марк Перперна нанес последний удар. Самый жестокий и самый могучий: кинжал легко вошел в тело проконсула, которого ни Метелл, ни Помпей не сумели победить на поле битвы и которого удалось одолеть, только нанеся предательский удар в спину.

Ко всеобщему удивлению, Серторий все еще оставался на ногах. Перперна замахнулся для очередного удара, но кельтиберы – поздно, слишком поздно – кинулись на помощь смертельно раненному Серторию и встали между ним и римскими военачальниками.

Вцепившись в спинку ложа, Серторий упал на колени.

– Помпея… удостоят за это… триумфа… – пробормотал он и ничком рухнул на землю.

Посыльный вошел в палатку, где Помпей и начальники сенаторского войска ожидали вестей из вражеского лагеря. Прибывший был одним из людей Геминия; он подошел к хозяину и что-то сказал ему на ухо. Глаза Геминия блеснули, на его лице изобразилось огромное облегчение.

– Серторий мертв, – провозгласил Геминий. – А Перперна завтра вернется в долину со всем войском бунтовщиков и предложит большое сражение… яростное и беспощадное, – добавил он.

Помпей кивнул; так и было условлено. По своей природе Перперна не был предателем. Он предавал не ради того, чтобы заключить мир, а чтобы сразиться насмерть, отказавшись от стратегии, избранной Серторием: избегать крупных столкновений и тем самым затянуть войну на много лет.

– Хорошо, – снова кивнул он. – Налейте вина, и выпьем за победу, которую одержим на рассвете. – И добавил сквозь зубы: – Без Сертория его воины – пустое место.

Перперна убедил кельтиберов, что, несмотря на сомнения, которые у них могли возникнуть, именно Серторий несет ответственность за смерть их сыновей и благодаря ему, Перперне, а также другим начальникам-популярам соглашения между кельтиберами и римлянами вновь будут соблюдаться, а остальные молодые аристократы окажутся в безопасности. Поэтому кельтиберы явились на поле битвы вместе с Перперной и легионерами, которые до недавнего времени следовали за Серторием, – чтобы вновь сразиться с Помпеем.

– Итак, сегодня мы победим, – решительно объявил Перперна.

Грецин и другие легаты и трибуны кивнули. Возможно, они не слишком верили в победу, но в глубине души признавали, что никогда прежде не вступали в бой с Помпеем, твердо вознамерившись довести сражение до победного конца. И надеялись, что благодаря этому застанут врага врасплох, а это поможет разбить его наголову.

Перперна расставил свои легионы в середине долины, кельтиберов – по краям.

Все было готово к решающей битве. Помпей увидит, что значит сражаться с войском, намеренным не продолжать войну, а закончить.

Помпей был серьезен и сосредоточен. Он послал вперед Афрания, чтобы тот подготовил все к осуществлению его замысла. Легионы располагались в середине долины, напротив вражеского войска, но Помпей смотрел не туда, а на горные склоны, заросшие густыми, почти непроходимыми лесами.

– На врага! – взревел Марк Перперна.

Грецин и прочие начальники повторили его приказ.

Легионеры шагали по середине долины, и грохот их сандалий отдавался на склонах гор.

Кельтиберы, пешие и конные, также пошли в наступление на обоих краях долины.

В противоположном лагере тоже наблюдалось движение: Помпей кивнул, и букцинаторы задули в свои трубы, передавая приказ о наступлении на врага.

Два войска столкнулись посреди равнины; те, кто был в первых шеренгах, уже вонзали копья в щиты неприятелей, до которых могли дотянуться. Звон металла о металл – мечей, копий, щитов, врезавшихся в другие щиты, – смешивался с криками раненых и падавших замертво. Грохот полетел над обоими воинствами и достиг замыкающих отрядов на востоке и на западе, где стояли Помпей и Перперна, молча обозревавшие поле боя.

Кельтиберы тоже участвовали в битве, сражаясь на каждой из оконечностей, куда поставил их Перперна, но продвигались медленнее, чем легионы популяров в середине долины.

Легионеры под началом Перперны и его помощников сражались более умело, и вскоре, несмотря на замены, произведенные Афранием на передовой, войска Помпея начали отходить: сначала медленно, а затем все быстрее, не таясь.

– Отступаем! – приказал Афраний.

Яростный натиск врага застал их врасплох – в таких обстоятельствах упорядоченное отступление было самым разумным.

Перперна лопался от гордости: как же это, оказывается, просто – броситься сломя голову на войско Помпея, привыкшее сражаться с легионами, всемерно уклонявшимися от битвы! Такова была воля Сертория, но он здесь больше не распоряжался. Бесконечной войне суждено закончиться с его смертью.

Перперна улыбнулся и двинулся в гущу своих войск, сопровождаемый десятком легионеров-охранников. Он хотел наблюдать за своей победой из центра долины. Все шло согласно замыслу.

Но внезапно дело приняло неожиданный оборот.

Начальник указал на одно из крыльев войска.

– Кельтиберы уходят с поля боя, – сказал он.

Перперна посмотрел налево и убедился, что кельтиберы действительно отступают, покидая свое крыло и оставляя его беззащитным.

– То же самое на правом крыле, проконсул! – воскликнул другой начальник, обращаясь к Перперне и употребляя титул, перешедший к нему после убийства Сертория.

Посмотрев направо, свежеиспеченный вождь испанских популяров понял, что это правда: его легионы остались не защищенными с боков; кельтиберы отступали.

Он стоял, окаменев, ничего не понимая. Разве не он убедил их в том, что Серторий виновен в гибели молодых кельтиберов в Оске? Почему же они его бросили?

Конные кельтиберы уходили рысью, пешие соблюдали строй, удаляясь от места, где кипело сражение, не оглядываясь.

Их вожди поразмыслили и связались с людьми Помпея. Те обещали им прочный мир, если они покинут войско популяров. А кроме того, поведали о том, как Перперна и новые начальники предали Сертория и самих кельтиберов, убив знатных юношей, чтобы ослабить союз между Серторием и кельтиберами.

Все смешалось.

Возможно, Перперна не лгал и юные кельтиберы погибли по вине Сертория… но нет, это какая-то бессмыслица. Серторий считался с ними во всем, всегда, с самого начала.

Перперну эти люди знали куда хуже. В начале войны его не было. Известно было лишь одно: Помпей победил Перперну в Африке.

Перперне кельтиберы попросту не доверяли. Ни как вождю, ни как военачальнику.

– Клянусь Геркулесом! – воскликнул другой военачальник популяров. – Они на склонах… они повсюду!

Перперна посмотрел влево, затем вправо, туда, где заканчивалась долина и где должны были находиться кельтиберы, защищавшие края боевого порядка. Увиденное ужаснуло его: со склонов холмов, окружающих долину, и из близлежащих лесов появлялись римские солдаты. Сотни, тысячи римских солдат ударили с боков, окружая, прорываясь в тыл. Афраний, помощник Помпея, который еще недавно приказал своим легионам отступать под натиском популяров, сделал полный разворот и бросился на врага со всеми своими силами.

Перперна сглотнул. Помпей заманил их в ловушку, а ему, Перперне, досталась самая грязная работа: убийство Сертория.

– Убейте всех, – невозмутимо распорядился Гней Помпей и отвернулся.

Наблюдать за резней – всегда утомительное занятие. Ему не единожды приходилось созерцать это кровавое зрелище, но приказ всегда отдавал он сам. За это его именовали «молоденьким мясником», но сейчас, в тридцать четыре года, ему больше нравилось прозвание Великий, полученное после африканских побед. Как ни странно, среди разбитых им в ту пору вождей популяров был и Перперна. Да, конечно же, Великий. Звучит… эпичнее.

Геминий подошел к проконсулу, стоявшему в задумчивости вполоборота к битве.

– А Марка Перперну… мы тоже убьем?

Помпей очнулся, повернулся к Геминию и решительно ответил:

– Я бы хотел, чтобы он умер первым, если возможно.

Геминий нахмурился, одолеваемый сомнениями. Но Помпей пристально посмотрел на него, требуя выложить все, что его тревожит.

– У него могут быть сведения о наших врагах, о сенаторах, которые поддерживали Сертория из Рима, – сказал Геминий.

На этот раз Помпей ответил не задумываясь:

– Я прибыл в Испанию, чтобы закончить эту войну, Геминий, а не начинать следующую, – я желаю смерти Марка Перперны. После смерти Сертория в их сенате не осталось ни одного сколь-нибудь известного вождя. Дело популяров погибло.

Легионеры-популяры гибли в бою тысячами, но в самый разгар бойни нескольким когортам все же удалось прорваться сквозь ряды противника и бежать, чтобы укрыться в Оске или Калагуррисе. Грецин и большинство трибунов, участвовавших в убийстве Сертория, пали в битве. Оставался только Перперна, помещенный в одну из палаток рядом с преторием, где отдыхал Помпей.

В эту палатку и направился Геминий, сопровождаемый легатом Афранием.

– Он говорит, что у него имеются письма сенаторов, которые поддерживали Сертория, – объяснил Афраний Геминию, показывая сумку, в которой лежали послания, переданные самим Перперной.

Но Геминий покачал головой:

– Нет. Помпей не нуждается в письмах такого рода, поскольку это приведет к новой войне, – объяснил он. – Сожги их.

Афраний кивнул. Хорошая мысль. Иначе в Риме открылись бы новые раны, которые, скорее всего, привели бы к очередному вооруженному столкновению.

– Но что делать с Перперной? – спросил Афраний. – Он просит о встрече с Помпеем.

– Помпей не желает его видеть, – ответил Геминий.

– Понимаю, – согласился Афраний и вошел в палатку.

Наступали сумерки, и факелы в палатке отбрасывали на полотняные стенки тени, отчетливо различимые снаружи.

– Отведите меня к Помпею! – вскричал Перперна вне себя от ярости.

Геминий наблюдал, не входя.

Перперна одинокой тенью стоял посреди палатки.

Затем его окружили другие тени.

Раздался приглушенный стон, прочие тени отделились от первой, и несчастный грузно рухнул на землю.

Тем временем Метелл Пий вернулся из Испании, где Помпей подавлял последние очаги сопротивления, такие как Оска и Калагуррис. Старый сенатор намеревался навести порядок в Риме: поскольку Лукулл сражался на Востоке с Митридатом, Помпей не спешил возвращаться из Испании, а гладиаторский бунт не утихал, кто-то должен был заняться столицей. Сенаторы уважали Метелла Пия и являлись в его огромный дом, ища милости, поддержки или совета. Некогда Сулла способствовал назначению Метелла великим понтификом, наделив его дополнительными полномочиями для повышения авторитета. Чтобы добиться этого назначения, Сулле, как и во многих других случаях, пришлось изменить законы: великий понтифик избирался комициями, то есть непосредственно народом, а сенатор-оптимат Метелл не был настолько популярен среди плебса, чтобы занять эту должность. В итоге Сулла принял закон, согласно которому великого понтифика назначал Сенат. Таким образом, Метелл теперь был не только влиятельнейшим сенатором, но и верховным жрецом. И весь Рим обращался к нему.

Осаждаемый посетителями, Метелл все же согласился принять Аврелию, хотя предчувствовал, что встреча будет непростой. Он сделал это из уважения к ее недавно умершему брату, Аврелию Котте, который защищал в суде Долабеллу и других сенаторов-оптиматов. При этом зятем Аврелии был покойный Гай Марий, а ее сын, Юлий Цезарь Младший, отправился в изгнание именно за то, что выступил обвинителем на суде над Долабеллой и в целом относился враждебно к оптиматам. Но Метелл Пий чтил приличия. Из уважения к Котте он был готов выслушать ее. Неужели старость подточила его дух? Он вздохнул. Все может быть.

– Благодарю, славнейший муж, – сказала Аврелия, входя в атриум Метеллов в центре Рима. – Ты был очень добр, согласившись уделить мне свое драгоценное время. Я знаю, что в Риме есть множество нерешенных вопросов, которыми ты вынужден заниматься.

Метелл Пий не очень понимал, как воспринимать слова этой женщины: внешне они не содержали в себе ничего дурного или вызывающего, однако их произнесла невестка покойного, но все еще очень опасного Гая Мария, и сенатор, казалось, улавливал в них потаенные оттенки. Пока Метелл размышлял, Аврелия обвела взглядом его владения, и увиденное очень ей не понравилось: атриум был заполнен сенаторами-оптиматами. Несомненно, как она и говорила, Метеллу Пию приходилось решать множество неотложных вопросов, касавшихся безопасности Рима, и такие встречи не содержали в себе ничего необычного. Метелл не так давно вернулся в столицу, и, поскольку он считался самым авторитетным вождем оптиматов, ему предстояло обсудить множество государственных дел. Аврелия остановила свой взгляд на Марке Туллии Цицероне, надежде партии ревнителей старины, а следовательно, противнике ее изгнанного сына.

– Возможно, я пришла в неудобное время, – пробормотала Аврелия. – Мой разговор с сенатором Метеллом будет скорее… частным, и я бы не хотела утомлять стольких patres conscripti семейными делами.

Метелл понимал, что женщина желает говорить наедине, как и он сам: годы уже сказывались, и он устал от многочасовых рассуждений о государстве, войнах и восстаниях рабов.

– Думаю, что б-б-большинство, если не всех, о-о-отцов отечества у-у-утомили р-р-разговоры с п-п-почтенным сенатором, – заметил Метелл с легкой усмешкой.

Присутствующие поняли намек, поднялись с лож и по очереди простились с могущественным хозяином. Но один из них поступил иначе.

– Я предпочел бы побыть в этом гостеприимном особняке еще немного, – заявил Цицерон. – Есть еще один вопрос, который я хотел бы решить с уважаемым Метеллом, но я могу подождать, пока наша гостья не обсудит с хозяином все свои дела. Я буду в прихожей, – предложил он из вежливости, чтобы Аврелия обрела желанное уединение, но при этом так и не покинул своего места. Теперь в атриуме были только сам Метелл, Аврелия и Цицерон, а также несколько рабов, которые поспешно убирали со столов тарелки, подносы, кубки и еду, оставленную гостями.

– Нет, – возразил Метелл. – Раз тебе нужно со мной п-п-поговорить, останься, Марк. В-в-ряд ли наша гостья п-п-потребует, ч-ч-чтобы ты ждал в прихожей.

Аврелия предпочла бы, чтобы Цицерон не присутствовал при разговоре, но сочла, что предлагать ему покинуть атриум вопреки желанию Метелла – плохое начало. Когда хочешь просить человека об одолжении, неразумно сразу выдвигать требования или условия. Даже если ты принадлежишь к одному из древнейших римских семейств и это кажется тебе унизительным, надо вести себя как можно скромнее.

– Конечно, – сказала Аврелия, изобразив притворную улыбку: лишь очень проницательный человек понял бы ее смысл. – Я не против присутствия сенатора Цицерона и вообще кого угодно. Я просто боюсь… утомить сенатора.

Цицерон был проницателен. В отличие от Метелла.

Ему очень хотелось узнать, зачем Аврелия явилась к Метеллу, заклятому врагу семьи Юлиев. Другие сенаторы имели меньше влияния, чем Метелл, но скорее помогли бы ей.

– Я терпелив, – ответил Цицерон, возвращаясь на ложе и больше не делая попыток покинуть атриум.

Метелл пригласил Аврелию присесть на солиум, но она вежливо отказалась.

– Я буду говорить коротко и не отниму у тебя много времени.

– Хорошо, тогда н-н-начинай, – сказал Метелл.

Аврелия глубоко вздохнула и в нескольких словах изложила свое дело:

– Я пришла просить тебя, чтобы Сенат по твоему ходатайству пересмотрел вопрос об изгнании моего сына Юлия Цезаря.

Повисло молчание.

Метелл несколько раз моргнул, ничего не ответив.

Цицерон медленно протянул руку, взял кубок с вином и сделал большой глоток.

Аврелия перевела взгляд с одного сенатора на другого; те размышляли, медля с ответом. Столь долгие раздумья не предвещали ничего хорошего. Очевидно, они ищут способ вежливо отказать ей и, желая соблюсти приличия, подбирают подходящие слова, дабы смягчить отказ.

– Я знаю, что и-и-изгнание родственника крайне болезненно д-д-для близких.

Метелл намекал на собственного отца, Метелла Нумидийского, удаленного из столицы в то время, когда популяры, можно сказать, властвовали в Риме.

– Мой зять Гай Марий охотно согласился обсудить с тобой возвращение твоего отца, – заметила Аврелия, сразу поняв намек.

Цицерона поразило то, с какой легкостью эта женщина упомянула имя Гая Мария, запрещенное в Риме, где правили оптиматы, наследники Суллы. Последний выбросил прах Мария в реку, чтобы навеки изгладить это имя из народной памяти.

– Эти переговоры не увенчались успехом, – угрюмо возразил Метелл Пий. Его слова прозвучали резко. Он даже не заикался. Аврелия промолчала и решила больше не спорить. – Кроме того, твой сын, Юлий Цезарь Младший, скажем прямо, з-з-заслужил недоверие Сената.

– За то, что выдвинул обвинения против Долабеллы, бывшего известно на чьей стороне и отличавшегося сомнительной порядочностью? – решительно заговорила Аврелия. – Присутствующий здесь сенатор Цицерон сам был готов возбудить против него дело, однако его никто не отправил в изгнание.

– Если позволите, – вмешался Цицерон, – я тоже хотел бы кое-что сказать.

– Говори, – согласился Метелл.

– Дело не в том, что Цезарь обвинял Долабеллу, – пояснил Цицерон, – а в том, как именно он это делал: он повернул все так, что суд по делу одного лица превратился в обвинение власти, установившейся после гражданской войны. Твой сын, Аврелия, превратил суд над Долабеллой в суд над Сенатом. Так же он вел себя на суде над Антонием Гибридой, пока его не остановили плебейские трибуны, наложив свое вето.

«Трибуны, подвластные Сенату, где всем заправляют оптиматы», – подумала Аврелия, но промолчала. Как она и предполагала, присутствие Цицерона усложняло ей задачу. Однако она не собиралась сдаваться так быстро.

– Я с-с-согласен с-с-с тем, что сказал Марк Т-т-туллий Цицерон, – заключил Метелл, и его слова прозвучали как окончательный приговор.

– Несмотря на разногласия, мой зять выступал за возвращение твоего отца, даже если, как ты говоришь, переговоры не увенчались успехом из-за начавшегося в Риме кровопролития. – Аврелия снова обратилась к этому эпизоду. – Но есть и другие причины, побудившие меня прийти сюда, чтобы… – она подыскивала нужное слово, дабы обозначить свое приниженное положение и тем польстить самолюбию собеседников, – умолять.

– Что ж, к-к-клянусь Юпитером, я готов тебя выслушать, – добавил Метелл. – Ты знаешь, что я не поддерживаю возвращение твоего сына с учетом т-т-течения государственных дел и необходимости следить за безопасностью Рима, н-н-но я готов выслушать все, что ты желаешь с-с-сказать.

Аврелия кивнула, притворяясь благодарной. Она была гордой женщиной. Метелл и Цицерон знали это и понимали, как нелегко ей дается внешнее спокойствие.

– Я пришла сюда также из уважения к брату, который защищал самого Долабеллу и других сенаторов-оптиматов, – продолжала Аврелия.

– Р-р-ради него я и согласился тебя принять.

– Находясь на смертном одре, брат изложил мне просьбу, которую я представляю тебе в виде письма, – Аврелия извлекла из-под туники сложенный папирус, – написанного им собственноручно. Это и есть та просьба, с которой я обращаюсь к тебе, Метелл Пий, и которую ты любезно согласился рассмотреть. Брат ссылается на древний обычай, согласно которому жреца всегда сменял молодой человек из его семьи, назначенный им самим. Аврелий Котта предлагает, – она протянула папирус Метеллу, – чтобы его сменил мой сын Юлий Цезарь Младший, которого для этого следует вернуть в Рим. Это простое священство, а не важная выборная должность.

Цицерон мысленно улыбнулся. Он уже понял, почему Аврелия обратилась к Метеллу: будучи великим понтификом, последний занимался всеми религиозными вопросами, и, поскольку он был поставлен не народом, а Сенатом, ему приходилось вести себя осторожно, соблюдая обычаи. Аврелия, подумал Цицерон, убеждена, что Метеллу придется удовлетворить просьбу, которая касается религиозных дел и соответствует римским порядкам.

– М-м-можно взглянуть на папирус?

Метелл протянул руку. Аврелия передала ему письмо. Он развернул папирус, прочитал и тут же передал Цицерону. Тот тоже пробежал его глазами и вернул Метеллу, ничего не сказав. В свое время ему приходилось работать с Коттой. Письмо действительно было написано его рукой.

– Я о-о-очень уважал твоего брата, – проговорил Метелл. – Его к-к-кончина стала большой п-п-потерей для всех, и к твоей просьбе следует отнестись с в-в-вниманием, – задумчиво добавил он.

То была обычная религиозная должность, маловажная, не предполагавшая, как указала просительница, доступа к военной или государственной власти, и все же… он сомневался. Поняв, что он колеблется, Аврелия выложила все до конца:

– Несмотря на гибель Сертория, некоторые города Испании все еще бунтуют, Митридат тревожит наши восточные границы, некий гладиатор поднял третье восстание рабов, уже не на Сицилии, а всего в нескольких днях пути от Рима. Неужели присутствие моего сына действительно имеет такое значение? Неужели римский Сенат боится двадцатичетырехлетнего юноши, который просит всего лишь сделать его священником вместо дяди по просьбе последнего, высказанной на смертном одре? Если так, сенаторы куда боязливее, чем желают казаться, придирчивее, чем надо, и гораздо более робки, чем ожидает Рим, подвергшийся нападению одновременно с нескольких сторон. – Собеседники хранили молчание, и Аврелия позволила себе высказать осторожную угрозу: – Что подумает народ, подвергшийся многочисленным лишениям из-за войн в Испании и на Востоке, что скажут торговцы, обеспокоенные нападениями киликийских пиратов, а также жители Капуи и других городов Южной Италии, разграбленных восставшими рабами, увидев, что Сенат больше озабочен тем, чтобы держать молодого римского гражданина в изгнании, нежели прекращением войны в Испании, разгромом Митридата, уничтожением пиратов и подавлением проклятого восстания рабов?

Внезапно Аврелия поняла, что напрочь забыла о приличествовавшей ей покорности. Ее гордость взяла верх.

Или нет?

Она решила нанести последний удар:

– Кроме того, я не понимаю, как может великий понтифик отказать в поддержке прошения религиозного свойства, соответствующего обычаям Рима.

На этот раз Цицерон широко улыбнулся, хотя и попытался скрыть улыбку, уставившись в пол. Аврелия была женщиной, но ее ораторское мастерство вызывало восхищение. Будь она защитником, затрепетали бы любые судьи.

Ее разоблачительная речь достигла цели. Метелл думал сразу о всех перечисленных ею вопросах, о великих испытаниях, обрушившихся на Рим. Гражданам надлежало не вспоминать былые разногласия, а объединиться, чтобы противостоять невзгодам и разобраться с ними раз и навсегда. Метелл знал, что эта женщина и ее родственники способны распространить в Субуре слухи, которые взбаламутят народ, и без того обеспокоенный всем вышеназванным. При этом Метелл мог бы с легкостью опровергнуть эти слухи, всего лишь позволив проклятому Цезарю вернуться в Рим.

– Возможно, – наконец заговорил он, – я с-с-склонился бы к тому, чтобы предложить Сенату возвратить т-т-твоего сына, н-н-но при одном условии: он н-н-никогда не станет в-в-военным трибуном и ни при каких обстоятельствах не пойдет ни на какие выборы, которые повлекут за собой участие в г-г-государственных делах, а т-т-тем более вступление в Сенат.

Цицерон хотел что-то сказать, но Аврелия опередила его.

– Он не будет военным трибуном, обладателем государственной должности и кандидатом на выборах, которые позволили бы оказаться в Сенате, – быстро согласилась она, уже услышав все, что хотела услышать. Теперь ей хотелось поскорее выбраться из атриума, не дав Цицерону добавить то, что заставит Метелла передумать. – Кажется, я злоупотребила терпением сенатора… – Она повернулась к Цицерону. – Обоих сенаторов.

Она поклонилась на прощание и, не дожидаясь ответа, направилась в прихожую, к дверям, что вели наружу, где ее ожидали рабы. Вскоре она уже шагала по улицам Рима, довольная тем, что получила искомое: Метелл, человек слова, обещал выполнить ее просьбу. Многое в нем было ненавистно ей, но он был человеком слова – вот почему Марий решил вести переговоры с ним. Сколько бы Цицерон ни отравлял его подозрениями, Метелл, знала она, не изменит своего мнения.

– Не вижу смысла в его возвращении, – заметил Цицерон, оставшись наедине с хозяином.

– Я не считаю его о-о-опасным, – возразил Метелл. – Цезарь займет всего лишь низшую священническую д-д-должность, и, поскольку мы преградили ему доступ к в-в-военному трибунату, к cursus honorum и к Сенату, у него ничего не выйдет. Он н-н-ничто.

– Должен ли я напомнить тебе, что в восемнадцать лет, будучи фламином Юпитера, он осмелился противостоять самому Сулле?

– В-в-верховный жрец Юпитера – совсем не то, что м-м-мелкий священник, а именно об этом м-м-мы сейчас говорим, – настаивал Метелл.

– Только что упомянули, а ты уже забыл? В двадцать три года он превратил суд над сенатором в суд над Сенатом и нашими политическими идеями!

– Я не забываю, н-н-но без военной силы и в-в-восхождения по лестнице должностей он п-п-пустое место, и ты это знаешь, Марк.

Цицерон помолчал и спросил:

– Откуда ты знаешь, что он не станет военным трибуном, что никто никогда не возьмет его под крыло, что он не займется государственными делами? Как можешь ты быть уверен, что, когда ему исполнится тридцать, он не станет избираться в квесторы, сделав первый шаг к Сенату? Наши запреты не означают, что он не станет этого делать.

Метелл ответил решительно:

– Потому что только в-в-военные трудности з-з-заставят какого-нибудь сенатора назначить Цезаря в-в-военным трибуном. Войны сейчас идут далеко, в Испании и на Востоке, а не в Италии. А что касается г-г-государственных дел, я уверен, что он не станет участвовать в выборах. Для этого есть важная причина, о которой ты, Марк, п-п-похоже, забываешь.

– Что за причина? – спросил Цицерон.

– С-с-семья Цезаря разорена из-за п-п-проскрипций Суллы. Гай Юлий Цезарь, которого ты так боишься, мой друг, п-п-попросту не имеет денег. А без денег, как тебе известно, победить на выборах в Риме н-н-невозможно.

Это была непреложная истина.

Цицерон молчал. Он не видел препятствий для возвращения Цезаря, кроме собственных дурных предчувствий. У него не осталось доводов. Метелл был прав: без денег и серьезных военных трудностей в Италии участие Цезаря в общественной жизни не могло быть хоть сколько-нибудь заметным, даже если бы он вернулся в Рим.

– Т-т-так какое дело з-з-заставило т-т-тебя д-д-дождаться окончания моего разговора с Аврелией? – спросил Метелл.

Цицерон улыбнулся:

– Это был предлог. Я просто хотел присутствовать при вашей встрече.

Метелл удивленно посмотрел на него, однако признание Цицерона после напряженной беседы рассмешило его.

Цицерон засмеялся в ответ, но несколько принужденно.

Между тем оба сенатора кое о ком забыли.

О Спартаке.

Письмо от Корнелии доставили в разгар урока ораторского мастерства. Посыльный сразу направился из гавани к Цезарю и подал ему свиток, запечатанный сургучом.

– Извините, учитель, – сказал Цезарь Аполлонию, поскольку тот был вынужден прервать урок. – Я велел, чтобы письма из Рима доставляли мне сразу же, где бы я ни был.

Аполлоний кивнул, не выказав ни малейшего раздражения.

Цезарь развернул папирус. Послание оказалось необычайно длинным.

– Это от жены, – пояснил он.

– Она всегда пишет тебе такие пространные письма? – удивился Аполлоний.

– По правде говоря, нет, – ответил Цезарь, тоже очень удивленный.

– Надеюсь, это хорошие новости, – заметил Аполлоний. – Когда новости плохие, любимый человек не станет слишком распространяться. Оставляю тебя одного, чтобы ты спокойно прочитал письмо. Эта терраса – хорошее место. Ветер приходит сюда с запада, из Рима.

И старик удалился в дом.

Будут ли новости хорошими?

Цезарь уселся на один из солиумов, расставленных на просторной террасе, и принялся жадно читать.

Цезарь на мгновение поднял глаза. Известие о смерти вождя популяров в Испании уже дошло до него. Оптиматы позаботились о том, чтобы оно облетело все Средиземноморье и каждый сочувствующий популярам понял, что отныне никто не станет отстаивать их идеи с оружием в руках, а всякий дерзец, который потребует справедливого распределения земель и прав между сенаторами и простыми римскими гражданами, в конце концов погибнет, подобно Серторию.

Цезарь вернулся к письму: Корнелия рассказывала о предательстве Перперны, и Цезарь стал вникать в подробности его гибели, поскольку об этом Сенат ничего не сообщал. Цезарь поспешно пробежал глазами часть письма – читать о предателях было тягостно, – пока речь не зашла о другом: о Спартаке.

Цезарь опустил письмо и устремил взгляд на море. В это мгновение на террасе Аполлония появился Лабиен.

– Мне сказали, что ты получил письмо от жены, – сказал он.

– Именно так, – ответил Цезарь с ослепительной улыбкой. – Клянусь Геркулесом, Тит, мы возвращаемся в Рим!

Дивикон, вождь гельветов, явился на встречу со Спартаком, движимый отчасти любопытством, отчасти желанием защитить свой народ от вторжения. Спартак предложил для переговоров Тавразию: она находилась неподалеку от подступов к Альпам, обитавшие в пограничной области таврины подпали под влияние римлян и не отличались воинственностью, а значит, Дивикон мог их не бояться – особенно после того, как Спартак уничтожил войско Лонгина, наместника в Цизальпийской Галлии, которое могло поставить вождя гельветов в затруднительное положение. Они договорились встретиться перед воротами Тавразии один на один, всего лишь с сотней всадников при каждом.

И все обсудить.

Осторожный галльский царь приказал нескольким тысячам своих солдат сопровождать себя до самой долины Пада, где теперь хозяйничало войско рабов, а основную часть своих сил расположил в нескольких милях от Тавразии, разбив там лагерь. И только затем отправился к городу, прихватив с собой оговоренную сотню всадников.

Спартак поступил приблизительно так же: расположив войско в нескольких милях от Тавразии, он оставил его на попечение Каста и Ганника, а сам отправился к месту встречи с небольшим конным отрядом, согласно уговору.

Прибыв на место, Дивикон увидел палатку, установленную в миле от города, а перед ней – высокого, сильного человека; шагах в двухстах застыли в ожидании несколько десятков конников.

Дивикон нахмурился и недоверчиво осмотрелся, но больше никого не заметил.

– В этой палатке могли притаиться воины, мой господин, – сказал один из всадников, сопровождавших Дивикона.

Царь гельветов кивнул.

Они продвигались вперед, пока тоже не оказались шагах в двухстах от Спартака; тот стоял перед палаткой, поджидая Дивикона, и возле него никого не было.

– Ждите здесь, – приказал Дивикон своим людям, спешился и направился к Спартаку. Шагах в пятидесяти от палатки он остановился и знаком предложил предводителю рабов подойти к нему.

Спартак заметил это и на мгновение засомневался, но внезапно понял, что палатка, которую он установил с лучшими намерениями, сочтя ее удобным местом для беседы, могла встревожить галльского царя: тот наверняка заподозрил, что внутри нее прячутся вооруженные люди, и опасался засады.

Спартак кивнул и зашагал к галльскому царю.

Два вождя встретились посреди равнины к северу от Пада. Всадники ожидали поодаль.

– Приветствую тебя, царь гельветов, – почтительно произнес Спартак на несложной латыни. – Я благодарен тебе за то, что ты согласился на эту встречу.

– Приветствую и я тебя, – отозвался Дивикон. Его латынь была грубой, но понятной. – Правда, не знаю, как к тебе обращаться.

Спартак наморщил лоб, но не обиделся. В словах гельвета не чувствовалось пренебрежения, они не были произнесены из желания унизить собеседника: галл действительно не знал, как обращаться к вождю, который, не будучи царем, начальствовал над силами численностью в сто двадцать тысяч человек и вот уже два года громил римские войска, возглавляемые преторами и консулами. Ничего подобного Италия не видела со времен легендарного Ганнибала. В словах Дивикона звучало скорее удивление, нежели презрение.

– Меня зовут Спартаком, и я считаю себя свободным человеком.

– У Рима другое мнение на этот счет.

– Да, у нас возникли разногласия по этому вопросу. Теперь римляне подсчитывают убитых, в то время как я, свободный человек, собираюсь покинуть земли, на которых хозяйничают малочисленные легионы, оставшиеся в Италии.

Спартак сказал это без малейшего тщеславия – он лишь хотел показать, что не собирается пасовать перед галлом, даже если тот возглавляет великий народ и в прошлом также громил римлян.

Дивикон сделал глубокий вдох.

– Ты хорошо говоришь на латыни, – заметил монарх.

– Ты тоже.

– С врагом следует говорить на одном языке, – ответил Дивикон, у которого было время, чтобы обдумать следующий шаг. – Что же до твоего намерения покинуть римские земли… Есть одна трудность, которой ты не учел.

– Что за трудность?

– Я.

Предводители двух могущественных войск молча смотрели друг на друга, и ни один не опускал глаз.

– Я это прекрасно понимаю. Вот почему я предложил встретиться, – наконец объяснил Спартак. Они вплотную подошли к главному вопросу. – Мы не собираемся враждовать ни с твоим народом, ни с каким-либо другим племенем к северу от Пада. Я всего лишь хочу, чтобы ты позволил нам спокойно пройти через Альпы. Я не воюю и никогда не воевал с гельветами. На самом деле у нас один и тот же враг, чинящий нам препятствия: Рим.

– Ты не против, если мы присядем, Спартак? – предложил галльский царь, указывая на крупные валуны в нескольких шагах от них.

Фракийский вождь согласился. Каждый нашел себе камень и устроился на нем.

– Я не могу позволить тебе пересечь мои земли, Спартак, – ответил Дивикон. – Пожалуй, я мог бы сделать исключение для тебя и твоей семьи, если она у тебя имеется. Ты искусный полководец. Я бы взял тебя в советники.

– Заманчивое предложение, но я разбил столько римских отрядов не для того, чтобы служить кому-нибудь еще. Я хочу действовать самостоятельно. Вот и все.

– Нет, я не могу допустить, чтобы здесь оказались сто двадцать тысяч воинов и неизвестно сколько стариков, женщин и детей. Неужели ты думаешь, что мои советники или дружественные племена – тулинги, скажем, или бойи – согласятся на то, чтобы в наши края вторглось столько переселенцев? Даже если бы я разрешил, аллоброги и эдуи, союзники римлян, не станут сидеть сложа руки, пока твой народ занимает их земли. Большое войско позволило тебе успешно противостоять римлянам, Спартак, но разместить его в чужой стране весьма сложно.

Фракиец молча впился взглядом в галльского царя и наконец ответил:

– Это значит, что ты не собираешься открывать нам проход на север.

– Это значит, что, если ты двинешься в Альпы, я брошу против тебя все свое войско и ко мне наверняка присоединятся тулинги, бойи и другие племена, так что от тебя останется мокрое место.

Спартак облизнул верхнюю губу, опустил глаза и, как следует все обдумав, снова посмотрел на Дивикона:

– Что же ты мне предлагаешь?

– Вернуться, – отозвался монарх. – Ты сумеешь победить римлян. Разрушь Рим или захвати.

Спартак покачал головой и едва заметно улыбнулся.

– Многие из моих людей думают так же, – сказал он, глянув на своих всадников. – Но даже раненый Рим все еще слишком силен для меня. Я не справлюсь. – Он повернулся и снова устремил взгляд на галльского царя. – Но если ты присоединишься ко мне, мы сможем покончить с Римом. Ты мог бы оставить себе все земли вдоль Пада, а я бы обосновался в Италии. Это выгодно нам обоим. Главное – объединить наши силы.

– Рим мне не нужен, фракиец. Рим – твоя беда, – быстро возразил Дивикон, даже не обдумав это предложение.

Спартак вздохнул.

– Боюсь, царь гельветов ошибается, – осмелился заметить он. И быстро добавил, желая смягчить свою резкость: – Но в одном ты прав. Сейчас Рим – моя беда. Но Рим разрастается. А ты не задумывался о том, что рано или поздно консульское войско вторгнется в Альпы и Галлию и захватит твои земли? Они уже совершают вылазки к Данубию. Запад в их руках. Сейчас они сражаются за то, чтобы свергнуть Митридата на востоке. Закончив гражданскую войну в Испании и убрав понтийского царя, они обратят взор на север.

– Верно, фракиец, Рим растет. Но ты сам сказал, куда направлены его устремления: на запад, в Иберию, и на восток, в Грецию, Македонию, Фракию, к островам и берегам Азии. Рим сражается с кельтиберскими царями и посылает одно войско за другим против могущественного Митридата, но связаться с Галлией он не посмеет. Римляне поспешно бегут из этих мест, преследуемые нашими племенами, как недавно сделал Помпей. Стоит им войти в Галлию, как они сразу же стремятся ее покинуть. Нет, римляне не посмеют напасть на нас, а значит, я могу не думать о Риме. Я не желаю испытывать судьбу и нападать на римские владения, но и они не собираются нападать на мои. По мне, пусть они властвуют над всей Италией и заберут себе те земли на востоке или западе, которые завоюют. А мне оставят Альпы и Галлию. Таков наш негласный уговор, и они ему следуют.

– Не так давно Марий, римский консул, победил тевтонов, амбронов и кимвров…

– Которые по глупости угрожали самому Риму, – перебил его Дивикон; беседа начинала его утомлять. – Некогда я изгнал их из Галлии, победив при Агене самого консула Луция Кассия. Они не посмеют связываться со мной. От моей руки пало много римлян, и они понимают, что я перебью их снова.

Спартак задумался: он слышал рассказы легионеров об ужасном поражении при Агене, случившемся три десятилетия назад, за несколько лет до того, как Марий принял начало над легионами, но не знал, что во главе кельтских войск стоял Дивикон.

– Римлянам известно, – продолжил галльский царь, – что, если они ступят на мою землю, это обернется для них большой бедой. В Альпах и Галлии я сильнее всех. Это знают и римляне, и остальные галльские племена. Или ты хочешь встретиться с моим войском, чтобы испытать мою силу? Я уважаю тебя, Спартак, но тебе придется нелегко. Подумай хорошенько, стоит ли это затевать.

Спартака удивила враждебность Дивикона. Он не рассчитывал, что царь примет его с распростертыми объятиями, но полагал, что им удастся договориться о свободном проходе через Альпы; теперь он видел, что из этого ничего не выйдет. Он не собирался воевать с гельветами и их союзниками в горах, которые те знали как свои пять пальцев, – в горах, где ни он, ни его люди не бывали ни разу в жизни.

Он вздохнул и встал с валуна.

– Хорошо, – кивнул он, – я согласен. Я пойду со всем своим войском обратно на юг и, поскольку выбора у меня нет, последую совету кое-кого из моих людей и нападу на Рим. Но если я одержу победу, забудь о том, что я говорил о землях вдоль Пада. Если я завоюю Рим, мне будет принадлежать вся Италия – и я не потерплю на этой равнине ни единого гельвета.

– Ты мне угрожаешь? – осведомился Дивикон.

В его голосе прозвучало любопытство. Слова Спартака показались ему слишком дерзкими даже для полководца, одержавшего столько побед за такой короткий срок.

– Понимай как хочешь, но, если я одолею римлян, ты выиграешь. Если они разобьют меня, то почувствуют, что стали еще сильнее, и вскоре поведут свои войска на тебя. Когда ты окажешься в гуще битвы и для тебя и твоих людей все обернется как нельзя хуже, ты обязательно вспомнишь обо мне, об этом разговоре, об этих проклятых камнях, на которых мы сидели, и пожалеешь, что не послушал меня. Но прошлого не вернуть. Я к тому времени окажусь в могиле, но и для тебя будет поздно, слишком поздно.

Не сказав больше ни слова, Спартак развернулся и зашагал к своим всадникам.

Дивикон сидел на валуне, наблюдая, как удаляется предводитель рабов, и думал о том, что, будучи отличным полководцем, тот рассуждает о будущем как надменный и заносчивый выскочка. Подумать только, римские легионы вторгнутся в Галлию! Немыслимо. Пусть только попробуют: он, Дивикон, действуя вместе с союзными племенами, окружит их и уничтожит. Он позаботится об этом. Лично.

– Красс.

– Красс.

– Красс.

Каждый сенатор вставал и повторял одно и то же имя. По причинам, которых в Риме никто не понимал, Спартак отказался следовать своему изначальному замыслу и, вместо того чтобы двигаться на север, в Галлию, развернул свое огромное войско и пошел на юг, прямо на Рим. Видя, какой оборот принимают события, patres conscripti согласились передать единоличное начальство над всеми легионами Италии сенатору, вызывавшему наибольшее доверие. Помпей еще не вернулся из Испании, Лукулл воевал на Востоке, а Метелл был слишком стар, чтобы взять начало на себя. Таким образом, его выбрали единогласно.

– Красс.

– Красс.

– Красс…

Сидевший в середине передней скамьи Красс молча кивнул.

К немалому разочарованию Каста, Ганника и других военачальников, Спартак продвигался к Риму медленнее, чем ожидалось. Однако фракийский вождь все просчитал: несмотря на одержанные победы и изначальное желание многих рабов напасть на Рим, он по-прежнему с осторожностью относился к этому великому начинанию. Если бы войско рабов направилось к сердцу империи, римляне защищались бы изо всех сил; даже после поражений в Италии у них оставалось достаточно легионов для защиты столицы. Нет, он полагал, что двигаться следует медленно, отправляя послания в италийские города, которые были союзниками римлян, но несколько лет назад восстали против Рима, неохотно признававшего их права и только после кровопролитной войны выразившего готовность пойти на некоторые уступки. Спартак обещал предоставить союзникам намного больше свободы и власти над их землями в надежде, что какой-нибудь из городов поддержит его в борьбе с Римом. Не зря фракийский вождь говорил Дивикону, что Рим можно победить лишь благодаря сплоченности его врагов, которые нападут одновременно. Дивикон, вождь гельветов, отказался присоединиться к его войску; оставались только союзники. У Рима имелось гораздо больше врагов, но все они были далеко. Однако, хотя Спартак продвигался медленно, давая союзникам время хорошенько подумать, ни один из городов его не поддержал.

Дело в том, что в этих городах также существовало рабовладение, и присоединение к его войску подрывало весь уклад местного общества. К тому же несколько лет назад они сами подняли восстание против Рима, которое было жестоко подавлено, и не горели желанием восставать повторно, да еще так скоро. Да, они могли победить, но, если бы проиграли, Рим стал бы уничтожать город за городом, как некогда поступал с другими непримиримыми врагами, такими как Карфаген или Нуманция.

Итак, Спартак с огромным войском – более ста тысяч вооруженных мужчин – оказался в окрестностях Рима, в Самнии, но никто из союзников не обещал ему поддержку. Тем временем на них уже надвигались италийские легионы, которые Рим передал под начало нового вождя, Марка Лициния Красса; о нем отзывались совершенно иначе, нежели о преторах или консулах, с которыми ранее сражался Спартак. Красс, похоже, был первым, у кого имелся настоящий боевой опыт, приобретенный в войне против союзников. Способный полководец, требовательный начальник и первый по-настоящему опасный враг. Об этом фракийский вождь не забывал.

– Лагерь разобьем здесь, – сказал Спартак посреди одной из обширных самнийских долин. – Основная часть войска встанет в середине долины, но мне нужно… кое-что еще. Следуйте за мной в палатку, – приказал он Касту, Ганнику и другим начальникам.

Стоя на вершине холма, проконсул, начальствовавший над всеми легионами Италии, наблюдал за войском рабов, расположившимся в долине.

– Мы могли бы напасть, – предложил один из военных трибунов.

Красс покачал головой:

– Не думаю, что все так просто. Лучше напасть внезапно, посреди долины. Прежде чем мы нанесем удар, я хочу встать в более надежном месте. – Он посмотрел на одного из легатов. – Муммий, возьми два легиона и ступай к дальней оконечности долины. Обогнешь холмы и расположишься с другой стороны, чтобы завтра с рассветом мы ринулись на врага с двух сторон. Это место вселяет в меня уверенность в победе. Восход солнца станет сигналом для одновременного натиска; сейчас шестой час, у тебя достаточно времени, но, даже если доберешься туда засветло, не вздумай нападать до рассвета. Понял?

Муммий кивнул, ничего не ответив.

Красс был уверен, что легат не подведет. Некоторые его легионеры состояли в отрядах, потерпевших поражение от Спартака, – предводитель рабов обратил их в бегство; не все начальники были, мягко говоря, людьми великого ума. Иногда Крассу казалось, что вокруг одни болваны: именно по их вине в войне со Спартаком было допущено много нелепых ошибок. Пришло время положить конец оплошностям и подойти к делу с умом – третье восстание рабов слишком затянулось. Красс был уверен, что замысел хорош: вряд ли им удастся перебить всех рабов, но, по крайней мере, они нанесут им тяжелое поражение, которое подорвет веру противника в победу и укрепит дух его собственного войска.

– Пока Муммий окружает холмы, сделайте так, чтобы остальные легионы в этой части долины были готовы к нападению, – продолжил Красс. – За дело, ради всех богов!

Муммий быстро отвел два вверенных ему легиона за холмы и к часу ночи был уже на другом конце долины, как и приказывал проконсул Красс.

Времени для нападения оставалось много, рассвет должен был наступить лишь через несколько часов, указания Красса были предельно ясными: ждать зари. И все же…

Муммий озирал долину. Рабы разбили лагерь и теперь отдыхали, выставив лишь несколько часовых и не возведя укреплений. Было очевидно, что натиск основных сил Красса ожидался лишь завтра, и всю вторую половину дня рабы спокойно ужинали и восстанавливали силы.

Это была превосходная возможность. Рабы будут застигнуты врасплох, неожиданная атака римлян станет для них роковой. Муммий полагал, что поражения римлян в войне со Спартаком объяснялись, с одной стороны, отсутствием отваги у предыдущих вождей, а с другой – тем обстоятельством, что почин всегда принадлежал врагу. Новый проконсул явно желал продолжать в том же духе…

Муммий смотрел на долину и видел все предельно ясно. Он слышал рассказы о молодых римских военачальниках, которые иной раз действовали на свой страх и риск, не подчинялись вышестоящим и в итоге побеждали. Так, племянник Мария, Юлий Цезарь Младший, ныне изгнанный за свои убеждения, захватил восточный город Митилену благодаря своей смелости и во многом благодаря тому, что проявил почин: пошел на приступ, не дожидаясь Лукулла, руководившего военными действиями против Митридата. Цезарь взял город и был вознагражден.

Муммий видел немалое сходство между тем, что произошло у стен Митилены, и тем, что он мог бы совершить сейчас в этой самнитской долине. К тому же в Митилене у Цезаря было всего около пятисот человек, а он, Муммий, начальствовал над двумя полными легионами. Какая блестящая победа ожидала его! А все, что ему грозило, – задержание за неповиновение Крассу.

Стоя на вершине венчавшего долину холма, сложив руки на груди, Муммий размышлял. Возможно, все не так просто и есть некий риск… но победа выглядела неминуемой. Разумеется, он не разгромит рабов начисто, но они в любом случае понесут огромные потери. А затем он упорядоченно отступит. На рассвете войско рабов будет сильно ослаблено, удача перейдет на сторону Рима… и все это – благодаря его решимости.

– Готовимся к нападению, – сказал Муммий военным трибунам.

– Но, проконсул… – робко начал один из них.

– Всем приготовиться, трибун! – перебил его Муммий. – Обоим легионам! – в ярости выпалил он, взбешенный при виде этой трусости, этого бездействия, этого страха.

Но Муммий не учел, что между событиями, происходившими в этой самнитской долине и у стен Митилены, было не только сходство, но и два важных различия: Спартак не был Анаксагором, а главное, он, Муммий, не был Юлием Цезарем.

– Неужели нападает? – удивился Красс, поднимаясь на ноги и не веря своим ушам.

Проконсул вышел из палатки, стоявшей на возвышенности, и увидел, что Муммий, вопреки его приказам, напал на рабов с севера долины, бросив в бой два вверенных ему легиона.

– Что будем делать? – спросил другой начальник.

– Как это «что», трибун? – Вопрос показался Крассу почти таким же несуразным, как поведение Муммия. Его окружали никчемные люди. С ними не победишь. Никого и никогда. Это по их вине римляне терпят поражение за поражением. – Разумеется, нападать! Либо на противника идут все, либо никто! Будьте вы прокляты! Построение triplex acies, живо! Стройте войска, во имя Юпитера!

Он повернулся к калонам, которые мгновенно все поняли без слов и побежали за панцирем и оружием. Как ни странно, их проворство еще больше взбесило Красса: что и когда нужно делать, в его войске понимали только рабы.

Он вздохнул. Ему застегнули панцирь.

Он знал, что натиск был ошибкой, и даже если поначалу все идет неплохо, через три часа наступит ночь, что помешает одержать полную победу, – а все из-за нетерпеливого болвана Муммия. Но он также понимал, что не имеет права оставлять без помощи эти два легиона: Спартак бросит все свои силы, чтобы покончить с ними. Так или иначе, на закате он был вынужден ударить по врагу…

Фракиец наблюдал за тем, как легионы Муммия пересекают северную часть долины.

– Пусть их остановят тридцать тысяч самых опытных наших воинов, – приказал он Касту.

Тот кивнул. По выражению его лица Спартак понял, что Каст сам возглавит ветеранов и быстро разгромит оба римских легиона.

– И пошлите гонцов к людям, притаившимся между холмами, пусть они нападут на легионы с боков, – прибавил Спартак. – Это посеет среди римлян хаос. Они решат, что окружены, и начнется смятение. Многие из этих легионеров изведали нашу мощь на собственной шкуре. Они разбегутся.

Каст снова кивнул и, не обсуждая полученные приказы, отправился на север долины, сопровождаемый своими помощниками-кельтами. Спартак обратился к Ганнику:

– Основную часть войска мы бросим на Красса. – Он посмотрел на запад, где заходило солнце. – Через несколько часов стемнеет. Они не готовы к ночному сражению, мы не видели у них ни факелов, ни костров. Битва будет недолгой. Я уверен… – Он поколебался, но в конце концов поделился своими мыслями с Ганником, слушавшим его с предельным вниманием: – Я уверен, что этот безрассудный легат действует на свой страх и риск.

Кельт проследил за взглядом Спартака.

– Пожалуй, – согласился он.

– Это неожиданное преимущество, и мы им воспользуемся. В любом случае битва с Крассом будет тяжелой: на юге долины у него много легионов. Но я рассчитываю, что к ночи бедствие на севере заставит его отступить. Посмотрим, как пойдет битва.

Сначала казалось, что все идет хорошо.

Рабы поспешили изготовиться для отпора, но первые римские шеренги успели нанести значительный урон мятежникам, застигнутым врасплох. Тем не менее вскоре все изменилось: с боков появились рабы, которых Муммий не заметил, потому что они прятались среди деревьев, окаймлявших долину. Вскоре рабы перестроились и сразу же образовали мощный боевой порядок. То были не невольники, бежавшие в недавнем прошлом, а воины, неустанно сражавшиеся два года подряд, закаленные в десятках смертельных рукопашных. Когда легионеры Муммия увидели, как яростно противостоят им рабы, надвигаясь и спереди, и с боков, чего никто не предвидел, они испугались, что попадут в окружение, и начали отступать.

– Стоять! Стоять! – безостановочно вопил Муммий.

Он держался не в первых рядах, как Цезарь у стен Митилены, а в замыкающем отряде, опасаясь копий, которые умело метали рабы. Громогласные призывы легата, доносившиеся из тыла, не слишком раззадорили его солдат.

Кроме того, Муммий не мог послать сплоченные когорты для защиты крыльев своего войска.

Это усиливало у легионеров ощущение, будто на них навалились со всех сторон.

Отступление легионов Муммия превратилось в отчаянное бегство. Легионеры бежали куда глаза глядят, не слушая приказов.

Спартак сражался между первой и второй шеренгами, вовремя заменял уставших и, подражая римским приемам ведения боя, двигался прямиком на легионы, которыми руководил Красс. Фракиец постоянно оказывался в передовом отряде, подавая пример остальным: все видели, что он сменяет других, как простой воин.

Кровь забрызгала все вокруг. Завязался яростный ближний бой. Сражение в середине долины пока не складывалось ни в чью пользу.

Красс не сходил с места.

Спартак тоже.

Солнце окрасилось в алый цвет.

Близилась ночь.

Фракиец первым отдал приказ о небольшом отступлении до того, как спустится тьма, и ждал, как поведет себя новый римский проконсул.

Красс тоже приказал отвести войска.

Битва была ожесточенной. Обе стороны понесли множество потерь.

Сражение временно прекратилось.

Спартак посмотрел на север.

– Есть новости от Каста? – спросил он.

– Он их разбил, – ответил гонец, прискакавший с северного края поля боя, где дрался кельт.

Спартак улыбнулся. В конце концов, они находились в лучшем положении, нежели враг. Как бы то ни было, решил Спартак, к рассвету он как следует подготовится ко всему.

Дозорные доставляли новости о передвижениях покидавшего долину Спартака, но Красса все это как будто не волновало. Он отдал приказ об отводе войск. Однако все его пять чувств, все внимание были сосредоточены на другом. Самым неотложным делом было собрать остатки легионов Муммия, бежавших после битвы с рабами на севере долины. Несколько тысяч легионеров всю ночь бесцельно скитались по холмам, прилегавшим к полю битвы, где Спартак в очередной раз нанес поражение Риму. Битва на юге долины между Крассом и Спартаком закончилась вничью, но победа Каста над Муммием на севере была сокрушительной.

– Оставшиеся в живых легионеры Муммия построены, – объявил один из военных трибунов. – Готовы к смотру.

– Пусть остальные легионы строятся вокруг них, – приказал Красс странно-холодным голосом.

Вскоре все было готово, и восемь легионов Красса окружили два легиона, обратившиеся в бегство.

Тем утром в огромном римском лагере царила гробовая тишина. Не было слышно ни единого звука; с трудом верилось, что там собралось около девяноста тысяч человек. Все ожидали суровой речи, обращенной к побежденным, никто не переговаривался и даже не перешептывался.

Красс прошел между когортами и оказался перед людьми Муммия. Сам легат, не подчинившийся его приказу, находился во главе тех, кому удалось выжить.

На этот раз он действительно стоял во главе своего войска.

Красс остановился напротив и плюнул ему под ноги в знак величайшего презрения. До проконсула дошли слухи о том, что Муммий пытался вернуть бежавших легионеров, оставаясь при этом в глубоком тылу. Тем бо́льшим позором было видеть его сейчас в первых рядах, где он должен был находиться во время битвы – проигранной им битвы.

И все же Красс ничего не сказал. Муммий был недостоин слов. Как и оба его легиона. Крассу нужно было войско, которое не отступает, убоявшись врага. Но он собирался прибегнуть к крайней мере, а объяснить ее можно было только при помощи слов. А затем казнь. Которая будет длиться не один час. Понадобится казнить многих, чтобы в дальнейшем одержать множество побед. Красс был убежден, что путь к триумфу иногда требует жертв.

Он взошел на помост, который велел возвести перед двумя побежденными легионами, набрал полную грудь воздуха и заговорил.

– Порядок и подчинение! – воскликнул он и замолк.

Все затаили дыхание, ожидая, что он скажет дальше.

– Порядок и подчинение! – повторил он.

Еще несколько секунд молчания.

И затем он начал свою речь:

– Без порядка и подчинения войско – ничто. Рабы, едва прошедшие обучение и боевую подготовку, беспрекословно подчиняются приказам своего вождя. Судя по тому, что я видел, – он посмотрел на Муммия, – одно это дает им преимущество. И, несмотря на их низкое положение, должен признать, что прислужники… храбры. Они не бегут от неприятеля. Это дает им еще одно преимущество. Горько сознавать, сколько преимуществ имеет наш враг. – Он опустил глаза, сжал губы, снова сделал глубокий вдох, поднял взгляд и продолжил: – Но все его преимущества исчезнут сегодня, здесь и сейчас: отныне ни один мой воин не отступит перед врагом и не посмеет ослушаться моего приказа.

Он помолчал, чтобы все обдумали услышанное.

– В этом месте, неподалеку от Самния, – продолжил проконсул, – несколько римских легионов бежали от населявших эти земли вольсков, враждебных Риму. И здесь же четыреста лет назад консул, которого звали Красс, как и меня[54], решил применить образцовое наказание к бежавшим солдатам и начальникам – наказание, призванное предотвратить новое бесчестье. С тех пор Рим одержал великие победы и потерпел несколько поражений, но трусость не заражала легионеров до сего дня. В войне с Ганнибалом римляне терпели поражения, но сражались. Неуспех порой грозил им изгнанием, но они не трусили. К бесчестью поражения не добавлялось бесчестье трусости. Что совершенно недопустимо, так это бегство, когда с поля боя уходят целые легионы. Четыреста лет назад консул Красс велел устроить децимацию для воинов, проявивших трусость в сражении с вольсками. По его приказу был казнен каждый десятый. Именно это произойдет сегодня. Здесь. И сейчас. Утром, днем, вечером, до самого заката.

Красс умолк, пристально, не мигая, глядя им в глаза.

Молчание затягивалось.

Он хотел, чтобы его слова подействовали на легионеров: в лучах встающего из-за холмов солнца было видно, как они потеют, сглатывают, стискивают зубы.

– Что сейчас будет? Очень просто. Я спущусь с помоста и остановлюсь перед кем-нибудь из вас. Далее каждый десятый, независимо от своей должности, будет казнен предыдущими девятью. Этим девятерым мои трибуны и ликторы дадут дубинки, которыми они до смерти забьют легионера, опция, центуриона, трибуна или… – Он снова посмотрел на Муммия, начальствовавшего над двумя бежавшими легионами. – Или легата. И если кто-либо из вас покинет строй, попытается сбежать или откажется казнить товарища… восемь легионов, окружившие вас, перебьют всех до единого.

Тишина сделалась гробовой.

Красс вызывающе посмотрел на струсивших легионеров.

– Оружие на землю! – приказал он. – Отныне вы его недостойны!

Большинство легионеров не спешили бросать гладии и пилумы. Подчинились лишь немногие.

– Клянусь Юпитером, вчера вы без колебаний кинули оружие и щиты, бросившись наутек! – в ярости возопил Красс. – К трусости вы решили добавить неподчинение приказу! Может быть, следует распорядиться о казни не одного из десяти, а двоих, троих, четверых… или же всех разом?

Больше ничего не потребовалось. По долине пронесся звон мечей, копий и щитов.

Красс кивнул.

– Вот, оказывается, как вы умеете слушаться! – рявкнул он. – Порядок и подчинение!

Он вновь прокричал слова, с которых начались его речь, суд и приговор: все это было единым целым.

Проконсул спустился с помоста и двинулся к легионерам. Ликторы со своими дубинками последовали за ним. Он молча шагал перед первой шеренгой провинившихся солдат, подлежавших децимации согласно безжалостному древнему закону, который проконсул готов был воскресить этим утром.

Марк Лициний Красс, единолично командовавший десятью легионами, назначенными для подавления восстания Спартака, шел медленно, сея панику в каждом, с кем встречался взглядом, пока не остановился перед старшим начальником обоих легионов – самим Муммием.

– Первый! – воскликнул консул и, понизив голос, обратился к ликторам: – Отсчитайте десятого, начиная с него. А он будет казнен первым.

Мумий собрался было возразить, но Красс не дал ему сказать ни слова:

– Я же сказал, децимация производится, несмотря на должности.

Ликторы схватили Муммия и выволокли из строя. Затем раздали дубинки следующим девяти легионерам.

– Убейте его, – приказали они.

Солдаты колебались, но опцион, успевший проклясть тот день, когда болван Муммий ослушался Красса, оказался хладнокровнее. Сделав три шага вперед, он с сокрушительной силой ударил легата дубиной, попав ему в бок.

– А-а-а! – вскричал Муммий, согнулся и упал на колени.

Вперед вышли двое других легионеров и тоже ударили легата – один в плечо, другой по голове. Опцион еще раз ударил его дубинкой, тоже по голове. Раздался треск, и Муммий рухнул на землю. Остальные легионеры, вооруженные дубинками, столпились вокруг упавшего легата и обрушили на него град ударов: они не просто следовали приказу проконсула, но вымещали на Муммии весь свой ужас, всю свою ярость.

Удары стихли, только когда все убедились, что Муммий мертв. Подошли ликторы, отобрали дубинки и приказали легионерам вернуться в строй, собираясь повторить все это и продолжить жуткую игру, в которой ставкой была жизнь, а невезение означало смерть.

Красс присутствовал при каждой казни. Окруженный дюжиной трибунов, он стоял так близко к истязуемым, что до него долетали брызги крови. Его одеяние, руки и лицо постепенно окрасились в алый, но Красс не отходил ни от одного казнимого, пока тот не оказывался мертв. Все это продолжалось бесконечно.

Наступил полдень, а конца казни было не видать.

Проконсул снова поднялся на помост и попросил принести воды, сыра и хлеба. Он ел и пил на глазах своего войска. Казни продолжали совершаться в напряженном молчании. Слышались лишь крики избиваемых и тех, кто, глядя туда, откуда являлись ликторы, считали и понимали, что им суждено подвергнуться децимации.

Некоторые падали на колени, рыдали, молили о пощаде. Под ударами одни лгали, другие говорили правду:

– Я не у… я не убегал!

Но проконсул не делал никаких различий, не принимая во внимание ни должность человека, ни его поведение, ни слезы. Жалость, милосердие и справедливость были отброшены.

Децимация длилась одиннадцать с лишним часов.

Солнце опускалось за горизонт, посылая последние лучи в долину, заполненную казнимыми легионерами. Оставалось еще несколько центурий.

– Зажгите факелы, – приказал Красс с помоста, откуда продолжал наблюдать за жестоким зрелищем.

Последние несчастные получили свою порцию ударов среди дрожащих теней, отбрасываемых факелами.

– Закончили, – доложил проконсулу один из ликторов.

Красс поднялся с места и снова взял слово. На этот раз он был краток:

– Тот, кто струсит в следующей битве, может убежать от Спартака, но пусть знает, что ни он, ни его товарищи не убегут от меня! Если вы видите легионера, бегущего с поля боя, убейте его на месте, чтобы не понести наказания за чужую трусость! Децимация окончена! От вас, и только от вас зависит, чтобы в ближайшие четыреста лет она не повторилась!

Цезарь вошел в свой субурский дом. Дальше были сплошные объятия, смех и счастье. Сначала он поприветствовал сестер и их мужей, которые сопровождали жен в столь важную для семьи минуту. Затем настала очередь одиннадцатилетней Юлии; когда они расстались, ей было шесть, и девочка с тех пор сильно выросла.

– Клянусь всеми богами! – воскликнул Цезарь, положив руки ей на плечи. – Да ты уже настоящая женщина!

– Пока нет, отец… Я еще не готова к луперкалиям, – покраснела Юлия.

Она имела в виду праздники плодородия, когда девушек, впервые переживших месячные, стегали хлыстом молодые луперки, – древний обычай, который якобы способствовал плодовитости молодых римских дев. Луперкалии отмечались в феврале. У девочки еще не начались ежемесячные кровотечения, а значит, она не могла участвовать в обряде.

– Конечно нет, малышка. Нет никакой спешки. – Он обнял дочь и шепнул ей на ухо: – Как здорово ты усвоила нашу тайнопись.

Девочка почувствовала себя соучастницей сговора, в котором участвовали всего двое – она и отец: только они могли разгадать тайнопись, которой он научил ее перед отъездом.

Цезарь оторвался от дочери и в первый раз посмотрел на Корнелию.

Молодая жена взирала на него со сдержанным восхищением, и по ее горячим от волнения щекам беззвучно катились слезы.

Они ничего не сказали друг другу.

Не прикоснулись друг к другу.

Лишь молча обменялись взглядами.

Все отступили на несколько шагов, словно не желали мешать чудесной встрече. Даже Юлия отошла в сторонку к бабушке.

– Ты вернулся, – сказала Корнелия.

– Я вернулся, – ответил Цезарь.

– Это похоже на сон.

– Я настоящий, Корнелия, из плоти и крови, и отныне я здесь.

– Ни морские бури, ни пираты, ни войны не смогли тебя удержать.

– Ни бури, ни пираты, ни войны не могут разлучить меня с тобой, – подтвердил он.

Они по-прежнему не касались друг друга.

Цезарь повернул голову и покосился на мать. Корнелия закрыла глаза и кивнула. Она могла позволить свекрови похитить у нее несколько счастливых мгновений. Кроме того, их настоящая встреча состоится не в атриуме, перед всеми, а в полнейшем уединении. Именно Аврелия устроила возвращение Цезаря; пусть сын поприветствует ее так, как она заслуживает.

Корнелия отступила и встала позади свекрови.

Цезарь направился к матери:

– Здравствуй, матушка.

– Сынок! Как верно заметила Корнелия, ничто не смогло тебя удержать.

– Это правда, но все мы знаем… – Он огляделся, обвел рукой сестер, зятьев, жену и дочь, затем снова повернулся к матери. – Все мы знаем, что только благодаря тебе я вернулся в Рим и вошел в свой дом. Одним богам известно, какие слова ты нашла для Метелла Пия и других сенаторов, чтобы те позволили мне вернуться. Я очень благодарен твоему брату Котте за то, что он передал мне жречество. Но за всем этим, как и всегда, стоишь ты, матушка.

Впервые за долгое время на лице Аврелии обозначилось легкое подобие улыбки. Редкое зрелище: как правило, выражение ее лица было серьезным – не горьким, не расстроенным и не печальным, а именно серьезным. Мимолетная улыбка свидетельствовала об огромной радости. Но внезапно ее лицо снова омрачилось.

– Да, я вернула тебя в Рим, сын мой, потому что Рим – твоя судьба, – проговорила она, – но меня преследует странное чувство: среди пиратов и варваров ты был в большей безопасности.

Все еще находились под впечатлением от этих слов, когда мать покачала головой и заговорила о другом:

– Тем не менее сегодня день счастья и радости: мой сын вернулся, хвала Геркулесу, и это событие следует отпраздновать подобающим образом.

Аврелия пригласила всех пройти в атриум и разместиться на ложах, а сама, при помощи маленькой Юлии, стала давать указания рабам, накрывавшим на стол.

Цезарь и Корнелия смотрели друг на друга в течение всего ужина. Они участвовали в оживленных беседах, говорили о том, как выросла их дочь, обсуждали похищение Цезаря пиратами, положение на Востоке, в Испании и Риме, но по-прежнему не дотрагивались друг до друга, словно прикосновение к коже, ощущение близости зажгло бы такое пламя, что они не смогли бы соблюдать приличия. Надо было потерпеть, пока они не обретут наконец желанное уединение.

Аврелия видела, как сын и невестка смотрят друг на друга, и догадывалась, о чем думают оба. Ей это нравилось. Когда-то она и подумать не могла, что Корнелия станет для сына надежной опорой.

Ужин подходил к концу.

Сестры и зятья Цезаря, а также маленькая Юлия удалились первыми. Закадычный друг Лабиен, также принимавший участие в торжестве, последовал их примеру: в сопровождении вооруженных рабов он покинул дом Юлиев и отправился к себе.

– Я тоже пойду, – сказала Аврелия. – Сегодня радостный день, но для пожилой женщины слишком много волнений.

– Матушка, ты такая же деятельная и внимательная ко всему, как и прежде, – возразил сын.

– Может быть, может быть… – согласилась она, встала и удалилась в свою комнату. На ее лице во второй раз за день мелькнула чуть заметная счастливая улыбка.

Корнелия осталась на ложе, ожидая от мужа замечаний или указаний. Ей было все равно, в какие слова он это облечет, лишь бы все случилось побыстрее. Она смотрела в пол и хмурилась. Не была ли история о Тиресии правдой?

– О чем ты так напряженно размышляешь? – спросил Цезарь. – Ты рассеянна и полностью ушла в себя.

Корнелия подняла взгляд, словно очнувшись от сна. Она не знала, стоит ли открывать свои мысли… но перед ней был Цезарь, ее муж, которому она всецело доверяла.

– О Тиресии, – ответила Корнелия.

– О старом предсказателе? – удивился Цезарь. – Но почему?

– Вспомнила, как он потерял зрение.

Цезарь моргнул. Ему было трудно уследить за рассуждениями жены.

Она сглотнула и решила быть откровенной полностью, до конца:

– Говорят, Тиресий нашел в лесу спаривающихся змей, убил своим посохом самку и в наказание сам стал женщиной. Семь лет спустя он снова шел по лесу, обнаружил других спаривающихся змей и убил самца, после чего снова стал мужчиной. И вот однажды Гера и Зевс поспорили о том, кто получает больше удовольствия… сокровенного удовольствия… бог или богиня, и обратились к нему, ибо он знал, что это такое – быть существом того и другого пола. Тиресий сказал, что женщины наслаждаются… в постели… вдесятеро больше мужчин, и тогда богиня Гера ослепила его, ибо он открыл величайшую тайну женщин. Хотя, кажется, Зевс попытался возместить ему утрату зрения, сделав его ясновидящим. Вот о чем я думала.

Цезарь пристально посмотрел на нее:

– Но почему ты думала об этом сейчас?

Корнелия вздохнула, немного раздосадованная.

– Похоже, я жажду быть с тобой гораздо сильнее, чем ты со мной, – выпалила она, смущаясь и краснея.

Цезарь улыбнулся:

– В таком случае удалимся… и выясним, кто кого желает больше.

– Пойдем.

Они встали, и Цезарь пропустил ее вперед – не из вежливости, а потому, что хотел видеть, как она шагает перед ним. Корнелия это поняла. И воспламенилась еще больше.

Они дошли до спальни.

– Я позаботилась о том, чтобы с твоего отъезда здесь ничего не менялось, – сказала она, убирая папирус с полки в глубине.

– А ты сама? – спросил он.

– Я сама?..

– Ты такая же, как в последний раз, когда мы были вместе? – уточнил он.

– Не знаю… наверное… – шепнула она, взволнованная предстоящей близостью. Они по-прежнему не прикасались друг к другу. – Только ты можешь знать… ну то есть проверить…

– Раздевайся, – сказал он и уселся на край ложа, чтобы хорошенько ее рассмотреть.

Корнелия сглотнула, встала перед ним и при свете двух масляных ламп развязала шнурок, стягивавший ее платье. Оно упало на пол, и Корнелия осталась в одной тунике. Затем сделала шажок вперед, отодвинув ногой платье, чтобы на него не наступить, и медленно начала снимать нижнюю тунику, открывая сначала плечи, затем грудь и, наконец, все тело.

– Да, – сказал Цезарь. – Ты такая же, какой я тебя помню.

Он по-прежнему сидел неподвижно и больше ничего не говорил.

– А это хорошо? – взволнованно спросила она, чтобы сказать хоть что-то.

– Очень хорошо, – ответил он. – Подойди.

Она с готовностью подчинилась.

Когда она приблизилась, Цезарь встал и впервые коснулся ее – приложил тыльную сторону ладони к ее щеке.

Корнелия заплакала:

– Я так скучала по тебе, Гай… Ты не представляешь, как сильно я по тебе скучала…

– Ш-ш-ш, – прошептал он ей на ухо и обнял. Корнелия ощутила под туникой его твердый детородный орган и обняла мужа еще крепче.

– У Юлия Цезаря еще нет сына, – прошептала она.

– Пока нет.

Да, у них была Юлия, но не было мальчика, который мог бы стать новым отцом семейства, наследником своего отца.

– Мой долг как супруги – подарить тебе сына, – добавила Корнелия, обнимая его.

После этого они замолкли.

Слова закончились, но разговор их тел только начинался.

Они были настолько поглощены столь желанным и бурным сближением, что не заметили маленькой тени: горевшие в коридоре факелы, свет которых проникал сквозь дверную щель, отбрасывали ее на стену спальни. Если бы они подняли головы, то увидели бы Юлию Младшую, которая незаметно проскользнула по коридору и, затаив дыхание от радости и любопытства, смотрела, как воссоединяются ее родители. Она вовсе не собиралась за ними следить – лишь желала разделить их радость, видя, как они обнимают друг друга.

Но, вернувшись к себе и усевшись на кровать, Юлия больше не испытывала ни счастья, ни любопытства – только огромную печаль. Все-таки она была девочкой, а не мальчиком, который нужен ее отцу.

Красс не вошел, а ворвался в Сенат.

Многие patres conscripti отнеслись к его стремительному появлению в курии Гостилия сурово и неодобрительно. Некоторые смотрели с удивлением. После сокрушительного поражения в Самнии, понесенного им от Спартака, сенаторы полагали, что если Красс осмелится предстать перед ними, то разве что робким и пристыженным, и, возможно, даже попросит у Сената прощения за очередную военную неудачу, тем более что ему вверили все легионы Италии.

Но нет. Перед ними был решительный, гневный и дерзкий Красс.

Он взглянул на председательское кресло, в котором сидел Лентул Сура, один из консулов того года. Тот все еще обижался, что он и его соконсул Гней Авфидий Орест не получили начальствования над легионами: оно было предоставлено Крассу в виде чрезвычайной меры. Теперь, после неудачи Красса в Самнии, Сура надеялся возглавить войско.

Он посмотрел на мрачного Катилину, одного из своих верных союзников. Тот кивнул, как бы говоря: «Пусть что-нибудь скажет, все равно он не сможет оправдаться после такого неслыханного провала».

Катилина был честолюбив, мечтал о власти и терпеливо дожидался своего часа. Суд оправдал его, однако обвинение в том, что он переспал с весталкой, запятнало его имя, и он все меньше участвовал в государственных делах. Но Катилина не спешил. Время еще не настало. К тому же война со Спартаком приобрела крутой оборот, и ему вовсе не хотелось ломать голову над тем, как переломить ее ход: пусть этим занимаются другие.

Красс сгорал от нетерпения.

– Слово предоставляется проконсулу Марку Лицинию Крассу, – объявил наконец Сура и дерзко добавил, заранее бросая тень на речь Красса: – Впрочем, ему понадобится не одно, а много слов, чтобы объяснить свой сокрушительный провал, с учетом того, что ему доверили десять легионов.

Красс сделал глубокий вдох и проглотил оскорбление. Отвечать на него не было смысла. Перед ним стояла ясная цель, которой предстояло достичь на этом заседании Сената, и он не собирался отвлекаться на подначки.

Старик Метелл Пий, задиристый Цицерон, мрачный Катилина, сам Лентул Сура и другие магистраты и сенаторы слушали его с величайшим вниманием. Следовало либо подтвердить полномочия Красса, либо избрать нового главноначальствующего, который поведет войну против Спартака.

Цицерон не сводил глаз с Суры и его приятеля Катилины.

Разумеется, они были не прочь заполучить легионы Красса; более того, они нетерпеливо, отчаянно, алчно этого жаждали. Красса тревожило, что эти люди, преследовавшие сомнительные цели, сосредоточили в своих руках столько власти. Но ему действительно не удалось остановить Спартака… Что, если консул Сура сам вызовется начальствовать над легионами вместе с Орестом? Как отказать им в полномочиях, предусмотренных законом? Законом, переделанным в пользу Красса, который не справился с поставленной задачей…

Метелл Пий тоже внимательно всматривался в лица присутствующих, но, умудренный годами и опытом, не спешил делать выводы. Никто из них, кроме Красса, не был в Самнии, а новости о поражении были скудными и путаными. Для начала следовало выслушать проконсула.

– Я не собираюсь просить прощения у Сената за разгром в Самнии, – начал тот, захлебываясь от ярости. – К чему просить прощения, если сенаторы отказываются принимать меры, чтобы подавить этот колоссальный бунт? Сенат заслуживает того, чтобы терпеть одно поражение за другим. Именно поэтому я здесь. На меня смотрят так, будто я виновен в том, что произошло в Самнии, но дело обстоит иначе. Будь я виновен, я бы совершил devotio прямо на поле битвы и не стал бы утомлять сенаторов своей речью, но, поскольку я невиновен, а недостатки, позволяющие Спартаку громить нас, до сих пор не исправлены, я расскажу о том, что́ вот уже два года происходит в Риме. Пусть слушать это будет тяжело.

Такое внезапное и яростное начало оказало желаемое действие: все сосредоточили внимание на Крассе. Но этого было недостаточно. Проконсул знал: одной неожиданностью он ничего не добьется.

– И что же такого происходит вот уже два года, Марк Лициний Красс? – спросил Катилина со своей скамьи, не дожидаясь дозволения Суры.

Красс сделал вид, что не слышит. Катилина и Сура стремились все запутать, он же хотел внести ясность и упорно гнул свое:

– Вот уже два года Сенат с пренебрежением относится к Спартаку и недооценивает размах восстания. Он отправлял войска, которые были либо слишком малочисленны, либо плохо подготовлены, либо возглавлялись скверными начальниками. Несмотря на свое положение и происхождение, несмотря на то, что в прошлом он был гладиатором, рабом и infame[55], он оказался даровитым полководцем и отличным начальником огромного войска, который обучил и воспитал своих солдат, добившись от них запредельной верности. Сначала мы послали против него небольшой отряд, затем отправляли когорты и легионы, но ни разу не выбрали способного вождя. Что произошло в Самнии? Сейчас я расскажу вам все без прикрас. Некоторые упрекнут меня в честолюбии, но лишь потому, что стремятся сместить меня с должности, не заботясь об интересах Рима. Те, кто услышит мое объяснение, искренне намереваясь разобраться в случившемся, увидят, что я прав. Что необходимо войску? Три вещи: хороший вождь, много легионеров, привыкших повиноваться, и дельные начальники. Если отсутствует что-нибудь одно и противник не слишком силен, победа возможна, но если предстоит сражаться с вождем наподобие Спартака, который, нравится нам это или нет, выказал блестящие способности, вы не сможете победить. Вы дали мне достаточно солдат, целых десять легионов, но… все они не привыкли к порядку и подчинению. Вы дали мне начальников, которые не выполняли мои приказы. Если я посылаю военного трибуна, отчетливо приказав ему окружить врага и не нападать, пока он не получит известия от меня, а тот не подчиняется и нападает, пренебрегая приказом, победа невозможна. Если у меня много легионеров, но они бегут с поля боя, не важно, сколько легионов в моем распоряжении, десять или двадцать. Лучше один легион храбрецов, которые не дрогнут в битве, чем десять легионов трусов. Муммий казнен, а к его легионам я применил децимацию.

До Рима доходили слухи о децимации, но к ней не прибегали так давно, что этой вести мало кто верил. Теперь Красс сам во всем признался и взял на себя ответственность за казнь каждого десятого легионера, участвовавшего в битве со Спартаком.

– Ты хочешь сказать, что казнил целый легион? – спросил Сура. Подобное варварство неизбежно повлекло бы за собой смену главноначальствующего, и назначение его самого казалось все ближе.

– Красс убивает римских легионеров, а не восставших рабов. Любопытный способ защитить Рим, – вставил Катилина.

– Уничтожить десять легионов – вот что я должен был сделать, – решительно возразил Красс, глядя поочередно то на Суру, то на Катилину, – но я ограничился двумя, которые находились на передовой и начали отступление вопреки моим приказам.

Красс посмотрел на старика Метелла, желая, чтобы высказался кто-нибудь еще, помимо Катилины или Суры. Метелл Пий нахмурился, разведя руки и соединив кончики пальцев. Применительно ко всему войску децимация была неприемлема, но в отношении тех, кто проявил постыдную трусость, имела смысл.

– В битве при Коллинских воротах, – продолжил Красс, – Сулла угрожал легионерам, дрогнувшим перед самнитами, что изрешетит их стрелами с римских стен, и ни один из них не отступил. Римская республика использовала децимацию, когда ее легионы бежали от вольсков. Если Сенат гордится древними обычаями, он не осудит меня за то, что я прибег к одному из древнейших. Быть может, своевременная децимация предотвратила целую череду унизительных поражений в войне с рабами.

То, что Сулла угрожал своим воинам в битве с самнитами, было правдой. Как и децимация, примененная в давней войне с вольсками.

– Да, я бы предпочел командовать девятью легионами храбрецов, чем десятью легионами трусов. Или девятью легионами, состоящими из храбрецов и трусов, но выполняющих мои приказы. Это основа основ, но даже ее недостаточно.

В зале царила полная тишина.

Никто не вмешивался и не задавал вопросов; Сура и Катилина помалкивали.

– Я пришел в Сенат, – снова заговорил Красс, – не просто для того, чтобы объясниться. У меня есть просьба, и вполне предметная.

Как председатель, Сура был обязан обратиться к Крассу и велеть ему изложить суть просьбы, но он молчал. Он заметил, что Красс все утро ловко избегал разговоров с ним, чтобы не вносить сумятицу. Сура тянул с ответом, и тут, используя свою auctoritas, заговорил старик Метелл Пий:

– Какова твоя п-п-просьба, Марк Лициний Красс?

Красс посмотрел на Метелла, кивнул в знак признательности и сразу перешел к делу:

– Полагаю, что войсками я обеспечен. К тому же на этот раз они научены подчиняться, а себя я считаю способным военачальником. Но если подчинение не работает, вождь может быть сколь угодно способным, а легионеры – держаться сколь угодно храбро. Если начальники не выполняют приказы, впадают в смятение или не имеют нужных навыков, войско разваливается.

Все слушали его очень внимательно. Цицерон и Катилина задумчиво хмурились. Они не знали, куда клонит проконсул, начальствовавший над легионами Италии.

Красс извлек из-под тоги папирус и показал его сенаторам:

– Мне не хватает легатов и военных трибунов, достойных меня. Мне не хватает лучших начальников, которые есть сегодня в Риме, и я хочу получить их прямо сейчас. Вот те, кого я считаю хорошими военными трибунами. Я хочу, чтобы они были со мной. Мне нужны грамотные начальники. Риму нужны грамотные начальники. Только так у нас появятся прочно сбитое войско, хороший полководец и способные начальники.

Он развернул папирус и стал зачитывать имена. Сенаторы слушали. Все перечисленные были молодыми римскими гражданами, патрициями или плебеями. Некоторые еще не заседали в Сенате по возрасту, но все уже отличились на поле битвы, будь то гражданская война или борьба с Митридатом и Серторием. Последнее имя вызвало ропот в Сенате.

– Тит Лабиен и… Гай Юлий Цезарь.

Цезарь, преследуемый Суллой, в недавнем прошлом – обвинитель сенаторов-оптиматов, таких как покойный Долабелла или присутствовавший на заседании Гай Антоний Гибрида, племянник Гая Мария, которого считали презренным популяром, вызывал у сенаторов огромное недоверие. После победы при Митилене ему не вверяли войск, хотя его подвиги – поимка и наказание похитивших его пиратов, взятие Митилены – свидетельствовали о доблести Цезаря. Но в войне со Спартаком дела шли хуже некуда, а непослушание Муммия было ошибкой, которую нельзя было повторить. Красс приводил веские доводы. Катилина, Сура и даже сам Метелл молчали.

Вмешался Цицерон:

– В этом списке есть имя – все мы знаем, о ком я говорю, – которое, я думаю, многим patres conscripti слышать неприятно.

Красс этого ждал. Но выказал твердость и не сдался.

– Либо вы утверждаете список целиком, либо я отказываюсь начальствовать над войсками, брошенными против Спартака, – решительно проговорил он.

Его ответ удивил всех.

Сура улыбнулся. Он надеялся, что упрямство Красса откроет новые возможности и он, Сура, сможет занять его место.

– Неужто нельзя было обсудить список заранее? – спросил Цицерон, желавший разрядить обстановку.

– Все внесенные мной в этот перечень обнаружили военные дарования. Некоторые отмечены наградами: так, последнему в этом списке вручили гражданский венок. Пришло время объединить силы, невзирая на разногласия, как во время гражданской войны, когда даже Марий и Сулла сражались на одной стороне. Последуем же их примеру и объединимся против проклятого гладиатора. В этом залог победы: против Спартака будут сражаться лучшие, невзирая на их прошлое. Я не делал исключений во время децимации, не собираюсь делать их и сейчас.

В заключение он все же добавил:

– Если Сенат не желает проявить единодушие, когда речь идет о борьбе со Спартаком, я готов уступить место единственному достаточно опытному полководцу.

Он посмотрел на Метелла Пия. Тот заерзал на скамье: сиденье, несмотря на многочисленные подушки, внезапно показалось ему жестким и неудобным. Такого выступления от Красса не ожидали ни он, ни Сенат. В то же время было ясно, что Красс не стремится любой ценой сохранить власть, а лишь предлагает смелое решение.

Метелл понимал: надо что-то сказать. Внезапно он почувствовал себя старым и усталым. Ему было почти шестьдесят, в будущем его ожидал триумф за поход против Сертория, и он ждал одного – уничтожения последних очагов сопротивления в Испании. Начало над войсками было отравленным даром. Метелл не нуждался в новых победах, и при этом мятежник, который ухитрился уничтожить многие римские отряды, мог нанести ему унизительное поражение. Вероятно, Крассу в конце концов удастся его остановить. Можно поступить и по-другому – например, потребовать возвращения Помпея. Но перспектива возглавить войну со Спартаком и принять начало над легионами, наказанными проконсулом, Метеллу очень не нравилась. В то же время нельзя было вверить войска честолюбивому Суре, которого поддерживал не менее честолюбивый Катилина. За долгие годы борьбы с противниками внутри и вне Рима Метелл понял, что иной раз лучше оставить все как есть.

– П-п-пришло время согласиться с тем, – начал Метелл, – что м-м-мы должны сражаться п-п-против этого Спартака… объединив усилия.

Больше он ничего не сказал.

Суре пришлось вынести на голосование список новых трибунов. Катилина хранил молчание. Его время еще не настало. Он по-прежнему выжидал.

Предложение Красса было принято подавляющим большинством голосов.

Аврелия уговорила Метелла вернуть ее сына в Рим и сделать священником, но, поскольку гладиатор вел на столицу более ста тысяч человек и разбил несколько консульских войск, Гай Юлий Цезарь был назначен военным трибуном. Вопреки ожиданиям, Цезарь вновь стал военным, и ему предстояло защищать Рим.

Получив более опытных начальников, а также легионеров, не отступавших в схватке с врагом – пусть даже из-за страха быть казненными, – Красс начал теснить Спартака, и последнему пришлось отступить на юг: сначала войско рабов покинуло окрестности Рима, затем Самний и наконец, пройдя через Луканию, укрылось в Бруттии, на южной оконечности Италийского полуострова[56].

Красс достиг первоначальной цели – загнал врага в одну из областей Италии. То же самое он пытался сделать на севере, в Самнии, но глупость легата Муммия разрушила его замыслы. Однако теперь Спартак находился там, где хотел.

– Теперь он попытается переправиться на Сицилию, – сказал Красс на собрании начальников в претории. – Для него это единственный выход.

Легаты и военные трибуны кивнули.

Все, кроме одного.

Красс заметил, что Юлий Цезарь смотрит на карту и молчит, не соглашаясь и не протестуя.

– Может, кто-нибудь усматривает другое решение? – спросил Красс.

Цезарь поднял глаза и поймал пристальный взгляд Красса. Он знал, что проконсул ценит его мнение, и в благодарность за то, что Красс оказал давление на Сенат и вернул его в войско, давал беспристрастные оценки их походу. На свой страх и риск.

– Спартак рассчитывает, что киликийские пираты переправят его на Сицилию, но если этого не случится… – начал Цезарь.

– Надо сделать все возможное, чтобы этого не случилось, во имя Юпитера, – прервал его Красс. – По моему приказу все наши корабли наблюдают за этими берегами; целые города Южной Италии останутся без присмотра, зато пираты не смогут принять на борт рабов.

– Если у Спартака не будет иного выбора, кроме отступления, он либо нападет на нас, либо попытается обойти нас и снова вторгнуться в срединную Италию. Что, по сути…

Он осекся на полуслове.

– Что, по сути, – подхватил Красс, – обернется для нас крупным поражением, Сенат же воспользуется этим, чтобы лишить меня единоличного начальствования.

Начальники молчали. Кивнул только Цезарь.

– Но Спартак не сядет на пиратские корабли и не сможет окружить нас ни днем, ни ночью, – заявил Красс и сделал риторическую паузу, чтобы подчеркнуть важность своих следующих слов. Он указал пальцем на карту, где был изображен Бруттий, расположенный на юге Италии. – Мы возведем стену высотой пятнадцать футов[57] и окружим ее рвами. Стена будет тянуться от Тирренского моря[58] до Ионического, отсюда и досюда. Запрем Спартака в тюрьму, как провинившегося раба.

– Это… более сорока миль[59] ограды и рвов, – осмелился заметить Цезарь.

Поставленная Крассом задача казалась ему непосильной.

– Именно так, – согласился проконсул, ничуть не смутившись. – Это будет крупнейшая в мире тюрьма для крупнейшего в истории восстания рабов.

Весть о том, что киликийские пираты покинули их, разнеслась по лагерю, и все погрузились в уныние. С тех пор как Красс возобновил военные действия, они одержали единственную победу – в Самнии, когда воспользовались глупостью одного из римских начальников. Но с тех пор им не удавалось остановить врага, который в конечном итоге запер их в этом уголке Италии.

Грандиозный замысел их вождя, рассчитывавшего, что киликийские пираты переправят все войско на Сицилию, где можно будет отсидеться и передохнуть, провалился: при виде сонма римских кораблей, державшихся вблизи берега, пираты ушли в море.

– Они предложили кое-что другое, – объявил Спартак, у которого имелись самые свежие новости из Киликии.

– Что? – спросил Каст, не представлявший, как можно выбраться из ловушки.

– Красс сосредоточил римские корабли между Бруттием и Сицилией. Чтобы уйти от римского флота, пираты предлагают отплыть из Брундизия.

Он обратился к карте Италии, разложенной на столе, и указал на портовый город: тот располагался к северу от их лагеря, за пределами области, куда их загнали римляне.

– Хороший замысел, – отозвался Ганник, – но римляне строят укрепления отсюда и досюда. – Он склонился над картой, отмечая линию, шедшую вдоль побережья до самого Бруттия. – Возводят огромную стену высотой пятнадцать футов и собираются выкопать перед ней рвы, которые сделают ее еще неприступнее. За стеной будут легионы Красса. Как мы доберемся до Брундизия? Это невозможно.

Спартак оторвался от карты, уселся на один из стульев, расставленных внутри палатки, и заговорил со спокойствием, которое удивило всех.

– Мы преодолеем стену, – сказал он и взял кубок, поднесенный ему Идалией, которая знала: если Спартак сел, значит он хочет вина. Гордая тем, что стала его женой (законной или нет, значения не имело, их мир отличался от римского), она любила прислуживать ему в присутствии других военачальников.

– Но, ради всех богов, – настаивал Ганник, – как ты собираешься вызволить нас из ловушки? Ты же слышал. Стена неприступна.

– Мы пойдем на нее ночью, – объявил Спартак.

– Только подумай, – после недолгого молчания продолжил Каст, который не понимал, как провернуть эту рискованную операцию, – легионеры Красса за рвами и стеной будут на страже днем и ночью: они сосредоточатся как раз там, где мы нападем. А если разделить наши силы, у нас будет недостаточно войск, чтобы идти на стену.

– В этом ты прав, – согласился Спартак. – Разделяться никак нельзя. Нет, мы должны сосредоточиться в одной точке, в одном-единственном месте, и сообща пойти на приступ. И мы прорвемся.

Каст покачал головой, но больше не возражал. Все уже отчаялись, а замысел Спартака имел сильные и слабые стороны – как и любой другой, принятый в подобных обстоятельствах. По крайней мере, они умрут, сражаясь.

Все вышли из палатки, но Каст замешкался и повернул назад. Спартак все еще сидел, поставив кубок с вином на пол, и перечитывал один из папирусов, которые взял в доме Лентула Батиата несколько лет назад, в день их побега, когда все только начиналось.

– Неужто сейчас подходящее время для чтения? – удивился Каст.

Спартак воспринял его замечание как должное. Каст согласился с замыслом, и это было главное.

– Чтение – отдых для меня, – ответил он, прежде чем вернуться к Полибию.

Каст вздохнул, снова покачал головой и оставил Спартака наедине с Идалией и древними папирусами, такими бесполезными посреди гигантской тюрьмы, куда их поместили римляне.

Красс прогуливался по стене, глядя на юг. С ним были Цезарь, Лабиен и прочие трибуны.

– Они ведут себя спокойно, – заметил Красс, который уже несколько недель ожидал от рабов каких-нибудь действий: те наверняка узнали, что киликийские пираты не собираются причаливать к их берегам.

Укрепления возводились уже месяц, и бездействие Спартака тревожило проконсула. Он был наслышан о больших успехах Помпея, уничтожавшего последние очаги сопротивления популяров в Испании, и не без оснований опасался, что Сенат отдаст Помпею войско, брошенное на Спартака, или, по крайней мере, разделит начальствование между ними двоими. Крассу казалось, что ожидание слишком затянулось. В то же время у рабов, запертых на небольшом пространстве, истощались припасы, которых нельзя было получить по морю или привычным способом – занимаясь грабежом по всей Италии. Рабы с каждым днем слабели, но ничего не делали, и это его озадачивало.

– Подождем еще пару недель и, если они ничего не предпримут, нападем сами, – объявил Красс.

Его предложение понравилось всем.

Наступила ночь.

Проконсул удалился, его примеру последовали остальные начальники.

Кроме Цезаря и Лабиена, которые остались на вершине стены и смотрели на юг.

– Он что-то замышляет, – пробормотал Цезарь, вглядываясь в темнеющий горизонт.

Тысячи факелов, вытянувшись в длинную цепочку, приближались к стене, воздвигнутой римлянами. Света было так много, что казалось, будто на стену надвигается огромная огненная змея.

– Они нападают, клянусь Юпитером, они нападают!

Посреди ночи стражники вдруг забили тревогу, подняв на ноги весь римский лагерь.

Спартак мог бы напасть на востоке, но, как ни странно, атаковал на западе, как раз там, где находился Красс.

– Сосредоточьте здесь все войска! – приказал проконсул из палатки, пока прислужники помогали ему одеться.

Вскоре Красс, Цезарь, Лабиен и другие начальники снова оказались на вершине стены и стали наблюдать за длиннейшей цепочкой факелов, медленно, но неумолимо приближавшейся к укреплению.

– Их много, – заметил один из трибунов.

– Все войско, – подтвердил Красс. – Они знают, что, разделившись, не смогут преодолеть укрепление. Как бы то ни было, это и есть та великая битва, которой мы ждали столько времени. Если они решили начать ее ночью, пусть так и будет. Сколько времени потребуется легионам, стоящим у восточной части стены, чтобы добраться до нас?

– Ночью передвигаться труднее, – заметил другой трибун. – Прибудут к третьей страже.

Красс помрачнел.

– Несомненно, рабы на это и рассчитывают, а значит, легионы должны двигаться быстрее, – приказал Красс не допускавшим возражений тоном.

Эти слова произнес проконсул, не так давно казнивший множество легионеров, о чем никто не забывал. Трибуны не стали спорить и поспешили передать указания легионам на востоке, чтобы те поскорее прибыли к месту скопления врага.

Надо было спешить, прежде чем Красс снова прогневается.

– Они остановились.

Цезарь указал на цепочку вражеских факелов.

– Строятся, – заметил Красс. – Как и мы. Это выгодно для нас: мы получаем время, чтобы сосредоточить здесь все войска. Принесите факелы! – приказал он, оглядываясь. – Клянусь Юпитером, вся западная часть стены должна быть освещена! Я хочу видеть их лица, когда мы начнем их убивать!

Цезарь все смотрел на цепочку факелов, остановившуюся в миле от стены.

– Странно, – пробормотал он сквозь зубы.

Тем не менее Красс его услышал.

– Что странного, трибун? – спросил он. В глубине души он признавал, что в этом ночном нападении действительно было нечто необъяснимое.

– Зачем останавливаться, вместо того чтобы нападать? Зачем давать нам время сосредоточить здесь все наши войска и наладить оборону – это же лишит их возможности идти на укрепления? Они теряют преимущество внезапности. В этом нет никакого смысла.

– Верно, – согласился Красс, но, воодушевленный близостью большой битвы, поставил точку: – В этой войне многое бессмысленно.

Разговор был окончен. Цезарь молчал, перебирая в уме все ходы Спартака, и наконец пришел к однозначному заключению: этот раб всегда принимал взвешенные решения и ни разу не ошибся. Почему же рабы остановились? Возможно, Красс прав и они готовятся к решительному натиску на стену. И все же эта ночная тревога, эти факелы напомнили ему о том, что он видел, читал или слышал от других… но вспомнить не удавалось.

Длинная змея факелов вновь двинулась к стене, теперь на полной скорости, будто гигантское пресмыкающееся, составленное из огней, внезапно обезумело посреди ночного мрака. К этому времени римляне успели подтянуть все свои легионы.

Стоя на стене, в западной части расположения своих войск, Красс наблюдал за продвижением рабов. Внезапно те предприняли яростный натиск. Врагов было много, но Красс успел собрать все свои силы, а на стене выстроились лучники, готовые выполнить любой его приказ. Людей хватало, он мог произвести столько замен, сколько потребуется, чтобы всегда иметь свежих солдат на вершине стены и вдоль укреплений. У рабов, сколь бы многочисленны они ни были и какая бы ярость ни толкала их вперед, не оставалось ни малейшей надежды.

В сотнях рвов у подножия стены замерли часовые, которые могли укрыться в подземных ходах, как только вражеские войска подойдут слишком близко. Наступавших рабов поджидали лучники, выдвинутые вперед, чтобы смешать ряды противника еще до того, как он достигнет рвов и высокой деревянной стены.

Но внезапно часовые закричали нечто нелепое:

– Это не люди, не люди!

– Это звери!

Подобно Цезарю, Лабиену и остальным начальникам, Красс слышал эти крики, повергшие всех в недоумение.

– Что вопят эти глупцы, ради Юпитера? – крикнул проконсул часовым с вершины стены. – Стреляйте немедленно, будь то люди, звери или демоны из подземного мира!

Лучники из рвов выпустили первые стрелы. Никто бы не осмелился отступить, не получив приказа проконсула, казнившего сотни легионеров за самовольное отступление. Факелы надвигались, пока не достигли рвов, где их встретил град римских стрел.

Послышались рев и мычание, будто толпа в самом деле состояла из диких зверей, а не вооруженных воинов.

Красс застыл с открытым ртом, не понимая, что происходит. Град стрел не остановил врага. Натиск тех, кто нес факелы, сделался еще яростнее.

Земля задрожала.

– Пусть лучники и часовые во рвах отступят.

Красс произнес эти слова сквозь зубы, но все-таки произнес, и трибуны передали приказ.

Несмотря на факелы в руках рабов и на вершине стены, в ночной темноте все еще трудно было хоть что-нибудь различить.

– Он использует прием Ганнибала! – воскликнул Цезарь.

Красс повернулся к нему. Вместе с проконсулом повернулись и остальные начальники.

– Поясни, – приказал ему Красс.

– Если не ошибаюсь, доносящиеся до нас звуки – это мычание волов и коров, а также других животных, к рогам и хвостам которых рабы привязали факелы. Поначалу путь освещали сами рабы, и стадо двигалось медленно, но теперь рабы привязали факелы к животным, и те, обезумев, тщетно пытаются спастись от огня, который пылает на них самих. Они в отчаянии мчатся на нас, напуганные погонявшими их рабами. А те наверняка устремились туда, где Спартак наметил главный приступ. Все это должно отвлечь наше внимание. Они целый час медлили, чтобы мы сосредоточили все легионы здесь, а теперь пошли с другой стороны. – Он посмотрел на восток. – То же самое сделал Ганнибал, когда…

– Ты прав, проконсул! – перебил его другой трибун, указывая на первых вражеских факелоносцев, достигших подножия стены: звери ревели и мычали, испуганные огнем, разверзшимся перед ними рвом, обрушившимся сверху железным дождем. – Это животные!

– Клянусь всеми богами! – воскликнул Красс, осознав происходящее.

Цезарь подошел к проконсулу и сказал ему на ухо:

– Так же поступил Ганнибал, когда Фабий загнал его в долину: ночью собрал волов и других животных, привязал к их рогам факелы и погнал стадо на римские войска. Пока легионеры Фабия пытались сдержать предполагаемый натиск, Ганнибал улизнул через ущелье, где его никто не задержал. Сейчас Спартак старается преодолеть стену на востоке.

Красс кивнул. Он тоже читал Полибия и помнил этот случай. Все было именно так. Он не понимал одного: откуда проклятый гладиатор знает историю Рима и его войн? Так или иначе, Спартак применил свои знания против римлян. Половине своих солдат Красс приказал следовать за собой к восточной части стены, в тридцати милях оттуда, где они сейчас стояли: скорее всего, настоящее нападение произошло там. Другую половину войска он оставил позади, на тот случай, если вслед за животными появятся рабы. Он не сомневался, что Цезарь все понял правильно. Что ж, он, Красс, допустил ошибку. Теперь главное – чтобы Спартак не вырвался из засады.

Они двигались полным ходом, но, когда достигли восточной части стены, оказалось, что та в нескольких местах разрушена. Кругом виднелось множество убитых часовых. Жертв среди напавших почти не было.

Ошарашенный Красс озирался, сложив руки на груди и желая одного: чтобы этот страшный сон закончился. Но сколько бы он ни тер глаза, его по-прежнему окружали убитые римляне, разрушенная стена и полный хаос.

Сам же Спартак бежал, после чего снова направился к сердцу Италии.

Каст вошел в палатку и увидел, что Спартак снова попивает вино и читает.

– Ты странный человек, Спартак. За два с половиной года ты на моих глазах совершил немало великих подвигов, – сказал ему кельт, – но ничто не сравнится с тем, как тебе удалось вытащить нас из смертельной западни, в которую Красс превратил Бруттий. Восхищаюсь тобой безмерно.

– Рад слышать, Каст, – отозвался Спартак и пригласил его выпить вина.

Тот согласился и спросил:

– Могу я задать тебе один вопрос?

– Конечно.

– Как ты додумался до этой хитрости с животными, факелами и нападением с противоположной стороны?

Спартак указал на папирус, который все еще держал в руке.

– Я много читаю, – ответил он. – Все это подробно описывает греческий историк Полибий, рассказывая о войне между Римом и карфагенянами. Ганнибал, карфагенский вождь, использовал эту уловку сто с лишним лет назад, когда некий Фабий, римский полководец, загнал его в долину.

Глаза Каста округлились от изумления.

– Значит, чтение действительно помогает, – проговорил он. – Я не умею читать, как и большинство из нас. Но если бы не умел ты, мы бы все еще сидели в осаде, ожидая смерти.

– Именно так, мой друг, – подтвердил Спартак. – К счастью, читать я умею. На латыни и греческом.

Вытянутые лица.

Тревожные взгляды.

В глазах кое-кого явственно читался страх.

Отцы отечества не скрывали терзавших их опасений. Сенату предстояло найти решение, но никто не осмеливался облечь в слова то, о чем думали все. Полнейшее недоумение и растерянность соседствовали с гневом и унижением: новость о том, что Спартаку удалось преодолеть гигантскую стену и сеть укреплений, которые Красс построил в Бруттии, чтобы запереть и уничтожить войско рабов, потрясла всех. Красс был опытным и отважным полководцем, излишне ретивым в стремлении наводить порядок, примером чему служила расправа в Самнии, но полностью лишенным наивности, глупости и самонадеянности, свойственных другим римским магистратам, некогда брошенным против Спартака. Ни один из присутствующих не ожидал, что фракиец возьмет верх, особенно если учесть, что после спорной, но действенной децимации Красс одержал столько побед.

Катилина, Сура и прочие patres conscripti, обычно язвительные, молчали.

Даже старый Метелл не проронил ни слова.

Поскольку никто не стремился нарушить молчание, заговорил Цицерон.

– Времена тяжелые, и все же нам следует принять решение, а потому постараюсь говорить от имени всех, – начал он, обводя взглядом ряды сенаторов; одни кивали, другие, как Катилина и его приближенные, угрюмо молчали. – Спартак в очередной раз унизил нас. Да, «унижение» – единственное слово, которое описывает эту войну, длящуюся уже больше двух лет. Мы допустили много ошибок, недооценивая врага, посылая против него недееспособных магистратов или плохо подготовленных солдат. Мы полагали, что назначение Красса переломит ход войны, и сейчас убедились в том, что даже мудрый вождь, начальствующий над приученными к подчинению солдатами, не в силах подавить бунт фракийца. И поскольку мы имеем дело с войском рабов, это унизительно. – Он двинулся вперед, пока не оказался в середине зала. – Итак, давайте признаем это, не оправдывая себя и не смягчая выражений: Спартак нас унизил. Полностью. Окончательно. В очередной раз.

Он сделал риторическую паузу.

Взгляды всех, от Метелла и его друзей в Сенате до Катилины и его последователей, были прикованы к Цицерону.

Тот продолжил:

– Да, мы допустили ошибки и наказаны за это, но, клянусь всеми богами, унижение не есть поражение. Заявляю это здесь и сейчас, громко и ясно, и уверен, что говорю от имени всех: да, мы чувствуем себя униженными, и все же мы не уничтожены и не побеждены. Унижение несравнимо с поражением. И сейчас мы должны принять единственно верное решение, после чего нас ждет еще большее унижение, еще больший позор перед лицом наших предков, но это единственный путь к победе. Мои слова могут показаться непонятными, но они ясны и однозначны: здесь, на этом собрании, нам следует признать, patres conscripti, что наш Рим, нынешний Рим, а не легендарный, предводительствуемый такими вождями, как Сципион Африканский, именно нынешний Рим должен собрать все свои силы, все легионы, все корабли, все войска, от тех, что находятся на западной окраине наших владений, до тех, что сражаются на далеком Востоке. Признавать это крайне унизительно, но, чтобы покончить с проклятым рабом и его войском, мы должны отозвать из Испании легионы Помпея, а с Востока – войско и флот Лукулла. Только объединив силы Красса, Помпея и Лукулла, всю нашу военную мощь, мы сможем раз и навсегда положить конец восстанию, которое уже больше двух лет обескровливает Рим, Италию, всю Республику. Разве не унизительно бросать более двадцати легионов против жалкого войска рабов? Несомненно. Но после череды неудач и поражений не позвать Помпея и Лукулла на помощь Крассу будет просто глупо. – Он сделал еще одну короткую паузу, чтобы отдышаться, и продолжил: – Я знаю, это разочаровывает. Наши предки сражались с такими вождями, как царь Пирр или Ганнибал, с такими противниками, как Карфаген, с наследниками Александра Македонского – вот против кого были брошены все силы Рима. Теперь нам приходится делать то же самое в борьбе с проклятым рабом, это унизительно. И все же скажу вам честно: это приведет к успеху. Скажу еще кое-что: мы должны смириться с этим последним унижением, удостоить проклятого фракийца и его войско последней чести, смириться в надежде, что боги когда-нибудь дадут нам новых предводителей, чьи деяния, завоевания и достижения помогут нам в ближайшем будущем стереть из памяти этот печальный, тяжелый и унизительный день.

Цицерон медленно вернулся на свое место. Сотоварищи подвинулись, чтобы он мог пройти. Прежде чем сесть, он закончил свою речь:

– Предлагаю собрать все римские легионы и послать Помпея для удара с севера, к берегам Южной Италии отправить Лукулла, Красс же пусть продолжает преследование рабов вплоть до соединения трех наших войск. Голосуйте за мое предложение, и обещаю вам, что это голосование станет последней победой Спартака.

Много всего произошло с тех пор, как они преодолели стену, возведенную Крассом в Бруттии, и предприняли последнюю попытку бежать из Италии через Брундизий на кораблях киликийских пиратов.

Много всего.

Рабы снова разделились: часть желала не отступать, а повернуть назад и наброситься на проконсула Красса. Восставших воодушевил великолепный замысел Спартака: преодолеть стену, построенную римлянами. Они недооценивали Красса – внезапный успех заставил их забыть о поражениях, которые им нанес тот же Красс, заперев их в конце концов на крайнем юге Италии.

Спартак попытался образумить собратьев и сохранить всеобщее согласие, но это оказалось невозможно: Ганник забрал с собой треть войска, в то время как остальные последовали в Брундизий.

Это окончилось бедой для всех.

Красс уничтожил Ганника и его войско, а кроме того, за несколько миль до Брундизия разведчики сообщили Спартаку, что портовый город находится во власти Лукулла, приведшего свой флот.

– А еще они позвали Помпея, – добавил другой разведчик. – С тех пор прошло несколько недель. Узнав, что наши войска преодолели стену Красса, римский Сенат обратился за помощью не только к Лукуллу, но и к Помпею.

Каст и другие вожди восставших погрузились в уныние. Спартак пытался сохранить самообладание:

– Известно ли тебе, где сейчас Помпей?

– Говорят, он уже перешел через Пад и движется из Цизальпийской Галлии через Самний на юг… то есть сюда.

– Сюда, – повторил Каст так, словно произносил приговор.

Спартак махнул рукой, и разведчики покинули палатку.

– Что нам делать? – спросил Каст и добавил очевидное: – Мы не можем сражаться одновременно с Лукуллом, Помпеем и Крассом.

– Нет, не можем, – признался Спартак с улыбкой, в которой смешались безнадежность и горечь. Он сел. – Если Лукулл явился в Брундизий, оставаться здесь не имеет смысла. Он привел весь свой флот. Море для нас закрыто. Остается лишь возвращаться на север.

– Помпей, – со страхом произнес Каст.

Помпей одержал много побед, и все знали, как он жесток к побежденным. Рассказывали, что жители Калагурриса, которых осадил Помпей, испытывая нехватку продовольствия, предпочли пожирать друг друга, лишь бы не сдаваться римскому мяснику. Они сложили оружие только перед Луцием Афранием, помощником Помпея: сам Помпей покинул их земли и устремился в Италию, чтобы противостоять им, восставшим рабам. Нет, это не тот враг, с которым они мечтали помериться силами.

– Да, это означает битву с Помпеем, – подтвердил Спартак. – Но это единственный выход: покинуть Италию с севера и вступить в Галлию, хотят того Дивикон и его проклятые гельветы или нет. Если придется с ними сразиться, мы это сделаем. Но есть и другое, более насущное дело.

– Какое? – полюбопытствовал один из вождей.

Спартак вздохнул:

– Красс. Он уже рядом. И вот-вот настигнет нас.

Наступила тишина. После недавней победы Красса над Ганником сражаться с ним не хотелось никому. Все понимали, что выхода нет и Спартак всего лишь описывает суровую действительность, не стараясь ее приукрасить.

– Красс все предвидел – он понял, что мы не двинемся в Брундизий, пока там сидит Лукулл, и теперь поджидает нас севернее, на реке Силар, – объяснил фракиец. – Выбора у нас нет: мы должны сразиться с Крассом. Если победим Красса, продолжим идти на север, навстречу Помпею. Если одолеем и его, направимся в Галлию и нападем на Дивикона. Не лучший замысел. Но ничего другого я вам предложить не могу. Море во власти римлян: Лукулл прибыл с Востока со всем своим флотом. Киликийские пираты нас покинули.

Спартак увидел, как поникли его люди, и постарался вывести их из уныния:

– Мы не единожды побеждали римлян. Нам предстоит сделать это еще два раза. Ничего невозможного здесь нет.

Все смотрели на него, погрузившись в размышления.

– Они считали нас побежденными с самого первого дня, – настаивал Спартак, – но мы вынудили их призвать лучших проконсулов и их войска. Подумайте об этом. Они нас боятся. Я знаю, мы напуганы и устали. Но не забывайте, что и они тоже.

Когда Каст и остальные вожди покидали палатку, настроение у них было чуть лучше, чем по прибытии. Тем не менее они считали, что предложение Спартака очень трудно воплотить в жизнь.

Спартак молча сидел у столика с картами.

Идалия, которая все это время тихо слушала их разговор, подошла и принялась растирать ему шею.

– Если я погибну в бою… – начал он, и в этот миг девушка поняла, что все сказанное в конце встречи имело единственную цель: подбодрить остальных. – Если я погибну в бою, беги на север. Небольшой отряд из женщин, детей и, наверное, кое-кого из уцелевших мужчин, возможно, сумеет скрыться среди неразберихи, которая на несколько недель воцарится в Италии. Пока римляне не переловят всех, кто уцелеет.

Не переставая растирать ему шею, Идалия покачала головой.

– Неужели все так плохо? – спросила она.

– Если бы Ганник не совершил нелепое нападение на Красса и мы не потеряли треть людей, возможно, все было бы куда лучше, но сейчас… надежды почти нет.

Наступила тишина. Идалия ласкала его шею.

– Если ты погибнешь в бою, я не захочу жить дальше, – сказала она. – У меня есть яд, который скоро мне пригодится. Я убью себя. Я больше не стану ничьей рабыней.

Они помолчали.

Она гладила его шею, он сидел неподвижно.

Спартак кивнул: девушка все видела так же ясно, как и он сам. Скоро весь этот сон закончится. Красс – опытный полководец, его легионеры не отступают в бою, и после разгрома Ганника их стало больше. А воины Спартака измотаны. Да, надежды не осталось. Спартак решил не лгать Идалии, как лгал Касту и остальным. Он взял ее руку и на мгновение сжал.

Оба замерли, как статуи, посреди палатки, посреди лагеря, посреди войны, посреди сна… от которого вот-вот очнутся.

– Красс, Лукулл, а теперь Помпей, – шепотом заговорил Спартак. – Легионы и легионы, без конца. Победить проклятый Рим невозможно.

Спартак открыл глаза и увидел спавшую рядом Идалию.

Он осторожно встал, стараясь ее не разбудить, тихо оделся и вышел из палатки.

Около двадцати человек окружили его и вместе с ним поднялись на возвышение – посмотреть на врага.

Спартак заметил, что несколько центурий Красса опередили основные силы: эти солдаты копали рвы, которые могли помешать ему напасть на римлян.

– Отправь тысячу… нет, две тысячи наших, – приказал он, глядя на Каста. – Пусть не дают им работать.

Стоя на вершине холма, Красс и его начальники обозревали долину. Лагерь Спартака располагался на склоне, выше римского, что было на руку рабам. Крассу предстояло затруднить их продвижение, выкопав траншеи. Кроме того, Красс разделил свои легионы, разместив их на обоих берегах реки Силар. Что бы ни сделал Спартак, у римлян найдутся силы для борьбы. Красс может это себе позволить: римляне в большинстве. Как только на одном берегу закипит битва, он перебросит туда всех своих воинов. Он не позволит рабам спастись бегством, переправившись через реку там, где нет римских когорт, пока римляне ждут подкрепления для решающего натиска. Красс думал не просто о победе – он собирался разбить рабов наголову и покончить с ними раз и навсегда.

Войско Помпея было уже совсем близко. Красс понимал, что задача его соперника – не победить рабов, чего он, Красс, почти уже добился, а объявить о своей единоличной победе, как он делал всегда.

– Рабы нападают на тех, кто роет рвы, – сообщил Цезарь.

– Отправьте к ним подкрепление, пять когорт, – приказал Красс.

– Они послали за подкреплением.

– Удвой наши силы, – ответил Спартак Касту. – Пусть четыре тысячи наших воинов атакуют легионеров, роющих рвы. Я хочу, чтобы склон был свободен.

– Рабы выслали подкрепление, – сообщил Цезарь.

Красс кивнул.

– Хорошо, – сказал он, – мы можем добавлять людей постепенно или же бросить всех сразу. Как бы ты поступил?

Лабиен и остальные начальники заметили, что Красс не раз обращался за советом к Цезарю, будто мнение последнего казалось ему весомее, чем суждения любого другого римского начальника.

– Я бы отправил всех сразу, – ответил Цезарь, который понял суть вопроса. – Все легионы, стоящие к северу от реки, должны подготовиться для натиска, проконсул… – Осознав, что говорит слишком резко, он поправился: – Так поступил бы я сам, но проконсул опытнее меня и всех нас.

– Именно так, юноша, именно так, – подтвердил Красс и повернулся к трибунам: – Пусть легионы к северу от реки строятся в triplex acies для нападения, а те, что на юге… пусть приготовятся. Битва началась.

– Мы двинемся вперед с основными силами, конники вмешиваться не должны, – объяснил Спартак галлам, возглавлявшим отряды всадников. – Конница остается в замыкающем отряде и ждет моих приказов. Понятно?

Начальники кивнули. Спартак собрался было продолжить, но к нему обратился Каст:

– Римляне собирают все свое войско.

Фракиец лично удостоверился, что дела обстоят именно так. Сомнений не было: на них надвигались все легионы, располагавшиеся к северу от реки. Легионы, находившиеся на юге, в римском тылу, тоже готовились к бою.

– Они подтягивают все войска, – настаивал Каст, хотя Спартак и сам это видел.

Касту не терпелось облечь в слова то, что понимали все. И получить ожидаемый всеми приказ.

– Вперед.

Не сказав больше ни слова, Спартак надел шлем.

Вопросов никто не задавал.

Вожди и все воины начали спускаться по склону.

Столкновение в середине равнины было жестоким. Казалось, десятки соревнующихся колесниц налетели друг на друга в Большом цирке.

Кровь орошала землю.

Спартак подбадривал своих, сражаясь в первых рядах.

Красс, также пребывавший в гуще битвы, постоянно давал один и тот же приказ: не двигаться с места. Видя, что проконсул находится на передовой, легионеры даже не думали отступать – сама мысль об этом казалась нелепостью. Память о децимации была слишком свежа.

Убедившись, что римляне не дрогнули, Спартак подозвал к себе всадника.

– Скажи Касту, чтобы добрался до крайнего левого края наших порядков и обошел римлян, – приказал он.

Посыльный поспешно направился в тыл рабов, где ожидали кельт и его конники.

Цезарь и Лабиен находились во второй шеренге правого крыла и ждали, когда Красс отдаст приказ о первой замене, чтобы броситься в бой вместе с легионерами. Оттуда они наблюдали за действиями вражеской конницы.

– Он пытается окружить нас и напасть с тыла. – Цезарь посмотрел на Лабиена. – Ступай к Крассу и доложи. Иди сам, трибун тебя выслушает. Если послать легионера или даже центуриона, он откликнется не сразу, а сейчас нельзя терять ни минуты.

Лабиен не стал спорить и направился к проконсулу.

Каст направил всех всадников к левой оконечности своего войска, чтобы окружить правое крыло врага. Он видел, что битва в середине равнины застопорилась, удача пока не сопутствовала ни одной из сторон. Каст знал, что его маневр может изменить ход сражения. За два с половиной года войны он прошел ускоренную боевую подготовку и тонко чувствовал обстановку на поле боя.

– Вперед, вперед! – кричал он. – Быстрее!

Он ударил лошадь пятками и натянул поводья. Остальные последовали его примеру.

Конница рабов ринулась галопом на правое крыло врага. Все или ничего. Свобода или рабство.

Красс повернулся туда, куда указывал Лабиен. Сосредоточенный на том, чтобы удерживать строй в середине поля боя, не отступая ни на шаг, проконсул не обратил внимания на приближение вражеской конницы.

– Пусть легионы на вашем крыле растянутся как можно больше, чтобы помешать коннице нас окружить, – приказал он. – Увеличивайте ширину ваших рядов. За нами численное превосходство – мы можем вытянуться по всей долине.

Лабиен кивнул и вернулся на свой край, где его ожидал Цезарь.

Фракиец отступил на несколько шагов от первого ряда войска, чтобы выпить воды и проверить, как сражается его конница. Увиденное ему не понравилось: римляне растянули свои боевые порядки на этом крыле настолько, что Каст не смог окружить их и нанести решительный удар. Теперь его всадники сражались с римской пехотой. Замысел провалился, и отныне Спартаку нечем было удивить Красса.

Спартак сплюнул на землю.

Рано или поздно численное превосходство противника должно было сказаться на общем течении битвы.

Самоубийство Ганника вместе с третью войска стало для них приговором.

Время тянулось бесконечно.

Он посмотрел на небо: солнце стояло высоко над вершиной холма.

На сколько хватало глаз, не было видно ни облаков, ни туч, которые дали бы им передышку.

К закату все они будут мертвы.

Наконец он посмотрел вперед: его люди с трудом удерживались на месте, римляне производили замены и помещали в первую шеренгу отдохнувших легионеров, которые еще не участвовали в сражении. Они вступали в бой со свежими силами, а его воины падали духом.

Спартак провел рукой по лицу.

Он мог сбежать.

Эта мысль приходила ему в голову.

Он всерьез задумывался о бегстве. Киликийские пираты предложили вывезти самого Спартака и нескольких его приближенных на корабле. Прорвать оцепление римлян на море мог только один корабль, который отплыл бы ночью и достиг условленной точки на побережье… Но он отказался.

И сам не понимал почему.

Неужели он поверил в мечту о свободе для всех рабов, которые примкнули к его войску и были грубыми, необразованными, зачастую не приученными к порядку и повиновению? Но римляне были не лучше, за исключением единиц, – такие же грубые и невежественные… Почему же одни имеют право на свободу, а другие нет?

– Проклятье! – Спартак вернул галлу кувшин с водой, надел шлем и обратился к тем, кто его окружал. – Вон там! – воскликнул он, указывая туда, где отчетливо виднелся пурпурный палудаментум римского проконсула, начальствовавшего над вражеским войском. – Это Красс! Мы идем к нему! Ради всех богов, следуйте за мной! Мы нападем на проконсула!

Воодушевленные тем, что в разгар бедствия у них появилась новая цель, солдаты, числом с сотню, последовали за Спартаком.

Стиснув зубы, Спартак вернулся на передовую. Возможно, он должен был поступить так же, как Александр при Гавгамелах, и бросить на вражеского вождя всадников, но те сражались на другом конце долины. Оставалось самому ринуться на Красса в надежде, что этот безумный поступок испугает римлянина и заставит отступить, – тогда легионеры на передовой потеряют уверенность. Этого хватит, чтобы произвести нужные перемещения и выбраться из проклятой долины живым. Тогда все будет возможно, главное – вывести своих воинов.

– Они идут прямо на нас! – предупредил центурион проконсула, указывая на отряд рабов во главе со Спартаком, который прорвался к передней шеренге и теперь прокладывал себе путь ко второй, хотя рабам грозила смертельная опасность – их окружали сотни легионеров. Видимо, цель была для них важнее выживания.

Красс понял, чего добивается Спартак этим отчаянным поступком.

– Было бы разумно, если бы проконсул отступил в третью шеренгу, – предложил один из ликторов.

Но Красс покачал головой.

– Нет, – сказал он, не повышая голоса, но твердо. – Мы не двинемся с места. Окружите его и убейте.

Ликторы выстроились вокруг проконсула. Трибуны кивнули, и несколько центурионов направились к своим отрядам, чтобы бросить их на рабов, возглавляемых самим Спартаком, которые, вопреки всему и вся, по-прежнему продвигались к проконсулу.

Еще один начальник подошел к Крассу и повторил, что полководцу лучше отступить.

– Было бы разумно переместиться в третью шеренгу… – начал он, но Красс сухо его перебил.

– Нет, – отрезал он, наблюдая, как Спартак приближается, а число легионеров вокруг него растет. – У него ничего не выйдет. Он очень отважен, но у него ничего не выйдет. Мы никуда не двинемся. Я казнил легионеров за то, что они отступили. И не позволю отступить себе.

– Да… но что, если в конце концов он добьется своего? – спросил один из ликторов, не слишком любивший риск.

Члены свиты римского консула или проконсула любили важно вышагивать рядом с военачальником или наказывать провинившихся солдат, зная, что им ничего не грозит, – вот как при децимации. Обычно никто не заставлял ликторов сражаться.

– У тебя есть меч, ликтор? – спросил проконсул, не сводя глаз со Спартака.

– Есть, – выдавил тот; на лбу у него выступила испарина, в горле пересохло.

Их окружили со всех сторон. Двинувшись на Красса, его отряд оказался отрезанным от основных сил.

Кучка вооруженных рабов, окруженная сотнями легионеров.

А Красс все еще был далеко.

От Спартака его отделяли не более двух сотен шагов, но путь преграждали десятки легионеров.

Расстояние сокращалось, но слишком медленно. К удивлению Спартака, проконсул не собирался спасать свою жизнь, переменив место, и римские шеренги посреди равнины не дрогнули. В то же время конница Каста, потерпевшая поражение в столкновении с когортами правого крыла, отступала. Это было началом конца.

Если они не доберутся до Красса, он, Спартак, набросится на самых высокопоставленных начальников, которые тоже сражались на передовой. Он уже заприметил двоих центурионов, отдававших приказ за приказом, но они были слишком ничтожны – ради того, чтобы убить их, умереть будет жалко… Затем он увидел молодого трибуна; тот прискакал с правого крыла врага и спешился, чтобы оказаться в гуще сражения рядом с Крассом. Этот трибун, рассудил Спартак, – более достойная цель. И Спартак бросился ему наперерез…

– Конница рабов отступает! – воскликнул Лабиен. – Будем преследовать или воспользуемся тем, что наш боевой порядок открыт, и обойдем врага сбоку?

Он задал правильный вопрос.

Цезарь размышлял, что лучше, но ведь легионы возглавлял другой человек. И порядок и подчинение он ставил высоко.

– Дайте мне лошадь, – приказал он. – Я сам доберусь до Красса и спрошу его указаний.

Лабиен кивнул.

Не теряя ни секунды, Цезарь пустил коня в галоп.

Он миновал тыл, где легионеры утоляли жажду, а врачи ухаживали за ранеными.

Красс сражался в самом пекле, и его пурпурный палудаментум был хорошо виден. Цезарь направил коня туда. Но затем битва стала такой ожесточенной, что животное едва протискивалось между солдатами, и Цезарь решил спешиться. Кажется, именно тогда крошечный отряд рабов прорвал римские порядки и, окруженный десятками легионеров, принялся биться изо всех сил, сминая шеренги римлян, стараясь добраться до Красса, – это был кратчайший путь к нему. Цезарь ринулся в гущу боя, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он обернулся, увидел, что вождь рабов, окруженный множеством римских когорт, пристально смотрит на него, и отчего-то сразу догадался, что сейчас будет.

При Митилене, впервые вступив в бой, Цезарь испытал приступ безволия, но с тех пор утекло много воды: он сражался с пиратами на Востоке и участвовал в походе против рабов. Он больше не каменел перед лицом опасности. Но почему этот раб с такой яростью бросился именно на него? Надо было запросить у Красса указания относительно перемещений на правом крыле, но ему, военному трибуну, не пристало отступать перед врагом, так что он остался на месте и обнажил свой гладий.

– Это Спартак, это Спартак! – кричали легионеры. – С ним нужно покончить!

Цезарь распахнул глаза.

Взгляд Спартака был прикован к нему: Цезарь превратился в цель, к которой отчаянно рвался вождь рабов.

Цезарь не двинулся с места. Его охватил ужас. Он наклонился, подобрал щит убитого легионера, взял его в левую руку, чтобы защитить себя, и вытянул правую с острым мечом…

Внезапно, когда их разделяло всего десять шагов, когда до Цезаря уже было почти рукой подать, Спартак остался один, плотно окруженный легионерами. Он все надвигался, сбил с ног еще нескольких солдат, но тут случилось неизбежное: ему в спину вонзился меч.

– А-а-а! – завыл фракийский вождь, но не сдался и продолжал сражаться.

Кое-кто из рабов бросился на помощь, и Спартак, собрав силы, вновь принял боевую стойку, но тут в него вонзился второй клинок, на этот раз в плечо.

Спартак не закричал.

Превозмогая боль, он по-прежнему боролся.

– Уберите его отсюда, уберите его отсюда!

Цезарь слышал, как кричат люди Спартака, но что они могли? Это же невозможно. По крайней мере, так казалось Цезарю, – рабов окружали десятки легионеров.

Спартак сражался, обливаясь собственной кровью, пока не почувствовал, как третий меч протыкает его насквозь. Он уже терял сознание. Вокруг кипела битва, слышались крики и текла кровь.

Затем Цезарь увидел, как к Спартаку подобрался второй отряд рабов, прорвавших римский строй. Они подхватили раненого вождя и понесли к своим.

Когда они удалились и жар битвы немного утих, Цезарь снова вскочил на лошадь, чтобы наконец добраться до Красса и попросить указаний.

Идалия наблюдала за битвой из тыла. Как и все, она понимала, что их войско потерпело полное поражение: конница Каста разгромлена, боевые порядки прорваны в нескольких местах, Спартак, до последнего сражавшийся с врагом, исчез в гуще римлян.

Она достала склянку с ядом, которую носила с собой уже несколько месяцев, и поставила на стол; рядом все еще стоял последний кубок с вином, который она подала Спартаку в утро перед сражением.

Идалия откупорила склянку.

Она не подпустит к себе ни одного мужчину, кроме Спартака.

Рабы беспорядочно отступали.

Красс приказал Цезарю пойти вперед с правым крылом. Кроме того, в бой должна была вступить конница и погнать врага, как охотники – кабанов. Всадники Каста его не заботили. Главное, считал он, – уничтожить основные силы рабов. Началась послепобедная резня: им предстояло перебить как можно больше мятежников. Но даже если бы они уничтожили тысячи противников, осталось бы достаточно раненых, женщин и детей, чтобы распять их в назидание прочим рабам.

Отныне никто не посмеет даже подумать о том, чтобы восстать, как Спартак.

Спартак.

Это имя не выходило у Красса из головы.

Ему нужна была победа, но больше всего на свете он жаждал другого.

– Мне нужно тело Спартака, клянусь Юпитером! Принесите мне тело Спартака! – приказал он. – Ищите труп!

Ликторы, трибуны и центурионы бродили среди сотен убитых рабов, высматривая тело Спартака. В поисках приняли участие даже Цезарь и Лабиен.

– Он не мог выжить, это невозможно, – заметил Лабиен. – Ты же сам говорил, что он был окружен и ранен. Даже если его вынесли с поля боя…

– Да, это невозможно, – подтвердил Цезарь. – Я сам видел, его ранили несколько раз. Но надо найти тело, иначе этой ночью Красс не позволит нам сомкнуть глаз.

Солнце клонилось к горизонту.

– Ты видел, как он пал в бою? Ты уверен, что это был он?

Лабиена терзали сомнения.

– Это был он. Легионеры его опознали, а я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь сражался так храбро, – объяснял Цезарь, не отрывая взгляда от земли. – Но было еще… нечто странное. Увидев меня, он ко мне повернулся, будто желал умереть, прикончив ближайшего к нему высокопоставленного начальника. Да, он сражался… поистине отважно… посреди залитого кровью поля.

Он вздохнул.

Лабиен ничего не ответил.

Тени окутывали долину, наполненную стонами раненых рабов, которые корчились в предсмертных муках, – но никто не обращал внимания.

Красс велел не трогать их, чтобы они умирали… медленно.

Идалия медленно поднесла флакон с ядом к губам.

Скоро прибудут римляне, начнут убивать, насиловать и брать в плен.

Вдруг ей показалось, будто кто-то вошел в палатку. «Они уже здесь», – подумала она. Римляне достигли лагеря раньше, чем она предполагала, а значит, скоро начнутся изнасилования и казни. Спартак много раз одерживал над ними унизительные победы, и теперь ими движет величайшая ненависть.

Яд смочил ей губы.

– Не делай этого… – произнес голос за ее спиной. Голос человека, который только что вошел в палатку.

Идалия подняла голову и обернулась. Склянка выпала из ее руки, яд вылился на пол. Окровавленный человек рухнул у входа.

Идалия опустилась на колени и крепко его обняла. Он был тяжело ранен, но все еще дышал. Теперь ей было ради чего жить.

– Я выведу тебя отсюда… – сказала она. – Я тебя выведу. – Она выглянула из-за приоткрытых занавесей. – Ночь станет нашим союзником.

Красс находился почти там же, где стоял во время последнего натиска Спартака, но на этот раз проконсула окружали факелы и сотни легионеров и начальников, в том числе Цезарь и Лабиен: все римляне бродили среди тысяч убитых, отыскивая труп Спартака.

– Мне нужно тело этой скотины, – твердил Красс, никому не давая покоя.

Красс знал, что Помпей стоит всего в нескольких милях, что он переловит множество рабов, бежавших на север, включая вражеских конников, и в итоге припишет победу над Спартаком себе. Он так делал всегда. Но если Красс предъявит римскому Сенату тело Спартака, ему будет обеспечен полный триумф. Поиски трупа – не прихоть, а дело государственной важности.

Шли часы.

Забрезжил рассвет.

– Тело не обнаружено, – доложил один из ликторов.

– Мы искали повсюду, – подтвердил Цезарь.

То же самое сказали Лабиен и другие начальники.

Тело Спартака исчезло.

– Продолжайте поиски, – приказал Красс.

– Но… до каких пор? – осмелился спросить Лабиен.

– Пока не найдется.

Поиски продолжались.

День, два.

Неделю.

Но тело Спартака так и не обнаружили.

Измученные битвой, а также безуспешными поисками убитого Спартака, друзья отдыхали после долгого дня, в течение которого перестраивали войско и готовились возвращаться в Рим.

– Как думаешь, ему удалось? – спросил Лабиен, протягивая Цезарю тарелку с сыром.

– Выжить и сбежать? – уточнил Цезарь.

– Да… Думаешь, Спартак сбежал?

– Честно говоря, после всего, что я видел, мне кажется, это невозможно, – решительно ответил Цезарь. – И все же…

Он взял кусок сыра и на мгновение задумался.

– Что?

– И все же странно, что мы не нашли тело. Но если бы два с половиной года назад ты сказал, что какой-то гладиатор заставит Рим призвать все легионы от Испании до Востока, чтобы подавить поднятый им бунт, я бы тоже сказал, что это невозможно. Скорее всего, он мертв, но, не видя трупа… можно ли утверждать наверняка?

Касту это казалось нелепым: после двух с половиной лет неустанной борьбы, когда они достигли границы Галлии, затем южной окраины Италии и почти подошли к портам Верхнего моря[62], после бесчисленных побоищ и сражений, после ожесточенной битвы со множеством римских легионов они оказались в исходной точке, в сотне миль от Капуи, неподалеку от гладиаторской школы Лентула Батиата, откуда бежали под предводительством Спартака и Крикса.

По дороге им попадались все новые и новые легионы. Власти Рима не было конца. Не имело значения, сколько воинств они победили: всегда находилось еще одно, и еще одно, и еще. Спартак был прав: разумнее всего было бежать из Рима, а не нападать на него. Но все замыслы рухнули. К этому прибавилась глупость самих рабов, воодушевленных неожиданными победами, которых всегда было недостаточно: торжество над Римом могло быть только временным. Если бы все они проявили единодушие и поддержали Спартака во время переговоров с Дивиконом о переселении в Галлию, фракиец чувствовал бы себя увереннее и, хотел того царь гельветов или нет, повел бы свое войско в чужие пределы. Выжить в гельветских землях было бы нелегко, но вполне возможно.

Каст вздохнул, наблюдая, как его люди перестраиваются в середине долины. За ними следовали несколько тысяч женщин и детей, а также раненые, способные передвигаться самостоятельно. Вот и все, что осталось от его войска после битвы на реке Силар, завершившейся триумфом Красса и его легионов.

Каст сглотнул. Впереди их ждали легионы Помпея, недавно прибывшие из Испании, где они одержали победу в жестоких боях с другими мятежниками, – во всяком случае, так утверждал Спартак.

Каст сплюнул.

Спартак, Крикс, Эномай, Ганник и многие другие… все они мертвы. Шесть тысяч человек, которыми Каст отныне располагал, – лишь отголосок роскошного, но подошедшего к концу сна.

Он надел шлем и затянул ремешки.

Сопровождавшие его воины, начальники отрядов, воссоединившихся с ним после побоища на Силаре, сделали то же самое.

Никто не задавал вопросов.

Перед ними было еще одно римское войско.

Они знали, что надо делать.

Они знали, что должно произойти.

Но сдаваться никто не собирался.

Афраний и другие легаты ждали распоряжений полководца.

– Строимся черепахой, – проговорил Помпей, разглядывая ногти. В палец вонзилась крошечная заноза, причинявшая ему неудобство.

– А если они сдадутся? – спросил Афраний. – У нас шесть легионов, почти по десять легионеров на каждого мятежника.

– Если они сдадутся… – Помпей задумался на мгновение, но только на мгновение, все еще разглядывая ногти. – Если они сдадутся, перебейте всех. Мне не нужны пленные. Эти рабы бунтовали два с половиной года. Их надо истребить, а не возвращать в рабство. Мы должны преподать урок всем римским рабам.

Легионы двинулись на врага.

Рабы, которых было несоизмеримо меньше, тоже образовали боевой порядок – единственную шеренгу, позади которой не было запасных воинов. Фалангу, столь же протяженную, сколь и хрупкую.

Сложно было назвать это столкновение битвой.

Рабы выдержали первый натиск римского передового отряда, но к тому времени, когда в рядах легионеров начались замены, рабами овладела усталость, они начали сдавать, их шеренга была прорвана в нескольких местах. Они держали оборону, объединившись в небольшие отряды, готовые сражаться до последней капли крови, но римляне постепенно их окружали.

Афраний искренне удивился, что не сдался ни один из рабов. Все дрались до конца. Ничего подобного он не видел даже во время затянувшегося похода против Сертория, кроме, быть может, сопротивления жителей Калагурриса.

Начальству он ничего не доложил, но, наблюдая за тем, с каким ожесточением сражаются рабы, понял, почему они столько раз побеждали италийские легионы.

Каста окружили легионеры.

По его лицу и рукам текла кровь.

– За Тевтата! – вскричал он и бросился на ближайших солдат, убив двоих и ранив третьего. Но вскоре легионеры набросились на него сзади, воткнули мечи ему в спину и пронзили сердце.

Все внезапно стало белым.

Каст ничего не видел.

Вокруг слышались голоса, но удары больше не причиняли боли.

Он рухнул на землю.

– Это великая победа, – обратился Геминий к своему вождю.

– Великая, – согласился Помпей. – Подавление бунта рабов будет включено в триумф, который полагается мне за победу над Серторием.

В палатку вошел Афраний.

– Все шесть тысяч воинов уничтожены, – сказал он.

– Почему ты называешь их воинами? – удивился Геминий. – Они же рабы… были рабами.

Афраний ничего не ответил. Люди, с которыми он сражался в долине, бились как воины, несмотря на свое происхождение, и, если бы кто-нибудь спросил его мнение, он бы добавил, что они сражались как доблестные воины. Но никто не спрашивал его ни о чем. Вдобавок имелся другой насущный вопрос.

– Воины или рабы, все они мертвы, – наконец пробормотал он, глядя на Помпея и будто не замечая Геминия, который с каждым днем нравился ему все меньше. – Что делать с женщинами и детьми?

Помпей посмотрел на него удивленно:

– Я уже отдал приказ: истребить всех.

Афраний кивнул:

– Я просто хотел уточнить, входят ли в число казнимых женщины и дети.

– Я сказал – всех, – повторил Помпей.

Афраний прижал кулак к груди и вышел из палатки.

Оказавшись снаружи, он подставил лицо свежему ветру.

Казнь женщин и детей считалась на войне обычным делом, но никогда не доставляла ему удовольствия. Он было подумал, что, возможно, проконсул пожелает вернуть их в рабство, поскольку сами они не сражались, но надежды были напрасны.

Он выпил воды, поднесенной прислужником, и, утолив жажду, отправился выполнять полученные приказы.

Помпей расхаживал по палатке, продолжая разговор с Геминием:

– Я хочу, чтобы ты написал в Сенат.

– Хорошо, проконсул.

Геминий взял чистый папирус и палочку, которую окунул в открытую склянку с чернилами, стоявшую на столе среди разложенных карт. Помпей остановился посреди палатки и замолчал.

– Что я должен сообщить Сенату? – спросил Геминий, нарушая тишину.

– Ты должен сказать им… дословно… – Он размышлял, глядя в пол. – Да. Ты должен сказать им вот что… Crassus quidem fugitivos praeclara pugna devicit, at ego radicem belli exstirpavi[63].

Вернувшись в Рим, Цезарь получил приглашение Красса отужинать у него дома.

Красса, как и Помпея, избрали консулом на очередной год. Этим Сенат и римский народ отблагодарили обоих полководцев за поражение, нанесенное Серторию, и подавление бунта рабов. Тем не менее друг друга эти двое ненавидели. Больше всего Красса бесило, что в новый триумф, дарованный Помпею за победу над Серторием – второй по счету в его жизни, – включалось также заметное участие в окончательной победе над Спартаком.

– Заметное участие, – снова и снова с презрением повторял Красс и с отвращением и яростью плевал в пол. – Это в духе Помпея: присвоить победу над Серторием, против которого в первые годы сражался один Метелл, а теперь и победу над рабами, которых на реке Силар разгромил я.

Но Красс искал прежде всего выгоды, а потому, встречая Помпея, проявлял напускное радушие, поскольку они, несмотря на разногласия, вместе начали важные правовые преобразования: в Риме по-прежнему было неспокойно. После гражданской войны и третьего восстания рабов были опасения, что народ взбунтуется, требуя прав, в которых ему так долго отказывали. Красс и Помпей согласились вернуть плебейским трибунам право накладывать вето на законы Сената. Это успокоило народ.

В таких обстоятельствах Цезарь получил от Красса приглашение отужинать на его вилле в предместье Рима. Цезарь попросил Лабиена пойти вместе с ним, догадываясь, что это будет не просто пир. Красс позвал всех военных трибунов, которые помогали ему в борьбе против Спартака.

– Думаешь, не просто ужин? – спросил Лабиен, пока они шагали по многолюдным и узким улочкам Субуры.

– Разумеется, – коротко ответил Цезарь.

Лабиен кивнул. Он научился доверять чутью друга: как правило, оно не подводило.

Они прошли мимо распятых рабов – вдоль дороги, ведшей из Капуи в Рим, высились тысячи крестов. Недвусмысленный знак: пусть никто больше не осмеливается восставать против власти Рима. Но, стоило оказаться внутри города, мысли о войнах и восстаниях улетучивались. У всех на уме были хитросплетения государственных дел, так что моря и провинции, пираты и чужеземные цари казались чем-то малозначительным. В Риме, особенно в Сенате, главный вопрос заключался в том, кто с кем объединился. Цезарь и Лабиен не были сенаторами и наблюдали все это со стороны, как зрители, которые смотрят представление, по-своему волнующее, но проходящее без их участия.

Сопровождаемые отрядом вооруженных рабов для защиты от разбойников, кишевших на улицах города после наступления вечерних сумерек, оба прибыли на виллу Марка Лициния Красса. Атриенсий радушно встретил их в дверях и проводил в просторный атриум, где все было готово к ужину. Были расставлены ложа, столы ломились от холодных закусок – мяса, сыров разной степени зрелости, орехов, – между которыми стояли кувшины с вином. Атриенсий предложил гостям разместиться на ложах, однако Цезарь и Лабиен предпочли дожидаться хозяина стоя. Они с любопытством рассматривали превосходные росписи: охотничьи и мифологические сцены.

– Заметил мозаику? – спросил Лабиен.

Цезарь опустил взгляд и увидел множество мельчайших частиц, что складывались в завораживающий ковер, сотканный из фигур и орнамента. Мозаика, занимавшая весь атриум, должно быть, стоила целое состояние, ясно указывая на то, что денег у хозяина предостаточно.

– Дорогие гости, приношу извинения за опоздание на собственный ужин.

Заслышав голос Красса, Цезарь и Лабиен одновременно обернулись.

– Неотложные дела задержали меня на Форуме, хотя такое позднее время не подходит для обсуждения государственных дел, – продолжил Красс, беря Цезаря за руку и подводя к ложу, расположенному рядом с хозяйским, – знак особого расположения.

– Я позволил себе попросить Тита Лабиена, чтобы он сопровождал меня.

– Правильно, – согласился Красс. – Рим – это цепочка отношений, а к друзьям друга следует относиться как к своим собственным. Кроме того, я видел, как храбро сражался этот начальник в войне со Спартаком.

И он поднял руку, приглашая Лабиена занять другое ложе.

Как только гости расселись, Красс устроился на своем месте и взял сыра. Вскоре появилась Тертулла, хозяйка дома, которая благоразумно дождалась прибытия мужа, прежде чем предстать перед гостями. Сначала она вышла замуж за старшего брата Красса, а после его смерти, в соответствии с древним римским обычаем, вступила в брак с младшим.

– Моя прекрасная жена, – представил ее Красс.

Глаза Цезаря и Тертуллы встретились.

В тот миг Цезарь не заметил ничего особенного.

В отличие от Тертуллы.

– А вот и мои юные сыновья, – продолжил Красс, когда вслед за матерью появились два мальчика. – Публий и Марк. Они слишком молоды, чтобы сражаться со Спартаком, но я уверен, – с улыбкой добавил он, – что скоро они отличатся в какой-нибудь битве, которая принесет славу моей семье и Риму.

Цезарь внимательно подмечал все: Красс познакомил его с женой и детьми и ввел в свой ближайший круг, но в Риме ничто не делалось даром. У всего имелись причины, даже если они не сразу ясны.

Разговор вращался вокруг недавнего похода против восставших рабов. Тело Спартака так и не было найдено, и хозяин не стал касаться этого щекотливого предмета, а гости последовали его примеру.

– Не собирается ли Цезарь выдвигаться в квесторы? – неожиданно спросил Красс.

Цезарь взял кубок и отпил. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы обдумать ответ.

– Мы еще не приступили к ужину. Конечно, о важных делах можно поговорить на comissatio, – добавил Красс, – но после пира мне хотелось бы расслабиться. К тому же, опрокинув в себя несколько кубков, ни один из нас не сможет всерьез рассуждать о насущных римских делах, почему я и завел этот разговор сейчас.

Цезарь размышлял о выборах. Предстояло выбрать тридцать квесторов на будущий год. А квесторство открывало дорогу в Сенат, где решались важнейшие вопросы. Сенат был единственным местом, где он, несмотря на проигранные суды, мог бы попытаться изменить Рим, где можно было добиться справедливого распределения прав, земель и богатств, к чему всегда призывали популяры. Тем более после смерти Сертория. Популярам не помогло ничто – ни суды, ни вооруженные восстания. Действовать можно только через Сенат, но…

– Дело в том, что у меня нет средств на выборы, – отозвался он наконец.

Действительно, это стоило очень дорого. Расходы на подготовку к выборам выходили за пределы его возможностей, как бы сильно он ни стремился попасть в избранный круг.

Красс посмотрел ему в глаза.

Цезарь выдержал этот взгляд.

Лабиен наблюдал за обоими.

Тертулла смотрела только на Цезаря.

– На прямой вопрос ты дал прямой ответ, – одобрительно заметил Красс. – Мне это нравится. Думаю, мы поймем друг друга. Ты прав, выборы – дорогое удовольствие: многочисленные пиры, которые приходится устраивать, чтобы заручиться голосами избирателей, подарки, которые необходимо преподнести членам тридцати пяти трибутных комиций, выбирающих квесторов, – пропуск на игры или что-нибудь еще. Все это предполагает громадные траты, ведь нужно собрать достаточно голосов, чтобы опередить остальных кандидатов.

– Верно, – подтвердил Цезарь. – Многие римляне разделяют мои взгляды, но большинство избирателей в конечном итоге отдают свой голос в обмен на ужины и подарки, а значит, выборы мне не по плечу. Сулла отнял почти все имущество у семьи Юлиев, а также у семьи моей жены. Мое участие в судах не помогло мне обрести друзей, которые могли бы помочь с деньгами. И наконец, изгнание, к которому добавилось похищение пиратами, принесло множество долгов. Я получил деньги для выкупа, затем возвращал долги тем, кто мне помогал, а потом за время своего путешествия понес много расходов. Я не вижу, откуда взять средства для участия в квесторских выборах.

– Я могу одолжить тебе столько денег, сколько потребуется, – внезапно произнес Красс.

Все притихли.

Даже младшие сыновья Красса, болтавшие о чем-то друг с другом, внезапно смолкли, сознавая важность этой минуты.

– Поскольку мы ведем откровенный разговор, – сказал Цезарь, – я спрошу прямо: чего ты хочешь взамен?

– Сенат – это место, где решается все, – кивнул Красс. – А у меня много дел. Скажем так: чем надежнее моя поддержка в Сенате, тем лучше для моих начинаний, как гражданских, так и… военных. Для выборов в квесторы тебе понадобятся голоса различных триб. Я же рассчитываю на голоса сенаторов в государственных и торговых вопросах. Это одно и то же, просто на разном уровне.

– А уровень определяется количеством денег, – заключил Цезарь.

– Верно, – согласился Красс, – но есть и другие соображения, которыми нельзя пренебрегать. Я не желаю видеть в Сенате кого попало. Мне не нужны слабые, трусливые, косноязычные. Ты смел, решителен и отлично владеешь ораторским искусством. Я не делаю подобных предложений первому встречному. Свою храбрость ты проявил в сражениях на Востоке, получив за них гражданский венок, а также в походе против Спартака. Ты поступил мужественно, бросив вызов Сулле и рискуя при этом собственной жизнью, и блистал своим ораторским мастерством на судах над Долабеллой и Гибридой.

– Но я их проиграл, – заметил Цезарь с улыбкой, исполненной печали и горечи.

– Многие сенаторы начинали свое восхождение с провала. Выносливость – ключ к любому успеху, – заверил Красс и, видя, что собеседник молчит, задал вопрос еще прямее: – Согласится ли Цезарь надеть белую тогу, тогу кандидата в квесторы, на выборах будущего года?

Цезарь ответил не сразу. Затем проговорил, взвешивая каждое слово:

– Кое-кто не желает видеть меня в Сенате. В частности, Помпей.

– Все эти люди мешают моим делам и интересам. Я приглашаю тебя войти в Сенат, а не отдыхать на побережье близ Неаполя. – Красс склонился к Цезарю. – Ты воображаешь, что познал войну, юноша, побывав в нескольких сражениях. Но ты пока ничего не видел. Вот окажешься в Сенате – и сразу узнаешь, что такое настоящая война.

Цезарь уловил вызов, но не дрогнул. Он поднял кубок, пристально глядя в глаза хозяину, чьими щедротами ему, видимо, предстояло пользоваться во время подготовки к выборам.

– За белую тогу! – провозгласил он.

– За белую тогу! – подхватил Красс, тоже взяв кубок.

К ним присоединились Лабиен, Тертулла и сыновья Красса.

Дальше ужин вышел непринужденный: никто больше не задавал острых вопросов и не высказывал внезапных предложений. В положенный час Цезарь и Лабиен простились с Крассом и снова оказались на Аппиевой дороге, которая вела назад в сердце Рима. По обеим сторонам опять потянулись зловещие кресты, на которых висели казненные, осмелившиеся восстать против Рима.

Когда они отошли подальше от виллы Красса, Лабиен оглянулся, убедился, что их не слышат даже охранники, и спросил:

– Гай, что задумал Красс?

Цезарь покачал головой. Он тоже напряженно размышлял обо всем, что говорилось на ужине.

– Это государственные дела, друг мой, – объяснил он. – Красс наносит ответный удар Помпею и Сенату. Помпея вознаградили триумфом за победу в Испании, а также за мнимый разгром Спартака, в то время как Крассу досталась только овация. Хотя оба – консулы этого года, такое поведение сенаторов оскорбительно для Красса. Его унижают, он не может сидеть сложа руки, а потому решил ввести в Сенат того, кого его противники ненавидят больше всего на свете, то есть меня. Он мстит и одновременно показывает свою силу, приглашая меня вступить в Курию.

– Но ты будешь в вечном долгу перед Крассом, – возразил Лабиен.

– Клянусь Геркулесом, главное – попасть в Сенат! За это я буду вечно ему благодарен. Впрочем, говорить «вечно» слишком… самонадеянно.

– Ладно, как хочешь, но… не хватает одной мелочи, чтобы твое присутствие в Сенате принесло хоть какие-то плоды, – заметил Лабиен. Цезарь наморщил лоб в немом вопросе. – Ты должен победить на выборах.

– Я выиграю, – заверил его Цезарь. – Народ меня любит. Мне не хватало денег, но вопрос неожиданно решился… И сейчас я сожалею лишь об одном.

– О чем? – осведомился Лабиен.

Цезарь остановился и посмотрел ему в глаза. Между ними изначально существовало различие; прежде ни он, ни Лабиен не придавали ему ни малейшего значения, но в тот вечер оно стало как никогда очевидно.

– Мне искренне жаль, что Красс не предложил денег нам обоим, чтобы мы могли попасть в Сенат, – сказал Цезарь.

Лабиен покачал головой, словно желал облегчить совесть Цезаря:

– Мы оба знаем, почему он так поступил.

Но в тот вечер Цезарь желал полной ясности:

– Потому что ты плебей, а я патриций.

– Вот именно. Плебей может попасть в Сенат, но для него это гораздо сложнее, и потом, он всегда будет сенатором второго сорта, с которым почти не считаются. Сенат – твой путь, но не мой.

– Верно, это не твой путь, – подтвердил Цезарь, – но знаешь что?

– Говори.

– Я придумал, как нам быть. – Глаза у Цезаря засияли. – Я войду в Сенат, а ты станешь тем, чем никогда не смогу быть я как патриций. Ты будешь плебейским трибуном, я – сенатором, и вместе мы сможем все изменить.

Лабиен расхохотался, и Цезарь тоже.

– Вижу, ты все просчитал, – сказал Лабиен, тыльной стороной ладони отирая слезы с глаз.

– Просчитал, но пока ничего не сделал, – отозвался Цезарь и снова засмеялся.

Оба зашагали дальше.

По обеим сторонам Аппиевой дороги тянулись кресты. У подножия каждого горел факел, так что казненные были видны не только днем, но и ночью.

– Во имя Геркулеса, мы поступили нехорошо! – сказал вдруг Цезарь.

– Что ты имеешь в виду?

– Нельзя смеяться рядом с казненными. Не важно, были они рабами или нет, главное – они храбро сражались. И заслуживают не безразличия, а уважения.

– Вот как? – удивился Лабиен. – Да, они храбро сражались, но все же были рабами.

– Спартак был гладиатором, а гладиаторам, которые отважно бьются и одерживают много побед, Рим дарует свободу.

– Бесспорно.

– Я не знаю другого гладиатора, который дрался бы с таким мужеством и упорством, который одержал бы столько побед. Если в мире и есть гладиатор, заслуживающий свободы, так это Спартак.

– Может, ты и прав… – неуверенно протянул Лабиен.

– К тому же его восстание привело к кровопролитной войне, такой, что Сенат вынужден был передать начальствование над легионами Крассу, а тот назначил нас военными трибунами. Это положило начало союзу, который теперь, к большому огорчению наших врагов, может привести меня в Сенат. Возможно, я и вправду попаду в Сенат – и все благодаря гладиатору из Капуи, решившему восстать против Рима! Я окажусь в Сенате благодаря Спартаку. Что на это сказать? Хотелось бы думать, что ему удалось уцелеть в битве при Силаре, сбежать и… стать свободным.

– Правда, мы оба знаем, что это маловероятно, если не сказать невозможно, – возразил Лабиен.

– Маловероятно, – признал Цезарь, – но все-таки возможно. Его тела не нашли, а значит, возможно все.

Еще один ужин.

В другом месте.

С другими гостями.

– Все разрешилось благополучно, – заключил Помпей и вкратце перечислил недавние события: – Серторий разгромлен и убит, восстание рабов подавлено, Сенат даровал мне новый триумф, в то время как Красс, хотя и был избран консулом текущего года, подобно мне, получит только овацию. Все складывается как нельзя лучше.

– Не совсем, – возразил Цицерон, его почетный гость.

Геминий, Афраний и остальные присутствующие стихли. Никто не осмеливался перечить Помпею так откровенно.

Помпей сдержался. Он был счастлив, и никто не мог испортить ему настроение.

– Что не так, Марк? – спросил новый консул Рима.

– В город вернулись вожди популяров… например, Цезарь.

– Я знаю. Он разорен и не может вмешиваться в государственные дела, – возразил Помпей.

– Он собирается участвовать в квесторских выборах, – объявил Цицерон, чья сеть осведомителей считалась лучшей во всем Риме. Не было события, слух о котором не дошел бы вскоре до его ушей.

– На какие деньги? – спросил Помпей.

– На деньги Марка Лициния Красса, – ответил Цицерон. – Став квестором, он окажется одной ногой в Сенате.

– Я знаю. Не стоит объяснять мне римские законы. – В голосе Помпея звучало раздражение. – В любом случае для избрания он должен заручиться поддержкой восемнадцати из тридцати пяти триб, а это не так просто. Посмотрим, что будет в день выборов.

– Я опасаюсь этого дня, – возразил Цицерон и заглушил свое беспокойство долгим глотком вина.

Идалия стояла на палубе вместе с другими женщинами из войска Спартака и ранеными бойцами.

Они плыли на корабле киликийских пиратов, которые вернулись к берегам Италии через несколько недель после разгрома рабов, когда основные силы римского флота отправились на Восток, чтобы продолжить борьбу с Митридатом Понтийским. Пираты знали, что выжившие беглецы прячут в своих одеждах сокровища, награбленные в последние годы, и готовы отдать все это, лишь бы выбраться из Италии, где легионеры охотились на них, как на крыс, и распинали в назидание остальным рабам.

Идалия возглавила крошечный отряд беглецов и договорилась с пиратами, что те за плату переправят в Грецию ее, раненого Спартака и еще нескольких выживших. Пираты могли отобрать деньги и убить их или передать римлянам, но перевозка беглецов была выгодным делом. Если станет известно, что пираты не выполняют уговора, к ним больше не будут обращаться. Таким образом, плавание шло своим чередом, без неожиданностей – например, столкновений с римскими кораблями.

Но потом случилась очередная беда.

Вскоре после отплытия Идалия сообщила капитану, пиратам и рабам, что Спартак не справился с кровопотерей, а также заразой, осложнившей заживление гниющих ран, и в конце концов…

– …Он умер, – сказала девушка, сглатывая слюну, а вместе с ней ярость и боль. Слезы застилали ей глаза.

Вот почему они собрались на палубе – рабы, желавшие проститься с великим вождем, и пираты, полные восхищения и любопытства.

Завернутое в окровавленную простыню тело фракийца лежало на дощатой палубе.

Шестеро рабов подняли труп и сбросили в море через парапет левого борта.

Несколько мгновений все стояли неподвижно, глядя на водную гладь, бесследно поглотившую тело. Но вскоре разошлись: пираты вернулись по местам, чтобы править кораблем, а сгорбленные, охваченные смертной тоской рабы спустились в трюм.

Только Идалия оставалась на палубе, глядя в море. Разве мертвые не всплывают? Возможно, тело покажется позже. Она не знала. Она ничего не знала о море. И, сколько ни всматривалась в горизонт, не видела ничего, кроме воды, воды и воды.

Такой обряд не был достоин человека, на борьбу с которым Риму пришлось призвать более двадцати легионов, но ничего больше она не могла ему предложить.

Идалия опустила глаза и вздохнула, затем повернулась, зашагала по палубе и тихо спустилась в трюм. Никто ее не беспокоил. Пираты смотрели на нее с вожделением, но держали себя в руках: будучи женщиной Спартака, она обладала тайной властью, которую признавали даже матросы.

Оказавшись в трюме, она обошла раненых, поправила простыни и проверила повязки, бормоча слова утешения.

– Скоро мы приплывем в Грецию, и все будет хорошо, – говорила она, хотя будущее было туманным и грозным.

Измученная порывами чувств и напряжением, скопившимся за эти недели, Идалия улеглась в углу трюма рядом с раненым, на которого никто не обращал особого внимания, – он целыми днями спал и почти не ел похлебку, которую девушка предлагала ему время от времени.

Идалия закрыла глаза, погрузившись в раздумья: весть о случившемся на корабле скоро дойдет до Рима, киликийские пираты не замедлят разболтать всем и каждому, что великий Спартак умер на одном из их кораблей от ран, полученных в последней битве, и его тело покоится на дне моря. Да, отныне для Рима Спартак будет мертв.

Идалия сглотнула. У нее пересохло в горле.

Владение тайной вызывало жажду.

Она потянулась за миской с водой, стоявшей на полу, и сделала большой глоток. Затем положила руку на лоб забытого всеми раненого. Лихорадка прошла, и это вселяло надежду, хотя в следующий миг она пришла в смятение: а что, если?..

Она откинула простыню, проверила пульс спящего, ощупала грудь в поисках сердца, но ничего не почувствовала.

Совсем ничего…

И все же… нет, она ошиблась… пульс был.

Успокоившись, она послушала, как отчетливо и гулко стучит у раненого в груди: так бьется сердце свободного человека.

Дни проходят. Им на смену приходят новые дни. Все случается в свое время. И рано или поздно происходит то, чего мы боялись.

Настал день, которого боялся Цицерон, – день, когда предстояло избрать двадцать квесторов будущего года. Должность квестора, как известно, обеспечивала прямой доступ в Сенат.

Члены тридцати пяти триб, имеющих право голоса, собирались на Марсовом поле, самом большом общественном пространстве в Риме. Но во время подобных выборов даже там становилось тесновато.

Кандидаты, облаченные в белые тоги, имели право обратиться к народу с краткой речью. Цезарь ограничился тем, что напомнил о своих военных подвигах на Востоке и в сражении со Спартаком, о гражданском венке и отстаивании справедливости в римских судах, которые он стремился избавить от давления всесильного Сената. По прямому указанию Красса, который предупреждал его об опасности слишком резких высказываний, Цезарь не стал критиковать преобразования покойного Суллы и поддерживать требования популяров.

– Победа на выборах, юноша, – говорил Красс, – зависит не только от голосования единомышленников, но прежде всего от доверия тех, кто в тебе сомневается: надо, чтобы им захотелось дать тебе возможность. Не отпугивай их.

Цезарь последовал его совету.

Цицерон, Помпей, Катилина и другие сенаторы, в том числе старик Метелл, прогуливались по Марсову полю. Присутствие стольких patres conscripti на квесторских выборах было необычно и объяснялось тем, что в списке кандидатов фигурировал Цезарь, – всем хотелось знать, как пройдут выборы.

– Его не выберут, – сказал Сура Катилине.

– Думаешь? – загадочно ответил тот. – Что ж, скоро узнаем. Цезарь непокорен по своей природе, это бунтарь. Было бы хорошо… привлечь его на нашу сторону.

Сура кивнул.

Цицерон и Помпей прогуливались молча.

– Discedite, quirites! – провозгласил магистрат, председательствовавший на выборах.

Услышав сигнал, члены триб начали расходиться по загонам, образовывавшим сложную сеть. У каждой трибы имелся свой загон. Наконец голосующие распределились по участкам. Теперь каждый гражданин по очереди должен был пересечь длинный узкий мост, ведший от его участка туда, где стоял сборщик голосов. Сборщику от каждой трибы придавались несколько наблюдателей, следивших за тем, чтобы голосование было честным, и помогавших подсчитывать голоса.

Каждый гражданин, пересекая мост, передавал сборщику листок папируса, на котором было написано имя кандидата. Листок помещался в объемистую корзину. Триба представляла собой отдельную избирательную единицу, а потому учитывались не все голоса, полученные кандидатом от всех триб: его имя должно было войти в двадцатку тех, кто набрал наибольшее число голосов от каждой трибы. Только тогда он получал голос этой трибы. Тридцать пять триб. Несколько недель назад Помпей напомнил Цицерону, что каждому кандидату нужны голоса не менее чем восемнадцати триб из тридцати пяти.

Это было нелегко.

Немалую роль играл личный авторитет. Члены трибы не желали опозориться в том случае, если кандидата не выберут. Триба семьи Юлиев называлась «Фабия», и несколько недель Цезарь старался принимать в своем доме как можно больше ее представителей. Он не скупился на дары и подношения, званые обеды и пиры, куда приглашались члены Фабии и других триб. Все деньги, которые выдал Красс, ушли на попытку привлечь избирателей.

– Тебе следует покинуть Субуру и поселиться поближе к Форуму, в доме, более достойном кандидата в квесторы, желающего попасть в Сенат, – посоветовал Красс.

Это был единственный совет Красса, которому Цезарь не последовал. Ко всеобщему удивлению, он остался в своем старом, можно даже сказать ветхом, доме с потрескавшейся мозаикой, в сердцевине густонаселенного бедного квартала. И не потратил ни денария на покраску стен и устранение повреждений, чтобы не оскорбить множество гостей, приходивших к нему в эти недели. Он тратил деньги на другое – обновил свой гардероб, неизменно облачался в непривычные для римлян восточные ткани ярких цветов, что привлекало к нему всеобщее внимание во время прогулок по городу и отличало его от прочих горожан в те дни, когда он не надевал тогу кандиду. Других личных расходов у него не было.

Начался подсчет голосов.

Не имело значения, насколько велики городские или сельские трибы, многочисленны они или нет; не учитывалось и то, что богатые граждане сельских триб имели средства, чтобы посетить Рим в день выборов, а те, кто победнее, не могли позволить себе подобной роскоши. Голосование всегда было очным.

– За него проголосуют городские трибы, – сказал Цицерон. – Проживание в Субуре сделало его популярным среди горожан.

– Городских триб всего четыре, – возразил Помпей.

Цицерон промолчал.

Подсчет голосов занял много времени.

Когда он наконец завершился, председательствующий магистрат стал зачитывать имена кандидатов, набравших голоса восемнадцати или более триб.

– Сульпиций Руф! – провозгласил он.

Люди, собравшиеся на Марсовом поле, слушали его, затаив дыхание.

Прозвучало много других имен.

Цезарь стоял рядом с Лабиеном посреди участка, отведенного для трибы Фабия, не смея поднять глаз, уставившись в землю, сложив руки на груди.

Новые и новые имена.

Осталось семь.

Следующее имя также принадлежало другому кандидату.

Лабиен положил руку Цезарю на плечо.

Тот кивнул: он был признателен за поддержку.

Еще одно имя.

Тоже мимо.

Осталось пять имен.

Цезарь сглотнул. Он был убежден, что вел себя правильно и многих склонил на свою сторону, но, возможно, ошибался, считая, что этого достаточно.

Еще одно имя.

И снова не он.

Осталось четыре имени.

Быть может, ему стоило прислушаться к совету Красса и занять роскошный особняк в срединной части города, неподалеку от Форума, повысив тем самым свой авторитет в глазах римского общества. Однако ему хотелось сохранить близость с народом и причастность к делу популяров, и он остался в Субуре, среди узких и грязных улиц, пропитанных кровью Рима, среди бедняков, которые и были для него настоящим Римом – тем Римом, который заслуживал больше прав, уважения и справедливости; но, возможно, он ошибся.

Еще одно имя.

Опять не он.

Он закрыл глаза и покачал головой. Да, он совершил роковую ошибку, и у него никогда уже не будет другой возможности.

Это конец.

Осталось три имени.

– Гай Юлий Цезарь!

Он открыл глаза.

Значит, он избран, он квестор. Цезарь официально и законно вступил в римский Сенат.

Никто не обратил внимания на два последних имени, которые были объявлены в соответствии с законом и традицией.

– Видишь, он в списке, – сказал Цицерон Помпею. – А я тебя предупреждал.

– Все равно он пустое место, – настаивал Помпей.

– Тем не менее это пустое место попало в список.

Покидая Марсово поле, Цицерон и Помпей встречали других сенаторов.

– Занятные выборы, – приветствовал их Катилина, сопровождаемый Сурой, после чего с улыбкой прошел мимо.

– Вот кто меня действительно беспокоит, – пробормотал Помпей. – Катилина честолюбив.

Цицерон, как и прочие, знал, что Катилина изо всех сил рвется к власти, однако слова Помпея его удивили. Но Помпей не поднялся бы так высоко, не стал бы консулом и не победил бы стольких врагов, будь он глупцом, а потому Цицерон принял к сведению его предостережение: с Катилиной надо держать ухо востро. Не забывая при этом о Цезаре.

– Что ж, – сказал Цезарь, с наслаждением вдыхая свежий ветер. – Это великий день.

Да, это действительно был великий день.

Выборы оказались напряженными, как никогда, но следующее утро было еще замечательнее.

Рядом с Цезарем стояла Корнелия. Ее выпуклый живот под драгоценной белой туникой говорил о том, что у счастливой пары скоро родится второе дитя. Корнелия, чувствовавшая приближение родов, была слаба, но все же решила проводить мужа до самых дверей курии Гостилия, где обычно собирался римский Сенат. Замечательный день, не такой, как прочие, и хотя Цезарь с Корнелией считали предстоящее событие очень важным, ни они, ни присутствующие на Форуме и вообразить не могли, сколько он будет значить для мировой истории.

– Да, великий день, – эхом откликнулась Корнелия.

Гаю Юлию Цезарю предстояло впервые войти в римский Сенат.

Уместнее было бы предстать перед сенаторами по возвращении из Испании, куда ему предстояло отбыть для исполнения своих обязанностей под руководством наместника Антистия Вета, но Цезарь не собирался ждать так долго. Подстегиваемый нетерпением, он хотел побыстрее оказаться в Сенате и показать, что обычаи ему не помеха. Поэтому он решил появиться в курии Гостилия перед отъездом в Испанию.

В любом случае цензоры уже внесли его имя в реестр сенаторов: с точки зрения закона он был полноправным членом Сената. По обычаю следовало дождаться вступления в должность квестора. Однако Цезарь дал понять, что уважает законы, но далеко не все обычаи, особенно те, которые навязали Риму Сулла и его последователи-оптиматы.

Ему предстояло оказаться в огромной курии Гостилия, перестроенной все тем же Суллой и вмещавшей шестьсот сенаторов. Диктатор увеличил число patres conscripti с трехсот до шестисот: это вынудило его расширить старое здание Сената. Однако по завершении работ стало ясно, что сенаторы все равно помещаются там с трудом, и для заседаний в полном составе приходилось, как и раньше, искать другое место – театр или большой храм, чтобы поместились все. Но это утро, столь важное для Цезаря, для многих других сенаторов значения не имело: треть patres conscripti не явились на дневное заседание, и в здании не было тесно.

Да, уместнее было бы войти в Сенат по возвращении из Испании, выполнив свои обязанности. Но как раз в те дни скончалась его тетка Юлия, жена глубокоуважаемого дяди Мария, и Цезарь решил перебить печаль по поводу ее кончины радостью от вступления в курию.

– Я пошел, – сказал Цезарь и мягко отпустил руку жены.

Корнелия с улыбкой кивнула. Ей хотелось поцеловать его, но она поборола это желание: не принято проявлять супружескую привязанность на публике, тем более на Форуме. Цезарь медленно, шаг за шагом, приближался к дверям, что вели в Сенат со стороны площади Комиций. Он неторопливо вошел в здание, и тут Корнелию посетило странное предчувствие.

– Будь осторожен, – сказала она почти шепотом, не желая привлекать к себе внимания.

Цезарю показалось, что до него донеслись какие-то слова, он остановился и обернулся к жене, но та лишь улыбнулась еще раз, не повторив предостережения.

Корнелия смутилась: ни к чему делиться нелепыми опасениями с таким храбрым человеком, как ее муж… Но ей вновь почудилось нечто странное: другие сенаторы приближались к дверям, словно погребальное шествие, словно здание Сената – огромный склеп.

Она силилась прогнать эти мрачные мысли, и вдруг ее пронзила острая боль. Эта боль была настоящей, телесной, не воображаемой. Настало время родов. Но когда на свет появлялось первое дитя, она не чувствовала такой болезненной рези. Неведомое ей ощущение. Почти невыносимое. Тем не менее она старалась держаться прямо и не позволила своему лицу омрачиться, пока муж наблюдал за ней издалека.

Цезарь посмотрел на Корнелию, окруженную десятком надежных рабов, и наконец присоединился к процессии сенаторов.

Он шагал решительно и сосредоточенно.

Он перешагнул порог.

Снаружи оставался мир, которым управлял Рим.

Внутри его ждали сенаторы, правившие миром.

Он невольно сглотнул слюну.

Глубоко вдохнул.

Сделал еще шаг.

И оказался в Сенате.

Корнелия согнулась и опустилась на колени, терзаемая нарастающей болью. Теплая кровь – ее сокровенное естество – разливалась по бедрам.

– Отведите меня домой! – взмолилась она. – Позовите врача!

Двое рабов крепко, но осторожно подхватили Корнелию и помогли ей встать, третий побежал за помощью. Хозяйка была смертельно бледна, и они заметили кровь, обагрившую нарядную тунику.

Старейшие сенаторы удобно расположились на лучших местах, в первых рядах большого зала.

Цезарь был новичком, и ему полагалось сидеть на верхней, самой дальней скамье. Туда он и направился.

Он чувствовал, что за ним пристально наблюдают. Посмотрев направо, он увидел Помпея, чьи глаза были устремлены на него. Помпей был мрачен, но ничего не сказал.

Затем Цезарь посмотрел налево и увидел Красса: тот стоял в стороне, вместе с другими сенаторами, и тоже не сводил с него глаз. Красс кивнул в знак приветствия, Цезарь ответил тем же, направляясь к своему месту. Он смотрел вниз, чтобы не споткнуться о ступеньки, а приближаясь к скамье, поднял глаза и поймал острый и пытливый взгляд Марка Туллия Цицерона.

Тот не кивнул и, подобно Помпею, смотрел молча.

– Твоя скамья выше, – указал Цезарю Катилина, давно заседавший в Сенате.

Цезарь не уловил в его тоне ни презрения, ни досады.

– Спасибо, – ответил новый сенатор Рима.

Катилина приветливо улыбнулся.

Цицерон, стоявший в отдалении и не сводивший взгляда с обоих, увидел, что Катилина улыбнулся, а Цезарь что-то ему сказал. Цицерон не уловил слова, поскольку тот стоял вполоборота, но подметил очевидную сердечность, с которой Катилина приветствовал Цезаря, и радушие, с которым ответил Цезарь. «Радушие» – это было верное слово. Сулла вел гражданскую войну, сражаясь далеко от Рима. Цицерон догадывался, что следующая гражданская война будет проходить в стенах этого здания.

Если отныне популяров выбирают в сенаторы, все закончится взрывом. Это лишь вопрос времени. Но он, Цицерон, сохранит бдительность; он будет готов ко всему.

Цезарь поднимался по ступенькам, пока не добрался до верхнего ряда и не уселся на свою скамью.

Снова повернувшись к Цицерону, он увидел, что тот беседует с подошедшим Помпеем, но оба стояли слишком далеко, так что он не видел их губ и не понимал, о чем идет речь.

– Явился сюда, даже не дождавшись, когда исполнит свой долг, – проворчал Цицерон, обращаясь к Помпею.

– Да, но это лишь незначительное отступление от обычаев. Можно сказать, он уже сенатор, – ответил Помпей, не придававший большого значения поступку Цезаря.

– Великие мятежники, – решительно возразил Цицерон, – начинают с незначительных нарушений. Это только цветочки, ягодки впереди. Не стоит забывать, что на похоронах своей тетушки Юлии он показывал изображения, напоминающие о победах Мария, вроде битвы при Аквах Секстиевых, и даже пригласил актера, представшего в виде Мария. А превозносить его, как ты знаешь, строжайше запрещено. Одно маленькое нарушение за другим. И посмотри, он глядит орлом.

Помпей покачал головой:

– Цезарь – никто. Одно время я его опасался, особенно после слов Суллы о том, что в Цезаре много Мариев, но прошли годы, и ничего не изменилось. Что у него за плечами? Несколько проигранных судов и долги, которые предстоит выплачивать. Поражения в судах полностью подорвали его авторитет. Он неудачник, орел со сломанными крыльями, а орлы со сломанными крыльями не летают.

– Возможно, – согласился Цицерон, которому не хотелось затевать спор с новым консулом, – но нас обоих беспокоит Катилина, а тот приветствовал Цезаря улыбкой.

На этом Цицерон оставил Помпея, погрузившегося в мрачные размышления.

Цезарь увидел, что два сенатора разошлись. Он отдал бы миллион сестерциев, чтобы узнать, о чем они беседовали. Наверняка о нем. Но никак не узнать. Цицерон пользовался услугами некоего Милона, лазутчика, разжигавшего страсти в народе, а Помпей часто обращался к своему приближенному Геминию. У Цезаря не было ни подстрекателей, ни надежных осведомителей. Он начинал понимать, что ему не хватает оружия, пригодного для сражения на этом поле.

Он снова огляделся: его окружали римские сенаторы.

Он пытался изменить саму природу римского правосудия, борясь с мздоимством и продажностью многих из тех, кто сейчас сидел слева и справа, и раз за разом терпел поражение, потому что сенаторы судили сами себя.

Но теперь… теперь он здесь.

Отныне он сможет изменить все изнутри. Это будет нелегко. Более того, это будет очень сложно и, прежде всего, опасно. Но главное – он внутри.

Хотят сенаторы того или нет, отныне он, Гай Юлий Цезарь, – один из них. У него не было ни действенного оружия, ни надежных союзников, но он оказался внутри, в самом чреве римской волчицы.

Цезарь вернулся домой в отличном расположении духа. Первый день в Сенате прошел великолепно. Большинство сотоварищей избегали разговоров с ним, однако ближе к концу заседания к нему подсел Красс, они беседовали довольно долго и, что самое важное, у всех на виду. Было очевидно, что отношения Красса с Помпеем портятся день ото дня и Красс ищет новых сторонников в Сенате. Договориться с Помпеем было невозможно; к тому же Красс не только одолжил Цезарю огромную сумму, но и склонялся к тому, чтобы пересмотреть некоторые законы Суллы, ограничивавшие власть народного собрания и плебейских трибунов. Эта мысль нравилась даже Помпею: восстановление прав трибунов успокоило бы плебс.

Но для Цезаря главным было переустройство судов: они должны были состоять не только из сенаторов, но и из граждан других сословий. Он уже испытал на себе последствия этой несправедливости, – например, когда шло разбирательство против Долабеллы: невозможно добиться правосудия, если сенатора-мздоимца судят его соседи по скамье. Он не осмелился упомянуть об этом во время утреннего разговора в Сенате, но чувствовал, что Красса можно убедить в необходимости преобразований, особенно если новый закон ударит по Помпею. Да, он был убежден, что теперь, находясь в Сенате, сможет изменить порядок вещей. Главное – проявлять ловкость и хитрость…

Пока Цезарь снимал сенаторскую тогу в прихожей своего дома, в его голове бурлило множество мыслей. И тут перед ним появился атриенсий, на чьем лице были написаны крайний испуг и замешательство.

– Что происходит? – спросил Цезарь.

Раб тупо уставился в пол.

Появилась Аврелия.

– Гай, случилось ужасное! – в крайней тревоге воскликнула она.

Цезарь догадывался, что это неведомое пока событие связано с Корнелией и крошечным существом, которому предстояло родиться через несколько недель. Аврелия подтвердила его опасения:

– Преждевременные роды.

– Ребенок… умер? – спросил Цезарь, убежденный, что это мальчик.

– Ребенок умер, – кивнула Аврелия.

Рабы сняли с Цезаря сенаторскую тогу с пурпурной полосой и мгновенно исчезли.

Мать и сын стояли одни в переднем дворе.

– Мальчик шел ногами вперед. Такое иногда случается.

Римскому мужчине не пристало разбираться в родах, но Цезарь жил в окружении женщин – матери, покойной тети Юлии, сестер и Корнелии – и кое-что знал о подобных делах.

– Роды не могли завершиться должным образом, – добавила мать.

Цезарь поднес обе руки к затылку и провел языком по внезапно пересохшим губам.

– Да… клянусь Геркулесом… такое случается… такое случается… – бормотал он, глядя в потолок, словно обращался к богам. – Но у нас будут и другие дети, у нас…

Снаружи не доносилось ни звука. Весь мир будто замер.

Только они двое, мать и сын, стояли в прихожей дома Юлиев.

– Корнелия не спит? Могу я с ней поговорить? – спросил Цезарь. – Надо ее успокоить. Когда она полностью поправится, у нас будет еще один ребенок. Мы никуда не спешим. Я поговорю с ней, я должен ее успокоить, она наверняка очень расстроена…

Он шагнул мимо матери к атриуму, но Аврелия остановила его.

– Ты не сможешь поговорить с Корнелией, – сказала она.

Ее слова прозвучали не как запрет, а как неоспоримое утверждение, как жесточайший приговор в худшем из судебных процессов, какой только можно вообразить.

Цезарь медленно повернулся к Аврелии. На лице свежеизбранного сенатора читался немой вопрос.

Даже такому железному, твердому и несгибаемому человеку, как Аврелия, было трудно произнести слова, которые предстояло сказать, и она молча уставилась на разбитые плитки пола. Проклятую мозаику рано или поздно предстояло починить, но она была превосходным символом того, что чувствовала Аврелия и что почувствует ее сын всего через несколько секунд.

– Почему я не могу поговорить с Корнелией, матушка? Она спит? Если так, я подожду.

В голосе Цезаря звучала робкая надежда.

Суровое лицо матери наводило на худшие мысли.

Аврелия пристально смотрела на мозаичные плитки.

– Матушка… – настаивал Цезарь.

Она подняла голову и встретилась взглядом с умоляющими глазами сына.

– Корнелия тоже не пережила родов, сынок. Умерли оба: мать и дитя.

В атриуме появились сестры Цезаря. Они пришли на помощь, когда дело приобрело дурной оборот, готовые сделать все возможное, но ничем не сумели помочь. Ни они, ни врач, ни самые опытные рабыни-повитухи не смогли предотвратить смерть истекавшей кровью Корнелии и спасти задохнувшегося младенца. Страшная беда. Такое случалось, не часто, но не слишком редко.

Цезарь побледнел, пытаясь осмыслить эти слова.

Он несколько раз открыл и закрыл рот, так ничего и не сказав.

Затем повернулся и зашагал в спальню Корнелии.

Сестры встали у него на пути.

– Не ходи туда, брат, – сказала Юлия Старшая. – Тебе лучше запомнить ее такой, какой ты видел ее в последний раз. Она много страдала. Не ходи.

– Это правда, – поддержала сестру Юлия Младшая.

Цезарь медленно поднял руку в знак того, что больше не желает ничего слышать, и застыл. Он понимал, что сестры желают ему блага, но он должен был увидеть Корнелию. Это было необходимо. Его желание было ясным и простым. Сестры все поняли и посторонились.

Подобно призраку, он шагал по коридорам своего дома. По этим коридорам, держа Корнелию за руку, он подростком прокрадывался к таблинуму, чтобы подслушать разговор взрослых, решивших их поженить. Коридоры, свидетели этого, были теперь угрюмы, сумрачны и вели его к величайшему отчаянию.

Вот и дверь в спальню. Навстречу ему вышли врач-грек и рабыня, помогавшая при родах.

– Мне очень жаль, славнейший муж.

Впервые к нему обратились, употребив сенаторский титул. Внезапно это звание перестало иметь значение. Отныне ничто не имело значения.

Врач и рабыня отошли, Цезарь шагнул между ними, а грек попытался объяснить, что произошло:

– Ребенок лежал в неправильном положении, матка недостаточно раскрылась, а роженица потеряла слишком много крови. Все усилия были напрасны…

Кровь.

Цезарь услышал слово «кровь».

Он вошел в спальню.

И почувствовал запах крови.

Посмотрел на ложе.

И увидел ее.

Тело Корнелии едва прикрыли простыней. Алая струйка сбегала с кровати и растекалась по полу множеством ручейков. Неужели в таком маленьком теле содержится столько крови?

На простыне, в области живота, виднелась выпуклость. Ребенок не успел выйти наружу и наполовину застрял в теле матери.

Цезарь опустился на колени, приподнял простыню и увидел искаженное нестерпимой болью лицо Корнелии. На лице застыла гримаса, точно при смерти она кричала. Только сейчас он понял, что имели в виду сестры, и снова закрыл лицо простыней.

Вошли двое рабов – на случай, если хозяину что-нибудь понадобится.

Они увидели, как плечи Цезаря странно подергиваются, как у ребенка, поставленного в наказание в угол комнаты.

Цезарь плакал.

В комнату вошла Аврелия.

– Вон отсюда, – приказала она рабам, и те мгновенно исчезли, оставив хозяйку наедине с сыном, телом невестки и не успевшим родиться внуком. – Ты не должен проливать слезы в присутствии рабов, – строго сказала она Цезарю. – Если нужно поплакать, плачь в одиночестве.

– Неужели у тебя совсем нет сердца, матушка?

Аврелия шагнула вперед и, помрачнев еще больше, влепила ему пощечину. Звук эхом разнесся по комнате.

– Римский сенатор не плачет. Человек, подверженный чувствам, не выживет в этом городе предателей и изменников. Да, мне жалко Корнелию, образцовую жену, верную тебе до последнего часа, но нужно быть сильным и выдерживать удары, тем более в присутствии рабов и простого народа, а главное – в присутствии сенаторов. Хочешь, чтобы Цицерон, Помпей, Красс или Катилина узнали, что ты плачешь? Ты действительно думаешь, что это сделает тебя популярным в Сенате?

– Ты никогда не перестаешь бороться за власть, матушка? Даже здесь и сейчас, перед окровавленным телом Корнелии? – закричал Цезарь.

– Я никогда не перестаю бороться за выживание нашей семьи, сынок. И было бы хорошо, если бы ты поступал так же. – Аврелия вздохнула, опустила взгляд и пошевелила пальцами: они болели от удара. Быстро овладев собой, она снова посмотрела на сына. – Раз уж ты об этом заговорил… Кровь и сила, сынок, состоят из одного и того же вещества: кровь порождает силу, а сила питается кровью.

– Ты говоришь о крови, пролитой на полях сражений, но какая сила в пролитой крови Корнелии? – запальчиво возразил Цезарь, пораженный холодностью материных рассуждений.

– Корнелия умерла, рожая тебе сына, кровь от твоей крови. Этот ребенок был нужен семье, нужен тебе для сохранения нашего рода, обитающего в сердце Рима. А это, – Аврелия указала на окровавленное ложе, – было ее полем битвы. Она… повержена. Такое случается. – Аврелия поднесла тыльную сторону ладони ко рту: единственный признак волнения, который Цезарь заметил у нее в этот ужасный день. – Врач сказал, что она умрет, если будет продолжать тужиться, что она истечет кровью, что можно извлечь ребенка и сохранить ей жизнь, но Корнелия отказалась и принесла себя в жертву. Да, сынок, она принесла себя в жертву и проявила искреннюю преданность, как самый отважный римский консул, чтобы попытаться спасти жизнь твоего сына. Самое меньшее, чем ты можешь ей отплатить, – быть таким же отважным и не терять самообладания.

Цезарь сделал глубокий вдох; ему представлялась смерть Корнелии.

– А теперь, сынок, – продолжила Аврелия, – ты должен дать разрешение на кесарево сечение и раздельные похороны мальчика и матери, чтобы каждый прошествовал в Аид своим путем.

В Риме не делали кесарева сечения во время родов, чтобы извлечь ребенка. Кровотечение было слишком обильным, и каждый раз все заканчивалось провалом, принося дополнительные страдания женщине и младенцу. Но если при родах умирали оба, тела следовало разделить, чтобы, согласно римским обычаям, похоронить их отдельно.

– Да, матушка, – ответил Цезарь, глядя на простыню, покрывавшую безжизненное тело Корнелии. – Но откуда мы знаем, что это был мальчик?

– Он вышел достаточно, чтобы определить пол, притом что… роды так и не завершились.

Цезарь кивнул. Внезапно ему в голову пришла еще одна мысль:

– А Юлия знает?

– Знает, – подтвердила мать.

– Плачет?

– Ни в коем случае. В эти минуты она явно сильнее своего отца. Но она напугана. Тебе стоит поговорить с ней, только сперва вытри слезы.

– Ты не позволяешь мне ни на мгновение проявить слабость.

– Как только люди увидят твою слабость, тебе конец.

Цезарь не ответил. Перед уходом он еще раз обратился к матери:

– Можешь закрыть Корнелии глаза и рот? Не хочу, чтобы ее видели такой, когда придут делать кесарево сечение.

– Закрою, сынок.

– Спасибо, матушка.

Наконец Цезарь вышел из комнаты. Аврелия поднесла руку к лицу Корнелии и прикрыла усопшей глаза. У нее разрывалось сердце.

Теперь Корнелии не будет рядом.

Аврелия больше никогда не услышит ее голос.

Это было похоже на приговор. Окончательный, ледяной, каменный.

Тело Корнелии покоилось в центре атриума. Обычно умершего готовили к погребению поллинкторы, могильщики и погребальных дел мастера: они омывали и умащивали тело для похоронной процессии, pompa funebris, которая должна была состояться через час. Но на похоронах Корнелии все было необычным.

В знак уважения к сыну и любви к Корнелии Аврелия лично омыла тело невестки. Сестры Цезаря также явились в атриум, чтобы ей помогать. Женщины протерли тело Корнелии кусочками ткани, убирая следы крови, посыпали ноги, руки и лицо белой мукой тончайшего помола, которая скрывала синеватый оттенок кожи.

Цезарь тем временем заколол крупную свинью, предназначенную для богини Цереры, манов и прочих семейных божеств, чтобы похороны считались чистыми. Внутренности животного – exta – извлекли из туши и внимательно осмотрели, удостоверившись, что с ними все в порядке, а значит, боги согласны на погребение; в противном случае надлежало произвести еще одно жертвоприношение. Потом их спрятали в урну, чтобы доставить к месту погребения и сжечь вместе с телом Корнелии.

– Плакальщицы уже здесь, – сообщил атриенсий Цезарю.

– И музыканты, – добавил другой раб.

Цезарь кивнул:

– Пусть подождут у дверей. – Он повернулся к матери, сестрам и маленькой Юлии. Девочка с печалью наблюдала за происходящим, из ее глаз бежали слезы. – Пора.

– Все готово, – ответила Аврелия, имея в виду, что тело Корнелии омыто и убрано.

Процессия тронулась в путь.

Тело нерожденного ребенка, отделенное от матери с помощью посмертного кесарева сечения, осталось дома, в небольшом саркофаге. Рано или поздно его тоже следовало похоронить, но в тот день все были заняты матерью.

Процессию возглавляли плакальщицы. За ними следовали музыканты, исполнявшие печальные мелодии. Далее шли Цезарь, Лабиен и друзья семьи, которые несли тело Корнелии, чего патриции обычно не делали: к тому месту, где заранее сооружали погребальный костер, тело доставляли рабы или посторонние люди. Но Цезарь хотел, чтобы его молодую жену провожали в последний путь родственники, и заручился согласием матери, сестер и дочери, которые также следовали за телом Корнелии, закутанные в траурные покрывала[67]. За ними брели остальные женщины и родственники Юлиев.

Pompa funebris двигалась по лабиринту Субуры, мимо римских граждан, которые хотели выразить свое почтение умершей Корнелии, а значит, и Юлию Цезарю, их соседу, подобно им, проживавшему в этой скромнейшей части города. Они знали, что Цезарь – один из немногих патрициев, живущих с ними бок о бок, что он стремится отстаивать их права и требования, противостоя Сенату, где властвуют оптиматы, угнетавшие и презиравшие их. Знали они и то, что молодой Цезарь едва ли мог что-нибудь для них сделать, а когда все же попытался – например, во время столкновения с Суллой, а затем с Долабеллой, – его вынудили отправиться в изгнание. Но теперь их Цезарь не просто вернулся в Рим – он стал сенатором, и в эти горестные для него минуты они решили сопровождать его на пути к Форуму.

Плакальщицы рыдали, музыканты печально играли на флейтах, а Аврелия, сестры Цезаря, маленькая Юлия и другие женщины пели нении, грустные песни, написанные по этому случаю поэтами, которым сам Цезарь приказал выразить боль, разрывающую ему сердце.

Погребальный костер сложили посреди Форума. Совсем недавно, несколько недель назад, здесь сожгли вдову Гая Мария, и Цезарь произнес краткую речь в память об усопшей. Здесь же, на Форуме, он устроил процессию с участием актеров в масках, напоминавших о победах Мария. Все это было настоящим вызовом оптиматам. Теперь Форум был полон не только обитателей Субуры, но и других граждан, особенно из числа популяров: им хотелось посмотреть, не бросит ли Цезарь снова вызов Сенату и законам Суллы, выставив изображение Цинны, отца покойной Корнелии.

Но этого не произошло.

Цинна был свирепым вождем, мало склонным к переговорам и соглашениям, военные же успехи его были довольно скромными. Цезарь не хотел бы отождествлять себя с этим человеком в глазах римлян. Другое дело – его дядя Марий: «третий основатель Рима», семикратный консул, победитель во множестве сражений, вроде битвы при Аквах Секстиевых, остановивший полчища тевтонов, амбронов и других кельтских и германских племен, которые угрожали вторгнуться на Италийский полуостров из Галлии и разграбить Рим. Цезарь хотел, чтобы в сознании народа установилась именно эта связь – связь между ним и Марием.

Однако для народа были важны не столько Марий или Цинна, сколько способность Цезаря в очередной раз бросить вызов Сенату, показывая изображения бывших вождей популяров, чьи имена запрещалось произносить публично. Убедившись, что похоронная процессия выглядит менее пышно, чем при погребении Юлии, люди слегка огорчились, однако из уважения не покидали Комиций в середине Форума. К их разочарованию, ничего особо любопытного не было, однако, как и на похоронах тетки, новоизбранный сенатор произнес короткую, но пылкую речь в честь Корнелии, молодой женщины, которой не исполнилось еще и тридцати, – в Риме такого еще не случалось.

Помпей, Цицерон, Красс и другие сенаторы, например Катилина, также присутствовали на похоронах, явившись не столько из уважения, сколько для того, чтобы понаблюдать; кое-кого привело обычное любопытство. Так или иначе, все они толпились вокруг костра, рассматривая публику и отмечая каждый жест нового сенатора.

Раб протянул Цезарю пылающий факел.

Пришло время зажечь погребальный костер.

Рядом стояли мать, сестры, родственники и друзья. Дочь Юлия изо всех сил сдерживала слезы, которые все равно катились из глаз и блестели на щеках. Даже облачное небо вело себя сдержанно, солнце с трудом пробивалось сквозь свинцовые тучи, которые грозили дождем, но в итоге не уронили ни капли.

Цезарь покачал головой, и смущенный атриенсий застыл с факелом в вытянутой руке.

– Не сейчас, – сказал Цезарь.

Раб, не совсем понимая, что происходит, отступил на несколько шагов, не желая мешать господину.

Аврелия посмотрела на сына и нахмурилась.

Маленькая Юлия моргала, не понимая, почему отец отказывается зажечь погребальный костер, сложенный для ее матери.

Цицерон и Помпей, смешавшиеся с толпой, недоуменно переглянулись.

Никто ничего не понимал.

Цезарь неторопливо поднялся на ростры, трибуну Форума. Здесь, в сердце Рима, произносились речи любого рода.

– Он же не станет выступать публично в ее честь?.. – сквозь зубы процедил Помпей.

– По-моему, именно это он и замышляет, – кивнул Цицерон. – Ясно одно: ему удалось привлечь всеобщее внимание.

Так оно и было: странное поведение Цезаря бросалось в глаза всем.

Плебеи, разочарованные отсутствием новых дерзостей, способных возмутить вождей оптиматов, наблюдали, как Цезарь направляется к ораторской трибуне, чтобы произнести слово в честь усопшей жены. Никто пока не знал, чем окажется его выступление: очередным вызовом власти, установившейся со времен Суллы, или вопиющим неуважением к священным обычаям Рима. А может, тем и другим?

Но в этот день у Цезаря была только одна цель. Если Корнелии больше нет, если он никогда больше не сможет с ней разговаривать, тогда он заговорит о ней… докажет… расскажет всем, как сильно ее любил.

Причина никого не волновала – важнее было то, что в Риме не произносили речей на похоронах молодой женщины.

Никогда.

Но ради Корнелии он был готов на все.

Не заботясь о том, кто что думает, Цезарь, стоя на ростре, заговорил могучим, спокойным голосом, который словно лился из глубин его души, глядя на мать, на сестер, на дочь, на народ и сенаторов, которые тоже не сводили с него глаз. Он возносил свои слова к небу, словно обращался к самим богам:

– Pia, carissima et dulcissima![68] Эти слова первыми приходят мне на ум, когда я думаю о моей дорогой Корнелии. Pia, потому что она хранила верность мне и моей семье. Во время противостояния с Суллой и Долабеллой она всегда была рядом со мной; мало того, она предлагала развестись, чтобы облегчить мне жизнь, с учетом того, что творила римская власть. За подобную преданность я могу заплатить только ответной преданностью. И я бы предпочел смертную казнь разлуке с моей дорогой Корнелией.

При упоминании о Сулле и Долабелле перешептывания и разговоры смолкли.

Народ внимал.

Помпей, Цицерон, Красс, Катилина и остальные сенаторы тоже.

Первые двое задавались вопросом: как далеко готов зайти Цезарь на словах? Он не показывал изображений Цинны, вождя популяров и отца Корнелии; возможно, они не вязались с тем, что он собирался сказать в это утро.

Красса и Катилину волновало другое: насколько смел и безумен этот Цезарь, новый римский сенатор? Насколько он безрассуден и честолюбив?

Красс впервые спросил себя, стоило ли давать деньги Цезарю, помогая ему стать квестором, а следовательно, и сенатором.

Катилина размышлял о том, стоит ли сближаться с Цезарем.

– Корнелия стоически переносила оба моих изгнания, – продолжил Цезарь, не упоминая о причинах, вынудивших его дважды бежать из Рима после столкновения с вождями оптиматов, – переносила их со смирением и терпением, и, я не устану это повторять, всегда оставалась верна мне и моей семье.

Он вздохнул и продолжил:

– Carissima, потому что невозможно любить кого-то в этом мире больше, чем я люблю свою жену. Не стану отрицать, что кто-то другой может любить супругу, мать или дочь так же, как я любил Корнелию, но любить женщину больше, чем я любил Корнелию, невозможно.

Цезарь сделал короткую риторическую паузу. Он чувствовал, что все слушают его с большим вниманием. Упоминание о Сулле и Долабелле заставило собравшихся замолчать, однако следовало взвешивать каждое слово, иначе на ближайшем заседании Сенат издаст распоряжение о том, чтобы консул Помпей задержал его и казнил на месте. Он чувствовал на себе пристальный, испуганный взгляд матери. Уже не в первый раз он ступил на скользкую почву. Он должен противостоять оптиматам, вести себя как народный вождь, но при этом сохранять сдержанность, иначе его сенаторство станет самым коротким из всех, упомянутых в римских анналах. Он вернулся к личным вопросам.

– Pia, carissima et dulcissima! – воскликнул он. – Dulcissima, ибо она всегда была готова утешить ближнего: мою мать, нашу дочь – не могу представить себе лучшей матери, – моих сестер, всех близких, друзей семьи и меня самого, никогда не теряла бодрости духа, каждого встречала приветливой улыбкой, а провожала искренним поцелуем и благословением, всегда была рядом с теми, кто в ней нуждался, что бы с ними ни случилось. Такой была Корнелия! Возможно, некоторые удивлены тем, что я публично заявляю о своей страсти, о своей вечной любви к жене. Кто-то может подумать, что это нарушает обычаи. Но какой обычай запрещает мужу признаваться в любви к жене, которая всю жизнь была ему верна и предана? Главный обычай Рима – превозносить верность и бороться с ложью! Что может быть достойнее поощрения честности и борьбы с мздоимством? Главный римский закон – восхвалять того, кто привержен справедливости, и преследовать тех, кто, вопреки всему и вся, несправедлив!

– Он намекает на нас, оптиматов, – сказал Цицерон Помпею. – Говорит уклончиво, но все-таки говорит.

Геминий, стоявший рядом со своим покровителем, тихо подтвердил ему на ухо:

– Все-таки он говорит, славнейший муж.

Но Помпей смолчал.

Красс и Катилина тоже обратили внимание на намеки Цезаря, но это были всего лишь намеки – никаких утверждений или острых замечаний в адрес Сената, позволяющих принять чрезвычайное распоряжение против нового сенатора. Хитрец не переступал запретную черту.

Цезарь продолжил:

– Что я сейчас чувствую? Что может чувствовать человек, который внезапно потерял все, поскольку Корнелия была для меня всем? Что чувствуют люди в такие минуты?

На его глазах блеснули слезы.

Цезарь плакал прилюдно. Это противоречило обычаям, касавшимся мужчин, противоречило совету – если не приказу – матери, которая в день смерти Корнелии дала ему пощечину.

– Я чувствую себя, как Фетида, пытавшаяся уберечь Ахилла от его судьбы, я чувствую себя, как Афродита, оплакивавшая смерть возлюбленного Адониса, я чувствую себя, как Орфей, пытавшийся спасти Эвридику из царства мертвых. Вот что чувствует сегодня Гай Юлий Цезарь.

И он с силой ударил себя в грудь, бедра и голову, демонстрируя невыносимую муку, – невиданное дело на патрицианских похоронах, где не было принято выставлять напоказ свои страдания, в то время как близкие умерших плебеев рыдали, стенали и били себя в грудь. Один из Законов двенадцати таблиц гласил: «Пусть женщины щек не царапают и по умершим не причитают»[69]. Однако, поскольку власти были не в силах следить за проявлениями скорби из-за потери члена семьи, впоследствии закон переиначили, указав, что нельзя нанимать плакальщиц, которые будут заниматься этим прилюдно. Прекрасно сознавая, что за каждым его движением наблюдают, Цезарь нанял плакальщиц лишь для того, чтобы те рыдали и исполняли печальные песнопения в похоронной процессии и при разжигании погребального костра, но никто не мог запретить ему вымещать боль от потери Корнелии на себе самом. Поэтому он снова с силой ударил себя по груди, бедрам и голове.

И снова заплакал.

Это видели сенаторы.

Это видел народ.

Аврелия внимательно наблюдала за происходящим и вдруг заметила, что простолюдины… глубоко тронуты.

И хотя мужчинам не полагалось плакать при всех – враги могли истолковать это как проявление слабости, – слезы помогли Цезарю почувствовать себя частью народа, слиться с плебсом, который выражал свою боль именно так, не делая различия между мужчинами и женщинами. Она, Аврелия, должна доверять сыну. Цезарь – pater familias, он диктует, как ведет себя семья, и если он решил выразить их общее горе так, надо следовать его примеру.

Аврелия поднесла руку к левой щеке и провела ногтями по потемневшей от старости коже с таким жаром, что из царапины потекла кровь. На глаза Аврелии навернулись слезы – то ли из-за Корнелии, то ли от боли, то ли из-за того и другого.

Сестры Цезаря, слушавшие брата как заколдованные, повернулись к жителям Рима и, подражая матери, стали водить ногтями по лицу, пока по щекам не потекла кровь.

И даже тринадцатилетняя Юлия, следуя примеру бабки и теток, под пристальным взглядом отца повернулась к народу и провела ногтями по правой щеке, нанеся себе такие же кровавые раны. Кровь родственников усопшей, по мнению римлян, очищала путь тем, кого превращали в пепел для спуска в Аид.

– Пора, – сказал Цезарь, и атриенсий передал факел, чтобы хозяин зажег погребальный костер.

Цезарь не умолкал, когда подносил очищающий огонь к дровам, пропитанным маслом, чтобы легче загорались. Он не переставал говорить, даже когда взял урну с внутренностями жертвенного животного и бросил ее в горящий костер:

– Корнелия, жена моя, следуй в Аид, и настанет день, когда мы с тобой встретимся! Корнелия, следуй своим путем, ты, нареченная тем же именем, что и дочь Сципиона Африканского, мать Гракхов, плебейских трибунов, которые впервые потребовали справедливости! Корнелия, жена моя, имена умирают, мужчины умирают, и женщины умирают, но не умрут ни твоя верность, ни дерзновение героев, борющихся за правое дело! Верность и дерзновение возродятся в тех, кто пережил смерть близких, и они будут так же неустанно хранить верность и продолжать их дело!

– Вот куда он клонит! – воскликнул Цицерон. – Предлагает нам вернуться в дикие времена Гракхов!

Помпей вздохнул. Он глубоко задумался, невольно обратив взгляд на тринадцатилетнюю девочку, которая из любви к матери и почтения к отцу исцарапала в кровь свое лицо.

Его озадачивала такая преданность, такая сила в столь юном создании. А может, к его чувствам примешивалось что-то еще? Он наморщил лоб: маленькая Юлия для него ребенок или… женщина?

– Он и вправду говорил о продолжении их дела, – согласился Помпей, – но не призывал к народному восстанию. Да, наверняка он сделает попытку что-то изменить, но быстро поймет, что в Сенате, как и в римских судах, это не приведет ни к чему. Наш Цезарь переломает себе крылья – вот чем закончится очередной полет для голубя, возомнившего себя орлом.

– Много сравнений, а сравнениями его не остановишь, – пробормотал Цицерон. – Однажды наши мнения совпадут, и ты поймешь, что его следует остановить иначе. Он племянник Мария, и у меня не выходят из головы слова Суллы. Но не стану тебя торопить. Я привык к тому, что предвижу далекое будущее, а другие лишь со временем понимают очевидные для меня вещи.

Помпей опешил. Уж не назвал ли Цицерон его дураком? Не прямо, но полунамеком, вроде тех, что так ловко использовал Цезарь. Но в тот день Помпей устал от слов. А в памяти остался образ девочки, царапающей себе лицо до крови.

Костер пылал, пламя поднималось к свинцовому небу, а может быть, прямо к богам.

Цезарь, стоявший в ста с лишним шагах от Помпея и Цицерона, отошел от погребального костра.

Жар был невыносимым.

Он увидел кровь на щеках матери, ту самую кровь, которая связывала их с народом.

– Кровь и власть, матушка, – сказал Цезарь, пристально глядя на нее.

– Кровь и власть, – решительно отозвалась она.

Цезарь кивнул и в сопровождении Лабиена отошел еще дальше: пламя обжигало все сильнее. Аврелия, ее дочери и внучка Юлия тоже попятились, их примеру последовали остальные родственники и друзья семьи. На Форуме образовался широкий круг, и в центре его пылал огромный костер, на котором сгорало тело Корнелии.

– Я должен преуспеть в Сенате, – сказал Цезарь, затем поднял глаза и уставился на пламя, пожиравшее тело жены. – Она всегда поддерживала меня. Я должен преуспеть в Сенате хотя бы для того, чтобы почтить ее память и веру в меня, как говорила моя мать.

Лабиен кивнул и после паузы добавил:

– Твои слова о Корнелии звучали потрясающе.

– Нет на свете женщины, которую я мог бы любить так, как любил Корнелию, друг мой. Такая женщина еще не родилась.

Солнце садилось за Нил. Догорал закат, роняя последние лучи Ра на великую реку, безмятежно несшую свои воды к морю.

Красавица Нефертари неспешно прогуливалась по царскому дворцу, созерцая город, раскинувшийся у ее ног, как вдруг почувствовала сильные схватки и поняла, что время пришло.

«Нефертари» было не именем, а ласковым прозвищем, которым ее наградил всемогущий фараон Птолемей Двенадцатый. Он увидел ее, осматривая рабынь, привезенных с юга страны, и пожелал немедленно ею обладать. Девушка проявляла столько покорности и с такой готовностью удовлетворяла все капризы царя Египта, что пробудила в нем нечто большее, чем плотскую страсть. Фараон был очарован кротостью и красотой новой рабыни и, решив, что она навсегда останется рядом с ним, назвал ее Нефертари, «милой спутницей», – так звали жену легендарного Рамсеса Второго. Ее подлинное имя было забыто, как и происхождение; ни того ни другого в анналы истории не занесли. Столетия спустя многие тщетно пытались выяснить, кем была эта юная женщина, которая в эту минуту чувствовала первые схватки – предвестие скорых родов.

Нефертари сделала знак женщинам – некогда ее товаркам, а теперь служанкам, – и те, мигом сообразив, что происходит, повели ее, бережно поддерживая, в комнату, подготовленную для родов. Все они остались с хозяйкой, кроме одной, отправившейся сообщить великому фараону, что его любимица вот-вот родит.

Комната была заполнена амулетами, изображавшими богов, что помогают во время родов. Бог Бес, защитник детей, смешной, нелепый, шут для прочих богов, но считавшийся весьма могущественным, ибо смех, вызываемый его наружностью, отгонял зло; Таурт, богиня с телом бегемота, руками и ногами льва, хвостом крокодила и пышной женской грудью, которая защищала женщин, и в частности рожениц; Хекат, богиня в облике лягушки, которая руководила родами; и наконец – несмотря на ожесточенные споры жрецов о том, чьи роды ожидаются во дворце, царицы или наложницы, – великие Исида и Нефтида, богини-сестры, призванные защитить новорожденного, который был ни много ни мало потомком царя, фараона Птолемея Двенадцатого.

По обычаю рабыни поставили хозяйку на два кирпича – опираясь на них, тужиться было удобнее, чем лежа. Только мужчине могла прийти в голову нелепая мысль уложить роженицу в постель. Женщины понимали в этом куда больше. Была среди рабынь и опытная повивальная бабка, которой фараон отдал приказ присматривать за Нефертари в последние несколько недель и не отходить от нее, когда начнутся роды.

Нефертари нещадно потела. Это было у нее в первый раз.

– Выпей, моя госпожа, – сказала матрона и протянула ей чашу с шемшеметом, чтобы отвар расслабил разум и тело госпожи.

Нефертари послушно пила настой, пока не почувствовала, как он действует: тело и в самом деле расслабилось. Она молилась Бесу, Хекат, Таурт, Исиде, всем египетским богам, чтобы они ей помогли, прежде всего – чтобы ребенок родился здоровым. Несколько месяцев назад, когда она заподозрила, что ждет ребенка, ее подвергли испытанию, чтобы подтвердить беременность и установить пол младенца: она помочилась в мешочки с песком, где посеяли ячмень и пшеницу, и семена проросли, указывая на то, что она действительно непраздна. Семена пшеницы росли гораздо лучше, а значит, она носила во чреве девочку. Но, несмотря на предзнаменования, Нефертари была уверена, что произошла ошибка и родится мальчик. Она была не женой Птолемея Двенадцатого, но всего лишь наложницей, красивой рабыней, которая, полюбив фараона, наслаждалась прелестями роскошной жизни в александрийском дворце, одновременно став предметом пристального внимания большинства жрецов и царских советников, породив разнообразные происки и вызвав много недовольства: сановникам не нравилось, что женщина низкого происхождения смешивает свою кровь с кровью фараона, царя и бога, дарующего здоровье, жизнь и процветание, которые с незапамятных времен обеспечивал титул египетского монарха. Вот почему она мечтала о ребенке мужского пола: только мальчик мог выжить среди козней, неприязненных взглядов и опасных заклятий, готовых обрушиться на дитя, которому предстояло родиться в этот поздний вечер.

Рабыни зажгли факелы.

Повитуха не отходила от роженицы.

– Тужься, моя госпожа, юная красавица, спутница нашего фараона, владыки Нила, подателя здоровья, жизни и процветания.

Нефертари тужилась и кричала.

– Кричи, моя госпожа, кричи, сколько твоей душе угодно, главное – тужься. Тужься!

И Нефертари тужилась и кричала, снова и снова, снова и снова…

Птолемей Двенадцатый не слышал криков своей любимицы. Он занимался важным делом: наигрывал мелодии на драгоценной золотой флейте. Монарх так ею увлекся, что получил прозвище Авлет – «флейтист» по-гречески. Птолемей обожал музыкальные упражнения, завел при дворе танцовщиц и, подражая Дионису, с которым любил себя сравнивать, часами играл на флейте в разгар грандиозных пиров, расточительных, потрясавших воображение своей роскошью. Он даже устраивал музыкальные состязания, но лишь с одной целью: помериться силами с другими исполнителями, показать, что он в совершенстве владеет флейтой, и получить главные награды.

А как же государственные дела?

От них было никуда не деться. Потин, главный придворный евнух, и другие советники возмущались бессмысленной расточительностью фараона. Пришло время заняться усилением войска, слишком малочисленного для защиты границ, оказавшихся под угрозой: величайшее из государств Средиземноморья обратило на Египет свой алчный взор. Рим жаждал заполучить огромные запасы зерна, которое долина великой реки рожала год за годом, паводок за паводком. Величие Рима росло, равно как и его население. Пшеницы, поступавшей из остальных провинций Италии, Сицилии или Северной Африки, уже не хватало, и римские сенаторы зарились на Нил и его плодородные земли, решив, что они избавят город на Тибре от нехватки продовольствия. Последовали различные злоумышления, чтобы лишить Египет союзников и найти законный повод для вторжения. После смерти Птолемея Девятого, отца нынешнего фараона, вспыхнули династические раздоры: внезапно кое-кто усомнился в том, назначил ли царь Египта своим преемником именно Птолемея Двенадцатого. Об этом поговаривали римские сенаторы, особенно популяры, больше других озабоченные нуждами римского народа. Они утверждали, что, согласно завещанию покойного фараона, весь Египет должен перейти к Риму.

Столь откровенное коварство возмущало Потина и прочих царских советников, которые уговаривали Птолемея не расточать казну на пышные празднества и направить все средства на усиление обескровленного войска, дабы отстоять независимость страны, но фараон пожелал сделать это другим способом.

– Вы действительно верите, что мы сможем собрать достаточно сильное войско и успешно противостоять Риму? – спросил он однажды своих советников. – Разбить римские легионы, которые победили Ганнибала, завоевали западные земли, именуемые Испанией, сдержали северных варваров, подмяли под себя все греческие города и даже Македонию, землю наших предков? Вы действительно верите, что мы можем противостоять римскому войску, которое остановило Митридата Понтийского, самого могущественного восточного царя?

Царские советники молчали.

– Но неужели, – заговорил наконец Потин, – неужели фараон не намерен ничего предпринять?

На совете присутствовали внушавшие страх жрецы, обладавшие огромной властью как при дворе фараона, так и за его пределами. Птолемей чувствовал на себе их обеспокоенные взгляды. Он знал, что его ненавидят с рождения. Ненавидят за одно его происхождение. Он не был законным наследником, сыном Птолемея Девятого и его жены, будучи плодом связи фараона с одной из простых наложниц. Вот почему Птолемей Двенадцатый получил не только прозвище Авлет, но и уничижительную кличку Нот, то есть «ублюдок». Вторым прозвищем его наградили жрецы, а также римские сенаторы, желавшие подчинить себе Египет. После смерти Птолемея Девятого и жрецы, и римский Сенат отказали Птолемею Двенадцатому в титуле фараона и поддержали притязания Александра Второго, племянника покойного монарха, известного также как Птолемей Одиннадцатый. Поддерживая племянника в противостоянии с внебрачным сыном, они вынудили Александра Второго жениться на собственной мачехе. Через несколько дней после свадьбы, обезумев от жажды власти, Александр приказал казнить супругу и мачеху, вызвав тем самым восстания во всей Александрии, и в конце концов был убит. Египетское царство по воле народа досталось Птолемею Двенадцатому: для одних – Авлету, для других – Ноту, флейтисту и ублюдку.

Теперь все советники и жрецы, презиравшие Птолемея Двенадцатого, желали знать, как он предотвратит попытки римлян подчинить себе Египет.

– Нет, Потин, – ответил фараон, – я не говорю, что мы не будем ничего предпринимать. Если тебя беспокоит судьба государственных денег, предлагаю тратить их максимально разумно. Мы не сможем собрать войско, способное противостоять римским легионам, теснящим Митридата. Я предлагаю другое: давайте купим римских сенаторов.

– Сотни сенаторов? – удивился советник. – Их слишком много, дешевле собрать войско.

– Нам нужны не все сенаторы, а лишь главнейшие, которые управляют остальными. Достаточно купить Помпея, которого они называют Великим, их лучшего полководца.

Наступило молчание, на этот раз не оттененное презрением.

Так делалось испокон веков. Птолемей намеревался прибегнуть к верному способу: подкупить Помпея или другого видного римского сенатора, чтобы римляне держались подальше от египетских границ. Помпей принадлежал к партии оптиматов, властвовавшей в Сенате, а потому мог отложить обсуждение замысла популяров захватить Египет, чтобы прокормить римский народ.

А Птолемей Двенадцатый по-прежнему правил Александрией и всем Египтом, закатывал пиры и устраивал состязания, как в эти минуты. Но когда он отложил флейту и перешел к другому любимому занятию – винопитию, – до него донеслись крики Нефертари. Вскоре появилась рабыня, которая, не смея взглянуть на царя, сообщила, что его возлюбленная рожает.

Нефертари продолжала тужиться, вдыхала и выдыхала, бормоча между схватками, как заклинание:

– Должен… родиться… мальчик… должен… родиться… мальчик… В нем будет дух… воина… пусть родится мальчик…

Это будет еще один незаконнорожденный. Нефертари знала, что дитя, которое вот-вот появится на свет, жрецы встретят холодно – из презрения к его отцу, Птолемею Двенадцатому, которого считали незаконнорожденным, и к ней, его матери, египетской наложнице.

Она не могла сдерживать крики, срывавшиеся с губ, и, чтобы хоть как-то отвлечься от родовых мук, перебирала в уме Птолемеев, правивших Египтом более двухсот пятидесяти лет. Птолемеи не были потомками легендарных фараонов, построивших пирамиды в незапамятные времена, – фараонов, чья память сохранялась лишь в иероглифах, которые могли разгадать только самые образованные жрецы. Нет, нынешние Птолемеи вели свой род от одного из полководцев Александра Македонского: великий завоеватель победил всех своих врагов и захватил полмира, включая Грецию, Сирию, Азию, Персию, Бактрию, а также Египет. Он повел свою устрашающую фалангу к далекой реке Инд и напал на царей Индии, но на вершине могущества лихорадка сломила его неукротимый дух, и македонянин ушел из жизни, а вместе с ним рухнула его огромная империя.

Диадохи – его «преемники», как называли себя полководцы Александра, – грызлись друг с другом, будучи не в силах выбрать того, кто правил бы ими всеми, и в конечном счете разделили империю Александра. Таким образом, Птолемей, основоположник одноименной династии, позже известный как Птолемей Первый, сохранил за собой Египет и часть Сирии. Селевк получил Вавилонию, Месопотамию, Персию и Бактрию. У Антигона остались Фригия, Лидия, Кария, Геллеспонт и часть Сирии, неподвластная Птолемею Первому. Лисимах завладел Фракией, а Кассандр получил Македонию, их общую родину. Между ними все время вспыхивали войны. Диадохи боролись даже за тело Александра. Наконец Птолемею Первому удалось завладеть останками и поместить их внутрь величественной гробницы в Александрии, городе, основанном самим Александром, завоевавшим тысячелетнее царство на Ниле и провозгласившим себя достойным преемником египетских фараонов.

Грекоязычные македонские воины во главе с Птолемеем Первым стремились утвердиться как продолжатели дела легендарных фараонов, чьи имена все давно позабыли: именно они соорудили загадочного сфинкса и гигантские пирамиды.

Размышляя об этом, Нефертари считала, что презрение жрецов несправедливо: разве она, пусть и скромного происхождения, не была в большей степени египтянкой, чем все Птолемеи, правившие Египтом со времен его покорения Александром? Разве она не говорила на греческом, языке своих недавних хозяев, владевших ею до тех пор, пока она не стала наложницей Птолемея Двенадцатого, но также и на демотическом, языке египтян? Жрецы презирали ее за то, что она происходила не из династии Птолемеев, рода безумцев, из поколения в поколение сочетавших браком братьев и сестер, якобы для того, чтобы сохранить первоначальную чистоту крови Птолемея Первого. Но разве не те же жрецы предали тысячелетний Египет богов Ра, Исиды, Осириса и великого Гора, согласившись два с половиной столетия назад на приход чужеземной династии?

Юная Нефертари думала об этом и многом другом, спасаясь от родовых мук, которым, казалось, не будет конца.

Все это причиняло любимице Птолемея Двенадцатого дополнительные страдания, и она уже в который раз пришла к выводу, что только крепкий мальчик, а в будущем – смелый мужчина найдет в себе силы, чтобы справиться с презрением жрецов и царских советников, сомневающихся в законности правления Птолемея Двенадцатого, а главное, позаботиться о ней, фараоновой наложнице, которую почитали чуть ли не шлюхой, прихотью ублюдка Нота, как они называли его, шушукаясь в закоулках дворца. Она слышала их разговоры еще простой рабыней, а не любимицей фараона, когда властители мира сего могли откровенничать в присутствии женщины, попросту ее не замечая.

Нефертари дала себе слово, что станет мудрой и выживет в этом змеином гнезде: в свободное от любовных утех время она под руководством наставников и философов изучала географию, искусство, литературу и математику, греческий язык, демотику и даже жреческие письмена, чтобы когда-нибудь передать все эти знания сыну, а затем подыскать для мальчика лучших во всем Египте учителей. Но внезапно вся ее пирамида, сложенная из мечтаний, надежд (надо защитить младенца от коварства придворных) и веры (ее сын выживет среди дворцовых происков и предательств), рухнула в одно мгновение. Она услышала простое, но убийственное слово.

– Девочка! – воскликнула старая матрона и перерезала пуповину, связывавшую малышку с матерью.

Нефертари, ослабленная от кровопотери и боли, по-прежнему оглушенная шемшеметом, почувствовала дурноту: она проиграла еще до того, как началась великая битва за власть. У нее родилась девочка.

Девочка.

Как девочке справиться со всеобщей ненавистью, дворцовыми кознями и заговорами?

Нефертари закрыла глаза.

Она задремала.

Голос, шедший будто издалека, прервал ее мучительный сон:

– Красавица, как и ее мать.

Нефертари стряхнула с себя оцепенение и страх.

Птолемей Двенадцатый вошел в комнату и увидел младенца на руках у повивальной бабки. Рабыни едва успели омыть дитя после родов, а на простынях, где лежала обессиленная Нефертари, еще виднелись красные пятна. Она была очень слаба, но, увидев фараона, постаралась взять себя в руки.

– Нравится ли девочка моему господину? – спросила она самым нежным и чувственным голосом, на какой была способна.

– Очень нравится, – ответил он, присаживаясь на стул у постели. – Мы назовем ее Клеопатрой. Это царское имя, достойное дочери фараона.

Нефертари улыбнулась. Имя было подарком: фараон признавал важность появления младенца на свет и считал новорожденную своей дочерью, такой же, как Береника Четвертая, законная наследница, зачатая в браке между Птолемеем Двенадцатым и царицей Клеопатрой Пятой.

– Итак, она будет зваться Клеопатрой Седьмой, – добавил фараон.

Нефертари не поняла, куда делась шестая, и наморщила лоб.

– Почему седьмая? – спросила она. – Мой господин, Клеопатры Шестой не было.

Птолемей улыбнулся и прошептал ей на ухо:

– Ты – моя Клеопатра Шестая. – Он встал и улыбнулся. – Мы запутаем жрецов и историков настоящего и будущего… Но я вижу, ты устала, – заметил он, и улыбка соскользнула с его лица. – Тебе надо отдохнуть и прийти в себя.

С этими словами фараон удалился.

Рабыни воспользовались исчезновением господина, дарующего здоровье, жизнь и процветание, и положили новорожденную, уже очищенную от крови и слизи, на ложе рядом с матерью. Нефертари посмотрела на девочку, нежно погладила ее крошечный лоб и румяные щечки.

– Я буду называть тебя Аннипе, «дочь Нила», – чуть слышно произнесла она на языке египтян, чтобы имя сразу же привязало душу новорожденной к реке, пересекавшей легендарное царство, единственное во всем мире царство, и по-египетски зашептала ей слова силы, любви и надежды: – Ты будешь прекраснейшей из египетских женщин, но в сердце своем стяжаешь воинственный дух древних фараонов, тех, кто построил пирамиды и основал Египетское царство. – Она испуганно обвела глазами комнату посреди царского дворца в Александрии. – Только так ты одолеешь предательство и злоумышления, только так победишь многочисленных врагов, только так станешь царевной Нила. – Она вздохнула, собралась с мыслями и продолжила, обращаясь к крошечной Клеопатре Седьмой: – Твой отец – наша единственная опора в Александрии и Египте, но его положение шатко. Я люблю его таким, каков он есть, ведь именно склонность во всем потакать себе помогла ему заметить меня и окружить роскошью, сделав своей любимицей при дворе; но в то же время переменчивый нрав и неумение заботиться о государстве сделают его ненадежной опорой в будущем. Твой отец полагает, что верность римлянина по имени Помпей, на чью помощь он рассчитывает, чтобы сохранить независимость Египта, можно купить за деньги. Но он не знает того, что знаем мы, женщины: верность мужчины, будь то римлянин или египтянин, покупается не кошельком, но сердцем. Запомни это хорошенько, моя маленькая: когда настанет твое время, тебе придется полюбить Рим или того, кто его олицетворяет. Только так ты сможешь править Египтом.

Девочка уснула.

Нефертари тоже.

Обеим снился один и тот же сон: сильный Египет в союзе с влюбленным Римом.

Снова море.

Цезарь прохаживался по палубе корабля. Лабиен остался в Риме, чтобы сообщать в подробностях, что там происходит. Следовало изобрести какой-то способ, чтобы магистраты, покинувшие столицу, получали официальные сведения о течении государственных дел, но после смерти Корнелии и прочих недавних событий у Цезаря было много других забот.

Консулы Помпей и Красс произвели важнейшие изменения в законодательстве: вернули плебейским трибунам власть и право вето, а также изменили состав судов – отныне они состояли не только из сенаторов, но и из представителей других сословий.

– Почему они это сделали? – удивлялся Лабиен незадолго до того, как Цезарь отправился в Испанию для исполнения обязанностей квестора.

– Вряд ли кто-нибудь из них верит в справедливость этих перемен, – ответил Цезарь. – После поражения Сертория они чувствуют в себе достаточно сил, чтобы пойти на уступки плебсу и тем самым предотвратить восстание. А если говорить, к примеру, о Помпее, я вижу и еще одну причину.

– Что за причина?

– Помпей не властен над сенаторами-оптиматами. Те обращаются к нему всякий раз, когда требуется его военный опыт, но он им не по нутру. В его руках сосредоточилось слишком много власти. Я уверен, что Помпей стремится усилить плебейских трибунов, чтобы назначить на эти должности людей, которые относятся к нему благосклонно.

– Каких же?

– Авла Габиния и ему подобных – плебеев, которые при поддержке Помпея хотят добиться силы и богатства.

– Может, ты и прав, – согласился Лабиен. – А как же Красс?

– Красс говорит, что народ нужно успокоить, а потому следует изменить состав судов, добавив в них плебеев.

– Таких, как я, – улыбнулся Лабиен. – Но вряд ли Помпей выберет плебейским трибуном меня.

Цезарь в ответ рассмеялся:

– По правде говоря, я тоже так думаю.

– Не понимаю, почему бы тебе не взять меня в Испанию, – настаивал Лабиен.

Он не раз просил Цезаря передумать, но тот был неумолим:

– Ты должен остаться, потому что у тебя есть важная задача: жениться на благочестивой римлянке и обзавестись детьми. И я говорю это не в шутку. – (Оба понимали, что Лабиен и вправду слишком затягивает с женитьбой.) – А вокруг тебя есть подходящие женщины.

Оба улыбнулись.

Так или иначе, теперь Цезарь стоял один на палубе корабля, направлявшегося в Испанию, где ему предстояло вступить в новую должность. Он надеялся в скором времени получить от друга письмо, в котором сообщалось бы о долгожданной свадьбе. Высадившись в Тарраконе, он сразу же предстал перед наместником Антистием Ветом, под чьим надзором ему в течение года предстояло выполнять обязанности квестора. Наместник поручил ему объехать всю провинцию и проверить крепость мостов, дамб, других важных сооружений, а заодно состояние акведуков и снабжение римских гарнизонов.

В течение следующих месяцев Лабиен подробно рассказывал Цезарю о разных делах, частных и общественных: он действительно женился, а в Риме только и говорили об иске, который Цицерон подал против сенатора Верреса, обвинив его в мздоимстве на посту наместника Сицилии, где Веррес провел год. Благодаря изменившемуся составу суда, возглавляемого таким беспристрастным и порядочным человеком, как Ацилий Глабрион, Цицерон одержал победу. Любопытно: смог бы он, Цезарь, с этими новыми правилами выиграть дело против Долабеллы?

Но исправить прошлое невозможно; ни к чему мучить себя воспоминаниями о поражении, ни к чему спрашивать себя снова и снова, почему Корнелия должна была умереть.

Стараясь жить лишь будущим, Цезарь с головой ушел в работу.

Он путешествовал по провинции, отмечая каждую неисправность, обнаруженную на мосту, акведуке или дороге, беседовал с центурионами, трибунами и легатами, чтобы узнать о нуждах каждого военного лагеря.

Он объехал страну с востока на запад и с севера на юг.

Пока не оказался в Гадесе.

Под конец своего путешествия по Испании Цезарь достиг южной оконечности Бетики и легендарного города Гадеса, основанного финикийцами; по мнению некоторых, он был связан с Троей. Проверяя состояние продовольственных складов и гарнизонных казарм, он встретил Луция Корнелия Бальба.

Бальбу, как и самому Цезарю, только что исполнилось тридцать, он происходил из известной в Гадесе семьи, составившей состояние за счет стремительно развивавшейся торговли. Занимая высокое положение в обществе, Бальб был честолюбив и умен, в нем удачно сочетались смелость и благоразумие.

В недавнем конфликте между Серторием и Помпеем Бальб приложил все усилия, чтобы Гадес был безоговорочно отдан Метеллу Пию, а затем, после возвращения последнего в Рим, перешел к Помпею. Это спасло Гадес от разрушений, подобных тем, что постигли Валенцию и другие города на востоке и севере. В это непростое время постоянная поддержка Помпея и прочих оптиматов позволила Бальбу извлечь выгоду из некоторых правовых преобразований: он, как и другие верные соратники Метелла и Помпея, сделался римским гражданином. Таким образом, Бальб считался не последним человеком в Испании. Цезарь понял это сразу, встретив его в городском порту.

В обществе Бальба он проводил целые дни, усердно работая, к тому же у него появилась возможность увидеть красивейшие уголки Бетики. Один из них влек его больше остальных…

– Я хотел бы посетить храм Геркулеса, – сказал Бальбу Цезарь как-то под конец дня, закончив все свои дела. – Не знаю, когда мне еще выпадет такая возможность, а об этом храме по всему миру ходят легенды.

– Да, это особенное место, – кивнул польщенный Бальб.

На следующий день с восходом солнца они взошли на корабль и направились к острову, расположенному напротив городской бухты, – там возвышался храм. Как и прочие знаменитые святилища, он представлял собой скопление построек, расположенных вокруг главного здания. Паломники устремлялись сюда, как в Дельфы, Олимпию или Эфес, где стоял большой храм Артемиды, чтобы принести жертвы и умилостивить богов. И Цезарь это знал.

Он знал, что сам Ганнибал, готовясь напасть на Италию, побывал здесь, вверив себя Мелькарту, финикийскому богу, которому изначально посвящался храм. Ганнибал не одержал победы в Пунических войнах, зато едва не разрушил Рим: даже если мощь этого святилища проявилась не в полной мере, недооценивать его нельзя.

Прибыв на остров, они проследовали мимо дома, где проживали жрецы, охранявшие храм и занимавшиеся среди прочего сбором подношений, а также поддержанием незатухающего пламени в глубине святилища. Главное здание было величественно; вход располагался между двумя массивными колоннами. С некоторых пор стены были покрыты барельефами, повествовавшими о героических подвигах Геркулеса: посвятив ему храм, жрецы и правители пытались предать забвению пуническо-финикийское прошлое этой земли и тем самым предотвратить разрушение святилища Римом после войн с Карфагеном.

Глаза Цезаря с трудом привыкали к полумраку, особенно после ослепительного солнца южной Бетики. Окон не было, и свет проникал только через огромную открытую дверь.

Сопровождаемый Бальбом, Цезарь прошел вглубь храма, любуясь боковыми помещениями, которые освещались масляными лампами: там хранили самые ценные подношения. Дойдя до последнего, он остановился перед вечно горящим пламенем, затем развернулся и направился к Бальбу.

– Давай выйдем наружу, – предложил он.

Они уже готовились сесть на корабль, чтобы тронуться в обратный путь, но тут кое-что привлекло внимание Цезаря: среди построек, окружавших храм, высилась огромная статуя Александра, легендарного царя Македонии, который покорил бо́льшую часть известного мира.

– Что это за статуя? – спросил Цезарь, зашагал назад к храму и остановился у ног македонянина.

– Говорят, именно Александр посвятил храм Геркулесу, пытаясь избавиться от воспоминаний о его пуническом прошлом, – пояснил Бальб. – Римляне восхищались Александром, а потому считалось, что его статуя поможет сохранить святыню.

Цезарь кивнул и глубоко задумался.

Его охватили опустошительная тоска, предчувствие неудачи и сожаление о напрасной потере времени.

– Понимаешь, Бальб, перед ним, – он кивнул на статую Александра, – перед изваянием этого полководца все мы лишь тени.

Испанец тоже смотрел на статую.

– Мне тридцать два, и, по сути, я ничего не достиг, – продолжил Цезарь. Искренняя печаль в его голосе удивила Бальба: странно было слышать такое из уст римского сенатора. – Я всего лишь квестор на службе у Республики, чьи вожди не очень-то рады снова видеть меня в Сенате… В моем возрасте этот человек провозгласил себя царем Македонии, занял Грецию, Сирию, Азию, целые царства, которые Рим с трудом удерживает, ведя нескончаемую борьбу с Митридатом. В моем возрасте Александр захватил весь Египет и был провозглашен фараоном. Он победил огромную Персидскую империю в битве при Гавгамелах, обратил ее царя в бегство и преследовал его до самых пределов земли. В моем возрасте Александр изменил мир, а я ничего не могу поделать с несправедливостью властей Рима к моему народу. – Он опустил взгляд. – По сравнению с ним я никто.

Бальб посмотрел на Цезаря, затем на статую и подумал: «Кто в здравом уме осмелится сравнить себя с Александром, завоевателем мира?» Однако молодой римский сенатор не только сравнивал себя с Александром, но и страдал так, будто подобное сравнение уместно. «Не будет никого, равного Александру», – сказал себе испанец и повернулся к Цезарю, тщательно взвешивая свои слова, чтобы они не прозвучали оскорбительно или дерзко.

– Никто… – начал он неуверенно. – Никто не может так запросто… сравнивать себя… с Александром.

Но Цезарь, сложив руки на груди и устремив взгляд на подножие статуи, будто не слышал. Обернувшись к своему испанскому другу, он решительно произнес:

– Я должен вернуться в Рим.

– Куда ты, Гай, туда и я – Гайя, – произнесла молодая невеста в ответ на слова Цезаря, став, таким образом, его второй женой, призванной заменить Корнелию в доме Юлиев.

Эта свадьба всем показалась поспешной: ни сестры, ни дочь Юлия, ни лучший друг Лабиен не понимали, почему Цезарь так настойчиво стремится заключить новый брак. Вернувшись из Испании, он вел себя странно. Это удивляло всех, кроме самого Цезаря.

– Я думал, что еще не родилась женщина, в которую ты мог бы влюбиться, как некогда влюбился в Корнелию, – сказал ему Лабиен, узнав о будущем бракосочетании.

– При чем тут любовь? – оборвал его Цезарь, не вдаваясь в объяснения.

Помимо поспешности, друзей и близких удивлял выбор супруги.

– Помпея? – с недоверием спросил Красс, его покровитель в Сенате. – Внучка Суллы?

– Внучка Суллы, – подтвердил Цезарь.

– Понимаю, что это сделано в угоду ревнителям старины, засевшим в Сенате, но кое-чего я понять не могу.

– Чего же? – спросил Цезарь, нуждавшийся в его поддержке. Он не мог исполнить задуманное без Красса и ни в коей мере не желал ему перечить.

– Что ты можешь ей дать? Почему ее семья согласилась на этот брак?

– Ее семья, а значит, и оптиматы в целом больше не станут воспринимать меня как угрозу, ведь готовность вступить с нею в брак означает, что я перехожу из партии популяров в их стан. Эта свадьба для них – простейший способ избавиться от вечной «опасности» со стороны племянника Мария, грозящей народными восстаниями. К тому же они знают, что ты поддерживаешь меня, и рассчитывают, что под покровительством богатейшего человека в Риме я сделаю себе состояние и перестану оспаривать законы Суллы. Тогда мой союз с Помпеей обогатит их семьи. Вот каковы их чаяния, вот почему они согласились на брак.

Красс приподнял брови и покачал головой.

– Это правда, – признал он. – Хотя, боюсь, кое о чем ты забываешь.

– Скажи, и я выжгу твои слова в своей памяти.

– Надеюсь, ты уже это сделал, – улыбнулся Красс. – Ради Юпитера, не забывай, кто оплатил твое вступление в Сенат и кому ты обязан хранить верность, прежде чем думать о любых других союзах, которые понадобятся тебе в дальнейшем. Останется ли Гай Юлий Цезарь верен тому, кто помог ему стать государственным мужем?

– Я верен ему сейчас и буду верен всегда, – подтвердил Цезарь.

– Тогда женись на ком хочешь, но предупреждаю тебя: ходят слухи, что юная внучка Суллы унаследовала не только дедово честолюбие, но и его надменность. Скоро тебе предстоит в этом убедиться. Не рассчитывай, что вы… легко уживетесь друг с другом.

Несмотря на предостережения Красса, Цезарь продолжил подготовку к свадьбе.

Его брак был важным событием для всего города, хотя свадьба не отличалась особой роскошью: Юлии все еще были обременены долгами, возникшими ввиду избрания Цезаря в Сенат, а подходящего случая или повода попросить у Красса еще денег Цезарь пока не находил. Так что свадьба прошла в соответствии с ожиданиями, но без пышности похорон Корнелии или Юлии, тетушки Цезаря. Возможно, юной Помпее не понравилась такая скромность, а может, Красс был прав и девушка, будучи внучкой Суллы, чувствовала свое превосходство над прочими римлянками; так или иначе, появление Помпеи в доме Юлиев сопровождалось склоками.

– Значит, женившись на мне, ты и дальше собираешься жить среди всякого сброда? – спросила она в первую брачную ночь.

Субура, самый непритязательный квартал Рима, не казался Помпее подходящим местом для человека ее происхождения. Цезарь ответил спокойно, хотя упрек новобрачной удивил его.

– Я прожил в Субуре всю свою жизнь, она связывает мою семью с народом, – сказал он, медленно раздеваясь. – Я готов покинуть ее только ради спасения своей жизни, жизни моих близких или если так повелит закон.

– Но ты женился на мне, ибо это позволяет тебе примкнуть к оптиматам, – огрызнулась она. – Возможно, пришло время выбирать, на чьей ты стороне.

– Я бы хотел прислушиваться к тем и другим, – нахмурился Цезарь.

– Надо выбирать, – настаивала она.

– Это я решу сам, – заключил он, не допуская дальнейших возражений.

– Ты бы хотел, чтобы я хвалила тебя перед своими родственниками? – с вызовом добавила она.

– Говори, что тебе угодно, – ответил он и направился к двери, собираясь покинуть спальню.

– Раз так, ты не получишь того, чего желаешь больше всего, – сказала она, сидя на краю ложа.

Цезарь отвернулся. На лице его читался гнев.

– Ты полагаешь, тебе известно, каково мое самое большое желание?

– Ты хочешь сына.

Он промолчал. Воистину, то было одно из его главных желаний. Он безумно любил свою дочь Юлию, но наследник мужского пола укрепил бы его род.

– Вот почему ты женился во второй раз. Тебе нужен сын, которого Корнелия так и не родила.

Цезарь медленно подошел к Помпее. Он был мрачнее тучи, но при этом не повысил голоса:

– Никогда, слышишь, никогда больше не смей упоминать при мне имя Корнелии. Я запрещаю тебе произносить его, во всяком случае до тех пор, пока не сочту, что ты это заслужила. Ты поняла? Молчи. Просто кивни.

Впервые за весь день Помпея испугалась: она явно перешагнула невидимую черту.

Она опустила глаза и кивнула.

Цезарь ушел, и свою первую брачную ночь Помпея провела в одиночестве.

Когда наутро она проснулась, Цезаря уже не было. Ей пришлось завтракать в обществе свекрови Аврелии и падчерицы Юлии.

– В этом доме слишком много женщин, – заявила Помпея свекрови, косясь на Юлию: той едва исполнилось четырнадцать, но, по мнению многих римлян, этот возраст уже подходил для вступления в брак.

– Согласна, – кивнула Аврелия, беря со стола кусочек сыра. – В этом доме слишком много женщин.

Помпея нахмурилась: она не поняла, соглашается свекровь или угрожает.

Изначально торговый порт Остии строился для защиты от нападений с моря, чтобы враги не могли напасть на Рим, пройдя вверх по Тибру. Римляне были убеждены, что история этого портового города связана с легендарным Анком Марцием, четвертым царем Рима.

Во время гражданской войны между Марием и Суллой поселение серьезно пострадало. Желая отрезать столицу, где властвовал Сулла, от поставок припасов, вождь популяров ворвался в Остию, отчего та все еще не оправилась. Старый военный лагерь, выстроенный из кирпича, аккуратно уложенного в opus quadratum[71] почти без применения известкового раствора, все еще перестраивался, как и многочисленные склады, а также храм Юпитера Капитолийского, где поклонялись троице в виде Юпитера, Юноны и Минервы. Рим был важнейшим городом в этой части света, и разнообразные товары поступали туда большей частью через Остию, однако она была плохо защищена.

Но кто был настолько отважен и в то же время глуп, чтобы осмелиться напасть на торговый порт всемогущего Рима, господствовавшего над Испанией, южным побережьем Галлии, всей Италией, Грецией, различными землями и царствами Азии и большей частью побережья Северной Африки? Рим располагал могущественнейшим флотом и мог бросить против врага огромные силы, – так, на Спартака двинули двадцать легионов. Неприятели притихли, и надолго: Сципион разбил карфагенян, Марий расправился с галлами, Лукулл одерживал победы над Митридатом Понтийским, восстание рабов жестоко подавили, внутренний раскол был преодолен благодаря победе над Серторием. Кто же оказался настолько безрассудным, чтобы осмелиться напасть на Остию, какой бы лакомой добычей она ни была?

Однако временами случаются самые невероятные, пусть и нелепые события.

В остийскую гавань зашел безымянный флот, насчитывавший более сотни кораблей. Он прибыл неожиданно для всех, без уведомления, без предварительных переговоров с Сенатом относительно какого-либо неразрешенного спора. Нападение воинов, прибывших неведомо откуда, было настолько внезапным, что через несколько минут после дерзкой высадки им удалось поджечь и затопить часть консульского флота, который не успел отбыть на Восток для продолжения войны с Митридатом.

Нападавшие явились на рассвете и собирались посвятить грабежам весь день. Они знали, что такая добыча не доставалась им еще никогда, что понадобится несколько часов на то, чтобы сломить возможное сопротивление и погрузить на корабли зерно, масло, вино, специи, соль, золото, серебро, бронзу и еще тысячи товаров, которые наверняка хранились на складах торгового порта величайшей в мире столицы.

Так и случилось.

Разделавшись с консульскими кораблями, они принялись убивать жителей.

На улицах разлилось красное море; крови текло столько, что даже нападавшие поскальзывались и падали на булыжную мостовую.

– Тех, кто сдастся, вяжите и ведите на корабли, мы продадим их в рабство, – приказали капитаны после многочасовой расправы.

Нападавшие наполняли трюмы зерном, пшеницей и ячменем, сырами, вяленым мясом, рыбой, кувшинами с гарумом, амфорами с вином и маслом, корзинами с солью, мешками со специями и предметами из золота, серебра и бронзы – такова была добыча, взятая в домах и особняках портового города. Они похитили тех, кто представлял здесь власть, в том числе двоих римских сенаторов. Родственникам похищенных собирались назначить огромный выкуп за то, чтобы несчастные остались в живых.

Вернувшись на корабли, они подожгли город. Бессмысленный пожар должен был свидетельствовать об их безграничной силе: пусть все знают, что они не боятся Рима.

Но кто мог осмелиться на такое?

Те же, кто содействовал Митридату Понтийскому в его борьбе с Римом, кто помогал Серторию, переправляя ему золото Митридата, кто чуть не вывез из Италии войско рабов, покинув берега Рима, лишь когда Сенат вызвал с Востока корабли, чтобы окружить Спартака. Они же в свое время похитили Цезаря: киликийские пираты, обладатели огромного флота, что бороздил Внутреннее море, показывали клыки римской волчице.

Да, они по-прежнему были властителями моря, хозяевами вод, поборниками беспредельного грабежа.

Сенат собрался на внеурочное заседание.

Люди в смятении выходили на улицы, требуя защиты и мести. В Остии многие потеряли родных.

А еще они просили еды.

После пожаров и разграбления складов резко выросли цены на зерно, а следовательно, и на хлеб. В зажиточных домах оставалось по нескольку караваев, но этого хватило бы ненадолго, а революция, как известно, питается народным голодом.

На следующий день после нападения пиратов Сенат собрался в полном составе, но было уже слишком поздно: взвешенного решения принять не удалось. Через несколько часов после первых известий о нападении Помпей задействовал свои связи, а Авл Габиний, плебейский трибун, избранный согласно новому закону, который прошел при его поддержке, выступил на Форуме перед народом, предлагая передать военную власть единственному, по его словам, римскому полководцу, способному оказаться на высоте в этих обстоятельствах, – Гнею Помпею. Именно он, утверждал Габиний, избавил Республику от популяров, Сертория и даже Спартака. Разумеется, последнее заявление взбесило Красса.

Ночь после нападения была напряженной.

Почти никто не спал.

Сенат должен был собраться на рассвете, но до этого состоялось немало тайных встреч.

– Я созвал вас затем, чтобы решить, как отнестись к предложению трибуна Габиния, – объяснял Красс многочисленным сенаторам, по тем или иным причинам обязанным ему верностью; был среди них и Цезарь.

Большинство присутствующих были педариями, то есть сенаторами, которые имели лишь ограниченное право на выступления в отсутствие магистратур или обладали этим правом, но почти им не пользовались. Не привыкшие выступать публично, эти «ходоки» – pedarii – расхаживали по залу во время заседания и наконец останавливались рядом с оратором, чье мнение разделяли. Красс знал, что это надежные люди, готовые его поддержать, но недостаточно осведомленные, чтобы разобраться, надо ли голосовать за предоставление Помпею новых полномочий.

В тот вечер никто толком не знал, что сказать.

На самом деле всем педариям было ясно, что Красс жаждет услышать доводы против проклятого закона, который предоставлял его противнику безграничную власть. Но они помалкивали. Наконец слово взял Цезарь.

– Я бы проголосовал за предложение трибуна Габиния, – решительно заявил он, к удивлению присутствующих.

Красс молча смотрел на него. Он неспроста вкладывал деньги в этого молодого человека, у которого всегда имелось свое мнение. Вопрос в том, соответствовало ли это мнение интересам Красса. Недавняя свадьба Цезаря с внучкой Суллы заставила в этом усомниться… Впрочем, Крассу она никак не повредила… во всяком случае, пока. Голосование в пользу Помпея стало бы первым предательством с его стороны.

– С какой стати поддерживать Габиниев закон? – резко спросил Красс. – Он дает Помпею военные полномочия на всем Внутреннем море. Под его начало переходят сотни новых кораблей и все побережье, находящееся под римским владычеством, – полоса суши шириной в пятьдесят миль. Невиданная военная мощь, которой не обладал ни один римский магистрат.

– Да, но Рим покончит с пиратами, – заметил Цезарь.

– Разве можно давать одному человеку столько власти, тем более Помпею, хотя есть множество других достойных людей?

– Других нет, – настаивал Цезарь. – Скоро начнется голод. Одно то, что мы ставим во главе войска человека, которого считают лучшим полководцем, способно успокоить народ. По крайней мере, до тех пор, пока не прибудет зерно из других областей Италии, с Сицилии и из Египта.

– Но… это обязательно должен быть Помпей?

Разумеется, Красс не мог добровольно уступить власть своему злейшему врагу, который, помимо прочего, присвоил себе его победу над Спартаком.

– Метелл слишком стар, он откажется, – возразил Цезарь. – Остается одно: ты предложишь себя. Но это приведет к столкновению с трибуном Габинием, а народ на его стороне. Сейчас не время для споров. Или ты действительно жаждешь получить начальствование над войском?

– Нет, – поколебавшись, ответил Красс. – Воевать придется на море. Там я не чувствую себя уверенно. – Он впился взглядом в Цезаря и одновременно обратился к присутствующим: – Ладно, мы проголосуем за этот проклятый закон, и пусть Помпей разбирается с пиратами, напавшими на Остию, а также с прочими головорезами. Но помните, что он ни разу не побеждал самостоятельно: в Испании он разделался с Серторием, к тому времени ослабленным благодаря Метеллу, а в Италии добивал рабов уже после того, как я победил Спартака. Все мы знаем, из какого теста слеплен Помпей. Что, если пиратские полчища его захлестнут?

Наконец решение было принято, и все разошлись. Цезарь подошел попрощаться. Красс взял его за руку и спросил:

– Какую выгоду ты надеешься из этого извлечь?

– Из чего? – удивился Цезарь.

– Не держи меня за болвана, – огрызнулся Красс. – Я ввел тебя в Сенат, но я могу затеять судебное разбирательство и, если потребуется, подкупить цензоров, чтобы они выкинули тебя из самого могущественного римского собрания. Я тебя создал, и я могу тебя уничтожить. Да, я не желаю становиться во главе войска, и, пожалуй, будет забавно наблюдать, как это обернется бедой для Помпея. Но я уверен, что ты, помимо этого, ищешь тайной выгоды. Скажи мне, что именно ты задумал, и не вздумай лгать.

Цезарь сглотнул. Это была не пустая угроза.

– Я сказал только то, что сказал: сейчас не следует выступать против закона Габиния, пользующегося народной симпатией, даже если он во всем слушается Помпея… Сегодня вечером я собирался отправиться к Помпею вместе с Титом Лабиеном, который ожидает меня снаружи, и попросить кое о чем в обмен на свою поддержку закона. А заодно и твою.

– Ты сообщишь ему, о чем мы здесь говорили?

– Нет, – возразил Цезарь, – я лишь скажу, что могу добиться от тебя поддержки Габиниева закона.

– Но… в обмен на что?

– Хочу попросить у него разрешения избираться в эдилы до того, как мне исполнится тридцать семь лет. Это возраст, которого требует закон Суллы.

– Наша поддержка в обмен на эдильство для тебя?

Казалось, Красс не понимал, как Цезарь может предложить Помпею столько всего за такую малость.

– Наша поддержка в обмен на мое участие в государственных делах, которое принесет пользу нам обоим, и прежде всего Риму. Вряд ли я буду таким, как они.

Цезарь указал на молчаливых сенаторов, не выступавших прилюдно и ждавших своей очереди, чтобы попрощаться с Крассом.

– Помпей тебе откажет, – предупредил Красс.

– Возможно. Но ждать еще четыре года я не намерен: я буду просить столько раз, сколько потребуется, пока не получу желаемого.

– Пусть будет так. Продолжай, Гай Юлий Цезарь, но сообщай мне о своих шагах. Мне не нужны неожиданности на заседании Сената. Я сочту их предательством.

– Буду сообщать обо всем, – пообещал Цезарь, прежде чем выйти за дверь.

Лабиен вместе с отрядом вооруженных рабов ожидал Цезаря на первом же перекрестке по пути из дома Красса.

– Ты как? – спросил он.

– Пойдем к Помпею, все расскажу по дороге, – ответил Цезарь.

Пока они шли по узким улицам, заполненным тенями, он пересказал ему свой разговор с Крассом. Лабиен задавал вопросы, Цезарь отвечал. Вскоре они достигли жилища Помпея и остановились перед дверью.

Цезарь сглотнул.

Вдохнул.

Выдохнул.

Ударил в дверь кулаком. Довольно сильно. Дважды.

– Мой хозяин, сенатор Гай Юлий Цезарь, и его друг Тит Лабиен желают видеть тебя.

– Чего им надо? – спросил Помпей у Цицерона, гостившего у него в тот вечер.

– Пусть проходят, – отозвался Цицерон. – Только так мы узнаем их намерения.

Помпей сделал знак атриенсию, и вскоре Цезарь и Лабиен оказались в атриуме. Цезарь не ожидал увидеть там Цицерона. Он опасался, что его присутствие осложнит переговоры, но не дрогнул и изложил свой замысел в тех же словах, в которых объяснял его Крассу.

Помпей и думать не стал.

– Нет, – отрезал он. – Мне не нужны ни твоя поддержка, ни поддержка Красса. Вряд ли он осмелится пойти против требований народа в эту трудную минуту.

Цицерон молчал. Геминий, притаившийся в дальнем углу атриума, наблюдал и тоже молчал. В этот миг прибыл Афраний, еще один приближенный Помпея, издали поздоровался с гостями и уселся, дожидаясь, когда разговор закончится.

– Я знаю, что ты мне не доверяешь, – возразил Цезарь. – Мы долго враждовали, но я изменился и хочу положить конец нашим разногласиям. Конечно, ты сомневаешься в этой перемене, и я готов сделать необходимые шаги, чтобы тебя убедить. Мой брак с внучкой Суллы – первый такой шаг. Вторым будет голосование за тебя на завтрашнем заседании Сената, даже если ты откажешь мне в просьбе.

Он чуть заметно поклонился, затем, не говоря больше ни слова, вслед за Лабиеном покинул жилище Помпея.

Близился рассвет. Ночью никто не спал: одни страшились того, что вернутся пираты, другие вели тайные переговоры. Наконец Помпей остался в атриуме наедине со своим осведомителем Геминием.

– Думаешь, Цезарь действительно изменился? – спросил его Помпей.

– Нет, но он искусный оратор, и его поддержка с каждым разом может значить все больше. Удовлетворишь ли ты его просьбу об избрании в эдилы прежде достижения положенного возраста?

Помпей задумался.

– Не сейчас, – сказал он наконец. – Может быть, позже, в обмен на его постоянную поддержку в решении важных вопросов… Да, когда-нибудь я удовлетворю его просьбу. В конце концов, ему надо не так уж много: эта должность ничего не стоит. Если бы он попросил сделать его претором, наместником или консулом, все было бы иначе. Но эдил…

Лицо Помпея презрительно скривилось.

На заседании Сената прозвучали противоположные мнения. Одни призывали дать Помпею чрезвычайные военные полномочия на море, другие возражали. Согласно Габиниеву закону, под начало Помпея переходило не только море, но и все побережье, а также полоса суши шириной до пятидесяти миль, что вызвало серьезные опасения некоторых опытных сенаторов. Бывший консул Катул[73], один из самых видных сенаторов-оптиматов, в прошлом неоднократно сталкивавшийся с Марием, резко выступил против законопредложения. Несмотря на упования Помпея и Цицерона, было неясно, даст Сенат согласие или нет.

Наступил черед Цезаря.

– Patres et conscripti, – заговорил он, – мы выслушали нескольких ораторов, все они куда опытнее и рассудительнее меня и тем не менее придерживаются противоположных точек зрения; нас смущает именно разность во мнениях. Не стоит упускать из виду, что речь идет не только о нехватке зерна, наступившей вследствие нападения на порт, через который снабжается Рим, но и кое о чем гораздо более серьезном: если мы не ответим на вызов, брошенный киликийскими пиратами, быстро и решительно, враги Рима истолкуют наше поведение как слабость. Я имею в виду не только пиратов, но и многих других неприятелей – галлов на севере, воинственные иберийские племена на западе Испании, царя Митридата Понтийского и даже наших собственных рабов: мы видели, на что они способны, когда ими грамотно управляют. Надо показать силу на море, чего мы ранее не делали, – только это будет ясным предупреждением о том, что Рим не потерпит нападения на свои берега. Вдруг этих головорезов послал сам Митридат, чтобы испытать нас на прочность? Нерешительного ответа, обычной погони за флотом, напавшим на Остию, будет явно недостаточно. Эти пираты помогают… помогали не только Митридату… – Он сделал вдох и сглотнул, стараясь справиться с сильным приливом чувств. – Они пришли на помощь Серторию и собирались выручить Спартака. Мы их прогоним, вызвав флот с Востока, но, уверяю вас, этого мало. Предлагаю построить второй флот именно с той целью, чтобы Помпей, – он указал на сидевшего полководца, – наш лучший военачальник, разбил их наголову. Только полное истребление пиратов покажет всему миру, что́ ожидает тех, кто осмелился напасть на наши берега.

Он помолчал. Все притихли. Страсти кипели, обстановка накалилась. Было бы правильно снять напряжение перед голосованием. Цезарь вспомнил уроки Аполлония: особую мощь выступлению оратора придает неожиданность.

– Но это еще не все, – продолжил он. – Если вы не считаете, что пираты заслуживают смерти за совершенные ими злодеяния, за помощь Серторию, Митридату и Спартаку, за нападение на Остию, вам придется согласиться, что их следует уничтожить за другое преступление, которое на их совести уже очень давно.

Все внимали ему не дыша. Никто не понимал, о каком преступлении идет речь.

– Будем честны, ради всех богов, – продолжил он. – Уверен, что многие собравшиеся в этом зале ненавидят меня. По их мнению, я не заслуживаю присутствия здесь из-за моих родственных связей. – Он намекал на своего дядю Мария. – Да, меня ненавидят. Многие из вас думают, что я недостоин сенаторской тоги, недостоин выступать и тем более голосовать в священном римском собрании. Что ж, девять лет назад пираты похитили меня, и, к большому вашему разочарованию, им не удалось со мной разделаться. Не думаете ли вы, что хотя бы по этой причине мы должны послать против них нашего лучшего полководца, обладающего исключительными полномочиями, и восполнить урон, нанесенный пиратской бестолковостью, которая ныне вынуждает вас изо дня в день терпеть меня на этих заседаниях?

Почти все присутствующие заулыбались, многие, в том числе оптиматы, рассмеялись. Юный Цезарь, племянник Мария, пошутил весьма удачно.

Но старому Катулу было не до смеха. Некогда Марий объявил его вне закона, и при виде сенаторов, смеющихся над шуткой племянника его смертельного врага, кровь закипела у него в жилах.

Следовало признать, что Цезарь весьма остроумен.

– Теперь он хочет сделаться нашим шутом, – сказал Цицерон Помпею. – Но он не таков.

– Зато напряжение спало, – возразил Помпей.

И так оно и было.

Цицерон ничего не добавил. Он мрачно смотрел, как Цезарь садится на свою скамью под рукоплескания наиболее близких ему сенаторов.

Председатель объявил о начале голосования.

Несколько минут спустя Сенат принял Габиниев закон, предоставлявший Помпею чрезвычайные полномочия. Полководец получал полную свободу действий, чтобы стереть киликийских пиратов с лица земли.

Помпей знал, что перед ним стоит серьезнейшая задача. В последние несколько лет Рим трижды порывался уничтожить пиратские гнезда и каждый раз добивался лишь частичных побед, которые в конечном счете ни к чему не приводили. Хотя для борьбы с морскими разбойниками у него было больше полномочий, больше кораблей и больше людей, чем у кого-либо в прошлом, Помпей вел себя осторожно и не слишком самонадеянно. Он начал с самого неотложного – очистки от пиратов Тирренского моря, чтобы восстановить движение товаров между Сицилией, Сардинией, Африкой и Римом. Это помогло бы пополнить запасы зерна, снизить цены и успокоить народ.

Флот Помпея насчитывал более трехсот кораблей – старых, уцелевших после бедствия в Остии, и новых, срочно построенных. Помимо судов, в его распоряжении имелись четыре тысячи всадников и десятки тысяч пехотинцев, набранных ввиду предстоящего похода, а при необходимости он мог объявить дополнительный набор. Ему также выделили шесть тысяч талантов. Чрезвычайные полномочия предоставлялись на три года.

Успехи проконсула, очистившего от пиратов ближайшие к Западной Италии берега – что позволило восстановить поставки зерна всего за сорок дней, – успокоили тех, кто все еще переживал из-за предоставления столь обширных полномочий одному-единственному человеку. Но Помпей не довольствовался этой победой: он разделил остальную часть Внутреннего моря на тринадцать участков, отправив в каждый по небольшому флоту с отдельным начальником. Замысел заключался в том, чтобы громить морских разбойников не в одной области, а одновременно повсюду. Пираты пришли в замешательство – римляне ожидали их за каждой излучиной, в каждой бухте, на каждом острове – и начали отступать. У разбойников была почти тысяча судов, но обычно их флотилии состояли из четырех или пяти кораблей, и только в исключительных случаях – к примеру, для нападения на Остию – эти силы объединялись. В отсутствие вождя, который навел бы порядок, пираты действовали согласно правилу «каждый за себя» и в конце концов покинули обширные области Внутреннего моря, возвратившись в свои пристанища на побережье Киликии.

Большую часть своих кораблей и сухопутных войск Помпей сосредоточил на Родосе и близлежащих берегах Азии. Столкнувшись с огромными силами, которые умело управлялись римским проконсулом, загнанные в Киликию пираты пошли двумя разными путями: одни без всяких переговоров сдались на милость Помпею, избавив его от необходимости с ними драться, другие же, самые враждебные, решили принять вызов и собрали в Коракесии[75] все корабли, какие смогли.

Напротив столицы Киликии произошло гигантское морское сражение. Римляне победили, пиратам пришлось сойти на берег и спрятаться за стенами Коракесия.

Войска Помпея осадили и взяли город.

Разгром был полным и сокрушительным.

Киликийские пираты совершили ошибку, напав на римскую волчицу прямо в ее логове, то есть в Остии, не подумав, что в ответ Рим попросту их уничтожит.

Помпей здраво рассудил, что победу надо закрепить, и предложил сдавшимся пиратам поселиться во внутренних землях Азии, подальше от побережья, дав им возможность зарабатывать на жизнь иными способами.

Всего за три месяца больной вопрос – что делать с пиратами? – был решен.

Легенда о непобедимости Помпея еще сильнее упрочилась.

А его тщеславие выросло еще больше.

В итоге он не пожелал распускать свое войско. Честолюбие не позволяло.

Взор его обратился на стародавнего противника Рима, доставившего ему за последнее десятилетие множество неприятностей, – царя Митридата Понтийского, с которым не могли справиться годами. Лукулл загнал Митридата в угол, как некогда Красс – Спартака, но так и не смог победить окончательно.

Не покидая своего лагеря в окрестностях Коракесия, Помпей написал письмо Геминию, который оставался его осведомителем в Риме. Послание было рассчитано на то, чтобы вызвать новое потрясение в столице, поскольку Помпей чувствовал себя сильным. Очень сильным.

Далеко за пределами Азии, в одном из римских частных домов, тоже не прекращались войны, о которых, однако, никто не знал.

Однажды утром Помпея увидела, как юная Юлия уединилась в атриуме и что-то пишет. Потихоньку подкравшись, Помпея заглянула ей через плечо, желая узнать, что и кому пишет девочка, но увидела только бессмысленные, совершенно непонятные слова. Юлия почувствовала чье-то присутствие, подняла взгляд и, увидев удивленное лицо Помпеи, решила объяснить.

– Это тайный язык, на котором мой отец… – начала она, но мачеха тут же перебила:

– Твой отец. Вот что важно, а не всякие глупости, на которые ты тратишь время. Ты уже не ребенок, который может посвящать играм целый день, – изрекла она надменно и презрительно.

– Не понимаю, – ответила девочка, сворачивая папирус.

– Не стала ли ты уже женщиной?

– Стала, – зарумянилась Юлия и призналась, что кровотечения у нее происходят каждый месяц.

– Тогда веди себя как подобает: ищи мужа. Это должно быть твоим единственным занятием. Думаешь, твой отец мечтает заботиться о тебе вечно? Не лучше ли служить ему, заключив, подобно мне, брак, полезный для его восхождения к вершинам власти, чем тратить время на бессмысленные каракули, как пятилетняя девчонка?

Юлия нахмурилась и смолчала.

Помпея подсела к ней и с притворной нежностью взяла за подбородок, заставив смотреть себе в глаза.

– Возможно, мои слова слишком резки, малышка, – продолжала вторая жена Цезаря, – но поверь, я говорю от чистого сердца. Мне известно, как сильно ты любишь отца, но возможно, ты еще не вполне понимаешь, что можешь и должна ему помочь. Вот почему я сказала то, что сказала. Отчасти это так и есть, но я прежде всего хотела объяснить, что, заглянув вглубь своего сердца, ты поймешь, что так будет лучше для тебя и прежде всего – для твоего отца.

– Ты права, – согласилась Юлия. – Я веду себя как ребенок. Сегодня же поговорю с отцом и попрошу подыскать мне мужа, который принесет ему наибольшую пользу.

Просияв победной улыбкой, Помпея ее обняла.

Цезарь сидел за столом вместе с Помпеей, Аврелией, Юлией, Лабиеном и его молодой женой Эмилией. Ужин был семейным, но разговор часто касался государственных дел; упоминались и события на Востоке.

– Знаете ли вы последнюю новость? – спросил Лабиен, пока раб наполнял его кубок вином.

– О Помпее? – отозвался Цезарь. – Помимо его неоспоримой победы над пиратами?

– Помимо победы, – подтвердил друг. – Я услышал сегодня днем на Форуме, когда ты принимал здесь своих соседей из Субуры. – На мгновение он умолк и отпил вина – риторическая пауза добавила его заявлению остроты. Новость, которую ему предстояло сообщить, несомненно заслуживала подобного предисловия. – Помпей желает продлить свои полномочия, несмотря на то что с пиратами покончено.

Цезарь подался вперед:

– Под каким же предлогом?

– Он собирается возглавить поход против Митридата. На самом деле он уже перебросил свои части из Рима, а новый плебейский трибун Гай Манилий, еще один человек из его окружения, собирается предложить новый закон, который предоставит Помпею руководство всеми военными действиями против Митридата.

– И это при том, что в Азию переброшен Ацилий Глабрион, консул этого года, чтобы принять начало над войсками вместо Лукулла? – удивился Цезарь. Он не ожидал от Помпея такого хода.

– Именно так, – подтвердил Лабиен. – Это самая большая трудность для Помпея: Ацилий уже там. Но быстрая и, как ты сам сказал, неоспоримая победа над пиратами придает вес прошению, которое трибун Гай Манилий внесет на утверждение Сената. Вопрос в том, что собираетесь делать вы, Красс, Цицерон и другие сенаторы. Именно это сейчас обсуждает народ на Форуме.

– Я должен хорошенько все обдумать, – процедил Цезарь, погрузившись в себя.

– Обдумать? – Лабиен покачал головой. – По-моему, неразумно позволять Помпею так долго удерживать единоличную власть над столь многочисленным войском.

– Я понимаю, но… подумать все равно стоит, – тихо повторил Цезарь.

Лабиен не настаивал. Он знал, что друг способен предвидеть отдаленные события, скрытые от других.

Аврелия сообразила, что сына хотя бы на несколько минут следует оставить в покое, и перевела разговор на семейные дела – здоровье сестер Цезаря и их мужей. И тут юная Юлия задала вопрос, который вывел Цезаря из задумчивости:

– Отец, а когда, по-твоему, мне нужно выйти замуж?

Несколько мгновений Цезарь молчал. Мигом забыв о Помпее, Митридате и войне в Азии, он думал только о дочери. Одно время он собирался выдать Юлию за Лабиена, но в конце концов перевесило желание видеть ее дома, рядом с собой. Он не мог объяснить, почему так долго откладывает ее помолвку, но догадывался: присутствие Юлии как бы говорит о том, что он не совсем потерял Корнелию. Теперь Лабиен женился на Эмилии, девушке из благородной семьи. Разумный выбор. В конце концов мысль о замужестве Юлии вылетела у Цезаря из головы, но внезапный вопрос вернул его к действительности.

– Тебе еще рано, – сказал Цезарь.

– Рано? – бесцеремонно вставила Помпея.

– Рано, да, – повторил Цезарь.

– Я думаю иначе, – настаивала Помпея, бросая вызов авторитету отца семейства и не заботясь о том, что их слушают другие люди.

– Мы уходим, – перебил ее Лабиен, сообразив, что другу неловко за очередную перепалку, которую затеяла его новая жена.

Цезарь благодарно посмотрел на Лабиена и кивнул.

В атриуме остались Аврелия, Помпея, Юлия и Цезарь.

– Думаю, тебе тоже пора отдохнуть, – сказал Цезарь.

– Да, отец, – растерянно ответила Юлия.

После разговора с Помпеей она полагала, что отец с радостью воспримет ее готовность выйти замуж, но теперь убедилась, что это не так. Она была подростком, но все же смекнула, что мачеха строит какие-то козни.

– Я не хотела говорить ничего такого, что могло бы тебя обидеть, отец. Мне очень жаль, – сочувственно добавила она, поднимаясь с ложа.

– Твои слова не обидели меня, малышка, – улыбнулся Цезарь.

Несколько успокоившись, Юлия вышла из комнаты. Аврелия тоже собиралась уйти и оставить супругов наедине, но Цезарь остановил ее:

– Подожди. – И обратился к жене: – Выйди и дай мне спокойно поговорить с матерью.

Помпея покраснела от гнева – муж ставил мать выше ее, – но, не зная, что возразить, встала и вышла из атриума, не попрощавшись.

– Ты же понимаешь, что у тебя с ней не все в порядке?

– Понимаю и не представляю, что с этим делать. Развестись с ней я не могу: это подорвет мой авторитет в глазах сенаторов-оптиматов.

– Да, в нынешних обстоятельствах развод невозможен, – согласилась Аврелия.

– Я знал, что Помпея не станет второй Корнелией, матушка, и что любви между нами нет, но рассчитывал, по крайней мере, на взаимное уважение.

– Она внучка Суллы, – повторила Аврелия в качестве объяснения. – И унаследовала свой нрав от деда.

– Красс предупреждал… – пробормотал Цезарь. – Возможно, этот брак – ошибка.

– Как государственный муж ты поступил правильно, сын мой. Но лично для тебя этот брак… очень непрост. И все мы понимаем, что Помпея не желает ничего упрощать – скорее наоборот.

Некоторое время они молча пили вино.

– Что ты собираешься делать с Помпеем? – спустя несколько минут спросила Аврелия.

Цезарь кивнул, так, будто был рад сменить тему:

– Собираюсь предложить ему свою поддержку. Пусть становится главноначальствующим в войне против Митридата.

О государственных делах Цезарь рассуждал куда увереннее, чем об отношении жены к семейной жизни.

– В обмен на что? Вряд ли ты окажешь ему поддержку и ничего не попросишь.

– Я еще раз попрошу, чтобы он не препятствовал моему восхождению. На этот раз я не стану поддерживать его просто так, не волнуйся. Наши голоса – мой, а также Красса и его сторонников – обойдутся ему недешево.

– Убедить Красса не так-то просто, но ты умеешь вести переговоры. Мне нравится, что ты все больше обращаешь на себя внимание в Сенате. Тебе нелегко, но ты превосходно справляешься, сын мой. Меня восхищает, с каким упорством ты преодолеваешь препятствия, воздвигаемые то одними, то другими… – Аврелия встала, подошла к Цезарю, положила руки ему на плечи и шепнула на ухо: – Но тебе еще предстоит научиться вести себя с женщинами. А главное, когда захочешь избавиться от Помпеи, когда сочтешь, что можешь позволить себе этот шаг, ничего не предпринимай, просто обратись ко мне.

Аврелия собралась было отойти, но Цезарь схватил ее за руку и удержал:

– Матушка, иногда ты меня пугаешь.

Она опять склонилась к его уху:

– В моем возрасте, сынок, гораздо лучше, чтобы тебя боялись, а не жалели.

На прощание она снова его поцеловала.

Цезарь и Лабиен явились к Помпею, хотя Цезарь собирался встретиться не с ним: полководец находился за тысячи миль отсюда, на Востоке, ожидая решения Сената о передаче ему начальствования в войне с Митридатом, согласно закону, предложенному плебейским трибуном Манилием.

– Но почему ты считаешь, что Помпею так уж необходима твоя поддержка? – спросил Геминий, представлявший Помпея в Риме в напряженные дни переговоров. В атриуме был также Афраний, более сведущий в военных вопросах; Геминий же занимался государственными делами.

– Потому что Ацилий Глабрион, один из консулов этого года, отправился в Азию, чтобы возглавить войско, – ответил Цезарь. – Кроме того, помимо сил Помпея, там остаются отряды, которыми все еще командует Лукулл, а также войска под началом магистрата Рекса. Помпей требует, чтобы все эти легионы перешли под его единоличное начало, для чего Рекс должен стать его подчиненным, а Лукулл и, вероятно, сам Ацилий – вернуться в Рим. Поскольку Ацилий – нынешний консул, отозвать его будет непросто.

– Ацилий Глабрион уважает закон, – возразил Геминий. – И будет действовать по указанию Сената.

– Это верно, – согласился Цезарь. – А потому Помпею необходимо, чтобы предложение трибуна Гая Манилия поддержали как можно больше сенаторов. Если Сенат не одобрит Манилиев закон или большинство окажется незначительным, Ацилий не захочет передавать Помпею начало над вверенными ему консульскими войсками. Это затруднит войну с Митридатом и, конечно, очень не понравится Помпею, который, как мы знаем, не любит делиться властью, когда речь идет о военных предприятиях. Во время войны с пиратами всем было понятно, зачем его назначают. Сейчас – иное дело. Вам нужен мой голос, голос моих единомышленников-сенаторов и прежде всего – поддержка Красса и его окружения.

Геминий вздохнул и задумался. Он получил четкие указания: любой ценой получить как можно больше сенаторских голосов в поддержку Манилиева закона. Помпей собственноручно написал: «Любой ценой». Цезарь был юным и неопытным сенатором, не имевшим особого влияния на большинство patres conscripti, но он был хорошим оратором и мог повлиять на Красса, одного из самых уважаемых членов Сената.

– Меня волнует не твоя поддержка, а нечто большее, – сказал ему Геминий. – Можешь ли ты обещать, что Красс и его сторонники проголосуют за Манилиев закон?

Цезарь мгновенно ответил:

– Могу, клянусь Юпитером.

Лабиен с удивлением посмотрел на него, но, разумеется, противоречить решительному заявлению друга не стал.

– Если ты заручишься поддержкой Красса и его сторонников и те одобрят единоначалие Помпея на Востоке, Сенат удовлетворит просьбу, с которой ты обращался к Помпею, и ты сможешь выдвигаться в эдилы, не достигнув тридцати семи лет, – объявил Геминий, покосившись на Афрания.

Тот кивнул.

Цезарь улыбнулся. В Риме никто ничего не делал просто так, и Геминий отлично знал правила игры. Но возможно, он не ожидал того, что сейчас случится. Знаком поблагодарив Геминия за уступку, Цезарь добавил:

– Но учти, это не единственная моя просьба.

– Чего же еще ты хочешь? – спросил Геминий удивленно и не без досады.

Просьба об уступке считалась само собой разумеющейся: он собственными ушами слышал, как Цезарь поднял этот вопрос здесь же, в атриуме, перед голосованием по Габиниеву закону. Цезарь не без труда стал квестором и с тех пор не добился громких успехов, чтобы завоевать расположение римского народа, прихотливого и требовательного к кандидатам. А значит, чтобы стать эдилом, Цезарю пришлось бы взять на себя гораздо больше обязательств, чем он рассчитывал. Помпей считал, что эта уступка не так уж велика, ведь он получил голоса Красса и его сторонников и возглавит войну против Митридата, последнего крупного врага Рима. Но теперь Цезарь заговорил о новом условии. Геминий понятия не имел, что делается в голове молодого сенатора.

– Это незначительная просьба, – объяснил Цезарь, – но должен же я чем-нибудь занять свое время, прежде чем стану эдилом. Хочу быть смотрителем Аппиевой дороги.

Геминий заморгал и снова покосился на Афрания. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Если он желает стать смотрителем Аппиевой дороги, пусть станет». Аппиева дорога была самой важной и оживленной из всех дорог, что вели в Рим, а потому пребывала в скверном состоянии. За многие годы ее покрытие износилось ввиду ненадлежащего ухода, и теперь должность смотрителя Аппиевой дороги считалась совсем непочетной. Просьба Цезаря казалась нелепицей. Зато ее легко было удовлетворить.

– Да будет так, – согласился Геминий. – Если таково твое желание, мы позаботимся о том, чтобы ты в этом же году стал смотрителем Аппиевой дороги.

– Отлично.

Цезарь встал. Они обсудили все, что хотели. При этом и Геминий, и Афраний не из тех, с кем ему хотелось бы разделить трапезу или опустошить несколько кубков. Вскоре Цезарь и Лабиен покинули жилище Помпея.

Оставшиеся в главном атриуме Геминий и Афраний все еще удивленно переглядывались.

– Смотритель Аппиевой дороги? – повторил Геминий, не скрывая недоумения.

– Не стоит ломать над этим голову, – ответил Афраний. – Сосредоточимся на том, как убедить Цицерона поддержать новый закон. У меня нет уверенности, что Цезарь заручится поддержкой Красса.

– Самое простое мы сделали, – сказал Цезарь, покидая дом Помпея.

– Самое простое? – удивился Лабиен.

– Да, – подтвердил Цезарь. – Осталось убедить Красса, что поддержка Помпея выгодна для всех нас.

– Клянусь Геркулесом, ты прав. – Размышляя о неожиданной просьбе друга, пожелавшего стать смотрителем Аппиевой дороги, Лабиен забыл о том, как трудно будет уговорить Красса вновь отдать голос в пользу закона, выгодного Помпею. – Да, это совсем непросто, Гай. По правде сказать, мне это кажется невозможным.

– В этом мире невозможно одно: возвращение из мертвых, – возразил Цезарь, шагая по дороге и глядя прямо перед собой. – Все остальное возможно. – Он посмотрел на Лабиена и улыбнулся. – Но убедить Красса будет нелегко. Очень нелегко. Если только…

Он умолк и плотно сжал губы, сосредоточенный на ходьбе и на своем замысле. Он, можно сказать, получил разрешение выдвигаться в эдилы. Теперь все зависело от предстоящего разговора с Крассом.

Красс не говорил, но кричал в изумлении и ярости:

– Ты хочешь, чтобы я опять поддержал моего главнейшего противника, дабы он получил то, чего больше всего желает, – единоначалие в войне с Митридатом? И ты посмел заикнуться об этом вот так запросто, с таким спокойствием, словно просишь сопровождать тебя в амфитеатр Флавиев? Ты сам-то понимаешь, что говоришь? И насколько нелепа твоя просьба?

Пока вождь гневался, сенаторы хранили молчание, убежденные в том, что отныне Цезаря перестанут принимать в этом доме.

– Я должен многое объяснить… – начал Цезарь.

– Так объясни – объясни, потому что чаша моего терпения переполнена, – очень поспешно воззвал к нему Красс. – Разве для этого я дал тебе деньги и помог стать сенатором?

– Ты помог мне стать квестором, а заодно и сенатором для того, чтобы я всегда поддерживал тебя в Сенате. Что я и делаю.

– Предлагая мне ублажить злейшего врага?

Красс не верил своим ушам. Ему хотелось немедленно выгнать предателя из своего дома.

– Ты велел все объяснить, – осмелился наконец сказать Цезарь, видя, что покровитель все больше свирепеет. – Так дай мне возможность.

– Слушаю тебя, – сказал Красс, стараясь взять себя в руки. – Но учти: если тебе не удастся меня убедить, нашим отношениям конец. Ты задолжал мне немало, и я превращусь в беспощадного заимодавца.

Цезарь пропустил угрозу мимо ушей и перешел к доводам.

– Поддержка Помпея выгодна для тебя, – начал он. – Все указывает на то, что это в твоих интересах. Второстепенный, но весьма важный довод заключается в том, что римлянам надоела война с Митридатом. Она годами истощает государственную казну, никто не может положить ей конец, а Помпей, нравится нам это или нет, в глазах народа – великий искусник, способный разрешать давние споры и противостояния. Народ уверен, что это Помпей закончил войну с Серторием, а еще – сам-то я знаю, что это огромная несправедливость, – что с прибытием Помпея закончилось восстание Спартака. К тому же народ думает – и на сей раз он прав, – что именно Помпей покончил с пиратами.

– Последнее было достигнуто благодаря нашей поддержке – моей поддержке, оказанной по твоей просьбе, – рявкнул Красс, все еще вне себя от бешенства. – Мы знаем, что разгром Сертория в значительной мере стал возможен благодаря многолетним усилиям Метелла, что Помпей одержал победу только из-за подлого предательства приближенных Сертория, а Спартака победил я. Ты был там и видел все своими глазами, юноша.

– Да, это правда, но я говорю исключительно о мнении народа. Если Помпею не дадут возглавить поход против Митридата, плебс сочтет это неприемлемым – он решит, что мы затягиваем войну, – повторил Цезарь. – Но оставим в стороне второстепенные доводы и перейдем к основному: как шли твои дела, когда Помпей находился за пределами Рима, сражаясь в Испании с Серторием или на море с пиратами?

Лабиен и сенаторы молчали.

– При чем здесь это? – вознегодовал Красс.

– Следует учитывать все, клянусь Геркулесом, – решительно заявил Цезарь. – Когда Помпей сражается за пределами Рима и громит врагов на море и на суше, торговля идет превосходно. Товары прибывают в Рим и покидают его, а раз так, процветают и твои дела, потому что сборщики налогов, которые служат государству под твоим непосредственным руководством, получают все больше дохода. И в конце концов твое состояние растет. Зачем тебе Помпей в Риме? Он – твой враг в Сенате, вы ненавидите друг друга, он всеми силами старается тебе препятствовать, ставит палки в колеса при каждом удобном случае, всюду сует свой нос, постоянно атакует, не дает тебе ступить и шагу. А когда он обрушивается на других, будь то легионеры, сражающиеся за популяров, пираты или, как теперь, солдаты Митридата, все меняется. Пусть Помпей со своими легионами отправится в долгий поход – уверен, что он будет долгим, – против Митридата и его союзников в Азии, а ты тем временем будешь укреплять свое положение в Риме; это касается и торговли, и государственных дел. К тому времени, когда Помпей вернется, ты станешь таким могущественным и богатым, что он пальцем не посмеет тебя тронуть. Какой бы военной славы ни добился Помпей, ты, Красс, разбогатеешь настолько, что по возвращении ему придется заключить с тобой договор. Всеобъемлющий договор.

Цезарь умолк, наблюдая за Крассом.

Тот покосился на сенаторов, которые уставились в пол.

Ни у кого не хватало смелости высказать вслух свои соображения, если они вообще имелись. Красс понимал, что все это время он покупал лишь голоса сенаторов, но не мозги. Выдвигая Цезаря, он в первую очередь рассчитывал на его выдающийся ум.

– Я всякий раз не нахожу себе места, когда голосую за Помпея, – признался Красс.

– Я тоже. Он был столпом оптиматов, которые, несмотря на мой брак с внучкой Суллы, мне по-прежнему не доверяют. Многие годы они презирали меня и неустанно преследовали мою семью. Тем не менее наш общий интерес состоит в том, чтобы проголосовать за Манилиев закон.

– А тебе от этого какой прок?

– В этом году я буду назначен смотрителем Аппиевой дороги, – сообщил Цезарь.

– Смотрителем дороги?.. – Красс не выдержал и расхохотался. – Ты искусно ведешь переговоры со мной и заботишься о моих делах, но, когда дело доходит до Помпея и твоих собственных интересов, ты простофиля.

– Твои сенаторы поддержат мое прошение, и я смогу выдвигаться в эдилы.

– Это звучит более здраво, – согласился Красс, глубоко вздохнул и заявил, завершая этот долгий спор: – Полагаю, ты прав: мне и впрямь нужно, чтобы Помпей долгие годы оставался за пределами Рима и был занят войной с Митридатом, а не торчал у меня под носом, вмешиваясь в мои дела.

Цезарь и Лабиен облегченно вздохнули.

– Я рад, что ты так думаешь, потому что собираюсь попросить тебя еще об одном одолжении, – объявил Цезарь.

– Новая услуга для Помпея? – снова нахмурился Красс.

– Нет, для меня.

– Какая же?

– Деньги, – улыбнулся Цезарь, пристально глядя в глаза своему всемогущему собеседнику.

Красс расхохотался, другие сенаторы последовали его примеру. Наконец он резко оборвал смех и посмотрел на Цезаря.

– Ты не очень удачно выбрал время, чтобы просить об очередной ссуде, юноша, – сказал он. – Но, раз уж мы об этом заговорили, о каких деньгах идет речь?

Цезарь не стал вдаваться в подробности.

– О больших, – только и ответил он.

– Подготовка к эдильским выборам обходится не так уж дорого, – возразил Красс, который отлично разбирался в предвыборных тратах.

– Но мое… моя подготовка будет особенной, – пояснил Цезарь.

Манилиев закон, предоставлявший Помпею единоначалие в войне с Митридатом, был утвержден сенаторами, а Цезарь получил все, о чем просил: должность смотрителя Аппиевой дороги и разрешение выдвигаться в эдилы. Да, он готовился к выборам не так, как делали предыдущие кандидаты. И без сомнения, это стоило очень дорого. Цезарь получал право занять должность эдила за три года до наступления возраста, предусмотренного законами Суллы, и ни в коем случае не желал упускать эту возможность.

Вообще-то, добиться исключения для Помпея оказалось непросто: всего год назад один трибун потребовал принять закон, прямо запрещающий Сенату издавать подобные постановления, если при голосовании присутствуют менее двухсот из шестисот сенаторов. Сторонники Помпея, заручившись поддержкой Цезаря – который, что было еще важнее, уговорил Красса, – сумели собрать необходимое число голосов, хоть и не без усилий.

Цезарь знал, что другой такой возможности может не представиться и следует ухватиться за нее любой ценой. Он готов был сделать все, лишь бы собрать голоса на эдильских выборах. Должность эдила, довольно скромная, вела к преторству и в конечном счете – к консульству. А став консулом, Цезарь получил бы то, чего никогда не дали бы ему оптиматы, – право начальствовать над войском.

Собрания, пиры и подарки по-прежнему оставались одним из лучших способов заручиться поддержкой избирателей, но у Цезаря имелся и более честолюбивый замысел, выгодный не только тем, кто получал подношения и дары, но и всему Риму. Даже если все пойдет не так и Цезаря не выберут, он на многие века оставит память о себе, дав Риму нечто полезное. Вот для чего была необходима Аппиева дорога.

– Но чем она так примечательна? – спросила Юлия, вникавшая во все отцовские дела.

– Во время войны против самнитов она очень нам помогла. Рим боролся за власть над обширными областями Южной Италии – Кампанией, например. Сломить самнитов было непросто, и вдобавок мы не могли как следует снабжать наши войска, особенно среди южных болот и окружавших их отвесных гор. Но Аппий Клавдий начал строительство большой дороги, проходившей через земли юго-восточной Италии, где Рим намеревался утвердить свою власть. Дорога, названная в его честь, позволила совершить все эти легендарные завоевания.

– Но Аппиева дорога ведет за пределы Кампании, верно?

– Да, – подтвердил Цезарь, радуясь любопытству дочери. – Она доходила до портов Тарент и Брундизий на юге Италии, которые были и остаются воротами для торговли с Востоком, что ведется по Внутреннему морю.

– Но тогда, отец…

Юлия колебалась.

– Продолжай, – подбодрил ее Цезарь.

Она обвела взглядом атриум, желая убедиться, что поблизости нет никого, особенно Помпеи: при ней Юлия ни за что бы не стала задавать неудобные вопросы. Такие вопросы можно было задать отцу только наедине, во время беседы, исполненной искренности и взаимного доверия, как было у них заведено.

– Если эта дорога так важна, почему никто не хочет ею заняться?

Цезарь кивнул. Вопрос вполне естественный.

– Сейчас Аппиева дорога важна не меньше, чем в древности, а потому она износилась на многих участках, в том числе в окрестностях Рима, где перевозят больше всего грузов. Ее содержание требует множества рабочих рук и денег, хотя там и применяется труд рабов. Помимо прочего, надо закупать строительные материалы, оплачивать их доставку и так далее. А римская казна истощена: войны с галлами на севере, гражданская война между Марием и Суллой, расправа с Серторием в Испании и с пиратами на море, бесконечная борьба с Митридатом. Как бы ни была важна дорога, государство не может нести расходы на ее содержание, и за ее сохранность отвечает смотритель, который избирается ежегодно. Но это также требует денег, и в конечном счете смотрители после избрания лишь следят за тем, чтобы перевозка товаров и людей проходила как положено, а починка требовала как можно меньше затрат.

– Но, отец…

Юлия не закончила.

– У меня нет таких денег. Ты ведь это хотела сказать, верно?

Девушка кивнула, смутившись и покраснев. Она не хотела обнажать роковую слабость отца в борьбе за власть.

– Вот почему я должен попытаться получить эти деньги. Вот почему я получу эти деньги, – подчеркнул Цезарь.

– Насколько мне известно, кандидаты скоро начнут подготовку к выборам, – сказал Красс Цезарю, когда тот снова обратился к нему с просьбой о деньгах. – Но ты хочешь всех обскакать: до выборов в эдилы еще несколько месяцев.

– Речь не идет о подготовке, – уточнил Цезарь. – Она начнется позже. Главное сейчас – мои обязанности смотрителя Аппиевой дороги.

– Что ты собираешься с ней делать? Ты что, хочешь полностью ее восстановить? – спросил Красс, заранее потешаясь над этой нелепой затеей.

Засмеялись все, кроме Цезаря, спокойно ждавшего, когда смех стихнет.

– Да, именно это я и собираюсь сделать, – подтвердил он. – Я хочу полностью перестроить дорогу всего за шесть месяцев, а для этого мне понадобится много рабов и умелых рабочих, несколько знающих строителей и объездные пути на самых загруженных участках, пока мы проводим починку. Нужно восстанавливать целые мосты. На все это требуются деньги.

Красс перестал смеяться – более того, улыбка начисто исчезла с его лица.

Он высморкался; уже несколько дней его терзала простуда.

Затем прочистил горло.

– И ты рассчитываешь, что эта работа принесет тебе популярность, необходимую для избрания эдилом, хотя ты не достиг возраста, которого требуют законы Суллы? – спросил Красс: такие исключения не нравились простому народу.

– Да, на это, во имя Геркулеса, я и рассчитываю, – невозмутимо ответил Цезарь.

– При том, что ты уже и так мой крупнейший должник?

Красс посерьезнел, как всегда, когда речь заходила о деньгах.

– Как идут твои дела с тех пор, как Помпей покинул Рим и отбыл на Восток? – вопросом на вопрос ответил Цезарь.

Красс заворочался на ложе.

– Ты уже прибегал к этому доводу, чтобы заставить меня проголосовать за Манилиев закон.

– Но он по-прежнему неоспорим, – подчеркнул Цезарь, больше ничем не подкрепив свою новую просьбу.

Красс вздохнул и вытянулся.

– Мои дела действительно идут неплохо, – признал он, потирая подбородок. И почувствовал привкус мясного соуса, запачкавшего кожу. – Хорошо, – согласился он наконец. – Я дам тебе еще денег. Надеюсь, ты приведешь в порядок Аппиеву дорогу.

– Она будет как новенькая.

По всей длине Аппиевой дороги, на подъездах к ней, на прилегающих к ней мостах и в дренажных каналах в самых заболоченных областях к юго-востоку от столицы кипела работа. Когда все закончилось, проезжая часть выглядела отлично: отныне повозкам не мешали ни трещины, ни зазоры между плитами.

Жители Рима давно привыкли к тому, что деньги, выделенные на крупные общественные работы, оседали в карманах государственных мужей. А тут кто-то влез в долги, чтобы в кратчайшие сроки произвести работы, нужные всему городу, – невиданное дело! Римляне недоумевали и одновременно восхищались молодым сенатором, смотрителем Аппиевой дороги по имени Гай Юлий Цезарь.

Аппиева дорога была починена, и вдобавок народ хорошо помнил, как Цезарь выступал на судах над Долабеллой и Антонием Гибридой, противостоя сенаторам-олигархам. В итоге он стал чрезвычайно популярен и был избран городским эдилом вместе с ничем не примечательным Марком Кальпурнием Бибулом, получившим большинство голосов сенаторов-оптиматов. Переговариваясь с Помпеем, получая деньги от Красса и работая на благо народа, Цезарь сделал еще один шаг в своем восхождении по лестнице должностей. Правда, его долги росли день ото дня.

Хотя Юлий Цезарь все больше нравился народу, в последние месяцы года римляне следили не столько за выборами в эдилы, сколько за комициями, где происходило самое главное: консульские выборы. В тот год произошла крупная размолвка: мешавший всем Катилина вернулся из Африки, где занимал должность пропретора, но выдвинуться в консулы ему не позволили: некогда против него было возбуждено несколько дел по обвинению в подкупе избирателей. Несмотря на это, он не отказался от борьбы за власть и на консульских выборах решил поддержать других сенаторов из своего круга, также пользовавшихся сомнительной славой, – например, Публия Корнелия Суллу, племянника диктатора, и Публия Автрония Пета. При необходимости Корнелий Сулла и Автроний без колебаний прибегали к подкупу, вымогательству и угрозам, и многие, испугавшись их происков, отдали им свои голоса. В итоге этим двоим удалось получить больше голосов, чем их противникам: Луцию Аврелию Котте, родственнику Цезаря, и Луцию Манлию Торквату.

Двое проигравших – по общему мнению, люди безупречной нравственности – подали иск, основываясь на недавно принятом законе о борьбе с подкупом, и добились того, чтобы Корнелия Суллу и Автрония лишили должности консула и исключили из Сената, отстранив тем самым от государственных дел. Консулами на следующий год были назначены Котта и Торкват.

Катилина был возмущен.

До глубины души.

Ему не разрешили избираться в консулы, а сверх того с должностей сместили обоих его сотоварищей, которых он всемерно поддерживал.

На улицах ощущалось напряжение.

Многие полагали, что Катилина способен устроить вооруженное нападение на Сенат. По городу ходили слухи, что он намеревается убить Котту и Торквата и получить власть над Римом.

Претор Цицерон предложил приставить к обоим консулам вооруженную охрану.

Но Катилина ничего не предпринимал.

Пока.

Он вновь появился в Сенате – это не было запрещено, его лишь временно отстранили от участия в выборах – и улыбался всем: новым консулам, Цицерону, Крассу, Цезарю, кому попало. Усевшись на скамью, он все заседание не раскрывал рта, пристально глядя на курульные кресла, которые вскоре предстояло занять новым консулам.

В голове его зрел замысел: в скором времени он собирался занять одно из этих кресел, хотя большинство присутствующих готовы были этому воспротивиться. Катилину душили долги. Как и Цезаря. Но у Цезаря все-таки имелось будущее, а Катилина не мог подняться выше из-за многочисленных обвинений в подкупе, которые пугали его заимодавцев.

Катилина мечтал о консульстве, о власти, что позволила бы принять законы, соответствующие его интересам и способные улучшить его дела. Но мечты таяли.

После выборов он понял, что действовать законным путем не имеет смысла.

Вот если бы у него было войско…

Он не собирался погрязать в долгах, чиня старые дороги, как некоторые.

По его мнению, настало время копить деньги, а не расточать.

Луций Афраний лично доставил Помпею известие о том, что Сенат, опираясь на Манилиев закон, при поддержке Цицерона, Красса и Цезаря передал ему единоличное начальствование в войне с Митридатом.

Отныне Помпей располагал самым многочисленным войском, какое Республика когда-либо собирала в этой части света. К силам, собранным для уничтожения пиратов, добавились отряды, до этого вверенные Лукуллу или местным военачальникам. У Помпея оказалось более сорока тысяч легионеров, несколько тысяч всадников и огромный флот. Он был не только величайшим полководцем, но и весьма здравомыслящим человеком. Сочетание силы и боевого опыта делало этого римского полководца настоящим титаном.

Назначив своим помощником Афрания, как и в Испании, Помпей вернулся к привычной деятельности: в походе против пиратов он разделил на участки море, в Азии он разделял врагов. Ожидая на Родосе разрешения Сената, он изучил карты всех азиатских царств, узнал о тамошних союзах и разногласиях. Помпей не обращался к Аполлонию Родосскому, чтобы отточить ораторское мастерство. В Сенате он полагался на других ораторов. Слова ему обрыдли. Он был человеком действия.

Теперь он все понимал. Господство в этой части мира делили между собой три державы: Понтийское царство под началом грозного Митридата, источник всех неприятностей, которые поджидали Рим в этих краях; великое Армянское царство, находившееся под властью Тиграна; и, наконец, Парфия. Последняя, управляемая железной рукой Фраата Третьего, была слишком крупной, сильной и могущественной, чтобы на нее нападать. К тому же она состояла в мирных отношениях с Римом – в отличие от Митридата Понтийского и Тиграна Армянского, которые объединились против него и преграждали путь Лукуллу и другим римским полководцам, посланным в эти места.

Помпей обладал невиданной для римского военачальника властью, но этого ему было мало, и он стал вмешиваться туда, куда ему соваться не стоило: во внешние сношения Рима. Он начинал переговоры то с одними, то с другими, готов был раздавать земли в соответствии со своими военными потребностями, не советуясь с Сенатом. Он решил обойти римские установления, добиться своих целей самостоятельно и уже потом найти способ все это узаконить.

Для начала он провел переговоры с Фраатом Третьим Парфянским и сообщил, что Рим согласится признать власть парфян над Месопотамией, если войско Фраата нападет на Армению. Это предложение понравилось царю: он укреплял свое положение в этих областях и получал повод напасть на Армению, которая стала агрессивным и оттого крайне неудобным соседом.

– Но… можем ли мы так делать, не советуясь с Сенатом? – спросил легат Афраний.

– Не только можем, Луций, – резко ответил Помпей, – но и сделаем. Отчитаюсь перед Сенатом, когда вернусь.

Это успокоило Афрания, остальные же начальники решили, что законы – не их дело.

Когда царь Армении подвергся нападению с востока и утратил возможность поддерживать Митридата, Помпей устроил полную морскую блокаду всей Малой Азии, так что никто не мог ей помочь, а затем с сухопутными войсками ринулся в самое сердце Понтийского царства. Решающая битва произошла там, где позже в память о ней Помпей основал Никополь – «город победы»[78]. Митридат старался избежать сражения, поскольку в отсутствие союзников-армян, бившихся в это время с парфянами, не мог сравняться с римлянами в численности своего войска, но Помпей вынудил его вступить в бой, и понтийцы были разгромлены. Митридат, потерпевший невиданную доселе военную неудачу, попытался бежать в Армению, но отныне там никто его не ждал: Тигран воевал с Парфией и не хотел ссоры с римлянами, которая неизбежно возникла бы, предоставь он убежище побежденному понтийскому царю. Тогда Митридат отправился на север, в Колхиду, лежавшую на далеком восточном побережье Эвксинского Понта[79].

– Последуем за ним? – спросил Афраний, считавший дело решенным.

– Нет, – ко всеобщему удивлению, ответил Помпей. – Лучше нападем на Армению.

Он воспользовался тем, что Тигран Младший, один из сыновей армянского монарха, боролся с отцом за трон, и поддержал его притязания. Тигран Старший, преследуемый парфянами, римлянами и собственным мятежным сыном, сдался Помпею в обмен на сохранение царства в его прежних границах, передав Риму все завоевания последних лет.

Воюя с царями и царствами, ни разу не посоветовавшись с Сенатом и изгнав Митридата, Помпей перекроил все тамошние границы и овладел Понтом. Он захватил оставленные армянами земли, в награду за помощь вручил Тиграну Младшему Софену, а Тиграну Старшему отдал то, что осталось от Армении.

Победа была окончательной.

Однако Тигран Младший считал себя обманутым и восстал против Помпея.

Молодость побуждала его действовать неразумно.

Помпей обедал в палатке, когда легат сообщил о восстании.

– Что с ним делать? – полюбопытствовал Афраний.

Войско римского проконсула в десять раз превосходило числом силы мятежного армянина.

Помпей вздохнул.

Глотнул вина.

Поставил кубок на стол.

– Убейте его, – сказал он, но сразу же передумал: – Или нет, приведите ко мне живым: свергнутый царь, закованный в цепи, отлично смотрится на триумфальном шествии.

Тем временем в Риме, воспользовавшись отсутствием Помпея, за власть боролись Красс, Катилина и Цицерон. К ним готов был присоединиться сенатор Катул: непримиримый сторонник сенаторских привилегий со времен столкновений с Марием, он пользовался поддержкой оптиматов, выступая в качестве противовеса Крассу и сопротивляясь любым действиям популяров.

Цезарь, чей авторитет был несравнимо скромнее, всецело отдался эдильским обязанностям. Должность была незначительной, особенно если сравнивать ее с теми, которые в тот год занимали Красс и оптимат Катул, получившие пятилетние цензорские полномочия, или Цицерон, бывший претором. Его эдильство меркло в сравнении с победами Помпея в Азии. Цезарь решал будничные вопросы, которые тем не менее очень волновали граждан Рима. Так, в обязанности курульного эдила входила забота о храмах – римляне, будучи религиозными, часто их посещали. Он отвечал за содержание дорог, акведуков и подземных труб, крайне важных для повседневной жизни. И всюду, как и в случае с Аппиевой дорогой, Цезарь вкладывал огромные средства; заботился он и о поставках зерна, основы питания простых римлян; наконец, он следил за рынками, которые, наряду с храмами, часто посещали простолюдины. Что бы ни делал Цезарь, он напрямую соприкасался с жителями Рима. Помимо прочего, курульные эдилы устраивали развлечения, занимавшие всех римских граждан. Под развлечениями понимались травля зверей, театральные представления, выступления актеров и музыкантов и, конечно же, гладиаторские бои. И вся эта кипучая деятельность, важная для народа, требовала…

– Еще денег? – удивился Красс, услышав очередную просьбу Цезаря.

– Еще денег, – подтвердил Цезарь и привел свежий довод, который мог иметь вес в глазах Красса: – Твои сделки с недвижимостью и сбор налогов идут полным ходом, а кроме того, народ приветствует мои вложения в Аппиеву дорогу, акведуки и еще тысячу предприятий, которые, как все знают, оплачиваются из твоего кошелька. Это поможет тебе избраться цензором в этом году. Вы с Катулом будете решать, кто останется в Сенате и кто его покинет, а ведь там принимается большинство законов, от которых зависят твои дела. Чтобы обладать таким влиянием на жителей Рима, нужны значительные средства, однако в итоге ты получаешь достаточно прибыли.

Красс вздохнул и покачал головой:

– Раз уж ты об этом упомянул… в Сенате появился новичок, приближенный Цицерона. Зовут его Катон, он потомок Катона, жившего во времена Сципиона Африканского.

– Я мало о нем знаю, – заметил Цезарь; смену предмета разговора он истолковал как согласие дать очередную ссуду.

– У него есть красавица-сестра – возможно, сводная, – добавил Красс с кривой улыбкой. – Думаю, это лучшее, что о нем можно сказать. В Сенат его привели оптиматы, и я не ожидаю от него ничего путного. Я исполняю обязанности цензора, но и Катул не сидит без дела, преподнося нам подобные… подарки. Чувствую, хлебнем мы горя с этим Катоном. Он кажется мне негибким. Цицерон тоже невыносим, но с ним можно найти общий язык. А этот из тех, кто считает себя нравственным авторитетом и ставит свое мнение выше всех прочих. С такими людьми нельзя иметь дело.

– Вот еще одна причина, по которой мы должны поддерживать прочную связь с народом и добиваться его благосклонности, – заметил Цезарь.

О сестре Катона он ничего не сказал. Он что-то слышал о ней и даже помнил, что ее вроде бы зовут Сервилия, но был так сосредоточен на своих обязанностях, что старался избегать легкомыслия. Цезарь отсутствовал целыми днями и возвращался домой поздно, когда Помпея уже спала. Лежать с ней рядом не хотелось. Возможно, благодаря ей оптиматы забыли бы, что он племянник Гая Мария, но Помпея была не из тех женщин, с которыми он желал проводить время наедине и уж тем более ложиться в постель.

Да и сама Помпея по-прежнему тревожила дом Юлиев своей враждебностью и своими происками. Ее прихоти и перепады настроения пугали Юлию, и та боялась выходить в атриум дома, который больше не казался ей родным. Мачеха сама составляла расписание обедов и ужинов, а также меню, решала, каких гостей приглашать, как обращаться с рабами, кого назначить атриенсием… В отсутствие Цезаря, полностью погрузившегося в свое эдильство, Юлии и Аврелии все время приходилось иметь дело с этой себялюбивой и надменной женщиной, которая презирала их, считала неумными и недалекими, особенно в сравнении с собой, внучкой самого Суллы.

Юлия частенько плакала по ночам у себя в спальне.

– Я скучаю по маме, – призналась она как-то раз бабушке, когда та зашла ее утешить.

– Я тоже, – ответила бабушка и замолчала.

Аврелия избегала прямых столкновений, на которые ежедневно нарывалась Помпея – той нужен был предлог, чтобы муж выгнал мать из дома. Мудрая матрона уклонялась от споров и выполняла все требования невестки, какими бы нелепыми или противоречивыми они ей ни казались.

Она не плакала и не жаловалась.

Лишь ждала подходящего мига, предлога, повода.

И до поры до времени молчала.

А Цезарь, пытаясь отгородиться от семейных бурь, запирался в своем таблинуме и вскоре, занимаясь своими эдильскими делами, сам наслал бурю на римское государство.

Сенаторы пришли в смятение.

– Сколько их? – спросил он.

– Точно не знаем, но, возможно, более пятисот пар гладиаторов, – ответил новоизбранный сенатор Катон, знакомый с этим непростым делом.

– Более тысячи вооруженных людей в сердце Рима, и все под началом Цезаря. Небольшое войско, – пробормотал Цицерон.

– Многие из нас придерживаются того же мнения.

– Это будет стоить ему целого состояния.

– Заплатит Красс… как обычно, – отозвался Катон.

– Как обычно, – повторил Цицерон и посмотрел в глаза собеседнику. – А ты готов этому воспрепятствовать? Закон не запрещает эдилу собирать столько пар гладиаторов, сколько ему требуется для устройства игр и других развлечений на потеху народа. Это входит в его полномочия. Но ни один из нас и подумать не мог, что кто-нибудь потратит такую громадную сумму на подобное… чудачество.

– Так это чудачество или подготовка государственного переворота? – полюбопытствовал Катон.

Наступила тишина.

– Народу нравятся подобные выходки, – вмешался цензор Катул, который тоже присутствовал на собрании.

Катул решил пока не рассматривать скопление гладиаторов как подготовку вооруженного государственного переворота, возглавляемого одним из эдилов. Все надеялись, что дело не зайдет так далеко, но после слов Катона многие засомневались.

– У меня есть предложение, – снова заговорил Катон, отвечая на предыдущий вопрос хозяина.

Цицерон посмотрел на него с любопытством: слухи о решительности молодого Катона казались правдой.

– Что ты предлагаешь, ради Юпитера?

Катул и все остальные притихли.

– Сенат примет закон, ограничивающий число пар гладиаторов, которые эдил имеет право собирать в Риме в праздничный день. В этом случае можно потребовать от Цезаря, чтобы он вывел из города часть своих вооруженных людей.

Все согласились, что это хорошая мысль.

Закон был принят на первом же заседании Сената, состоявшемся после собрания у Цицерона.

Меж тем Цицерону как претору надлежало явиться к Цезарю и лично убедиться, что новый эдил, отсутствовавший в Сенате, когда тот ограничил число пар гладиаторов для игр, осведомлен о законе и не осмелится утверждать, что ему никто ничего не сообщил. Новому претору не хотелось тащиться в Субуру: как и прочие сенаторы, он не понимал, с какой стати Цезарь по-прежнему живет среди этих узких вонючих улиц. Впрочем, улицы воняли меньше и выглядели чище с тех пор, как Цезарь стал отвечать за состояние труб для спуска нечистот, но оставались такими же тесными, а населявшие их бедняки заметно отличались от зажиточных граждан, которых Цицерон ежедневно встречал на римском Форуме.

Цезарь вышел навстречу Цицерону, приветствовал его с подчеркнутым уважением и внимательно выслушал.

– Я вовсе не хотел, чтобы игры обеспокоили сенаторов.

Извинения Цезаря звучали искренне.

– Тогда зачем было набирать столько вооруженных бойцов? – полюбопытствовал Цицерон.

– Эти бои, как на ludi megalenses, так и на ludi romani, я намеревался посвятить памяти моего отца, который скончался двадцать лет назад. Признаться, я бы хотел, чтобы игры, связанные с его именем, надолго запомнились народу.

Цицерон кивнул. Цезаря можно было понять, но по новому закону ему теперь следовало соблюдать ограничения.

– Сколько пар гладиаторов ты задействуешь в играх? – спросил претор.

– А что говорит новый закон?

– Не более трехсот двадцати.

– Значит, столько и будет, – легко согласился Цезарь.

Цицерон пристально посмотрел на него:

– Новому эдилу Рима нравятся крайности…

– Новому эдилу Рима нравится соблюдать римские законы, – с достоинством ответил Цезарь.

На это Цицерону было нечего возразить.

Гладиаторские бои прошли с огромным успехом. Изначально Цезарь предполагал, что в них примут участие более пятисот пар гладиаторов, но даже триста двадцать было чем-то неслыханным – ранее никто не выставлял столько бойцов. Каждый имел при себе сверкающее посеребренное оружие и был облачен в роскошные, богато украшенные доспехи. Было ясно, что таких состязаний Рим не увидит еще много лет. Бои устраивались в честь покойного Цезаря Старшего, и народ видел, как важна для Цезаря Младшего семья: эти чувства были близки большинству римлян. Для многих беднейших граждан семья была единственным богатством. Новый эдил превозносил ценность семейных уз, и к нему проникались симпатией.

Но Цезарь был куда более сложным человеком.

Помимо гладиаторских боев и травли зверей, проходивших в апреле и сентябре, он устроил множество представлений. В Риме все еще не имелось большого каменного театра вроде тех, что строили греки, поэтому Цезарь соорудил временный деревянный театр, где в течение всего года ставились многочисленные пьесы. В базиликах, на Форуме и в колоннадах по всему городу устраивались выставки скульптур из собраний Цезаря и некоторых знатных горожан, которых он уговорил временно поделиться своими сокровищами с народом Рима.

– Но для чего все это? – спросил Лабиен, когда оба сидели в атриуме дома Юлиев. – Насчет гладиаторов и зверей я еще могу понять, но театр, скульптуры… Это не нужно народу и не сделает тебя популярным. Бесполезная трата денег и сил.

– Да, я должен давать людям то, что им нравится, – объяснил Цезарь, – например, гладиаторские игры. Но что плохого, если они познакомятся с театром, искусствами, изящной словесностью?

– Как думаешь, твои соседи в Субуре поймут Плавта или оценят, например, Аталанту работы Пасителя?[80] – спросил Тит с нескрываемым недоверием.

– Плавт их забавляет, и я видел, как многие мои соседи по Субуре подолгу рассматривают статуи на Форуме. Народ таков, каков есть, но может стать лучше, чем он есть. Люди способны о многом задуматься, многое узнать. Однако Сенат этого не желает.

Лабиен выгнул брови:

– Почему же?

– Потому что те, кто много знает, читает, ходит в театр или любуется произведениями искусства, начинают думать собственной головой, а умеющий думать требовательнее к тем, кто им управляет, чутче к злоупотреблениям властью и жаждет справедливости.

– Ты занимаешь скромную должность эдила, но явно стремишься к большему. А тебя не пугает народ, который думает? В конце концов, ты ведь тоже сенатор, – возразил Лабиен; противоречие было ему очевидно.

– Я желаю править не ради себя, а ради общества, Тит. Вот почему я не боюсь, что тот, кто решает, выбрать ли меня эдилом, претором или консулом, будет думать, и притом много. Только тот, кто стремится к личному обогащению в ущерб остальным и присваивает деньги большинства, желает держать народ в невежестве, отвлекая его гладиаторскими боями и травлей зверей. Я устроил самые большие гладиаторские бои, какие помнит Рим, чтобы римляне задумались: что еще устроит этот новый эдил? Пусть они хотя бы даже из чистого любопытства ходят в театр и знакомятся с искусством. Может быть, это научит их думать. Такие авторы, как Плавт, порицают общество и побуждают мыслить. Такие скульпторы, как Паситель, трогают душу. Мы не сможем преобразовать Рим, если будем менять только учреждения и тех, кто стоит у власти. Надо менять народ.

– Не знаю, мне это непонятно, – возразил Лабиен. – И вряд ли это сильно тебя обогатит.

Он расхохотался. На этот раз Цезарь не улыбнулся. Он прекрасно сознавал, что большие дела, на которые он тратил свои деньги, – гладиаторские бои, починка общественных дорог, рынков и труб для отвода нечистот, а также выставки скульптур и театральные представления – загнали его в долги. Он был должен Крассу невиданную сумму – тысячу триста талантов[81].

Лабиен заметил, что лицо друга омрачилось.

– Я не хотел тебя обидеть… не сердись, Гай.

– Я знаю. С долгами я расплачусь.

Лабиен поразмыслил и наконец осмелился спросить:

– Каким образом? У тебя есть замысел?

Он видел, как ловко Цезарь добывает деньги, – например, в тот раз, когда их похитили пираты. Но тогда потребовалось собрать всего пятьдесят талантов, и для этого пришлось обратиться к восточным городам. Вернуть Крассу долг – в двадцать пять с лишним раз больше суммы выкупа – казалось невозможным. Цезарь будет вечным должником Красса или, что еще хуже, превратится в его послушное орудие. Лабиен знал: его друг не допустит, чтобы такое положение вещей продолжалось бесконечно.

– Я верну все, когда стану консулом, – уверенно ответил Цезарь.

– Начнешь воровать, как те, на кого ты нападаешь, – как Долабелла? Как те, кто становится консулом или наместником и извлекает выгоду из должности? Таков твой замысел? – В голосе Лабиена звучало разочарование. – Значит, твои слова – притворство.

– Раз ты думаешь так, значит ты меня совсем не знаешь, – покачал головой Цезарь. – Нет, ничего подобного: я добуду достаточно денег, прославлю Рим и получу выгоду для государства и для себя. Выиграют все. А заодно решу вопрос с границами. Так что замысел у меня есть.

– Но какой? – настаивал Лабиен, искренне желавший знать, как можно сравнительно быстро собрать столько денег.

– Дакия[82], – ответил Цезарь.

Заметив удивление Лабиена, он встал, направился в таблинум, вскоре вернулся с каким-то золотым предметом и протянул его другу. То был нарядный браслет в виде змеи, обвивавшей запястье.

– Золото?

Лабиен прикинул стоимость драгоценной вещи.

– Чистое золото, – уточнил Цезарь.

– Откуда ты знаешь, что это из Дакии?

– Мне подарили его ветераны похода Скрибония против дарданийцев, – объяснил Цезарь, забирая браслет. – Во Фракии, Македонии и даже в Иллирии ходит слава о золоте, добытом на землях даков и гетов, к северу от Данубия. Как тебе известно, испанские золотые прииски работают на пределе возможностей. Государству требуется больше золота.

– Есть еще Египет.

– В египетских храмах и дворцах фараонов хранятся невиданные сокровища, но золота в Египте не так много. Египет – гигантское зернохранилище, и это само по себе делает его ценным, однако золотых приисков там нет. Золото есть в Дакии.

– Пересечь Данубий… – задумчиво произнес Лабиен. – Поход будет непростым.

– Все стоящее дается с трудом, – возразил Цезарь. – К тому же даки враждебны, они нападают на Фракию и даже на Македонию. Походы Скрибония не привели к прекращению набегов. Это станет поводом для вторжения.

Лабиен все понимал. Оставался один вопрос.

– Но прежде ты должен стать консулом и взять под свое начало консульские легионы, – сказал он.

– Да, прежде я должен стать консулом, – подтвердил Цезарь и спрятал золотой браслет под туникой, словно заветную мечту.

Бибул был вторым курульным эдилом в тот год, наряду с Цезарем, и тоже участвовал в организации пышных публичных празднеств, однако почти не вносил своих средств. Человек он был серый и невзрачный. Как и все сенаторы, он мечтал когда-нибудь стать консулом, получив самую почетную магистратуру, а вместе с ней власть и авторитет, но надеялся достичь этого, оставаясь простым оптиматом, делающим лишь то, о чем его попросят. Оптиматы продвигали его в эдилы, чтобы воспрепятствовать победе Цезаря. Бибул стремился к одному: служить вождям своей партии, чтобы проложить себе путь к консульству.

В то утро он вместе с друзьями остановился перед храмом Кастора и Поллукса.

– Вот мы и добрались до выставки скульптур нашего сотоварища Юлия Цезаря, который разместил их вдоль всей Священной дороги, вплоть до этого храма, посвященного Кастору и Поллуксу. Для краткости его называют храмом Кастора. В этом году, друзья мои, никто не говорит об эдильстве Цезаря и Бибула – только об эдильстве Юлия Цезаря.

Остроумные слова курульного эдила никого не рассмешили; было очевидно, что Бибулу не до шуток. Одно дело – быть серым человечком, и совсем другое – оставаться в тени сотоварища по магистратуре.

Бибул сам не заметил, как в нем поселилось темное существо, разъедавшее все его мысли и чувства, – существо по имени ревность.

Прогуливаясь неподалеку от Бибула, Цицерон и Катон остановились у ростры, откуда обычно произносились речи к римскому народу. Рядом с ними десятки рабочих устанавливали предметы искусства, рельефы и статуи, посвященные победам римлян над тевтонами, амбронами и другими германскими и галльскими племенами в легендарной битве при Аквах Секстиевых.

– А это что такое? – спросил Катон. – Не та ли самая битва, в которой победил Гай Марий?

Вопрос был уместным: после победы оптиматов во главе с Суллой над популярами имя и подвиги Мария были объявлены вне закона, чуть ли не прокляты. Убрали все, что напоминало о великом предводителе популяров, включая его победы над варварскими племенами и подвиги, спасшие Рим от вторжения тевтонов и амбронов, угрожавшего существованию города и всего государства. Дошло до того, что Сулла в знак презрения и ненависти высыпал прах Мария в Тибр, дабы помешать его мирному схождению в Аид. Но четыре года назад Цезарь, презрев запрет Сената, осмелился выставить изображения дяди на похоронах своей тетки Юлии. Теперь же он бросил еще более дерзкий вызов, велев разместить на Форуме трофеи, добытые в битве при Аквах Секстиевых. В середине, на каменной плите, виднелась надпись: IN MEMORIAM[83].

– Это же незаконно, – разгорячился Катон.

Цицерон с улыбкой покачал головой.

– Он выставил трофеи, напоминающие о победе Рима над варварами, – задумчиво проговорил он, – однако здесь нет ни одного изображения Мария. Празднование великой победы – не преступление; празднование победы при Аквах Секстиевых в отсутствие статуи Мария, венчающей военные трофеи, не противозаконно.

– Но надпись «In memoriam» явно посвящена Марию.

– Конечно, но он этого не уточняет, – возразил Цицерон. – Он публично объявил, что все устроенные им игры, а также всевозможные выставки и представления посвящены памяти отца. Уверен, что, если мы обвиним его в прославлении Мария, он скажет, что эта надпись не имеет отношения к его дяде. Цезарь всегда действует на грани правонарушения, и очень расчетливо.

Катон наблюдал за рабочими. Подобно ему, на их манипуляции с любопытством взирали сотни людей.

– А что, если однажды Цезарь перейдет эту грань? – спросил Катон, повернувшись к Цицерону и пристально глядя ему в глаза.

– Если Цезарь преступит закон, то…

Цицерон, римский претор, осекся на полуслове.

Большие глаза на крошечном теле.

Эти глаза все видели, все изучали, не упуская ни единой подробности.

Они бегали взад-вперед по кораблю.

Маленькая Клеопатра, четырех лет от роду, пыталась поглотить весь Нил своими огромными темными глазами, пронзавшими горизонт по оба борта корабля, что плыл с севера, из Александрии, в сердце Египта.

День за днем корабль фараона скользил вверх по течению, приводимый в движение веслами или же силой ветра.

Птолемей Двенадцатый пытался снискать расположение жрецов. Ему приходилось поддерживать сложное равновесие, удерживая власть при помощи больших и малых дел, хитрости и, конечно же, денег. Он не давал римским легионам войти в Египет, отправляя золото и серебро горстке сенаторов, в основном оптиматов, вычисляя, кто из них наиболее могуществен, чтобы подкупать только его. В то же время ему предстояло решить животрепещущий внутренний вопрос. Фараон уже много месяцев пытался завоевать расположение жрецов, чтобы заручиться их поддержкой и предотвратить восстание или выдвижение духовенством другого притязателя на египетский престол. За последние несколько лет он потратил целое состояние на строительство двух пышных храмов в сердце Египта и теперь вместе со жрецами направлялся туда, желая убедиться, что царские деньги расходуются по назначению.

Народ уважал жрецов, но все зависело от того, насколько роскошны были храмы: увеличение их размера, пристройка новых помещений и возведение новых святилищ доказывало, что они поддерживают связь с богами. Ветхие, полуразрушенные храмы не создавали ощущения власти, а без него не будет многочисленных подношений. Видя разукрашенные храмы, египтяне трепетали и охотно платили дань ячменем, пшеницей, мукой и другими припасами. Еще храмам жертвовали ремесленные изделия, домашний скот и предметы, которые могли понадобиться священникам, дабы жрецы, посредники между скромными египтянами и богами, молили Сета, Исиду, Осириса, великого Гора и грозного Собека о том, чтобы Нил разливался обильно и постоянно и обогащал, а не опустошал землю.

А значит, все упиралось в храмы.

Поэтому Птолемей Двенадцатый предложил оплатить завершение строительства двух великих святынь.

Первое из этих внушительных сооружений, возведенное на западном берегу Нила в городе Аполлинополь Великий[84], было циклопическое – второй по величине храм в Египте после карнакского. Храм был посвящен Гору, богу-соколу. На поразительном фасаде были установлены рельефы, изображавшие сражение Гора со злым Сетом, убийцей его отца Осириса.

Работы шли бойко, и священники остались довольны. Царская процессия продолжила путь на юг, пока не достигла древнего Нубта, «золотого города»[85].

В отличие от прочих, храм в Нубте был двойным святилищем: рядом с вереницей галерей, посвященных все тому же доброму богу Гору, шла вторая череда помещений, где отправляли культ непредсказуемого и страшного бога Собека. Гор олицетворял всевозможные блага, Собека же воспринимали по-другому: предполагалось, что он покровительствует плодородию и временами помогает богу-соколу, но, поскольку Собек принял вид крокодила, животного, которым обернулся злой Сет после убийства своего брата Осириса, кое-кто видел в нем скорее демона, нежели бога-защитника. Для большинства египтян Гор был богом, который заботился о простом народе, а Собек – божество, вселяющее страх, – прежде всего защищал богатых. И еще жрецов. Последние учуяли выгоду и старались укреплять подобные верования.

Клеопатра, очарованная росписями и украшениями двойного храма, посвященного Гору и Собеку, шла за тенью отца. Временами ей приходилось бежать, чтобы не отставать от царской процессии.

– Иди-ка сюда, – вдруг сказал ей Потин, евнух и главный придворный советник.

Девочка послушалась.

Она не понимала, почему этот советник, каким бы важным он ни был, не считал нужным величать ее титулами, полагавшимися ей как египетской царевне. Так или иначе, она молча последовала за ним.

– Твой отец должен совершить обряд открытия этого великого храма, и ты не можешь быть рядом с ним, – сказал евнух.

Маленькая Клеопатра плохо понимала мир взрослых, но, подобно всем детям, была проницательна: она давно заметила, что Потин, как и другие жрецы, не позволял ей быть подле отца на публичных торжествах – во время религиозных обрядов или выступлений перед народом. На ее сестер, Беренику и Арсиною, запрет не распространялся. Клеопатре казалось, что советник и жрецы видят в ней нечто постыдное, то, что следует скрывать. Девочка знала, что это как-то связано с ее матерью, но той больше не было рядом, и она не могла объяснить дочери такие сложные вещи.

Нефертари отправилась в мир Осириса. Ее великое путешествие в мир мертвых началось вскоре после того, как Клеопатра появилась на свет, и, когда девочка спрашивала о матери, все – советники, жрецы, слуги, рабы – отворачивались и не отвечали.

Она росла в одиночестве.

Даже сестры сторонились ее.

Клеопатра еще ничего не ведала о родословных и царской крови, побочных отпрысках, законно- и незаконнорожденных детях и их правах на престол… Она знала одно: жрецы, Потин и другие советники считали, что она неправильная.

Ее утешало только отцовское благоговение. Она была любимой дочерью, и фараон повсюду брал ее с собой.

Девочка чувствовала себя в безопасности только рядом с ним.

– Этот почтенный жрец, – сказал Потин, представляя ее незнакомому старику, – расскажет тебе о земных воплощениях бога Собека, пока фараон, твой отец, исполняет обряд.

Девочка кивнула и последовала за стариком. Тот привел ее в отдаленное помещение, едва освещенное двумя тусклыми масляными лампами. Среди теней Клеопатре вдруг почудились очертания крокодилов, она испугалась и вскрикнула.

– Тихо! – шикнул священник.

Она сглотнула. По коже побежали мурашки. Хищники были всего в нескольких футах от нее, – казалось, они вот-вот ее проглотят.

– Не бойся, они мертвые, – сказал мужчина. – Спят вечным сном.

Преодолев первоначальный ужас, девочка подошла ближе, присмотрелась повнимательнее и убедилась, что это всего лишь мумии.

– Воплощения бога Собека, – пояснил жрец.

Клеопатра молча кивнула, неотрывно глядя на чудовищ широко раскрытыми глазами. Крокодилы выглядели спящими. Некоторые поражали своими размерами, но все были неподвижны, как статуи.

– Вы оказали большую услугу храму и Собеку, – продолжил жрец.

Девочка нахмурилась.

– Большую услугу? – переспросила она. – Какую же услугу оказали мы этим кроко… воплощениям бога Собека? – поправилась она.

Жрец удивился. Он полагал, что девочка слишком мала, ничего не понимает и вообще, вероятно, глупа, как почти все незаконнорожденные, но вопрос выдавал ее сметливость. Он знаком велел ей следовать за собой. Почему бы не открыть ей главную тайну храма? В конце концов, она всего лишь девочка; приятно делиться великими секретами с робким и хрупким существом.

Они вышли из храма и направились к глубокому колодцу-ниломеру, предназначенному для измерения уровня вод Нила во время разлива. Чем выше поднималась вода, тем больше росли налоги на крестьянство, ведь урожай становился обильнее. Ниломер показывал, сколько платит каждый.

Об этом священник ничего не сказал, но Клеопатра видела похожие колодцы на берегах великой реки и знала, зачем они нужны. Чем же этот отличается от остальных?

– Загляни внутрь, – хитро улыбнулся священник. Клеопатра потупилась. – Загляни, – повторил он. – Или египетская царевна струсила?

Как ни мала была Клеопатра, она понимала, что жрец дразнит ее – более того, испытывает. По-ребячески дерзко она заглянула в колодец и всмотрелась в темноту, распахнув большие глаза.

– Там нет ничего, – сказала она.

«Ничего… го… го…» – ответило эхо. Удивленная тем, как изменился ее голос, она невольно отшатнулась.

Жрец нагнулся к корзине, покрытой тканью, вытащил кусок плоти какого-то крупного животного и бросил его в колодец.

Преодолев испуг, Клеопатра снова заглянула и заметила, как на дне что-то шевельнулось. Послышались плеск воды и странный рев: внизу сидел огромный крокодил. Когда он разинул пасть, чтобы проглотить мясо, его зубы сверкнули. Увидев эту огромную пасть, девочка вздрогнула и снова отпрянула.

– Мы посадили его в колодец детенышем. Ничего другого он не видел. Мы откармливали его изо дня в день, пока он не стал гигантским. Чудовище выросло, и кормить его приходится все чаще, иначе оно злится и сначала скулит, а затем гневно порыкивает, требуя пищи. – Зловеще улыбаясь, жрец подошел ближе. – Если не кормить крокодила несколько дней, он рычит так громко, что по всей долине разносится оглушительный рев: его усиливают стенки колодца. А крестьяне думают, что это сам бог Собек требует дани, и приносят нам больше ячменя, пшеницы, муки, хлеба, всего, что может потребоваться Собеку. А главное – мясо, много мяса.

Клеопатра слушала его очень внимательно.

Жрец взял еще один кусок и бросил в колодец.

– Хочешь его покормить? – спросил он.

– Да, – не задумываясь ответила Клеопатра, как будто все это ее забавляло.

Старик снял с корзины ткань, девочка обеими руками взяла самый большой кусок и перебросила через край колодца. Затем наклонилась и снова увидела зубы гигантского крокодила, сверкнувшие в глубине узкого жерла.

– Обряд закончен, – раздался голос Потина, вернувшегося за Клеопатрой.

Девочка попрощалась со жрецом.

– Я пойду к отцу, – сказала она.

Пожилой жрец едва заметно поклонился. Без особого почтения. Возможно, эта девочка умнее, чем он думал, но в любом случае она незаконнорожденная и никогда не сможет править Египтом.

Вместе с почтенным царским советником Клеопатра проследовала обратно на корабль фараона. Она так глубоко погрузилась в себя, что Потин наклонился и спросил ее на ухо:

– Тебе понравился колодец Собека?

Она не проронила ни слова, лишь дважды кивнула.

Вскоре они добрались до корабля, и Клеопатра вместе с ожидавшим ее Птолемеем Двенадцатым взошла на борт.

– Плывем обратно в Александрию, – объявил отец и облокотился на ограждение палубы, спокойный, довольный тем, что работы в храме, к удовлетворению жрецов, продвигались успешно. Затем спросил: – Что моя драгоценная царевна узнала сегодня, посетив храм Гора и Собека в городе Нубте?

– Что жрецы обманывают народ, – ответила девочка.

С лица фараона исчезла улыбка. Он украдкой огляделся: Потин и другие советники стояли в отдалении и ничего не услышали. Потин присел на корточки, положил руки на плечи дочери и пристально посмотрел ей в глаза:

– Никогда больше не говори этого, Клеопатра. Думай что угодно, но никогда не произноси этого вслух, ни во дворце, ни при советниках и жрецах. Ты поняла меня?

Впервые в жизни Клеопатре почудился страх в глазах отца. Она трижды кивнула.

Фараон выпрямился и оперся на ограждение, а девочка вновь устремила взгляд на зеленоватые воды Нила, словно хотела вобрать их своими большими темными глазами.

Катон не вошел, а ворвался в политику.

На Форуме о чем только не судачили. Ходили слухи о возможном захвате Римом Египта, но Птолемей Двенадцатый вовремя подкупил цензора Катула и других оптиматов, и те выступили против этого судьбоносного шага. Говорили и о непрекращающемся противостоянии между другим цензором, Крассом, и самим Катулом: первый, поддерживаемый среди прочих Цезарем, хотел распространить римское гражданство на жителей Цизальпийской Галлии, второй же этому противился. Противоречия между цензорами достигли такой остроты, что прийти к соглашению или хотя бы провести новую перепись граждан было невозможно. Решено было отложить все это до лучших времен.

Однако вторжение Катона в Сенат вызвало новые споры, которые вскоре заставили забыть о противостоянии между цензорами текущего года и заслонили вопрос о том, нападать или не нападать на далекий Египет. Сначала Катон поддерживал оптиматов, но требовал от них и в целом от сенаторов более строгого и нравственного поведения, нежели то, которое было свойственно их предшественникам. Противостояние Суллы и Мария помогало, по его мнению, поддерживать в Риме уважение к вышестоящим и общественный порядок; при этом он выступал против разнузданности победителей, которые использовали победу Суллы для собственного обогащения, убивая поверженных популяров и обвиняя их во всех бедах и несчастьях, чтобы после казни присвоить их деньги, земли и имущество в соответствии с печально известными постановлениями Суллы.

На этих бесчестных людей Катон и обрушился со всей силой. Речь шла о нравственности, и он был полон решимости достичь своих целей. Он создал quaestio of sicariis, суд по делам об убийствах, чтобы бесчестные оптиматы так или иначе расплатились за свои преступления. Он готовился нанести негодяям удар по самому чувствительному месту: по их кошелькам. Он предложил подать иски против тех, кто убивал или способствовал убийствам невинных граждан с целью присвоить их имущество, и внес в Сенат закон, согласно которому осужденный за эти преступления уплачивал государству сорок восемь тысяч сестерциев за каждого убитого. В городе, где человеческая жизнь не слишком ценилась, это было суровым наказанием для многих, кто сознавал свою вину.

Но Катон столкнулся с неожиданной трудностью: в те годы ради денег убивали так часто, что для затеянных им разбирательств попросту не хватало судей.

Преторы не могли взять на себя лишнюю работу.

Тогда Катон обратился к эдилам. Но их тоже не хватало.

Требовалось еще несколько судей, и он добавил преторов предыдущих лет.

Но и этого было недостаточно.

Пришлось включить в состав судов эдилов прошлых лет.

Так Катону удалось назначить судей, но среди эдилов прошлых лет был и Юлий Цезарь.

Строгий Катон, для которого все вокруг делилось на черное и белое, внезапно засомневался.

На ужине было полно гостей: кроме хозяина, его жены Ацилии и сводной сестры Сервилии, присутствовали Цицерон и его жена Теренция, недавно вышедший в отставку цензор Катул, уже совсем старый Метелл Пий, а также их дети. В углу атриума скромно возлежал Гай Юлий Цезарь, чувствовавший, что его присутствие не просто неуместно, но выглядит вызывающим. В последние годы он делал все возможное, чтобы заслужить доверие этих наиболее видных сенаторов-оптиматов. Он не собирался стать одним из них – это казалось ему невозможным, – но, по крайней мере, они перестали бы препятствовать его восхождению по лестнице должностей. Однако, несмотря на брак с внучкой Суллы, он по-прежнему ловил недоверчивые взгляды Метелла, Цицерона и самого Катона. Почему же его пригласили на ужин? Внезапно внимание Цезаря привлекло кое-что – точнее, кое-кто: Сервилия.

Скорее всего, она была его ровесницей, тридцати пяти лет или около того, и, несмотря на неоднократные роды, отличалась редкостной статью. Но Цезарь, помимо телосложения, отметил живость ее взгляда: Сервилия наблюдала за всеми и за каждым, и в глазах ее светился острейший ум. Казалось, она понимала гораздо больше, чем изрекали собравшиеся, и была способна читать или, по крайней мере, угадывать их мысли. Свойственное ей сочетание таинственности и изящества очаровало Цезаря с первого взгляда.

На противоположном конце атриума Цицерон подошел к Катону и тихо спросил:

– Ты уже сделал предложение?

– Еще нет, – ответил хозяин. Он встал со своего ложа, неспешно зашагал по атриуму, приветствуя то одних, то других, подошел к Цезарю и опустился на соседнее ложе, которое умышленно оставили незанятым. – Спасибо, что принял приглашение посетить мой скромный дом, – приветливо начал он.

Цезарь успел осмотреть жилище Катона. Лишенное чрезмерной роскоши, оно, однако, не было скромным, отличаясь изысканным убранством – от тканей до искусно выписанных фресок. Посреди атриума располагались большая мозаика и несколько статуй – по всей видимости, весьма дорогостоящих. Однако излишеств не наблюдалось.

В ответ он поблагодарил хозяина. Они уже поприветствовали друг друга, когда Цезарь вошел в дом.

– Полагаю, ты задаешься вопросом, почему я пригласил тебя сегодня на ужин, – продолжил Катон и, не дожидаясь ответа, перешел к делу: – Мне нужны те, кто будет заседать в новом суде. Твоя семья сильно пострадала из-за проскрипций Суллы, и по большому счету несправедливо. Новый суд займется бесчинствами, совершенными в те годы, и мне бы хотелось видеть в нем самых разных людей. Мы с тобой расходимся во многих вопросах, но народ Рима должен понимать, что этот суд беспристрастен. Пора вывести на чистую воду всех, кто в годы правления Суллы злоупотреблял властью и несправедливо получал выгоду. Могу ли я на тебя рассчитывать?

Цезарь знал, что, соглашаясь на предложение Катона, он косвенно признает право нового суда рассматривать иски множества популяров, лишившихся собственности при Сулле, после поражения Мария, и преследовать оптиматов, которые убивали популяров без суда с единственной целью – разбогатеть. Дать согласие означало признать, что оптиматы пытаются добиться справедливости для всех, несмотря на ненависть, воцарившуюся в Риме после победы Суллы в гражданской войне, и, главное, преследования его врагов.

Цезарь ответил не сразу, тщательно обдумав каждое слово.

Ему хотелось бы, чтобы рядом был Лабиен, чья дружеская поддержка ощущалась даже на расстоянии, или Аврелия, которая умела сказать столько всего одним взглядом. Но он был один.

– Хорошо, – согласился он. – Я буду членом суда по делам об убийствах.

Катон хотел улыбнуться, однако гость тут же добавил несколько слов, которых хозяин не ожидал:

– Но при одном условии.

– Каком условии? – насторожился Катон.

– Мне нужна свобода действий, чтобы привлечь к ответственности любого, кого я сочту виновным.

Услышав, что Катон заговорил с Цезарем, остальные смолкли, и голоса их двоих были отчетливо слышны всем.

– Клянусь Юпитером, можешь привлечь к ответственности любого, кого сочтешь нужным, – согласился Катон. – Главное – чтобы этот человек совершил преступление во время проскрипций Суллы и его злоупотребления были очевидны. Но я не допущу произвола, а также расследования преступлений другого рода.

– Хорошо, – согласился Цезарь.

– А теперь наслаждайся ужином, – сказал Катон и снова встал.

– Так и сделаю, – ответил Цезарь.

Разговоры возобновились, рабы подливали вина, и в атриум вернулось спокойствие. Наконец пришло время расходиться. Утомленный Метелл Пий засобирался первым и, попрощавшись с Катоном, побрел прочь из атриума. Из уважения к престарелому сенатору хозяин встал и проводил его до двери. Он собрался было вернуться к остальным гостям, как вдруг столкнулся с Цицероном.

– Я тоже ухожу, – сказал тот. – Последние месяцы выдались слишком тяжелыми.

– Конечно, – ответил Катон, прекрасно понимая, что имеет в виду гость.

Напряжение, нагнетаемое в первую очередь сторонниками Катилины, которые явно готовили нового кандидата в консулы, обернулось для Цицерона множеством забот и тревог. Катон разделял его тревогу, хотя в тот вечер его заботило в первую очередь справедливое наказание преступников, совершавших беззакония при Сулле.

– Покой Цицерона необходим римскому государству, – поощрительно добавил Катон.

Цицерон улыбнулся. Пока один из рабов поправлял ему тогу, он снова посмотрел на Катона и спросил:

– Как тебе пришла в голову мысль сделать Цезаря одним из членов нового суда? Ты наделишь его властью, а я не уверен, хорошо ли это для… всех нас. Я понимаю, что ты желаешь ввести в состав суда кого-нибудь из популяров, иначе народ не поверит в его беспристрастность, но только ли по этой причине ты позвал Цезаря? Не слишком ли большой риск ради того, чтобы ладить с народом?

– Отчасти поэтому, – подтвердил Катон. – Но, как ты понимаешь, есть и другая причина: Цезарь поможет нам избежать нападок популяров, жаждущих исправить все несправедливости, совершенные за годы правления Суллы. Врага лучше держать при себе, так проще следить за ним и сдерживать его, – широко улыбнулся он.

Цицерон кивнул и посмотрел в сторону атриума.

– И все же я не уверен, что назначение Цезаря будет нам на руку. Ты собираешься держать этого опасного врага при себе, но насколько близко ты готов его подпустить? – спросил он. – О, вижу, Цезарь мило болтает с твоей сестрой Сервилией.

Улыбка исчезла с губ Катона.

Цезарь уже пользовался известностью искусного соблазнителя женщин, как замужних, так и незамужних, – особенно после смерти Корнелии, его первой жены. Все понимали, что в брак с Помпеей он вступил не по любви и его неутоленная страсть теперь ищет выхода.

Катон пристально смотрел, как Цезарь оживленно беседует с Сервилией. Цицерон простился и ушел.

Дождавшись, когда Сервилия останется одна, Цезарь приблизился.

– У нас не было возможности познакомиться должным образом, – сказал он с любезной улыбкой.

– К сожалению, – спокойно ответила она и посмотрела на него так внимательно, что Цезарь моргнул. – Мой брат озабочен государственными делами и забывает о приличиях.

– Твой брат всего лишь желает справедливого правления, борясь за него с большой… самоотдачей, – возразил Цезарь.

Она неотрывно смотрела ему в глаза.

– Я Сервилия, однако ты это, несомненно, знаешь.

– Я Юлий Цезарь, хотя и ты знаешь это. Когда человек приглашает меня в свой дом, я стараюсь узнать о его семье как можно больше. Я слышал, как жена твоего брата обратилась к тебе по имени.

– А что еще ты обо мне слышал? – спросила она, делая вид, что сосредоточенно рассматривает кубок в своей руке: она собиралась сделать последний глоток, перед тем как покинуть дом Катона.

Цезарь понимал, что ее рассеянность притворна.

Сервилия знала, что по Риму ходят слухи, будто она не так верна супругу, как ожидается от целомудренной римской матроны.

– Да, я слышал кое-что еще о прекрасной Сервилии, – подтвердил Цезарь.

Голос его был приветлив, однако в нем слышалась и расчетливая двусмысленность. Сервилия отметила намек на свою красоту, но восприняла эту любезность невозмутимо, как человек, привыкший к лести.

– Хорошее или плохое? – спросила она, держа кубок в руке.

– Зависит от точки зрения, – ответил Цезарь.

– Ты и вправду прекрасный оратор. – Она залпом осушила кубок и поставила его на стол. – Я тоже много слышала о Гае Юлии Цезаре, – добавила она, меняя предмет разговора.

– Хорошее или плохое? – повторил за ней Цезарь. Он был полон неподдельного любопытства.

– Что я могу услышать о племяннике Гая Мария, общаясь большей частью с римскими оптиматами? – Она улыбнулась. – Разумеется, плохое. Очень плохое. Худшее из худшего.

Цезаря удивило не только ее остроумие, но и спокойствие, с которым сестра Катона произнесла имя его дяди, объявленного вне закона и проклятого всеми присутствующими.

– Должно быть, Сервилия невысокого мнения о моей особе, – заключил Цезарь с притворным унынием.

Она покачала головой:

– У меня о каждом собственное мнение.

Это воодушевило Цезаря, и он уже собрался спросить, когда они смогут продолжить этот глубокомысленный разговор, но тут к Сервилии подошел один из юных гостей.

– Матушка, кажется, все уже уходят, – сказал юноша лет двадцати.

– Да, мы тоже уходим, – согласилась Сервилия и продолжила: – Сынок, хочу представить тебе Гая Юлия Цезаря, римского сенатора. – И, взглянув на Цезаря, добавила: – Это мой старший сын, Марк Юний Брут.

Цезарь и Брут посмотрели друг на друга.

Цезарь протянул руку ладонью вверх.

Брут смотрел ему в глаза.

Юноша понимал, что Цезарь римский сенатор, но в первую очередь племянник Мария, один из вождей популяров в Сенате. А значит, это… опасный человек. Зачем дядя Катон его пригласил? Брут терялся в догадках, хотя понимал, что важные переговоры часто подразумевают общение с противниками.

Цезарь протянул руку, чтобы поприветствовать сына Сервилии. Ему хотелось понравиться юноше. Кратчайший путь к сердцу матери – подружиться с ее детьми.

Мать хорошо воспитала Брута, и, несмотря на свои убеждения, тот смекнул, что лично ему Цезарь ничего плохого не сделал. При этом он обидел бы мать, не поздоровавшись с человеком, которого она только что ему представила.

Они пожали друг другу руки.

Сервилии понравилось это знакомство.

– Как и предупреждал мой сын, – сказала она, не сводя глаз с Цезаря и положив руку на плечо Брута, – нам пора уходить. Но возможно, скоро мы увидимся.

Цезарь чуть не добавил: «С нетерпением жду нового случая», но присутствие Брута принуждало к осторожности в выражениях, и он лишь молча кивнул.

Мать и сын вышли из атриума.

Цезарь вздохнул, повернулся к столу, по примеру Сервилии осушил свой кубок и направился в прихожую, где вежливо простился с хозяином дома.

От него не укрылась искорка подозрения в прощальном взгляде Катона, но он не знал, чем именно объяснялась эта подозрительность: тем, что он сразу же согласился заседать в новом суде, или тем, что он поговорил с сестрой хозяина дома. Цезаря это не слишком заботило. Его мысли были сосредоточены на женщине, с которой он только что познакомился и которая привлекала его. То обстоятельство, что Сервилия приходилась сводной сестрой молодому вождю оптиматов, его не смущало. Он думал не о браке, а о страсти.

Женщины в Риме выходили замуж по решению отца семейства, но Цезарь знал, что втайне они утоляют свою страсть как хотят. Это был его мир – весьма соблазнительный мир.

На улице его встретили рабы, числом с полдюжины. Было поздно, город поглотила ночная тьма, но мысли его пылали, подобно двум факелам в руках его слуг. За ужином он подметил кое-что весьма важное: Метелл Пий, почтенный вождь оптиматов и в то же время великий понтифик Рима, то есть первосвященник, был не только очень стар, но и очень слаб.

Вскоре Цезарь пересек Форум и по узким улочкам Субуры зашагал к дому.

О Бруте он и думать забыл.

Вскоре после ужина у Катона скончался Метелл Пий.

На другой день после пышных похорон, устроенных в честь великого вождя оптиматов, Цезарь позвал Лабиена на Форум.

– Ты должен стать плебейским трибуном, Тит, – к большому удивлению последнего, заявил он, когда они шагали по Священной дороге.

– Плебейским трибуном? – вытаращился Лабиен. – Это очень непросто.

– Я знаю, но ты мне нужен на этой должности. И в Сенате тоже. Как бывший трибун, ты получишь право там заседать. Но главное, я понял, что места в Сенате недостаточно. Власть в Риме разделена между Сенатом и представителями народа, плебейскими трибунами. Сулла лишил их власти, но Красс и Помпей намерены вернуть им право принимать решения, поскольку их власть над Сенатом не слишком прочна, несмотря на поддержку многих сенаторов. Прямо сейчас Цицерон готовит Катона к избранию в плебейские трибуны в будущем году. Об этом, как и о многом другом, говорилось на ужине, куда меня пригласили. При мне они не слишком об этом распространялись, но сказанного хватило, чтобы понять: Катон получит все голоса сторонников оптиматов. Однако ежегодно избираются два трибуна. Я поговорю с Крассом, попрошу его поддержать тебя и добиться того, чтобы большая часть голосов сторонников популяров отошла к тебе и ты стал вторым трибуном будущего года.

– Ты хочешь, чтобы мы поддержали земельные преобразования Руфа, нынешнего трибуна, – раздачу земель? – спросил Лабиен.

– Мечтаю, но время еще не пришло, – покачал головой Цезарь. – Цицерон сделал так, что сенаторы воспротивились предложению Руфа, и тот ничего не добьется. Земельные преобразования – вопрос, который остается нерешенным со времен Гракхов, внуков Сципиона Африканского. По мнению сенаторов, Руф заходит слишком далеко. Все нужно делать постепенно. Мы должны стать сильнее, если рассчитываем добиться перемен.

– Тогда почему ты настаиваешь, чтобы я стал плебейским трибуном? – осведомился Лабиен, еще не до конца уяснивший, во что желает втянуть его Цезарь.

– Метелл Пий мертв.

– Разумеется, мы как раз идем с его похорон. Но какое это имеет отношение к плебейским трибунам?

– Самое прямое, – решительно заявил Цезарь. – Учитывать следует все. Все великие понтифики – по крайней мере те, кого я помню, – были консулами. Ты сам знаешь. Я был квестором и эдилом, теперь я сенатор, но в этом году я еще не имею права избираться в преторы, на должность, предшествующую консульской. По закону мне придется ждать еще год, я и так подавал прошение об уступке, чтобы стать эдилом досрочно. Катон следит за неукоснительным соблюдением всех законов, и добиться от Сената второй уступки нельзя, тут мне не помогут ни Красс, ни Помпей. Да нам и нечего предложить Помпею: он уже получил от нас все, что можно, и теперь захватывает земли в Азии, создает и уничтожает царства. Но вернемся к Риму: только что освободилась должность великого понтифика.

– Да, но ведь так делают всегда – сначала человек становится консулом, а затем великим понтификом, – возразил Лабиен.

– Не всегда. Метелл был великим понтификом и благодаря этому победил на консульских выборах. Эта религиозная должность не дает сколь-нибудь ощутимой власти, но понтифик – верховный жрец нашей религии, пользующийся всеобщим уважением. Должность понтифика – предмет вожделения многих, она откроет мне путь к консульству. По крайней мере, она повысит мой авторитет.

Лабиен начинал понимать замысел Цезаря, хотя по-прежнему питал большие сомнения.

– Сулла изменил порядок избрания великого понтифика, – заметил он. – Его не избирают трибутные комиции, как раньше, и не назначает народное собрание. Сулла постановил, что великого понтифика избирает Сенат, а ты сам говорил, что не имеешь никакого влияния на него и даже не можешь потребовать новой уступки, чтобы стать претором. Как ты добьешься того, чтобы сенаторы избрали тебя великим понтификом? И как я могу помочь?

– Выбирать меня будет не Сенат, – твердо сказал Цезарь. – Мы вновь изменим способ избрания великого понтифика. Вернее, это сделаешь ты, став плебейским трибуном, – выступишь в народном собрании и предложишь изменить соответствующий закон. Трибун имеет право.

– Ты предлагаешь вернуть порядок, существовавший до Суллы, когда для избрания понтифика требовались голоса восемнадцати из тридцати пяти римских триб?

– Именно так, клянусь Юпитером, – подтвердил Цезарь, и глаза его вспыхнули. – Именно так.

– И ты настолько уверен, что тебя выберут? – спросил Лабиен, уже догадываясь, насколько основателен замысел Цезаря.

– Трибутные комиции, представляющие трибы, а значит, весь народ, дадут мне такую возможность. Сенат же, как ты сам понимаешь, не даст ничего.

– Итак, ты сам в этом году не можешь избираться ни на какие должности, а потому просишь выдвинуться меня, – улыбнулся Лабиен.

– Ты все правильно понял.

Цезарь улыбнулся в ответ, и они быстрее зашагали по улицам Субуры.

– Ладно. Предположим, мне удастся стать плебейским трибуном и добиться принятия этого закона, что само по себе сомнительно, – сказал Лабиен. – Но когда ты станешь кандидатом на должность понтифика, оптиматы прибегнут ко всем средствам, законным или незаконным, чтобы не дать тебе победить, – более того, чтобы тебя не допустили до выборов.

– Я знаю, – согласился Цезарь. Его голос звучал спокойно. Он привык, что враги строят козни за его спиной. – Главное, чтобы не вмешались Цицерон и Катон. Следует их чем-нибудь отвлечь.

– Когда ты так говоришь, мне не по себе, – с улыбкой сказал Лабиен. – Чем же ты думаешь их отвлечь?

– Я заседаю в суде по делам об убийствах, ты не забыл? Они сами этого хотели. Я намереваюсь подать иск против того, кого они немедленно бросятся защищать. А пока Цицерон и Катон будут сосредоточены на разбирательстве, ты объявишь, что выдвигаешься в трибуны.

– Кого же ты думаешь обвинить, ради всех богов?

Цезарь положил руку Лабиену на плечо друга и прошептал ему на ухо:

– Сенатора Рабирия за убийство плебейского трибуна Сатурнина, которого побили камнями в здании Сената.

– Но с тех пор прошло… тридцать пять лет.

– Однако преступник до сих пор не наказан, – торжественно возразил Цезарь. – Рабирий разбогател во время сулланских проскрипций. Суд по делам об убийствах рассматривает именно такие случаи.

– Цицерон его защитит, – кивнул Лабиен. – Он из их круга. Вряд ли ты выиграешь суд. Ты никогда не добьешься того, чтобы Рабирия действительно осудили.

– Пусть будет как будет, главное – отвлечь их внимание, чтобы тебя избрали плебейским трибуном, – вновь улыбнулся Цезарь.

– И все это для того, чтобы занять должность великого понтифика, потом стать консулом и предлагать преобразования? Ради справедливого распределения земель и прав между римскими гражданами?

– Только консульство сделает меня достаточно сильным, чтобы начать перемены в Риме, и я готов воспользоваться любой возможностью, – объяснил Цезарь. – Должность великого понтифика, я считаю, прекрасно для этого подходит.

Разгромив Митридата, Помпей присоединил к Риму многие области, принадлежавшие Понтийскому царству, а заодно поверженной Армении. Когда Армения оказалась под его властью и он мог не бояться нападения на правое крыло своего войска, римский проконсул решил преследовать Митридата, бежавшего в Колхиду, на берега Эвксинского Понта. Поймать побежденного понтийского царя следовало по двум причинам. Во-первых, Помпею хотелось заковать его в цепи и провести по улицам Рима во время грандиозного триумфального шествия. Во-вторых, преследуя Митридата на севере, он мог нападать на другие царства и одерживать новые победы, не связанные с войной против Митридата. Помпей знал, что окончательное поражение Митридата многие в Риме припишут не только его военному мастерству, но и многолетним походам Лукулла, ослабившим Понтийское царство.

Помпей же ценил только те победы, которые мог безоговорочно назвать своими.

А еще он жаждал заполучить Кавказ.

Но, заметив приближение римлян, кавказские иберы и албаны встревожились и напали на завоевателей, чтобы защитить свои царства. Помпей разбил их, а затем направил войско в другую сторону, чтобы наказать Артака, царя Кавказской Иберии[86]. Этот монарх разрушил мост через реку Куру и отступил во внутренние области страны, укрывшись в одной из крепостей. Но Помпею удалось переправить свои легионы через великую реку, осадить крепость и вынудить царя иберов сдаться. Он сохранил Артаку жизнь в обмен на щедрые подношения в виде золотых изделий, включая большой царский трон. Кроме того, в залог своей верности побежденный царь отправил в Рим своих наследников. Победа Помпея была оглушительной, но время шло, и Митридат, наблюдавший за передвижениями смертельного врага из Колхиды, сбежал по морю. Когда Помпей, спустившись по Куре, достиг прибрежного города Фасис, бывшей греческой колонии, Митридат уже плыл к Босфорскому царству.

Проконсул колебался: он хотел, чтобы понтийский царь выжил и стал его трофеем, но ему предстояло покарать кавказских албанов, напавших на его войска вместе с ныне побежденным Артаком.

Помпей не забывал ни обид, ни нападений.

В конце концов он приказал запереть пролив Босфор, чтобы помешать Митридату попасть в Наше море – так римляне стали называть Внутреннее море, которое после уничтожения пиратов считали своим, «нашим», – и, выведя все свои силы из Фасиса, направился вглубь этой обширной области – в Кавказскую Албанию.

Луций Афраний и некоторые другие начальники начали сомневаться в правильности этих действий, которые все больше отдаляли их от Рима и ближайших складов продовольствия. Они не понимали, какую цель преследует их вождь, но, помня, что Помпей не приветствует инакомыслие, молчали.

Римским легионам вновь пришлось пересечь Куру и другие реки, преодолев частокол и прочие укрепления, которые албаны возвели на своем берегу, дабы помешать продвижению вражеских войск. Но Помпей установил железную дисциплину, и его люди трудились в поте лица. В итоге он окружил албанов и вынудил их вступить в решающее сражение.

Римляне одержали новую победу.

Ороз, царь Кавказской Албании, сдался.

Помпей чувствовал себя сильным как никогда, боевой дух его войск был высок, поводов для беспокойства не обнаруживалось, и вдобавок в его распоряжении имелось много припасов и предметов снаряжения, подаренных побежденным царем, желавшим смягчить гнев римского завоевателя.

– Мы возвращаемся? – спросил Афраний. – Или движемся к Босфору?

Помпей покачал головой:

– Следуем на восток.

Афраний не понял смысла приказа:

– Но, славнейший муж, что ждет нас на востоке?

– Индия, – решительно ответил Помпей.

Легионы пустились в долгий путь к Гирканскому морю[87].

Помпей рассчитывал добраться до этих бескрайних земель и проложить новый торговый путь, но главное – посостязаться с великим Александром, вступив в Индию с севера: эта дорога была длиннее, чем избранная македонским полководцем, зато позволяла избежать столкновения с вековечными врагами, парфянами.

В общем, Помпей возомнил себя вторым Александром.

Но наступила зима, а вместе с ней пришли обычные для Кавказа холода. Зарядили дожди. Кругом высились горы.

Несмотря ни на что, Помпей гнал своих людей вперед, и им приходилось непросто.

Пошел снег.

Помпей вел войска на восток, и путь их становился все тяжелее.

Солдаты брели медленно, через силу.

– Мы не можем продолжать поход, – сказал Афраний.

Но проконсул упорствовал: надо двигаться на восток. Он чувствовал, что Индия где-то рядом. А сам он вот-вот стяжает такую же славу, как Александр…

Снег густел, дул ледяной ветер, замерзшие реки превратились в смертельные ловушки.

– Мы не можем идти дальше, – повторил Афраний холодным ветреным утром.

– Можем.

Помпей глядел на восток, повернувшись спиной к своему самому преданному легату.

– Дальше мы не пойдем, – сказал Луций Афраний.

Помпей посмотрел ему в глаза.

Молча, сурово.

Они стояли одни перед палаткой – походным преторием, – овеваемые ледяным кавказским ветром. Ткань палатки хлопала на бешеном ветру. Казалось, ветер ее вот-вот разорвет.

– Я разговаривал с нашими проводниками, пленными албанами, – затараторил Афраний. – За этими горами начинается море, и от Индии нас отделяют сотни, если не тысяча миль, а может, и больше. Это недостижимая мечта, славнейший муж, это безумие. Мы победили… – он исправился, – ты победил пиратов и Митридата, обратив его в бегство, как трусливого пса. Ты победил царей Армении, Кавказской Иберии и Кавказской Албании. Но сейчас мы слишком далеко от Рима и рискуем потерять все, так что твой великий поход закончится ничем. Если ты прикажешь следовать дальше, я забуду эти слова и пойду за тобой хоть на край света, как было всегда, от Испании до этих снежных краев, но продолжать поход – ошибка, славнейший муж. Это… безумие.

Гордый Помпей не терпел никаких упреков. Однако сейчас с ним разговаривал один из самых преданных его людей.

Помпей был высокомерным. Тщеславным. Мстительным и жестоким.

Но он не был ни безумцем, ни глупцом.

Раз самый верный ему человек осмеливается говорить так откровенно, дело плохо, подумал он.

И вновь посмотрел на восток.

Холодный горный ветер ударил ему в лицо, Словно очнувшись ото сна, Помпей согласился:

– Ты прав, Афраний. Мы можем потерять все, чего добились. Но мы сюда еще вернемся.

Афраний с облегчением вздохнул.

– Мы придем сюда снова, – продолжил Помпей, входя в палатку. – Но сейчас мы не станем возвращаться в Рим. И не двинемся к Босфору вслед за Митридатом. У меня есть новый замысел.

Кавказ был очень далеко от Рима и от сенаторов. У жителей столицы были другие заботы; новости о Помпее, поступавшие с Востока, больше походили на легенду, чем на подлинную действительность.

В конце года состоялись выборы на различные должности, и оптиматы стали полновластными хозяевами Сената. Цицерон и Гибрида, набравшие больше всего голосов, стали консулами будущего года. Цицерон добился успеха, решительно противостоя земельным преобразованиям, которые предлагал осуществить плебейский трибун Публий Сервилий Руф. Вторым консулом был избран Антоний Гибрида, которого Цезарь некогда пытался привлечь к ответственности за бесчинства и беспорядки в Греции, а также за гонения, вынудившие его, Цезаря, покинуть страну.

Катилина, несмотря на множество исков по обвинению в мздоимстве, занял третье место и был очень близок ко второму. Он раздавал взятки направо и налево; все понимали, что в следующем году он выдвинется вновь. Казалось, остановить его невозможно. Кое-кто опасался, что, став консулом, он пойдет на крайние меры.

Но были и другие выборы, как и другие источники напряжения.

Благодаря связям Цезаря и Красса, а также популярности Цезаря в народе, им удалось сделать так, чтобы на будущий год плебейским трибуном избрали Лабиена. Его трибунат был единственной важной победой, одержанной популярами в этом году.

Цезарь, согласно законам Суллы, еще не достиг возраста, позволявшего избираться в преторы, а порядок выборов понтифика пока не изменился. Поэтому Цезарь сосредоточился на своей работе в суде по делам об убийствах, чтобы приносить пользу популярам в самом сердце Рима. Как и следовало ожидать, Лабиен обвинил старого сенатора Рабирия в убийстве плебейского трибуна Сатурнина, совершенном в здании Сената тридцать пять лет назад.

На собрании предстояло решить, кто из оптиматов станет новым великим понтификом. Все понимали, что религиозное безвластие, в отличие от государственного, не так опасно, однако решить вопрос следовало как можно скорее. Никто из собравшихся не предполагал, что Цезарь положит глаз на эту важную должность. При существовавшем порядке выборов в Сенате они больше опасались Катилины.

Тот, как и многие другие, предстал перед судом по делам об убийствах. Было очевидно, что он стяжал свое богатство, убивая невинных граждан при Сулле, однако у него имелась достаточно сильная поддержка, чтобы оправдаться перед судом. Но главное – никто больше не беспокоился, что он станет кандидатом в понтифики. А вот его дядя Луций Анний Беллиен не имел достаточно крупного состояния и был осужден, как и Луций Лусций, один из близких к Сулле центурионов.

Предстояло обсудить, кого выдвигать на должность главы римской религии, но внезапно все заговорили об иске Цезаря против сенатора Рабирия.

Новость принес Катон.

Наступила тишина.

– А разве не было сенатского постановления, узаконивающего казнь Сатурнина? – Катул, бывший правитель Рима, произнес вслух то, о чем думали все. – Обвинение никто не поддержит. Это очередная глупость Цезаря. Он пытается изменить прошлое, но прошлое изменить нельзя.

Цицерон кивнул, хотя про себя подумал: Цезарь кто угодно, только не глупец.

– Он добавил еще одно обвинение – в том, что ответчик разбогател, получая кровавые деньги, – уточнил Катон, у которого, похоже, имелось больше сведений. – Все мы знаем, что на самом деле он привлек Рабирия к ответу за убийство трибуна Сатурнина в здании Сената. Дядя Цезаря Марий, тогдашний консул, задержал убийцу. Долабелла возглавил многочисленных сенаторов, среди которых, похоже, был и Рабирий, и наемных убийц, числом около сотни, которым предстояло поймать беглого трибуна. Избежав столкновения с солдатами Мария и Сертория, они взобрались на крышу Сената, пробили дыру и забросали Сатурнина черепицей.

Присутствующие молчали. Они знали эту историю, но даже в таком бесстрастном изложении она не переставала их ужасать, хотя казненный плебейский трибун был неугоден Сенату.

Атриенсий подошел к Цицерону и сказал ему что-то на ухо.

– Пусть войдет, – ответил Цицерон и обратился к гостям: – Явился Рабирий, он хочет со мной поговорить.

Пожилой сенатор, с обветренным и огрубевшим лицом, орлиным носом и глазами огненными, но как будто слегка затуманенными, вошел в атриум, опираясь на трость, излучая гнев и страх. Он удивился, обнаружив внутри столько народу, но быстро отыскал взглядом Цицерона.

– Ты должен меня защищать, – заявил он. – Ты и Гортензий. Мне нужны лучшие в Риме защитники.

Цицерон встал и любезно пригласил его прилечь на одно из лож. Рабирий отказался и продолжал быстро и нервно:

– Этот злосчастный Цезарь обвинил меня… в преступлении, совершенном более тридцати лет назад. Ты должен меня защитить. Я уже поговорил с Гортензием, но он стар, как и я. Только ты сумеешь мне помочь, Марк. Ты в расцвете, ты деятелен и ищешь, куда бы приложить силы. Будешь меня защищать?

– Конечно, – ответил Цицерон, стараясь его утешить. – Но давай отнесемся к этому спокойнее: речь идет всего лишь о выплате определенной суммы – сорока восьми тысяч сестерциев, назначенных за смерть Сатурнина. Она всегда неизменна, кем бы ни был убитый в те годы, магистратом или трибуном. Возможно, она могла бы возрасти, если бы им удалось доказать, что ты причастен еще к чьей-нибудь смерти и благодаря этому разбогател. Но мы тут как раз говорили о том, что с Сатурнином не все так просто. Постановление Сената против Сатурнина узаконивало его казнь.

Рабирий покачал головой:

– Цезарь обвиняет меня не только в этом.

Оглядевшись, он понял, что никто ничего не знает.

Цицерон облизнул губы. Значит, это еще не все. С Цезарем всегда так. Цицерону это уже досаждало.

Рабирий сбросил с плеча руку Цицерона и направился в середину атриума. Теперь он обращался ко всем.

– Цезарь предает меня суду за perduellio, – объявил он.

Цицерон глубоко вздохнул, медленно вернулся на место и вытянулся на ложе. Perduellio. Призрак из прошлого.

– Неужели вы не понимаете, что это значит? – вскипел Гай Рабирий: невежество собеседников вывело его из себя.

– В Риме уже триста лет никого не судили за это преступление, – объяснил Цицерон. – Это похоже на древнюю maiestas, измену государству и римскому народу.

– Так вы знаете или нет, что означает подобное обвинение? – в отчаянии настаивал Рабирий.

– Оно означает, – произнес Цицерон, – что осуждение влечет за собой не денежный штраф, а… смертную казнь.

Рабирий подошел к хозяину.

– Ты единственный, кто понимает! – воскликнул старый сенатор. – Вот почему ты должен меня защищать.

– Неужели Цезарь ссылается на установление трехсотлетней давности? – удивился Катул.

– Закона и состава преступления никто не отменял, – ответил Цицерон. – Обычно в случаях государственной измены судили за maiestas, но perduellio не отменена. Это хитроумно, странно, но… законно.

– Однако у Цезаря другие задачи. Возглавляемый им суд призван привлечь к ответственности тех, кто нажился на неоправданных убийствах во времена Суллы, – яростно возразил Катон. – Цезарь явно выходит за пределы своих полномочий. И я предупреждал, что мы ему этого не позволим.

Цицерон склонил голову набок:

– Полагаю, Цезарь обвинит нашего почтенного друга Рабирия в том, что тот разбогател на крови Сатурнина, получив прямую выгоду от этой и, возможно, еще чьей-нибудь смерти. И добавит ко всему прочему perduellio. Надо же. Perduellio, – задумчиво повторил он, обеспокоенный, но восхищенный ловкостью Цезаря. – Мы и не предполагали, что кто-нибудь вспомнит о законе трехвековой давности.

– Именно это он и сделал, – подтвердил Рабирий. По его лбу стекали капли пота. Его успокаивало лишь то, что, по всей видимости, Цицерон разбирался в вопросе неплохо. – Он вечно доводит все до крайности.

– Это и впрямь серьезное дело. – Цицерон наконец посмотрел на испуганного Рабирия. – Да, я буду тебя защищать.

Все было как раньше. Снова базилика Семпрония, снова суд, снова обвиняемый в мздоимстве, в данном случае – Гай Рабирий, а не Долабелла, а среди защитников – тот же Гортензий. Но кое-что изменилось. Вторым защитником был назначен Цицерон, обвинителем – Тит Лабиен. И председательствовал в суде не Помпей, а Гай Юлий Цезарь.

На сей раз суд не собирался оправдывать обвиняемого.

Гортензий прибег к своему излюбленному способу: в отсутствие живых свидетелей, которых можно запугать или унизить, как было с юной Мирталой или стариком Орестом, он принялся лгать. Но сейчас лгал не кто-нибудь, а сам великий оратор Гортензий; он делал это на совесть, основательно, применяя великолепные риторические приемы. Даже Цезарь, Лабиен и многие другие популяры, собравшиеся в базилике, восхищались искусной речью Гортензия, хотя все его слова были ложью. Главный довод оратора заключался в том, что плебейский трибун Сатурнин погиб не от руки его подзащитного Гая Рабирия: убившая его черепица была брошена рукой Сцевы, раба одного из сенаторов, сопровождавших Долабеллу в его смертоносной погоне за Сатурнином.

Прежде никто в Риме слыхом не слыхивал ни о каком рабе, который, к радости защитников, давно умер. Все это произошло тридцать шесть лет назад – придумать можно было что угодно и, выбрав правильные слова, отстаивать свое мнение перед судом. Как могло обвинение доказать, что именно Рабирий метнул черепицу, убившую Сатурнина? Нападки Гортензия могли быть ложными, безосновательными, но они посеяли сомнения в умах: если Сатурнин был побит камнями, брошенными несколькими лицами, кто из них его убил? Может, раб, о котором упоминал Гортензий, или другой сенатор – например, сам Долабелла, тоже давно покойный?

Гортензия не волновало, кто убил Сатурнина. Выяснение этого не входило в его обязанности. Его целью было спасти жизнь подзащитного, убедив судей и всех собравшихся в базилике, что невозможно доказать виновность Рабирия в этом… несчастном случае.

Произнеся такие последние слова, тщательно подобранные – чтобы избежать открытого столкновения с популярами, тоже представленными в суде, – Гортензий вернулся на место.

По базилике пронесся ропот.

Цезарь посмотрел на Цицерона.

Сказать было нечего.

Марк Туллий Цицерон медленно встал, сделал несколько шагов и оказался между обвиняемым, судом и публикой.

Гортензия занимали вопросы личного свойства, Цицерона – государственные соображения. В этой области он считался безусловным знатоком.

– Итак, вопрос: виновен ли раб Сцева в смерти Сатурнина? – заговорил он, затем распростер руки и повернулся к публике. – Но нужно ли это знать нашему суду? Perduellio – старинное понятие, связанное не столько со смертью конкретного лица, сколько с государственной изменой. Вот в чем заключается вопрос. – Он опустил руки и повернулся к суду. – И это весьма важно, ведь perduellio не предполагает денежного взыскания или даже изгнания – только смерть. – Слово «смерть» эхом разнеслось под сводами базилики, в объявшей всех гробовой тишине. – А смертный приговор римскому гражданину, римскому сенатору есть серьезное дело. Но давайте не упускать из виду главное: присутствовала ли государственная измена в действиях Гая Рабирия? – Цицерон задумался, помолчал и снова обратился к суду. – Ни в коем случае, – решительно ответил он самому себе. – Мы знаем, что Сатурнин подвел римское государство к пропасти, приняв законы, повлекшие за собой непомерные расходы, расстроившие ремесло и торговлю, приведшие к дарованию римского гражданства жителям бесчисленных колоний. Налицо явное злоупотребление властью, повергшее римских граждан, тех, кто сейчас меня окружает, в глубокое разочарование. – Он обратил взор к публике, надеясь этим намеком на текущие события привлечь ее внимание. Нет лучшего способа управлять людьми, чем смешивать правду и ложь. – Не буду вдаваться в подробности старого спора, поскольку здесь судят не трибуна Сатурнина, а сенатора Гая Рабирия, однако было бы уместно напомнить о некоторых из этих обстоятельств, раз уж Сенат объявил Сатурнина и его сотоварища Главцию врагами Рима. По той же причине сенаторы вскоре велели всем, кто представлял власть в римском государстве, задержать и казнить – подчеркиваю, казнить, а не убить – обоих трибунов за их проступки. На самом деле Сенат обязал консула Мария, – Цицерон повернулся к Цезарю, – задержать обоих трибунов. Сам Марий собственноручно запер Сатурнина в здании Сената. Ни Рабирий, ни раб Сцева, ни кто-либо другой из тех, кто вместе с сенатором Долабеллой преследовал Сатурнина, не совершили преступления – они лишь привели в исполнение законный приговор врагу римского государства, в соответствии с упомянутым сенатским постановлением. Итак, – он замер в центре базилики и сделал глубокий вдох, прежде чем высказать – нет, скорее выдохнуть – свой вывод, – уважаемые граждане Рима, не может быть никакого perduellio, если то, в чем обвиняется Гай Рабирий, было законным действием, казнью, которая не угрожала римскому государству, а, наоборот, защищала его. Мой подзащитный не нанес Сатурнину смертельного удара, как объяснил мой сотоварищ по защите, но, даже если бы он это сделал, это не считалось бы преступлением. Никакого преступления не было. Гай Рабирий невиновен. Приговор может быть только один: освободить подзащитного.

Марк Туллий Цицерон сел, и базилика Семпрония погрузилась в тишину.

Цезарь, казалось, не удивился. Он знал об ораторском искусстве Гортензия и Цицерона, а также о том, что последний обладает острым умом и досконально знает законы, и с самого начала ожидал достойного выступления защиты.

Настала очередь Лабиена.

Ловко использовав свои председательские полномочия, чтобы направлять ход суда, Цезарь поставил в конец заседания выступление обвинителя, а не защитников.

Лабиен вышел на середину зала. Он не был таким блестящим оратором, как выступавшие до него, и все подготовил заранее вместе с Цезарем. Оба условились о том, как будет выдвинуто обвинение, которое следовало изложить на простом и понятном языке: пытаться превзойти Цицерона в ораторском мастерстве бесполезно. Цезарь мог бы рискнуть, но председателю суда надлежало хранить молчание – говорить должен был Лабиен.

– Да, это правда, – начал Лабиен. – Действительно, Сенат пообещал оказать помощь любому, кто вознамерится задержать или казнить трибуна Луция Апулея Сатурнина, если последний окажет сопротивление. Но Сенат присвоил себе право вершить судьбу римского гражданина без решения суда, подобного сегодняшнему, что, несомненно, должно послужить предметом обсуждения и спора, однако не здесь и не сейчас.

Гортензий слушал рассеянно, всем своим видом показывая, что презирает неопытного, по его мнению, соперника. Цицерон слушал внимательно, отметив, что Лабиен ставит под сомнение власть Сената, но до поры до времени молчал. Он хотел посмотреть, какими будут основания для обвинения против Рабирия: пока что их никто не привел.

– Да, Сенат постановил задержать трибуна, который этому сопротивлялся, но, и это главное, – подчеркнул Лабиен, глядя на публику, – Луций Апулей Сатурнин, как утверждает защитник, сдался консулу Марию. – И он бросил взгляд на Цицерона. – Сатурнин сдался, Гай Марий задержал его и обезоружил. Таким образом, запертый в здании Сената Сатурнин больше не представлял угрозы для римского государства, не возражал против своего задержания, а значит, сенатское постановление нельзя считать законным основанием для подлого и вероломного убийства плебейского трибуна, представителя римского народа, – тут он возвысил голос, – совершенного обезумевшей толпой сенаторов и наемных убийц, которые взобрались на здание Сената, разломали крышу и обрушили смертоносный черепичный град на беззащитного и уже задержанного народного трибуна. А потому и Гай Рабирий, и все, кто находился на крыше, включая раба Сцеву, если последний в самом деле там присутствовал, виновны в perduellio, поскольку презрели законы Рима и предписание Сената, а также ослушались Гая Мария, семикратного консула Рима. Все они помешали Сатурнину предстать перед народом Рима, перед судом, подобным нашему. Вместо этого трибуна забила камнями толпа убийц, и не важно, были это сенаторы или наемники, настоящие или вымышленные рабы, ведь иногда, как в этом случае, разницы между теми и другими нет. Все они были убийцами. Убийцами!

– Убийцы, убийцы, убийцы! – закричали многие из собравшихся, когда Лабиен замолчал и уверенным шагом вернулся на место.

Гортензий пристально смотрел ему вслед. Красноречие противника его уязвило.

Цицерон сглотнул. Речь Лабиена была краткой, но емкой. Опровергнуть его слова было невозможно. Указ Сената в самом деле предусматривал, что Сатурнин может быть казнен за неповиновение, но убийство после того, как трибун сдался консулу Марию, вряд ли было законным.

Цезарь встал и объявил, что суд удаляется на совещание.

– Рабирию конец, – тихо сказал Гортензий своему товарищу, пока судьи совещались в глубине базилики.

Он допустил ошибку, недооценив Лабиена. И всегда прекрасно знал, выигран суд… или проигран.

– Ему вынесут смертный приговор, это точно, – подтвердил Цицерон, – но мы все еще можем спасти Рабирию жизнь.

– Не понимаю, каким образом.

Гортензий, хорошо знавший древние и современные законы Рима, не видел способа избежать казни.

– Не все потеряно, – настаивал его сотоварищ, – мы можем попросить суд о том, в чем Цезарь не посмеет нам отказать.

Но Гортензий по-прежнему сомневался.

Цезарь вернулся на председательское место.

Преконы, судейские служители, потребовали тишины.

Цезарь встал и заговорил громко и четко:

– За участие в убийстве плебейского трибуна Луция Апулея Сатурнина в здании Сената, отягощенном perduellio, поскольку постановление Сената не предписывало казнить трибуна, сдавшегося римскому консулу и уже задержанного, Гай Рабирий приговаривается… – Цезарь замолк; он мог бы взглянуть на обвиняемого, но вместо этого покосился на Цицерона, – к смертной казни.

Он медленно сел.

Рабирий вытаращил глаза и съежился на своей скамье, не в силах поверить, что все происходящее – правда. Спасти его не удалось даже лучшим защитникам Рима…

– Смерть, смерть, смерть! – завывала большая часть собравшихся. Плебс желал, чтобы сенаторы наконец поняли: нельзя казнить плебейского трибуна, самого высокопоставленного представителя народа, побивая его камнями без суда и следствия. Ранее сенаторы сделали то же самое с Гракхами, тоже плебейскими трибунами.

Для римского народа это означало великую победу. Сенатора приговорили к смертной казни за убийство плебейского трибуна. Правосудие восторжествовало, пусть и с опозданием на десятки лет, и для простых людей это был неповторимый миг.

Цицерон встал, сделал несколько шагов и замер перед судьями, остававшимися на своих местах. Потом бросил взгляд на преконов, и те снова потребовали тишины:

– Favete linguis! Favete linguis!

Крики и разговоры стихли. Лишь кое-где слышалось приглушенное бормотание.

– У меня есть просьба, касающаяся приговора, – объявил Цицерон, чей голос заполнил всю базилику.

– Что за просьба? – спросил Цезарь.

Цицерон на мгновение сжал губы: необходимость обращаться к плебсу претила всему его существу, но выбора не было.

– Поскольку суд обвинил Гая Рабирия согласно древнему закону, на который не ссылались во время разбирательств уже триста лет, было бы справедливо, если бы мой подзащитный, теперь уже осужденный, также мог воспользоваться старым обычаем, дающим право народу через комиции, одно из народных собраний, утвердить или отклонить смертный приговор посредством всеобщего голосования.

Цезарь пристально посмотрел на Цицерона.

– Пусть будет так, – сказал он без всяких споров. – Не стану лишать народ права утверждать или отклонять решение. В первый же торговый день, считая от сегодняшнего, комиции соберутся для голосования и проголосуют.

Цицерон мысленно улыбнулся. Как он и рассчитывал, защитник плебса не мог возразить против его просьбы.

Цезарь снова посмотрел на преконов, и те возвестили об окончании суда.

Люди покидали базилику, оживленно обмениваясь мнениями обо всем, чему были свидетелями, а также о предстоящем решении комиций.

Гай Рабирий подошел к защитникам.

– Неужели ничего нельзя было сделать? – воскликнул он, обливаясь потом. – Народ настроен против меня. Они утвердят приговор. Я покойник.

– Ничего подобного, – отозвался Цицерон. – У меня есть кое-какие соображения. Сейчас меня беспокоит другое дело, а не твоя жизнь.

Гортензий смотрел на Цицерона с восхищением. Он присутствовал на многих судах и частенько наблюдал, как ловко защитники разбираются в тонкостях запутанного римского законодательства, но никто не сравнится с Цицероном – искусным оратором, холодным, расчетливым законником и знатоком современных и древних установлений.

– Рабирий прав, – тем не менее сказал Гортензий. – Мы выиграли время, но народ утвердит приговор.

Опытный защитник избегал произносить слово «смертный». Рабирий и без того пал духом – на взгляд Гортензия, небеспричинно.

– Если голосование состоится, приговор утвердят… – рассеянно ответил Цицерон, погрузившись в раздумья и глядя в пространство.

Гортензий счел ответ загадочным, как и то, что в этот миг Цицерона волновал не приговор, а нечто иное.

– Ради всех богов, что именно тебя беспокоит? – пробормотал Гортензий; тот же вопрос вертелся на языке Рабирия.

Цицерон выпрямился и поудобнее устроился на скамье.

– Цезарь согласился на мою просьбу о всенародном голосовании слишком быстро, не выказав ни малейшего недовольства… даже не удивившись, – сказал он.

– Поскольку знает, что народ утвердит приговор, – гнул свое Гортензий.

Рабирий кивнул, вытирая пот со лба.

– Возможно… – согласился Цицерон. – Но странно другое. Цезарь как будто ждал, что я об этом заговорю. Он понимает, что я лучше других знаю законы Рима, нынешние и прежние. У меня такое чувство, будто он играет с нами, со мной… За всем этим стоит что-то еще, чего я не вижу, и это меня тревожит. – Он медленно встал и положил руку на плечо подзащитному, пытаясь его успокоить. – Я позабочусь о голосовании, не все потеряно, друг мой. Но этот суд… – Он оглянулся, обвел взглядом огромную опустевшую базилику. – Этот суд устроен не для того, чтобы решить вопрос о жизни или смерти Гая Рабирия. Речь о другом, и Цезарь об этом знает, а мы нет. Вот что меня беспокоит.

Через десять дней собрались центуриатные комиции: граждане Рима, объединенные в центурии на основе своего общественного положения, готовились утвердить или отменить смертный приговор сенатору Гаю Рабирию за убийство плебейского трибуна Сатурнина, совершенное тридцать шесть лет назад.

После голосования каждой центурии оглашались его итоги. Население Рима было поделено на сто девяносто три центурии, в соответствии с ценностью имущества входивших в них граждан. Сначала голосовали самые богатые, затем люди среднего достатка и, наконец, простолюдины. Если большинство голосов внутри центурии отдавалось за приговор, считалось, что центурия его утвердила. Голосование считалось завершенным, когда одно из двух возможных постановлений набирало девяносто семь голосов – половину голосов плюс один. Поэтому случалось, что не все центурии успевали проголосовать.

Неудивительно, что первые центурии – туда входили богачи, которым были близки взгляды оптиматов, – смертный приговор отвергли. Но по мере того, как голосовали центурии, представлявшие менее состоятельных граждан, число тех, кто высказывался за утверждение приговора, росло.

– Семьдесят центурий за утверждение и только пятнадцать против, – сообщил Гортензий Цицерону и прочим сенаторам-оптиматам.

Они собрались на Марсовом поле там, где следили за ходом голосования и подсчетом голосов. Присутствовали Катул, Катон и другие вожди оптиматов – например, недавно избранный претором Квинт Цецилий Метелл Целер. Гай Рабирий, сославшись на недомогание, оставался в своем доме, будучи задержанным и ожидая сообщения о том, что считал само собой разумеющимся, – о казни. Он не верил, что защитники придумают что-нибудь и спасут ему жизнь.

– Да, голосование идет не так, как хотелось бы, – согласился Цицерон и затем взглянул на Целера. – Но в твоей власти спустить военный флаг на холме Яникул.

Все удивленно уставились на него.

С незапамятных времен было установлено, что, если флаг на правом берегу Тибра развевается, город находится в безопасности, если же он спущен, значит к Риму приблизились вражеские войска и, следовательно, все, что совершается вне старой Сервиевой стены – например, голосование на Марсовом поле, – должно немедленно прекратиться; гражданам следует удалиться под защиту стен.

Во всемогущем Риме, который управлял судьбами Италии, Сицилии, Сардинии, Корсики, обширными землями в Испании и Северной Африке, Иллирии, Македонии и Греции, чье влияние росло на побережье Азии, где Помпей сражался с царями и завоевывал целые государства, флаг развевался постоянно. После того как было подавлено восстание Спартака и прекратились пиратские набеги, никто не осмеливался напасть на самый могущественный город в мире.

Но Цицерон настаивал.

– Спусти флаг, Целер, – повторил он.

Претор кивнул и решительно направился к холму на другой стороне реки.

Собравшиеся умолкли.

Голосование продолжалось.

– Семьдесят пять центурий поддержали смертный приговор, – объявил Катон, которому рабы доставляли последние сведения о подсчете голосов. – Если их будет девяносто семь, Рабирию конец.

Цицерон кивнул и отправился на поиски Цезаря, Лабиена, Красса и других влиятельных лиц, которые следили за голосованием на другом конце Марсова поля. Шагая, он посматривал в сторону Яникула. Когда он наконец отыскал Цезаря, флаг был спущен.

Цицерон втянул в легкие побольше воздуха и произнес слова, которые дошли до ушей Цезаря, Красса и остальных:

– Претор Метелл Целер спустил флаг на Яникуле!

Стоя на другой стороне Марсова поля, Лабиен – обвинитель, чей приговор должны были утвердить, – собрался было заметить, что в мирное время, когда в окрестностях Рима нет вражеских войск, спускать флаг неуместно. Но Цицерон его опередил.

– Если мы вспомнили о таком древнем преступлении, как perduellio, и о таком обычае, не менее древнем, как всенародное голосование за утверждение приговора, стоит воскресить еще более древнее установление – спуск флага на Яникуле, – сказал защитник Рабирия. – Если действует один древний закон, должны действовать и остальные.

– Девяносто три центурии поддержали смертный приговор, многие еще не голосовали. Думаю, приговор утвержден, – сообщил Лабиен Цезарю, получив очередное сообщение о подсчете голосов. Но вскоре до них донесся нараставший ропот: собравшиеся на Марсовом поле возмущались, многие удивленно и встревоженно указывали в сторону холма Яникул.

Римляне были глубоко суеверны.

Цезарь это знал.

Цицерон тоже.

– Старые обычаи нужно соблюдать, – согласился Цезарь. – Как председатель суда, ожидающий подтверждения смертного приговора Рабирию, постановляю, что, поскольку флаг на Яникуле спущен, голосование следует приостановить.

И его приостановили.

Дни шли за днями.

Лабиен несколько раз спрашивал Цезаря, не думает ли он возобновить голосование, но тот отмалчивался.

Прошло еще несколько дней, но Цезарь не требовал возобновления голосования.

Прошли недели; Цезарь бездействовал.

Вынесение приговора Гаю Рабирию было отложено навсегда.

Несколько недель спустя Катон, Катул и Цицерон обсуждали случившееся, собравшись у защитника-сенатора.

– Почему Цезарь не требует повторного голосования?

Катон не понимал, что движет тем, кого он сам назначил в суд по делам об убийствах.

– Я пришел к выводу, – сказал бывший цензор Катул, – что главная задача Цезаря – не вынести смертный приговор Рабирию, а предупредить нас, сенаторов, о том, что у плебейского трибуна недопустимо отнимать жизнь.

Оба посмотрели на Цицерона: что думает он?

– Несомненно, именно поэтому он начал преследовать Рабирия, хотя я по-прежнему склоняюсь к тому, что от нас что-то ускользает. Тем не менее, – добавил Цицерон, – я уверен, что рано или поздно поступки Цезаря прояснят нам суть этого непростого дела. За ним явно кроется что-то другое. – Цицерон взял кубок, поднес его к глазам, словно желая изучить со всех сторон, и повторил: – Кроется что-то другое.

Не прошло и нескольких месяцев, как Цицерон понял, что ускользало от него во время суда над Рабирием. Теперь предстояло объяснить это приближенным, которых он снова позвал к себе однажды в весенний день.

Лабиен, поглощенный своими обязанностями плебейского трибуна, предложил изменить порядок выборов великого понтифика. Вожди оптиматов собрались у Цицерона, чтобы заручиться голосами, необходимыми для наложения вето на этот закон в Сенате. Среди них были Катул, Катон, Бибул и старик Рабирий, недавно спасенный Цицероном от верной смерти.

– Лабиен предложил изменить порядок выборов, – объяснял Катон. – Прежде, в соответствии с законодательством Суллы, великого понтифика назначал Сенат, отныне же его будут выбирать трибутные комиции – иначе говоря, народное собрание, состоящее из триб. Для избрания необходимы голоса восемнадцати из тридцати пяти триб. Но главный вопрос заключается в том, что, если закон будет принят и Сенат не наложит на него вето, сенаторы не будут иметь права решающего голоса при назначении великого понтифика, что, как вы хорошо знаете, чрезвычайно важно. В глазах народа должность великого понтифика стоит очень высоко. Люди не забывают о самом происхождении титула: «pontifex de pons facere» – создатель или строитель мостов; «maximus» – величайший строитель мостов среди богов и людей. Народ считает великого понтифика величайшим нравственным авторитетом. Мы не можем допустить, чтобы назначение на эту должность происходило помимо Сената, не говоря уже о том, чтобы ее занимал тот, кто оспаривает наши права.

– Этот закон должен быть решительно отвергнут, – согласился Бибул.

Остальные кивнули. Один Цицерон хранил молчание и задумчиво возлежал на своем ложе, не обращая внимания на вопросительные взгляды.

– Мы не можем выступить против этого закона, – сказал он наконец.

– Почему? – удивился Катон. Великий оратор явно знал то, чего не знали другие.

Цицерон сделал глубокий вдох и заговорил.

– Причина – дело Рабирия, – начал он. Задремавший было Рабирий открыл глаза, услышав свое имя. – Мы спасли его в последний миг, прибегнув к голосованию в комициях, а затем остановив это голосование спуском флага на Яникуле. Для этого они и затеяли суд над Рабирием. Цезарь хотел, чтобы мы, сенаторы, обратились к комициям, в которых голосует весь народ, – тем самым был создан пример на будущее. Теперь они действуют через Лабиена, который помогает им менять законы. Сулла изменил порядок выборов великого понтифика, чтобы его назначал Сенат, а не выбирал народ, как в прежние времена. Зачем? Чтобы Сенат имел больше полномочий во всем, что касается выборных должностей. Но… как мы теперь объясним, что не желаем давать народу право избирать великого понтифика, если ради спасения Рабирия обратились к тому же народу?

Наступила тишина.

– Но народ поддержал бы смертный приговор Рабирию, – возразил Катон.

– Да, однако именно обращение к народу дало нам возможность пойти на хитрость: спустить флаг и остановить голосование, – ответил Цицерон. – В противном случае Рабирий был бы уже мертв.

– Но, ради всех богов, – настаивал Катон, – это одно, а то совсем другое. Дело Рабирия частное, а избрание великого понтифика – важнейшее общественное событие. Следует их разделять.

– Может, ты и прав, – согласился Цицерон. – Тем не менее мы не можем противиться закону Лабиена.

– Во имя Геркулеса, почему нет?

Катул тоже ничего не понимал. Подобно Катону, он считал, что речь идет о разных вещах.

– Потому что у Цезаря есть заложник.

– Заложник? – удивился Катон, как и все остальные. – Какой заложник?

– Рабирий, – повторил Цицерон.

Тот, чье имя упомянули, вздрогнул и вытаращил глаза. Ему не нравилось направление, которое принял разговор, а тем более то, что его имя прозвучало уже дважды. Видя недоумение сотоварищей, Цицерон принялся растолковывать:

– Цезарь бездействует недели напролет, не требуя возобновить голосование, которое мы остановили на Марсовом поле, спустив флаг. А между тем он мог бы кое-что предпринять: потребовать продолжить голосование и объяснить народу, несмотря на все суеверия, что спуск флага – не более чем уловка, которая должна была избавить нашего Рабирия от смертной казни, хотя, по мнению народа, он ее заслуживает. Мне очень жаль, – добавил он, глядя на пожилого сенатора, потевшего сейчас, как на суде. – Если мы воспротивимся изменению порядка избрания великого понтифика, Цезарь во всеуслышание заявит, что мы используем народ, как нам заблагорассудится, голосование возобновится, приговор Рабирию подтвердят, и наш друг будет казнен. Действуя через Лабиена, Цезарь ставит нас перед выбором: либо изменение порядка избрания понтифика, либо казнь Рабирия. У него есть заложник. В этом – по крайней мере, отчасти – и был смысл суда. Разумеется, Цезарь не прочь добиться справедливости и осудить тех, кто тридцать шесть лет назад обрек на смерть Сатурнина, добиться своей собственной справедливости. Но он преследует сразу несколько целей.

Рабирий беспокойно заозирался, собираясь что-то сказать, но замолчал, увидев, что Цицерон поднял руку.

– Значит, бездействие? – в глубоком разочаровании спросил Катон.

– Этого я не говорил. Мы вынуждены принять этот закон, – заключил Цицерон. – Но надо немедленно, здесь и сейчас, найти кандидата на должность великого понтифика, имея в виду, что на выборы пойдет и сам Цезарь.

Начались долгие споры. Кое-кто имел зуб на Цезаря и хотел с ним посостязаться. Другие опасались его и не хотели с ним соперничать. В конце концов здравый смысл одержал верх: кандидатом в великие понтифики стал Квинт Лутаций Катул, обладатель наилучшего cursus honorum из всех присутствующих. Катул был цензором, но главное – побеждал на консульских выборах и, кроме того, имел решимость противостоять Помпею, когда тот требовал назначить себя главноначальствующим в войне против пиратов или Митридата, пусть тогда ему и не удалось ничего добиться. Выступал он и против Красса, чтобы помешать тому изменить ценз к выгоде популяров.

Катул не боялся столкновений, тем более с Цезарем, который был не претором или консулом, а всего лишь скромным эдилом. Более того, Катул хотел, жаждал сразиться с Цезарем. Оставалось одно деликатное дело: во время противостояния с сенаторской аристократией Гай Марий, дядя Цезаря, объявил вне закона как отца Катула, так и его самого, и только победа Суллы вернула обоим прежнее положение в обществе и государстве. Победа над племянником Мария в борьбе за должность великого понтифика достойно увенчала бы его блестящий cursus honorum.

Не встретив сопротивления со стороны Сената благодаря умелым ходам Цезаря во время разбирательства по делу Рабирия, Тит Лабиен ждал, когда минуют три рыночных дня – соответствовавшие двадцати четырем календарным[89] – с выдвижения закона до его принятия и утверждения собранием. Плебсу было необходимо вернуть себе политическую власть, прежде целиком принадлежавшую Сенату. В данном случае речь шла о высшей религиозной должности, и, конечно, народное собрание приняло закон подавляющим большинством голосов.

На другой день после принятия закона, как и предполагал Цицерон, Цезарь обнародовал свою кандидатуру. Оптиматы выдвинули Катула. Неожиданно для всех старый Публий Сервилий Исаврик тоже объявил об участии в выборах. Как и Катул, Исаврик был консулом и имел блестящий cursus honorum с бесконечным перечнем должностей и назначений. Ревнитель старины, он не был связан с оптиматами. Исаврик выступал за назначение Помпея главноначальствующим в войне с пиратами и зачастую расходился во мнении с самыми косными членами Сената.

– Он старый упрямец, – сказал Катон. – И нам это не поможет.

На новой встрече присутствовали те же участники и обсуждался тот же вопрос, что и месяц назад: выборы великого понтифика. Изменилось только место: все собрались у Катона.

– Нет, нам это не поможет, – подтвердил Катул. – Я опросил избирателей из разных триб, которые будут участвовать в выборах по комициям, и не слишком обрадовался: все популяры проголосуют за Цезаря, а наши голоса разделятся между мной и Исавриком.

– Исаврик, как говорит Катон, – старый упрямец, – вмешался Цицерон. – Мы не убедим его отказаться от участия в выборах, если уж он решил на них пойти. Хотя он не всегда разделяет наше мнение, я бы предпочел видеть понтификом его, нежели Цезаря.

– Мы могли бы снять кандидатуру Катула, – предложил Катон.

Катул промолчал. Он не собирался прекращать предвыборную борьбу, мечтая победить проклятого племянника Мария, но предпочитал услышать, что скажут другие. К счастью, его поддержал Цицерон.

– Нет, – сказал оратор. – Это будет проявлением слабости перед лицом Цезаря, Красса и прочих наших противников. И не забывайте: Катилина снова метит в консулы. Наш кандидат – Катул, и мы должны поддерживать его до конца. Надо добиться того, чтобы Цезарь отказался участвовать в выборах.

Все замолкли.

– И как мы это сделаем? – спросил наконец хозяин дома.

– Его нужно купить, – объявил Цицерон.

– Но как? – воскликнул Катул.

– Как делается все в Риме, – пояснил Цицерон. – За деньги. Катул, ты пойдешь к Цезарю и предложишь ему расплатиться со всеми его долгами. У него их много, и он полностью зависит от Красса. Погасив долги, он обретет свободу в государственных делах. Он всерьез рассмотрит твое предложение. Мы еще ни разу не пробовали этот простейший способ: подкуп Цезаря. В Риме все имеет свою цену. Вряд ли Цезарь отличается от остальных.

Все одобрительно закивали, кроме Катула.

– Ты забыл об одной подробности, – возразил кандидат в понтифики. – В прошлый раз я провел небольшое расследование, и мои осведомители сообщили, что Цезарь задолжал Крассу не меньше тысячи трехсот талантов серебра.

На сей раз молчание продлилось дольше.

Сумма была огромной. Все помнили о починке Аппиевой дороги, рынков, труб для отвода нечистот и акведуков во время эдильства Цезаря, о впечатляющих гладиаторских боях, театральных представлениях и выставках произведений искусства. Не говоря уж о деньгах, которые Цезарь потратил на подготовку к квесторским и эдильским выборам. Все это требовало огромных затрат.

– Клянусь Юпитером, я не уверен, стоит ли тратить столько денег, чтобы не допустить Цезаря до выборов, – сказал Катон.

Все понимали, что, приняв предложение Цицерона, свой вклад должен будет внести каждый. По правде говоря, никому не хотелось расставаться с такими деньгами.

– Это действительно громадная сумма, – сказал Цицерон. – Решайте сами, но позвольте напомнить вам, что все великие понтифики, не бывшие консулами ранее, стали ими позже, как Метелл Пий. А консул Рима, как вам известно, имеет под своим началом боеспособные легионы. Уж не хотите ли вы доверить Цезарю, племяннику Гая Мария, наше войско? – Он посмотрел в глаза каждому по очереди. – Думаю, тысяча триста талантов – не такие большие деньги, если нам удастся преградить Гаю Юлию Цезарю дорогу к оружию.

Катул явился к Цезарю через несколько недель после этой встречи. Его осведомители продолжали уверять, что Цезарь победит на выборах, что подавляющее большинство триб проголосует за него. Участие Исаврика означало, что голоса тех, кто был решительно настроен против Цезаря, разделятся, – это играло на руку племяннику Мария.

Катул не хотел опускаться до подкупа Цезаря и неделей раньше предпринял попытку договориться с Сервилием Исавриком. Но, как было сказано на собрании у Катона, старый сенатор был чрезвычайно упрям и наотрез отказался снимать свою кандидатуру.

Оставалось только подкупить Цезаря.

Они собрали тысячу триста талантов.

Катулу, которого поддержали все оптиматы, было поручено переговорить с соперником.

– Итак, чем я могу тебе помочь? – с подчеркнутой любезностью спросил его Цезарь, приглашая разместиться на одном из лож в атриуме.

Катул огляделся. Они были не одни: он заметил Тита Лабиена, Аврелию, мать Цезаря, его жену Помпею и юную Юлию. Он устроился на ложе, указанном хозяином дома – дома в сердце Субуры, самого бедного квартала города. Как и многие другие, Катул не понимал, что удерживает сенатора в этом районе Рима, но в тот вечер его беспокоил другой вопрос.

– В своем письме ты упомянул, что существует некое дело, которое мы могли бы обсудить, и что согласие доставило бы нам обоюдную выгоду, – дружелюбно продолжил Цезарь. – Что ж, я тебя слушаю.

Катул кивнул, отпил вина из поднесенного ему кубка и наконец заговорил.

– Я не совсем понимаю, почему ты не подыщешь себе жилье, более соответствующее твоему положению как сенатора, – сказал он, решив не начинать разговор с того вопроса, который привел его в этот дом. – Ты ведь сенатор, а жизнь здесь, посреди Субуры… – Катул умолк на полуслове, покачал головой, снисходительно улыбнулся и перешел к делу: – Я хочу сделать тебе предложение, касающееся выборов понтифика.

Цезарь кивнул:

– Я догадывался, что речь пойдет о чем-то таком. Как я уже сказал, я слушаю тебя.

– Это предложение исходит не только от меня, но и от крупнейших властителей Рима: мы просим тебя снять свою кандидатуру. – Катул поднял руку, чтобы ни хозяин, ни Лабиен, который сделал попытку вмешаться, его не прерывали. – Разумеется, в обмен на возмещение.

– Возмещение какого рода? – невозмутимо спросил Цезарь после недолгого молчания.

Катула удивило внешнее спокойствие, с которым Цезарь отнесся к его предложению. Возможно, он решил поторговаться.

– Вещественное, – уточнил Катул.

– Денежное, – перевел Цезарь на общедоступный язык.

– Да, мы предлагаем тебе крупную сумму денег, – подтвердил Катул.

– «Крупная» – понятие относительное, – возразил Цезарь. – Например, ты говоришь о крупнейших властителях Рима, в то время как я, возможно, мог бы подумать, что они являются крупнейшими сторонниками колоссального неравенства между Сенатом и народом. У слова «крупный» слишком много значений.

Катул не стал спорить и сосредоточился на деньгах:

– Мы можем предложить тебе…

У него возникло искушение назвать меньшую сумму, нежели та, которую они согласовали, но Цицерон настоял, чтобы он не вступал в торг и сразу сказал, сколько они предлагают. Все или ничего. Разумеется, сумма должна была быть внушительной, чтобы произвести впечатление на Цезаря и убедить его принять взятку.

– Мы можем предложить тебе, – повторил Катул, – тысячу триста талантов серебра, что, как я понимаю, покроет все твои многочисленные долги, в первую очередь перед Крассом.

Помпея, как раз в это мгновение сделавшая глоток вина, поперхнулась и закашлялась.

Лабиен открыл рот, ничего не сказав.

Юная Юлия моргнула и посмотрела на отца.

Аврелия потупила взор и правой рукой разгладила складку на тунике.

Цезарь молчал. Он поднял брови, быстро подсчитывая в уме. Да, эти деньги покрывали всю сумму, которую он задолжал Крассу.

– Это обеспечит то, чего тебе не хватало со дня вхождения в Сенат, – добавил Катул, видя, что собеседник впал в задумчивость. – Ты выплатишь все долги Крассу и станешь свободным сенатором. Мы предлагаем тебе не только деньги, но и свободу действий в ближайшем будущем. И главное – независимость. Ты будешь… свободным и независимым.

– Денег вполне достаточно, – сказала Помпея, откашлявшись. Свобода в государственных делах была ей безразлична.

Цезарь искоса посмотрел на нее, по-прежнему храня молчание.

– Клянусь Юпитером, ты примешь это предложение. Неужели тебе не нужны тысяча триста талантов серебра? – настаивала Помпея. – Никто в здравом уме не станет отказываться от целого состояния. Тем более в обмен на религиозную должность, а не государственную: тебя ведь не склоняют к отказу от преторства или цензорства.

Катулу казалось неуместным, что женщина, пусть даже супруга хозяина дома, вмешивается в переговоры, но, поскольку это было ему выгодно, он не выказал презрения, как сделал бы при любых других обстоятельствах. Его жена и остальные женщины в доме не смели встревать, когда мужчины обсуждали государственные и любые другие дела. Но сейчас Катулу казалось, что сам Сулла, действуя через внучку, помогает ему из Аида.

Цезарь поставил кубок на стол и, не обращая внимания на слова жены, кивнул гостю:

– Это щедрое предложение. Должен признать, названная тобой сумма больше, чем я ожидал, но все же я откажусь от нее и ни за что на свете не сниму свою кандидатуру. И поскольку это религиозная должность, я призываю богов стать свидетелями моей решимости участвовать в выборах.

Изумленный Катул не произнес ни слова. Никому не приходило в голову, что Цезарь может отказаться. Катул видел, как многие сенаторы, преторы, квесторы и даже римские цензоры соглашались на гораздо меньшие суммы. Ему казалось нелепым платить такие огромные деньги за отказ от участия в выборах, но теперь он видел, что Цицерон и Катон не преувеличивали решимость этого человека.

– Значит, ты предпочитаешь оставаться рабом Красса? – спросил Катул, дабы заставить своего неприятеля задуматься о предвыборной борьбе.

– Я не раб Красса. У нас с Крассом общие интересы. Да, я должен ему значительную сумму, которую со временем верну.

– Не представляю как, – проворчала Помпея.

Цезарь не собирался доставлять Катулу удовольствия, пререкаясь с женой в присутствии посторонних, а потому промолчал.

– Поскольку я отказался от твоего предложения, – произнес он, – полагаю, наша встреча подошла к концу.

Катул кивнул, медленно встал и, прежде чем уйти, произнес всего три слова:

– Ты совершаешь ошибку.

То ли от перенапряжения, которое он испытал, отказавшись от целого состояния, то ли из-за вопиющего поведения жены в присутствии его противника, то ли просто не желая и дальше изображать спокойствие и сдержанность, Цезарь вскочил. Теперь их разделяло всего несколько шагов. Стоя перед Катулом, Цезарь бросил ему в лицо не просто слова, но вызов:

– Разумеется, вам, оптиматам, погрязшим в бесконечном высокомерии, очень не по душе, когда человек не хочет подчиняться вашим желаниям. В последний раз я так же решительно отказал одному из оптиматов в восемнадцать лет – отказал Сулле, который требовал, чтобы я развелся с первой женой. Он ударил меня по лицу и приговорил к смертной казни, но, как видишь, не я теперь блуждаю по Аиду. Полагаю, тебе недостанет ни решимости, ни храбрости, чтобы хоть пальцем меня тронуть.

Катул невольно попятился и больше не сказал ничего. Чувствуя себя глубоко оскорбленным, он покинул дом Юлия Цезаря.

Поспешно шагая по улицам Субуры, Катул ясно осознал, что дух проклятого Гая Мария живет в его племяннике и рано или поздно им придется остановить восхождение Цезаря. Особенно если они проиграют на выборах. Зато… теперь можно вложить эти деньги в покупку голосов. Неплохая мысль.

Внезапно он почувствовал себя сильным и деятельным, увидел перед собой новую цель… и у него были деньги, чтобы ее достичь.

Цезарь вернулся на ложе и посмотрел на Лабиена:

– Ты тоже думаешь, что я совершаю ошибку?

– Ошибка или нет, но тысяча триста талантов – очень крупная сумма, от такого не отказываются.

– Я не продаюсь, – отрезал Цезарь, уставившись в пол. – Я не продавал себя в прошлом, когда жизнь моя висела на волоске, и не собираюсь продавать себя сейчас, сколько бы денег мне ни предложили.

– Должно быть, ты единственный государственный муж в Риме, который не продастся за такую сумму, – заметил Лабиен. – Это подтверждает, что мой лучший друг…

Цезарь поднял глаза.

Лабиен поразмыслил.

– Мой лучший друг… отличается от всех прочих римлян и, без сомнения, безумен. – Он рассмеялся. – Но я рад, что ты не согласился. Мне стоило слишком большого труда добиться закона о твоем участии в выборах великого понтифика. Не хотелось бы, чтобы эти усилия пропали впустую.

– Вот именно, – отозвался Цезарь так же шутливо. – Я отказался, чтобы твои усилия не пропали даром.

Теперь смеялись уже оба, им вторила юная Юлия, и даже Аврелия позволила себе улыбнуться.

Помпея продолжала пить вино.

– Итак, – добавил Цезарь, – теперь мы знаем, что они боятся меня гораздо больше, чем я предполагал. Скупые оптиматы предложили мне целое состояние. Ты так не думаешь, матушка?

– Несомненно, ты прав, сын мой, – ответила Аврелия. – Они боятся тебя, и очень сильно. Но и тебе стоит опасаться их: испуганный враг способен сильно рисковать.

Мать не раз предупреждала Цезаря, что не стоит смотреть на врагов свысока.

– А моя юная дочь… что она думает об отце? – Он посмотрел на Юлию.

– Я восхищаюсь отцом, потому что он не желает себя продавать, сколько бы денег ему ни предложили. Я дочь самого честного и порядочного римлянина.

– Честного, порядочного и бедного, – вмешалась Помпея, подставляя кубок, чтобы атриенсий наполнил его в сотый раз. – Мое мнение тебя не волнует?

– Ты уже высказала свое мнение в присутствии Катула и осудила мои слова, – ответил Цезарь. – Буду признателен, если ты больше не станешь так делать перед посторонними.

– Чего именно я больше не должна делать?

– Спорить со мной в присутствии человека, который не является членом семьи. Если тебе не терпится заявить, что ты не согласна с моим решением, скажи мне об этом наедине. Твои замечания были неуместны.

Помпея встала, чуть не опрокинув стол. Кубок упал на пол, окрасив мозаику в красный цвет, – это казалось зловещим предзнаменованием.

– Знаешь, что неуместно, муж мой? – начала Помпея и продолжила, не дожидаясь ответа: – Неуместно, как справедливо заметил Катул, что римский сенатор заставляет свою семью жить в самом бедном и грязном квартале города. А если тебе не нравится мое мнение, знаешь, что я скажу? Мне на это наплевать, потому что я внучка Суллы, того самого, кто отвесил тебе пощечину, и ты не представляешь, как я горжусь тем, что он это сделал. Ты отказался от тысячи трехсот талантов… Ради всех богов, ты что, с ума сошел? Совсем потерял разум? Мы расплатились бы со всеми долгами, переехали на красивую виллу где-нибудь на окраине города и стали бы жить, как живут все мои подруги, вместо того чтобы влачить свои дни в грязной развалюхе с выцветшими фресками и разбитой мозаикой. И не смотри на меня с такой яростью, потому что мы – муж и жена. Если у Катула нет оснований дать тебе пощечину, то и у тебя нет оснований развестись со мной. Да, ты втайне мечтаешь об этом, но Гай Юлий Цезарь должен вести себя хорошо и соблюдать приличия, ибо он метит высоко. Ты отказался от тысячи трехсот талантов, но твой долг – выносить мое присутствие. Ты раб не только Красса, муж мой, ты еще и мой раб, и, раз уж ты вынужден заботиться об имущественных интересах Красса, ты будешь терпеть мои нападки и замечания – и наедине, и при людях. Хочешь, чтобы я вела себя по-другому? Забери меня из этой мерзостной Субуры.

Цезарь молчал.

Заговорила Аврелия:

– Великий понтифик обязан жить в здании, принадлежащем государству, на Священной дороге, посреди Форума.

– Священная дорога? Форум? – закричала Помпея. – У вас что, нет ушей? Я хочу виллу на окраине города, с большим садом и множеством рабов. Мне нужен собственный дом, где нет других женщин.

Все потупили взор, только Цезарь смотрел на жену.

– Ты много выпила, – сказал он. – И изложила свое мнение касательно всего. Думаю, тебе лучше вернуться к себе и отдохнуть.

На этот раз Помпея вняла словам мужа. Она уже сказала то, что давно собиралась сказать, но откладывала.

Лабиен встал и тепло простился с другом.

Юлия чмокнула отца в щеку и тоже удалилась.

Аврелия медленно подошла к сыну сзади и положила руку ему на плечо. Он накрыл ее пальцы своими ладонями.

– Я не могу развестись прямо сейчас, верно, матушка? – спросил Цезарь.

– Развод без очевидной причины повредит твоему будущему, – вздохнула она. – Сегодня ты набросился на Катула, однако большинство оптиматов считают, что брак с внучкой Суллы избавляет тебя от крайностей в деле защиты народа. Развод всего за несколько недель до выборов великого понтифика погубит тебя. Ты обгоняешь Исаврика и Катула и не должен давать им никаких преимуществ. Нет, сейчас не время расставаться с Помпеей.

Цезарь чуть заметно кивнул и убрал ладонь с руки матери.

– Но когда-нибудь выборы останутся позади, – прошептала Аврелия.

Цезарь повернулся и посмотрел на мать:

– Я знаю, но у меня все равно нет повода.

Аврелия наклонилась и шепнула ему на ухо:

– Позаботься о победе на выборах, а семейные дела предоставь мне.

– Думаешь, я поступил неправильно? – спросил Цезарь. Он лежал на боку, совершенно раздетый, лаская обнаженное тело, распростертое на ложе рядом с ним.

Сервилия, сестра Катона, чувствовала, как его рука медленно гладит ей спину. Соитие завершилось, и они были полностью расслаблены.

– Зависит от обстоятельств, – ответила она, закрывая глаза и всецело отдавшись ласке. – Если деньги тебе нужны в первую очередь для того, чтобы дарить драгоценные украшения, шелка и милые вещицы своей дорогой любовнице, то есть мне, не стоило отказываться от тысячи трехсот талантов. Этих денег очень жаль. – Она повернулась и посмотрела ему в глаза. – Если же главное для тебя – победа на выборах понтифика, ты, несомненно, поступил правильно.

Цезарь улыбнулся. Он любил эту женщину. Дело было не только в ее красоте – Цезарь привлекал многих красивых женщин, – но и в том, что Сервилия была умна и отважна. Супружеская измена требовала определенной храбрости, а также умения поддержать занятный разговор. Изменять жене со скучной женщиной было бы глупостью. Цезарю нужна была та, с которой он мог бы поговорить об изящной словесности и общественной жизни, семейных и государственных делах. Все это требовало изрядного ума, а у Сервилии имелось все: и красота, и острый язык, равного которому он не встречал уже многие годы.

Он был очарован ею.

– Помпея не считает, что я поступил правильно, – заметил он. – Но, честно говоря, с ней вообще очень трудно.

– Цезарь… – Сервилия приподнялась на ложе и обняла его за плечи. – Ты до сих пор не понял, что означает брак в нашем обожаемом Риме. С первой женой у вас была страсть, и теперь ты ошибочно полагаешь, будто брак связан с любовью, но это не так. Чаще всего ничего такого не бывает. Подобные союзы заключаются из соображений выгоды. Ты понимал это умом, но сердце обманывало тебя, и в глубине души ты надеялся, что Помпея должна быть верна тебе и твоим замыслам, подобно Корнелии, однако этого не произошло. И не произойдет. Судя по твоим рассказам, Помпея своенравна и требовательна, а ты ставишь выше ее свою мать, свою дочь и свое честолюбие. Умная жена постаралась бы завоевать тебя верностью. Проявляя верность мужу, поддерживая тебя, она могла бы получить от тебя что угодно, но Помпея не отличается дальновидностью и потому пустилась во все тяжкие, хотя ничего этим не добьется. И сама этого не поймет. Никогда.

– И что, по-твоему, мне делать? – спросил Цезарь, желавший узнать, как на это смотрит женщина.

– Развестись, но только когда ты сможешь себе это позволить, не нанеся ущерба своему доброму имени. Главное для тебя сейчас – выборы. Время еще не пришло.

– То же самое говорит мать.

– Она умная женщина. Но я тебе не мать.

Сервилия нежно поцеловала его в спину, и Цезарь во второй раз за день испытал желание. Он повернулся, поцеловал ее в губы и опрокинул на спину.

Они снова занялись любовью.

На этот раз они делали это медленно, без жадности и спешки, с особым наслаждением – неторопливо, размеренно, глубоко.

Потом снова легли, не одеваясь, уставившись в потолок.

– Хочу кое о чем тебя попросить, – сказала Сервилия.

– Слушаю.

– Это касается моего сына.

– Брута? – Цезарь повернулся на бок и посмотрел на нее. – Что с ним случилось?

Она тоже легла на бок, чтобы видеть его лицо.

– Ты знаешь, что Брут – сын моего первого мужа. Силан, которому я с тобой изменяю, – она заговорщически улыбнулась, – относится к нему неплохо, но ведет себя слишком отстраненно. Он больше заботится о благополучии наших общих дочерей. В этом году его избрали в консулы, но вряд ли он поможет Бруту в восхождении по лестнице должностей.

– Хочешь, чтобы я помог Бруту?

– Я была бы чрезвычайно признательна. Брут очень важен для меня.

– Не волнуйся, – ответил Цезарь. – Я всегда и во всем буду помогать твоему сыну.

Сервилия пристально посмотрела ему в глаза.

– Спасибо, – ответила она. – Я знаю, что ты делаешь это для меня, но все равно спасибо.

– Я сделаю это для тебя, но не требуй невозможного. Мы говорили с ним несколько раз, мне показалось, что он унаследовал твой ум и твою смелость. Кажется, Брут – способный юноша. Возможно, со временем он станет великим полководцем и искусным государственным деятелем. Я поддержу его. Так и знай.

Сервилия больше не говорила ничего, влюбленно глядя на Цезаря.

– Кстати, чуть не забыл. – Цезарь встал, направился в угол комнаты, где на солиуме лежала его одежда, и принялся ее ощупывать, пока не нашел то, что хотел, а затем вернулся на ложе. – Это для тебя.

Кулак его правой руки был сжат. Он разжал пальцы, перевернул руку ладонью вверх, и Сервилия увидела большое золотое кольцо с драгоценным красным камнем, который вспыхнул в свете масляных ламп, освещавших комнату.

– Это мне?

– Тебе, любовь моя, – подтвердил он.

Сервилия протянула руку, схватила кольцо и надела на безымянный палец. Кольцо с драгоценным камнем село просто превосходно.

– Это золото, а камень – рубин, самый большой из всех, что я видел, – с гордостью сообщил Цезарь.

– Это… это… самая красивая вещь, которую мне когда-либо дарили.

По ее щеке скатилась слеза. В четырнадцать лет ее из соображений выгоды выдали за отца Брута, а после его смерти она по тем же причинам вышла замуж за Силана. До встречи с Цезарем она не знала и не понимала, что значит любить мужчину: ловить каждый его взгляд, наслаждаться каждой победой, жаждать встречи. Она читала об этом в стихах латинских авторов и слышала в греческих пьесах. Ей было непонятно, как Пенелопа могла так долго дожидаться своего любимого Улисса, но после встречи с Цезарем все стихи, все древние сказания обрели смысл.

– Ты плачешь из-за того, что я подарил тебе кольцо? – удивился Цезарь.

– Нет, – возразила она. – Я плачу из-за того, что ты готов поддерживать моего сына. Я уверена, ты поднимешься к недоступным вершинам, и это пойдет на пользу Бруту. У меня выступили слезы, когда ты это сказал. А кольцо стало каплей, переполнившей мои чувства.

Она рассмеялась, вытирая щеки тыльной стороной руки.

Он прилег рядом и обнял ее.

Прошло сколько-то времени.

– Этот перстень, должно быть, обошелся тебе в целое состояние, – вновь заговорила она, разглядывая кольцо на пальце.

– Когда ты должен тысячу триста талантов серебра, тебя не волнует, что к ним прибавился еще один, – ответил Цезарь.

– И ты отказался, когда Катул и другие оптиматы предлагали тебе огромное состояние, чтобы возместить твои расходы на улучшение Рима, – продолжала она. – Скажи, для тебя действительно так важно стать великим понтификом? Сколько драгоценных украшений ты мог бы мне купить на эти деньги! – шутливо добавила она.

Он улыбнулся и придвинулся ближе:

– Да, это очень важно. Я должен как можно сильнее укрепить свое положение в Риме из-за события, которое вот-вот должно произойти и о котором, похоже, все забыли.

Она прижалась к нему:

– О чем же все забыли?

Но тут в дверях появилась одна из рабынь Сервилии.

– Госпожа, время истекло, – тихо сказала она и мигом исчезла.

Хозяйка просила ее предупредить, когда с начала встречи минует три часа, то есть до наступления сумерек, чтобы она могла вернуться домой при дневном свете.

– Мне пора, – сказала Сервилия.

– Мне тоже, – ответил он.

Оба начали одеваться, но тут она что-то вспомнила, остановилась, достала из-под одежды, сложенной на солиуме, свиток папируса и протянула его Цезарю.

– Что это?

– Ты сделал подарок мне, а я делаю тебе, – улыбнулась она.

Он развернул папирус:

– Катулл?

Он посмотрел на Сервилию, выгнув бровь.

– Да, Катулл, а не Катул, – засмеялась она. – Меня позабавило совпадение имен – великого поэта и твоего соперника на выборах.

Цезарь поднес папирус к масляной лампе и вслух прочитал одно из стихотворений:

– Но это… чушь какая-то, – засмеялся Цезарь, пораженный бесстыдным и грубым языком, который показался ему неподходящим для стихов. – Очевидно, поэт очень зол на Аврелия и Фурия. Думаешь, я должен говорить так же в Сенате, обращаясь к Цицерону, Катулу или твоему брату Катону?

Сервилия рассмеялась:

– Было бы любопытно посмотреть. Эти стихи полны любовного пыла. – Она подошла к Цезарю и прошептала ему на ухо: – Читай их, возбуждайся и думай обо мне. – Продолжив одеваться, она громко добавила: – Катулл нравится мне, ибо он дерзок, пренебрегает правилами, переходит границы и обо всем говорит прямо. В последнее время его читают чуть ли не все.

– Несомненно, он переходит границы, – сказал Цезарь и перечитал стихотворение, теперь уже про себя. – И ты хочешь, чтобы это стихотворение напомнило мне о тебе? «Раскорячу и отмужичу»? Мы с тобой такого не делаем. Или сделаем?

Она снова подошла, обняла его и проговорила чувственным шепотом:

– Мы этого не делали и не будем, но есть другие стихи, и кое-что мы можем попробовать.

Цезарь свернул папирус и спрятал под тунику. Определенно, он должен прочитать все целиком.

Когда они оделись, Сервилия на прощание поцеловала его:

– Кстати… ты мне не ответил, так как нас прервала рабыня: о чем мы все забыли и что придает должности великого понтифика такую важность?

Цезарь перестал улыбаться и посерьезнел.

– Все забывают, что рано или поздно вернется Помпей, – проговорил он. – Сейчас он в Азии: победил Митридата, завоевал новые земли и одержал многочисленные победы. Вернувшись в Рим, он будет силен и богат как никогда. И захочет властвовать в Сенате, что приведет к столкновению с Крассом. Я окажусь между двумя жерновами. Возможно, он столкнется также с Цицероном и Катоном. В прошлый раз, когда Помпей взялся за меня после суда над Долабеллой, мне пришлось покинуть страну, но знаешь что?

Она слушала очень внимательно. Действительно, в разгар предвыборной борьбы никто не задумывался о том, что однажды Помпей вернется.

– Что? – спросила она.

– Мой дядя Гай Марий сделал так, что я стал жрецом Юпитера, и это защитило меня от Суллы. Заняв должность великого понтифика, я стану достаточно сильным, чтобы пережить возвращение Помпея.

Цезарь победил на выборах и стал великим понтификом.

Худшие предвидения Катула сбылись, даже более того: противник не просто обошел его, но одержал поистине сокрушительную победу – за Цезаря проголосовало подавляющее большинство городских триб. Катул остался далеко позади, притом что значительную часть денег, собранных на подкуп Цезаря, оптиматы вложили в покупку голосов и дали столько взяток, сколько требовало это непростое дело. Однако их усилия ни к чему не привели. Исаврик занял третье место – за него проголосовала только одна триба. Все указывало на то, что Цезарь победил даже без его вмешательства.

– Я вернусь великим понтификом или не вернусь вообще, – объявил Цезарь матери утром в день выборов и вернулся домой верховным жрецом римской религии.

Победа, как уже отмечала Аврелия, повлекла за собой переезд: с незапамятных времен великий понтифик проживал в domus publica, Общественном доме, возведенном посреди Форума, рядом со Священной дорогой. Здание было невелико, но находилось в прекрасном состоянии, в отличие от дома Юлиев, заметно обветшавшего из-за отсутствия денег на починку. Цезарь был весь в долгах, но постоянно тратил тысячи сестерциев, выдаваемых Крассом, на общественные нужды, а не на роскошь. Лишь изредка он позволял себе делать подарки Сервилии и покупать яркую, причудливую, на взгляд обычных людей, одежду, поскольку ему нравились длинные туники по-восточному броских цветов, – эту склонность он приобрел в странствиях по Македонии, Родосу, Эфесу и прочим местам, далеким от Рима. В родовое же обиталище он вкладывал мало средств, и переезд в Общественный дом означал для его семьи заметное улучшение условий жизни, хотя, конечно, не в такой степени, как мечталось Помпее.

Цезарю было непросто пойти на эти улучшения: до недавнего времени он держал свое слово и жил в родной Субуре, уверяя, что останется в этом скромном, населенном простонародьем квартале, каких бы высот ни достиг. Как воспримет народ то, что его кумир покинул привычное место жительства, сближавшее его с ними, и отправился в солидный Общественный дом на Форуме? Цезарь беспокоился: он ни в коем случае не хотел терять связь с народом. Поэтому он предпринял ряд шагов. Во-первых, несмотря на то, что должность понтифика была пожизненной и, следовательно, оплачиваемое государством жилье полагалось ему до конца дней, он решил не продавать старый дом в сердце Субуры. Вместо этого он пустил слух, что непременно сохранит его как свидетельство своей связи с римскими бедняками, подчеркивая при этом, что деньги от продажи были бы весьма не лишними, поскольку все знали о скудости его средств.

Во время переезда Цезарь никак не ожидал, что народ будет приветствовать его с таким воодушевлением: утром, когда от его дома отъехала длинная вереница повозок с вещами и предметами обстановки, следом за которой шли рабы, несшие сундуки с одеждой, его единственным богатством, а также ценные вещи, вроде статуй предков, на улицы высыпали все жители Субуры. Цезарь, его жена Помпея, мать Аврелия и дочь Юлия двигались мимо бесконечных рядов граждан, которые славили своего любимца:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

И добавляли:

– Понтифик, понтифик, понтифик!

Простые римляне не считали отъезд Цезаря из Субуры предательством, это виделось им иначе: один из них, человек из народа, получил право обитать на Форуме, в сердце Рима. Он оказался там, где принимаются все важнейшие решения, и останется там навсегда.

Но о победе Цезаря говорили недолго.

С окончанием лета, в сентябре, начались выборы на должности плебейских трибунов, эдилов, квесторов, преторов и прочих магистратов. Всеобщее внимание сосредоточилось на новых столкновениях: консул Цицерон, пользуясь своим влиянием и своей властью, выдвинул в плебейские трибуны Катона и добился его победы. Это обеспечивало Цицерону покорность Сената, который, впрочем, и так был в руках оптиматов, а также помогало сдерживать законодательные поползновения народного собрания. Он решил больше не допускать преобразований – таких, как изменение порядка избрания понтифика, осуществленное Лабиеном. Особенно в свете последних событий.

Цезарь, воодушевленный своим избранием в великие понтифики, возжелал занять должность претора, поскольку достиг требуемого законом возраста, и снова одержал победу. Он был близок к своей главной цели – консульству. Его быстрое восхождение в этом году привлекло внимание оптиматов; он понимал, что они пойдут на любую уловку, лишь бы удерживать его на должности претора сколь угодно долго. Цицерона, Катона, Катула и остальных оптиматов объединяла приверженность одной заповеди: Цезарь не должен стать консулом, это полностью исключено.

Но какими бы серьезными ни были шаги тех, кто желал заполучить или сохранить власть, все омрачали предстоящие консульские выборы. В сравнении с ними померкла даже борьба за должность великого понтифика. Дело в том, что в выборах снова участвовал Луций Сергий Катилина. Он преследовал единственную цель – стать консулом – и хотел по возможности действовать в соответствии с законом, но готов был также использовать любые другие средства. Он не мог позволить себе нового поражения: как и Цезарь, Катилина накопил колоссальные долги, готовясь к различным выборам – как неудачным для него, так и успешным – и участвуя в разбирательствах, причем большую часть этих долгов предстояло отдать тринадцатого ноября. Только победа на консульских выборах позволила бы ему получить в свое распоряжение войско и затеять поход, способный принести достаточно денег, чтобы расплатиться с заимодавцами. В случае нового поражения никто не согласится на отсрочку платежей.

Его положение было иным, нежели у Цезаря: последний пользовался поддержкой богатого Красса. У Катилины же не имелось состоятельного союзника, хотя он не был одинок: вне группировки Цицерона, Катона и Катула были сенаторы, недовольные тем, что их отстранили от принятия важнейших решений и, следовательно, лишили огромных выгод. Вокруг Катилины сплотились сенаторы и граждане, затаившие обиду на оптиматов и стремившиеся облагодетельствовать не народ, а самих себя, – Лентул Сура, Гай Корнелий, Луций Варгунтей. Он также устроил бурную подготовку к выборам, обещая римскому народу всяческие блага в надежде на свое избрание.

Итак, обремененный долгами Катилина вложил в эти выборы все свои средства, действуя по правилу «все или ничего». Неудача означала уход из общественной жизни и изгнание, поскольку он не мог рассчитаться с многочисленными заимодавцами. Но он не был готов к окончательному поражению. У него имелся замысел.

Консульские выборы проводились под наблюдением консулов текущего года – Цицерона и Антония Гибриды. Надо было подкупить их, чтобы они не использовали все имеющиеся у них средства для предотвращения переворота. Цицерон не примет никаких денег. Но с Антонием Гибридой все иначе: влиятельнейший приближенный Суллы, Гибрида был с ним в греческом походе, отмеченном жестокостями, и совершал вопиющие беззакония, чтобы загрести побольше денег. Цезарь преследовал его, но безуспешно: оптиматы остановили разбирательство при помощи вето на плебейских трибунов, находившихся в то время под влиянием сенатских олигархов. Цезарю пришлось покинуть страну и отправиться на Родос.

Но все это было давно.

Гибрида сделался консулом, ловко лавируя между законным и незаконным, между честным управлением и откровенным мздоимством. Короче говоря, Гибриду можно было подкупить. И Катилина это сделал.

Тем не менее Цицерон, который знал, что сенаторам не чуждо все человеческое, и догадывался о склонности своего соконсула к стяжательству – Гибриду не волновало, каким образом он получит деньги и что это может означать для государства, – за несколько недель до выборов пригласил его к себе, чтобы… поговорить.

Встретившие Гибриду Цицерон и Катон были мрачнее тучи. И все же первый радушно проводил гостя к одному из лож в атриуме. Потрескивали факелы, в их свете были видны длинные тени стражников, которых Цицерон разместил у себя в доме, чтобы защититься от возможных выходок Катилины. Он знал, что тот собирается обезвредить Гибриду при помощи денег, но, чтобы расправиться с ним самим, без колебаний прибегнет к насилию.

Цицерон перешел прямо к делу:

– Не знаю, Антоний, сколько денег предложит тебе Катилина за поддержку, но, если в ближайшие дни он потерпит поражение на консульских выборах и решит применить силу, чтобы захватить власть над Римом, я должен попросить тебя остаться с нами. Если Катилина проиграет, в Сенате все станет очень сложно, я ожидаю бурного голосования по серьезным вопросам. В обмен на твою верность могу обещать, что в будущем году Сенат выдвинет тебя на должность наместника Македонии. Один год во главе этой богатой провинции принесет тебе гораздо больше денег, чем обещает Катилина, и без того обремененный долгами. Тебе придется быть сдержаннее, чем Долабелла, тоже возглавлявший Македонию, и вести себя осмотрительнее, чем в Греции. Нам не нужны новые суды, подобные тем двум, которые затеял Цезарь. Сейчас он сильнее прежнего и куда менее наивен. Способный человек может разбогатеть, не прибегая к крайностям. Хорошенько обдумай свой ответ, Антоний, и учти, что, в отличие от посулов Катилины, это верные деньги.

Гибрида пристально посмотрел ему в глаза.

– У Катилины есть войско, – сказал он в ответ и уточнил: – Войско, готовое напасть на Рим.

Таким образом, он отказывался от предложения Цицерона, по крайней мере пока, а заодно давал понять, что тот не прав: Катилина сможет захватить власть силой, если проиграет выборы.

– У меня тоже есть войско, – возразил Цицерон, к удивлению Гибриды и Катона.

Гибрида нахмурился. До этой минуты он был убежден, что Катилина обошел Цицерона и его единомышленников в борьбе за власть над Римом, но заявление соконсула поколебало его уверенность. Разумеется, Цицерон мог и солгать. Гибрида снова посмотрел Цицерону в глаза. Кажется, тот был не склонен шутить.

Гибрида перебрал в уме все возможности и, как и предполагал Цицерон, пошел на попятную.

– Ладно, пусть будет Македония, – проговорил он.

– Хорошо, но, во имя Юпитера, – вмешался Катон, – откуда нам знать, что теперь ты действительно верен нам?

– Мой юный друг прав, – поддержал его Цицерон. – Это весьма уместный вопрос. Стоило бы получить от тебя доказательство преданности.

– Какое? – спросил Гибрида.

– Скажи, где находится войско Катилины.

Гибрида моргнул и оглянулся: стражники, нанятые Цицероном, стояли по углам атриума, и он не сомневался, что все они вооружены. Для консула это не игра.

Больше не колеблясь, он сделал то, о чем его просили, и сообщил:

– В Этрурии.

– Так близко? – удивился Катон.

Этрурия располагалась вплотную к Риму, чуть севернее. Катон понимал: либо отряды, о которых упомянул Цицерон, стоят так же близко и смогут предотвратить переворот, либо Катилина захватит власть – путем победы на выборах или применения силы. Он хмурился, напряженно размышляя… Что это за войско, с которым Цицерон собирался противостоять солдатам Катилины?

На встречу с Катилиной Цезарь захватил с собой Лабиена и нескольких вооруженных телохранителей. В такие дни надлежало вести себя осторожно, и они договорились встретиться в безопасном месте, в сердце Субуры, и под покровом ночи, пока все спят. По крайней мере, так думал Цезарь. Выходя ночью из дома, он сказал родным, что пошел навестить племянницу Атию, которая только что родила мальчика, его первого внучатого племянника. В отсутствие собственных сыновей этот ребенок был важен для него, что понимали и Помпея, и Аврелия[91].

– Боишься, что нас увидят вместе? – вызывающе полюбопытствовал Катилина, намекая на место и время их встречи.

– Мне кажется, что я должен проявлять разумную осторожность, беседуя с тобой незадолго до консульских выборов, – ответил Цезарь. – Цицерону не следует знать, с кем я разговариваю или, наоборот, не разговариваю, и речь не только о тебе. Тебе известно, что мой дом, как и твой, охраняется днем и ночью. У оптиматов повсюду есть осведомители.

Катилина вздохнул. Он знал, что Цезарь говорит правду.

– Во имя Геркулеса, – сказал он наконец, – перейдем к делу. Ты знаешь, что я снова избираюсь в консулы, – начал он без обиняков.

Цезарь кивнул, Лабиен, слушавший не менее внимательно, тоже.

– На этот раз я обязательно выиграю: я вложил в покупку голосов все свои деньги…

– Не ты один, – перебил его Цезарь. – Силан, зять Катона, и Мурена, кандидат Цицерона, равно как и остальные оптиматы, тоже вложили немало средств в подготовку к этим выборам.

– Возможно, – согласился Катилина, – но у них нет войска на случай проигрыша, не так ли?

Цезарь ничего не ответил.

Катилина улыбнулся и продолжил, а оба собеседника слушали молча:

– В случае избрания мне бы хотелось рассчитывать на твою поддержку для принятия обещанных мной законов. Нужно удовлетворить народ, хотя бы отчасти.

– Если ты победишь, можешь рассчитывать на мой голос и голоса сенаторов, которых мне удастся убедить, включая Красса и тех, кто от него зависит, – пообещал Цезарь.

– А если проиграю? – спросил Катилина. – Смогу ли я рассчитывать на твою поддержку, когда мои войска осадят Рим?

Цезарь посмотрел по сторонам. Их окружали вооруженные люди, которых оба привели с собой на темный перекресток. Вокруг простирался непроницаемый сумрак.

– Я не слишком доверяю тебе, Катилина, – ответил наконец Цезарь. – Ты обещал бесплатное зерно и множество преобразований на благо народа потому, что нуждаешься в его голосах, а не потому, что народ живет под гнетом горстки всемогущих, себялюбивых и бессовестных сенаторов. Твои обещания – всего лишь один из способов прийти к власти. И если ты выиграешь, ты проведешь лишь те преобразования, которые необходимы, чтобы закрепиться у власти. От меня тебе нужно одно: помочь тебе в борьбе с оптиматами. Но я тебя не поддержу, и знаешь почему? – Цезарь надвинулся на Катилину. – Ты недостаточно силен, чтобы победить в противостоянии с оптиматами. Это никому не по силам. По крайней мере, сейчас.

– Ты не знаешь, на что я способен, – с вызовом возразил Катилина, не отодвигаясь.

– Ради всех богов, я знаю, на что ты способен: в случае надобности ты готов убивать и использовать военную силу, чтобы захватить Рим. А еще я знаю, на что ты не способен: тебе не одолеть Помпея. Даже если ты захватишь власть с помощью оружия, ты не сможешь воспрепятствовать его победоносному возвращению из Азии. Потому что Помпей должен вернуться. Ты об этом не думал?

Катилина чуть не поперхнулся от неожиданности, но ответил по-прежнему дерзко:

– Я думал об этом и обо всем прочем, но каждому врагу – свое время. Сейчас я позабочусь о том, чтобы захватить Рим и уничтожить Цицерона с его шайкой. А позже настанет очередь Помпея, если он не захочет со мной договариваться.

Цезарь покачал головой.

– Помпей победил Сертория, Митридата Понтийского и царей далеких кавказских стран, прогнал пиратов с моря, – стал перечислять он. – Он всегда одерживает победы, куда бы ни пошел. А кого победил ты, Луций Сергий Катилина?

Катилина замолчал, но не опустил глаз.

– Сделай одолжение: ничего не предпринимай, если не выиграешь выборы, – предупредил его Цезарь. – Возможно, ты сможешь перерезать римских оптиматов, но Помпея тебе не одолеть. Как думаешь, почему он получил прозвище Мясник?

От напряжения у Катилины дрожали губы.

– Значит, прибегнув к силе, я не смогу рассчитывать на твою поддержку?

Он ждал ответа на этот вопрос, а не разглагольствований о возвращении Помпея. Для него имели важность лишь те, кто был в Риме, а не те, кто пребывал за его пределами.

– Да, если ты устроишь государственный переворот, на мою поддержку не рассчитывай, – ответил Цезарь.

Двое мужчин отошли друг от друга и, окруженные охранниками, зашагали в разные стороны.

Черное брюхо ночи зловеще навалилось на безмолвный Рим.

Был канун выборов.

Катилина потерпел поражение.

Консулами на будущий год были избраны Силан и Мурена.

Оптиматы вздохнули с облегчением – итоги выборов вполне их удовлетворили. Но Цицерон знал, что это спокойствие – лишь затишье перед бурей.

Проигравший спрятался у себя дома. До выплаты долгов оставалось несколько недель. Надежды на консульство и успешный поход, который принес бы много денег, рухнули.

Он сидел у себя в атриуме, окруженный самыми преданными сторонниками. Среди них были Публий Корнелий Лентул Сура, Корнелий Цетег, Гай Корнелий, Луций Варгунтей и другие.

Войско под началом Гая Манлия, бывшего центуриона Суллы, стояло в Этрурии, ожидая приказа двинуться на Рим.

Все смотрели на Катилину: действовать надо было быстро, решительно и жестоко, как за пределами города, так и внутри него.

Катилина посмотрел на Гая Корнелия и Луция Варгунтея. Люди с темным прошлым, они почти не рассчитывали продвинуться по службе и были способны на все. Они знали, что только насилие принесет им успех, власть и богатство, и жаждали всего этого, причем немедленно. Для чего требовалось одно: подчиняться вождю.

– Убейте его, – сказал Катилина с ледяным хладнокровием душевнобольного, готового растерзать свою жертву.

Никто из собравшихся не уточнил, кого именно. Все понимали, кто в то время обладал наибольшей силой, а значит, был для них главным препятствием.

Гай Корнелий и Луций Варгунтей отправились выполнять полученный приказ; покинув жилище Катилины, они углубились в римскую ночь, окруженные тридцатью вооруженными наемниками.

Катилина запустил государственный переворот, устройство необратимого действия.

Пути назад не было.

Только кровь и власть.

Огромная власть в конце пути.

Убийству Цицерона суждено было стать первым в длинной череде кровопролитий.

Близился рассвет.

Оба заговорщика, Гай Корнелий и Варгунтей, сопровождаемые отрядом наемных убийц, под покровом последних ночных теней молча продвигались по Священной дороге к дому Цицерона.

Замысел был прост: явиться к консулу на заре, следуя многовековому римскому обычаю свидетельствовать свое почтение видным особам при первых лучах солнца. Если бы кто-нибудь стал расспрашивать их о целях посещения, они сказали бы, что во времена сомнений и всеобщей растерянности следует выказывать полнейшую верность государству. Они рассчитывали сыграть на тщеславии Цицерона, которому наверняка польстило бы, что эти люди, недавно изгнанные из Сената по всевозможным обвинениям, преклоняют перед ним головы.

Наконец они добрались до места.

Оставалось постучать в дверь и дождаться, пока им откроют.

Едва один из рабов Цицерона отодвинет с двери перекладины запоров, заговорщики с силой оттолкнут его, ворвутся в дом, расправятся со всеми, кто встретится им на пути, затем доберутся до покоев консула и убьют его прямо на ложе.

Они постучали.

За дверью послышались шаги.

Гай Корнелий и Луций Варгунтей нетерпеливо переглянулись, и их губы растянулись в зловещей улыбке: изгнанные из Сената, они сейчас покончат с виднейшим сенатором. Государственные перевороты часто начинаются со сведения счетов.

Наконец стало слышно, как кто-то возится по ту сторону двери. Рабы отодвигали перекладины.

Как делали это каждое утро.

Не зная, что их ждет впереди.

– Вперед! Во имя Юпитера! Вперед! – закричали двое заговорщиков, подбадривая наемников. – Толкайте, толкайте!

Убийцы собрались ворваться в дом Цицерона.

Тем не менее двери дома Цицерона так и не открылись: рабы, предупрежденные хозяином, опасавшимся в те дни всего и вся, не стали отодвигать перекладины, а, наоборот, укрепили их прочными бревнами, чтобы в то раннее утро никто не проник в дом. Никому не пришло бы в голову впускать на рассвете «любого гражданина», как гласил древний обычай. Цицерон заботился в первую очередь о существовании государства в том виде, каким он его знал и понимал, а не о соблюдении обычаев.

Мало того, у консула имелась сильная вооруженная охрана.

Когда явились заговорщики, стражники заорали им, что дом защищен и внутри есть вооруженные люди.

После недолгих колебаний те ушли.

Находившиеся внутри не видели их и не знали, кто они такие, не говоря уже о том, кто их послал.

У Цицерона имелись совершенно определенные и обоснованные подозрения, но улик против Катилины не хватало, поэтому он решил не скрываться, а выйти навстречу опасности и как следует распалить врага, чтобы тот действовал открыто, средь бела дня, а не под покровом предутренних теней.

Марк Туллий Цицерон, консул Рима, созвал Сенат в полном составе, рассчитывая заручиться поддержкой не только горстки сенаторов, но и всех patres conscripti. Здание Сената не могло вместить всех, поэтому собрание состоялось в храме Юпитера Статора. Кроме прочего, это имело особый смысл, который понимали все – друзья Цицерона, соратники Катилины и другие patres conscripti. Здесь, на месте будущего храма, римлянам дважды удавалось спасти свою страну – сначала от сабинян, затем от самнитов. В честь первой победы воздвигли большой алтарь, в ознаменование же второй было решено построить огромное святилище, где теперь собирались все сенаторы Рима.

Храм предваряла широкая лестница. Она вела к портику, снабженному высокой колоннадой с коринфскими капителями, богато украшенными листьями аканта, которые были вырезаны с удивительной тщательностью.

Красс вместе с Цезарем и многими другими сторонниками поднимался по правой стороне лестницы, Цицерон в сопровождении Силана и Мурены, избранных консулов, Катона, Катула и прочих вождей-оптиматов – по левой. Один Катилина шел посередине. Наиболее видными сторонниками Катилины были сенаторы, исключенные из собрания, а следовательно, они не могли его сопровождать.

– Как он посмел явиться? – возмутился Катон.

Цицерон замедлил шаг и посмотрел на Катилину.

– Против него нет однозначных улик, – сказал он. – Не явившись на собрание, он признал бы себя виновным. По сути, Катилина – единственный сенатор, чьего присутствия я ждал с нетерпением, – хорошо, что он здесь.

– У нас есть показания Гибриды, – напомнил Катон.

– Антоний Гибрида так много лгал, столько раз оказывался под судом и продавал себя стольким людям, в том числе нам, что его показания ничего не стоят. Даже самый неопытный защитник опровергнет их с легкостью.

– Что же ты собираешься делать, если у тебя нет доказательств его преступлений? – настаивал Катон.

Цицерон сжал губы, затем решительно ответил:

– Нам нужно, чтобы он покинул Рим и встретился с войсками, которые Манлий собрал в Этрурии и направил сюда. Я точно знаю, что эти войска существуют, но у меня нет доказательств того, что они связаны с Катилиной. Мне нужно, чтобы он указал на эту связь.

– И как ты этого добьешься? – Катон по-прежнему не понимал стратегии Цицерона. – Надо воспользоваться возможностью и задержать его.

– Без доказательств? – Цицерон покачал головой. – Посреди Рима, полного заговорщиков? Его сторонники подожгут город и начнут смертельную борьбу, которая станет охватывать улицу за улицей. Нет, надо вынудить его к отъезду. Когда он исчезнет из Рима и заговорщики останутся без руководства, мы сможем отдать приказ о задержании их главарей.

– Ты не объяснил, как собираешься принудить к этому Катилину, – не отступал Катон.

Цицерон отвел глаза от Катилины, который уже достиг массивных коринфских колонн, и воззрился на новоизбранного плебейского трибуна.

– Словами, мой друг, словами.

Все вошли в огромный храм.

Пока они беседовали, Красс, Цезарь, их сторонники и даже сам Катилина заняли места на деревянных трибунах, возведенных специально для заседаний Сената. Его созвали в срочном порядке, и рабочим пришлось трудиться посменно, чтобы подготовить все за несколько часов. Скамьи были доставлены заранее и хранились на складах Форума, так что самым дорогостоящим делом были их поспешная доставка в храм и сборка всего сооружения: нижним ярусам предстояло выдержать вес верхних.

Цицерон неспешно встал, сделал несколько шагов и оказался в центре большого зала. Он посмотрел на одних, потом на других, медленно поворачивая голову, своей величественной осанкой, своими выверенными движениями призывая к тишине. В зале присутствовали чиновники, готовые потребовать молчания по одному его взгляду или чуть заметному кивку, но Цицерон привлек всеобщее внимание, не проронив ни слова и ни к кому не обратившись за помощью.

Повисла полнейшая тишина. Цицерон посмотрел на Красса и Цезаря. Он заметил, что оба сосредоточенны и спокойны. В их взгляде не было вины, только любопытство. Оба ждали продолжения. Хорошо, отметил он про себя. Ему нравилось, что они ведут себя именно так. Затем римский консул повернулся к своим сторонникам. Все взоры были устремлены на него; кое-кто, например Катон, смотрел с откровенным беспокойством. Наконец, по-прежнему храня молчание, Цицерон повернулся к Катилине, сидевшему на краю скамьи в окружении сенаторов, которые все еще не понимали, что происходит.

Голос Цицерона, пристально смотревшего на Катилину, эхом отдавался в стенах храма Юпитера Статора:

– Quousque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?[92]

Катилина бесстрастно, не мигая, выдержал взгляд консула.

Цицерон произносил свою речь с яростью человека, сражающегося не на жизнь, а на смерть, хотя был вооружен не мечом, а словом.

– Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? – повторил Цицерон и с этой минуты уже не умолкал. – Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды? Неужели тебя не встревожили ни ночные караулы на Палатине, ни стража, обходящая город, ни страх, охвативший народ, ни присутствие всех честных людей, ни выбор этого столь надежно защищенного места для заседания Сената, ни лица и взоры всех присутствующих? Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присутствующим и раскрыт? Кто из нас, по твоему мнению, не знает, что́ делал ты последней, что́ предыдущей ночью, где ты был, кого сзывал, какое решение принял? О, времена! О, нравы! Сенат все это понимает, консул видит, а этот человек все еще жив. Да разве только жив? Нет, даже приходит в Сенат, участвует в обсуждении государственных дел, намечает и указывает своим взглядом тех из нас, кто должен быть убит[93].

Несмотря на всю серьезность обвинений, Катилина оставался невозмутим.

Красс и Цезарь переглянулись: они понимали, что наступила важнейшая минута и Цицерон готов на все. Непонятно было другое: как осмелился он предъявить столь тяжкие обвинения, если войско Катилины – по слухам, которые отчасти подтвердил и он сам, – пребывало в боевой готовности и стояло в Этрурии, всего в нескольких днях пути от Рима. Вот что непонятно. Помпей мог вернуться и восстановить власть оптиматов, но Катилина к тому времени убил бы Цицерона. И многих других.

– Цицерон знает то, чего не знаем мы, – прошептал Цезарь на ухо Крассу, – иначе он не осмелился бы разговаривать с Катилиной так резко.

Оба снова прислушались.

– Казнить тебя, Катилина, – продолжил Цицерон, – уже давно следовало бы по приказанию консула, против тебя самого обратить губительный удар, который ты против всех нас уже давно подготовляешь.

Далее он привел примеры того, как другие зачинщики восстаний против римского государства, менее крупных, нежели то, которое объявил Катилина во время подготовки к выборам, были задержаны и казнены. Он назвал Гракхов, выступавших среди прочего за передел земли, упомянул о казненном очень давно Спурии Мелии, обвиненном в том, что бесплатная раздача пшеницы римскому народу была лишь уловкой, с помощью которой он рассчитывал заручиться народной поддержкой, положить конец Республике и навечно стать полновластным тираном. Цицерон также вспомнил о задержании и последующей смерти Сатурнина, взглянув не только на Катилину, но и на Цезаря. Последний постарался не поддаваться на подначку: возможно, Цицерон решил связать его имя с происками самого Катилины. Или всего лишь проверял, чувствует ли он себя виноватым. Цезарь оставался молчалив и неподвижен.

Далее Цицерон вновь перешел к Катилине, объявив, что у него в Этрурии имеется войско под началом Манлия, готовое напасть на Рим. Затем привел точные данные о встречах и собраниях, которые Катилина устраивал в прошедшие недели, дабы последний убедился, что он, Цицерон, располагает сведениями, необходимыми для предотвращения любых его атак – к примеру, ночного нападения Корнелия и Варгунтея. В конце своей речи Цицерон призвал Катилину покинуть Рим и воссоединиться с мятежным войском. Он обвинил его во всех бедах, постигших Рим в последнее время, припомнил все его прошлые злодеяния, все разбирательства с его участием, все обвинения, выдвинутые против него, и несколько раз повторил, что Катилина должен покинуть город и присоединиться к своим отрядам.

Число обвинений, выдвигаемых консулом, росло, сенаторы, сидевшие ближе всего к Катилине, потихоньку уходили со своих мест. Число окружавших его людей таяло, постепенно, но ощутимо, и вот он уже сидел в углу скамьи в полном одиночестве.

В заключение Цицерон призвал бога – покровителя Рима, Юпитера Статора, в чьем храме они собрались, помочь всем честным гражданам города избавиться от этого бедствия, а Катилину обречь на вечные муки.

Разгромная речь завершилась.

Не было ни рукоплесканий, ни приветственных возгласов, ни криков несогласия.

Лишь тишина звенела в святилище – оглушительно, как слова Цицерона.

Оставшись один на своей скамье, Катилина встал и, ни на кого не глядя, никому не отвечая, сознавая, что не только Цицерон, но и все прочие не желают видеть его на этом собрании, направился к дверям. Он пересек храм и в одиночестве спустился по лестнице.

Однако у подножия его ожидала толпа сторонников, которые собрались перед храмом, опасаясь, что Цицерон задержит их предводителя. В основном это были простые люди, поверившие предвыборным обещаниям Катилины: изменить законы, чтобы покончить с властью оптиматов, тех самых олигархов, которые их угнетали. Большинство собравшихся мало беспокоились о том, к каким средствам готов прибегнуть Катилина, чтобы выполнить обещанное.

Под защитой толпы он добрался до своего дома в сердце Рима.

Цицерон, Катон и другие сенаторы вышли вслед за притихшим Катилиной и увидели, как ревностно охраняет его толпа.

– Теперь ты понимаешь, почему мы до сих пор не можем его задержать? – обратился Цицерон к Катону.

Новый плебейский трибун кивнул.

– И что нам делать? – спросил в свою очередь Катон. – Он пользуется колоссальной поддержкой народа, а его войско приближается к Риму.

– Подождем. Хочу посмотреть, как он себя поведет.

– Если мы подождем, он убьет нас, клянусь богами.

Катул, Силан, Мурена и другие сенаторы, столпившиеся вокруг Цицерона и Катона, встревоженно кивали.

– Помнишь, Марк, я говорил Гибриде, что у меня есть еще одно войско? – повторил Цицерон и с улыбкой обвел их взглядом. – Так вот, прямо сейчас оно высаживается в Остии. Мне всего лишь нужно, чтобы Сенат дал мне право использовать его в случае необходимости. Однако вернемся в храм. Заседание еще не завершено. Нам будет спокойнее, ведь подлеца Катилины уже нет в священном месте. – Он поднял глаза и посмотрел на коринфские колонны. – Когда-нибудь станут говорить, что здесь наши предки остановили сабинян и самнитов, а мы пресекли заговор, устроенный Катилиной.

События развивались стремительно.

Цицерон добился своей цели – вызвал гнев смертельного врага.

Восьмого ноября, в ту же ночь, Катилина сделал вид, будто заперся у себя дома, а на самом деле рано утром покинул Рим и отправился на север, чтобы встретиться с Манлием и вместе с ним пойти на город. Катилина был вторым Суллой – римлянином, который двинул войска на Рим.

Чтобы успокоить сенаторов, Цицерон объявил, что легионы под началом Лукулла стоят в Остии. Они ожидали возвращения Помпея из Азии, чтобы Лукулл, много лет сражавшийся с Митридатом, насладился личным триумфом, пройдя по улицам Рима. Узнав о том, что замышляет Катилина, Цицерон попросил ускорить возвращение Лукулла, чтобы в случае необходимости прибегнуть к помощи его легионов. По всей видимости, роковой миг настал.

Сенаторы, после заявления консула почувствовав себя увереннее, отныне готовы были поддержать любые его решения.

– Теперь понятно: Цицерон знал о войске Лукулла, а мы нет, – сказал Цезарь Крассу на одном из собраний, которые проходили в течение нескольких дней после речи Цицерона.

– Цицерон повсюду развернет наступление против Катилины. А заодно и против его союзников в городе.

Предвидение Красса оправдалось: Цицерон, во-первых, добился от Сената объявления Катилины hostis, врагом государства, а во-вторых, получил разрешение посылать против бунтовщиков войска, прибывшие из Азии. Вдобавок к этому Сенат издал постановление, дававшее Цицерону право немедленно задержать Катилину, если тот будет обнаружен, а также всех участников заговора, которых можно было отыскать в городе, включая тех, кто несколько дней назад пытался убить консула.

Лентул Сура, Гай Корнелий, Луций Варгунтей и другие были задержаны.

После этого Цицерон вновь созвал Сенат.

Красс и на этот раз решил не приходить.

– Советую тебе поступить так же, – сказал он Цезарю, встретившись с ним на Форуме за несколько часов до очередного заседания Сената. – Цицерон собирается казнить задержанных союзников Катилины, а когда оптиматы требуют смертной казни, неизвестно, кого они пощадят, а кого прикончат. Лучше всего, мой друг, запереться у себя, как это сделаю я, и никуда не выходить, пока все не уляжется. Покидать Рим поздно. Они следят за всеми подступами к городу.

– Если бы мы покинули город, они воспользовались бы этим, чтобы обвинить нас в связях с Катилиной, – возразил Цезарь.

– Может быть, зато мы бы точно выбрались из этой заварухи живыми. Теперь не знаю, что будет, – зловеще проговорил Красс.

Они разговаривали на Священной дороге, неподалеку от Общественного дома, где Цезарь проживал после его избрания великим понтификом. Их охраняли около тридцати вооруженных людей – личная стража одного и другого. Большинство стражей охраняли Красса. Увидев приближающегося Лабиена, которого знали как личного друга Цезаря, солдаты отпрянули.

– Решено, – объявил вновь прибывший, – смертная казнь. Цицерон собирается потребовать ее сегодня для Лентула, Корнелия, Варгунтея и остальных задержанных, утверждая, что сенатское постановление дает ему эти полномочия. Похоже, он учел все, о чем шла речь на суде над Рабирием.

– Я же тебе говорил, – кивнул Красс, глядя на Цезаря. – Запрись у себя. В моем распоряжении много людей. Цицерону придется иметь дело со мной, если он, утоляя свою жажду крови, решит накинуться на кого-нибудь еще, кроме союзников Катилины, и воспользуется своими особыми полномочиями, чтобы заодно покончить с врагами вроде нас с тобой. Ты как великий понтифик пребываешь в относительной безопасности, а ты, – он посмотрел на Лабиена, – плебейский трибун этого года и, значит, неприкосновенен… более или менее.

– Сатурнин тоже был плебейским трибуном, вдобавок его задержал мой дядя Марий, однако это не помешало побить его камнями в здании Сената, – возразил Цезарь. – Никакая должность не будет надежной защитой, если Цицерон и этот зверь Катон решат воспользоваться всей полнотой власти и обрушатся не только на Катилину, но, как ты предполагаешь, на всех своих врагов. Отчасти об этом шла речь на суде над Рабирием. Смысл его заключался не только в изменении порядка выборов великого понтифика: суд указал, что сенаторы не имеют права казнить человека без публичного разбирательства лишь на основании своего же постановления. Мы не можем запереться по домам, молчать и бездействовать, давая бедствиям повториться. Надо учиться на ошибках прошлого.

– И что ты собираешься делать дальше? – спросил Красс, озираясь по сторонам. Идти дальше по улице казалось ему неразумным.

– Явиться на заседание Сената сегодня днем, – объявил Цезарь. – Вот что я собираюсь делать.

Красс устремил на него внимательный взгляд. Обо всем остальном он как будто забыл.

– В конечном счете они потребуют и твоей головы, – произнес он. – Не ходи.

– Он прав, – поддержал его Лабиен. – Не стоит, Гай. Ярость Цицерона и других оптиматов, особенно Катона, достигла предела. Складывается впечатление, что Катон, несмотря на свою молодость, желает выделиться среди других сенаторов. А вдруг он решит, что приказ о смерти племянника Мария – отличный способ выслужиться перед самыми влиятельными сенаторами-оптиматами?

– Ваша забота о моей безопасности трогает меня, – сказал Цезарь, – но я всегда делал то, что считал нужным, и намерен вести себя так же и впредь. Так было, когда я судился с Долабеллой и противостоял Сулле из-за Корнелии, так будет и сейчас.

Красса такая решимость удивила.

– Да защитят тебя боги. – Он бросил взгляд на своих телохранителей. – Я могу выделить тебе несколько человек для личной охраны, пока ты разгуливаешь по улицам Рима, но от сенаторов тебя способен защитить только Лабиен: он один сможет отправиться с тобой туда.

– Благодарю, но охрана мне не нужна.

– Что бы ты ни говорил, мои люди, около десятка, пойдут с тобой. – Красс жестом указал на стражников, и те повиновались. – Но не относи мое беспокойство о твоем благополучии только на счет доброжелательства: ты должен мне более тысячи трехсот талантов серебра, а мертвые не платят, – добавил он; за шуткой скрывалась неподдельная тревога. – Позволь сказать кое-что еще. Ты говоришь о предотвращении ошибок прошлого. Если ты идешь в Сенат, по крайней мере ясно осознай, что убийство Сатурнина три десятилетия назад было для них не ошибкой, а обдуманным поступком. И если они убьют тебя или меня, это будет не повторением ошибки, а еще одним удачным ходом.

С этими словами – по коже обоих друзей пробежал мороз – Красс попрощался и ушел, прихватив с собой пятнадцать телохранителей. Остальные, выполняя приказ хозяина, остались с великим понтификом.

– А что собираешься делать ты, Тит? – спросил Цезарь, придя в себя после предостережения Красса.

– Что за вопрос? – ответил Лабиен. – Если ты идешь в Сенат, я иду с тобой. Я не оставлю тебя одного с толпой возбужденных оптиматов. Как заметил Красс, стража не сможет последовать за тобой внутрь, но я не отойду от тебя ни на шаг.

Друзья с улыбкой пожали друг другу руки, договорившись увидеться через несколько часов на собрании patres conscripti.

Цезарь развернулся, вошел в Общественный дом, пересек атриум, молча кивнул матери и жене и направился в таблинум. Там он взял несколько листов папируса и принялся что-то поспешно записывать.

– Что ты делаешь, отец?

Голос Юлии вывел его из глубокой задумчивости.

– Готовлю речь для Сената, – ответил он, поднимая взгляд.

Юлия подошла ближе:

– О чем она?

– О жизни и смерти. О том, какие граждане имеют или не имеют права принимать решения о жизни и смерти других.

Разговор увлек Юлию.

– И кто же имеет право принимать такое решение, отец?

Цезарь посмотрел на папирусы, испещренные пометками, и проговорил тихо, будто обращаясь к себе самому:

– Никто не имеет такого права, дитя мое, никто.

Священная дорога была пустынна, как и прочие улицы Рима. Не было ли это затишьем перед резней?

На собрании председательствовал Цицерон. Как консул он обладал достаточными полномочиями, чтобы взять бразды правления в свои руки. Гибрида, второй консул, сидел рядом с ним, ничего не говоря, – его сотоварищ, таким образом, имел полную свободу действий. Обещание оптиматов сделать Гибриду наместником Македонии, а также присутствие в городе прибывших из Азии войск склонили Гибриду на сторону государства, заставили покинуть ряды сторонников Катилины.

Цицерон следовал обычаям Сената, неписаным, но неизменно соблюдаемым правилам: сначала вопрос выносится на обсуждение, затем слово предоставляется сенаторам в порядке важности занимаемых ими магистратур.

Речь шла о деле, слухи о котором облетели весь Форум: о смертной казни для участников государственного переворота – Катилины, Лентула Суры, Гая Корнелия, Луция Варгунтея и других задержанных. Огласив предмет обсуждения, Цицерон сразу дал слово избранным консулам, которым предстояло сменить его самого и Гибриду в будущем году, то есть магистратам, обошедшим на выборах самого Катилину: Силану и Мурене.

Первым заговорил Силан, муж Сервилии, – кратко, лаконично и решительно:

– Я за то, чтобы всех задержанных подвергли высшей каре.

Цезарь, сидевший рядом с Лабиеном напротив скамьи оптиматов, вздохнул и покачал головой, но ничего не сказал. Первое высказывание часто совпадало с мнением всех присутствующих: своим решительным заявлением Силан не оставлял места для споров, сделав поддержку казни почти неизбежной. Или споры все-таки возможны? Цезарь наморщил лоб, глядя в пол.

Цицерон предоставил слово другому избранному консулу.

– Я согласен со своим сотоварищем, – отозвался Мурена.

Далее один за другим выступили четырнадцать бывших консулов, присутствовавших на собрании. Не было лишь Красса и Помпея. Последний, несомненно, оправдал бы свое прозвище Мясник и поддержал смертный приговор, но он еще не вернулся из Азии. Красс мог повести себя иначе, но он не явился. Шестнадцать человек высказались за высшую меру наказания, как назвал ее Силан.

Цицерон просматривал список. За консулами, избранными и бывшими, следовали преторы, начиная с избранных на будущий год. Он начал с первого.

– Слово предоставляется претору, – объявил Цицерон, – сенатору Гаю Юлию Цезарю.

Лабиен положил руку на его плечо в знак поддержки.

Цезарь встал и начал свою речь с отведенного ему места:

– Всем людям, отцы-сенаторы, обсуждающим дело сомнительное, следует быть свободными от чувства ненависти, дружбы, гнева, а также жалости. Ум человека не легко видит правду, когда ему препятствуют эти чувства, и никто не руководствовался одновременно и сильным желанием, и пользой. Куда ты направишь свой ум, там он всесилен; если желание владеет тобой, то именно оно и господствует, дух бессилен. Я мог бы напомнить вам, отцы-сенаторы, о множестве дурных решений, принятых царями и народами под влиянием гнева или жалости, но лучше привести случаи, когда предки наши, вопреки своему сильному желанию, поступали разумно и правильно[94].

В принятии решения по такому сложному вопросу, как смертная казнь лиц, обвиняемых в мятеже, Цезарь призывал отдавать предпочтение разуму, а не чувствам. Но это было лишь краткое нравоучение, призывающее думать головой, а не сердцем – тем более сердцем, охваченным гневом. Одного его было недостаточно. Теперь предстояло засыпать сенаторов вескими доводами, погрузить в их головы умозаключения, чтобы они поддержали предложение Цезаря: применить не смертную казнь, а другое наказание, неведомое Риму.

– Я говорил о наших предках, – продолжил Цезарь, – они были мудры и даже в страшные часы, когда карфагеняне во главе с Ганнибалом стояли у ворот Рима, принимали свои решения под воздействием не страстей, но разума. Именно разум спас Рим в той войне. Сейчас мы столкнулись с новым бедствием. Катилина располагает войском, которое идет на нас, однако мы вновь должны принимать решения не сердцем, а головой. Чтобы остановить Катилину, у нас есть войска Лукулла, чье возвращение в Рим консул этого года, – он посмотрел на Цицерона, – благоразумно ускорил. Остается, однако, непростой вопрос о том, что делать с союзниками Катилины, задержанными и ожидающими нашего решения. И я спрашиваю: заслуживают ли эти люди смерти? – Не успел никто возразить, он ответил сам, обращаясь ко всем собравшимся: – Без сомнения. Каждый союзник Катилины заслуживает смерти. В этом я полностью согласен с консулом, но в таком случае… Почему я продолжаю свою речь? Потому что вопрос, поднятый здесь и сейчас, заключается не в том, заслуживают ли эти люди смерти. Здесь и сейчас мы решаем, может ли Сенат распоряжаться жизнями задержанных, может ли он распорядиться о казни римских граждан.

Скамья, где расположился Цезарь, была почти пустой. Чуть ли не все сенаторы сосредоточились вокруг Цицерона. Желание сенаторов занять то или иное место показывало, кого из выступавших поддерживали сильнее, а кого слабее. Подавляющее большинство стояло за смертный приговор, предложенный Цицероном. Помимо Лабиена, рядом с Цезарем осталось лишь несколько десятков сенаторов, которые тоже собирались пересесть на другое место, дожидаясь лишь окончания речи избранного претора.

Где бы ни сидели сенаторы, все они внимательно слушали.

– Я говорю вам, что нет, – решительно заявил Цезарь. – Римский Сенат не имеет права без суда и следствия приговаривать к казни римского гражданина. И если сегодня мы распорядимся о казни задержанных союзников Катилины, то создадим крайне опасный прецедент. Когда принимается столь важное решение, имеется в виду не только конкретное дело, но пример на будущее. Союзники Катилины заслуживают смерти, их преступления ужасны, а справедливость и спокойствие римского консула Цицерона в таком неприятнейшем деле, как бунт Катилины, достойны похвалы и восхищения. Но я спрашиваю себя и всех вас: можем ли мы быть уверены в том, что в будущем задержанных станет судить столь же беспристрастный, справедливый и совестливый человек, как Марк Туллий Цицерон? Или мы подадим ужасный пример, на основании которого будущий судья, менее справедливый, менее беспристрастный, приговорит к казни других задержанных римских граждан, чьи преступления не так очевидны, как те, которые мы рассматриваем сегодня? Нет, мы не имеем права давать такой пример. Во времена Суллы сенаторы стали одновременно и судьями, и исполнителями, и сегодня мы с ужасом вспоминаем те годы. Все это привело к злоупотреблениям, вследствие которых был создан специальный суд, благодаря недавно избранному плебейскому трибуну Катону, который присутствует сейчас здесь, – создан, потому что мы не хотим, чтобы такое повторилось. Давайте не искушать будущих магистратов, чтобы из-за них, действующих на основе сегодняшних решений, наша жажда справедливости не обернулась несправедливостью. Я согласен с избранным консулом Силаном, выступившим сегодня первым, – он покосился туда, где сидел муж Сервилии, – в том, что обвиняемые заслуживают высшей кары. Но в чем, собственно, заключается высшая кара? Наше законодательство предусматривает крайне суровое наказание для римского гражданина, не заслуживающего того, чтобы жить среди нас: изгнание. Изгнанник влачит горькое существование вдали от города, где родился и чего-то достиг, вдали от дома, семьи и друзей. Изгнание – самое суровое из наказаний, но по вашим лицам я вижу, что для обвиняемых оно недостаточно сурово и, кроме того, небезопасно для благополучия римского государства, поскольку эти люди могут быть сосланы в другой город, объединиться, вступить в очередной сговор и подготовить новое нападение на Рим. Вот почему изгнание, то, каким мы до сих пор его знали и в прошлом применяли к другим гражданам, не может применяться в данном случае. Для союзников Катилины я предлагаю новое наказание, бесконечно безжалостное и мучительное, – я предлагаю всех их отправить в разные города и заточить в тюрьму на всю жизнь. Разбросанные по разным городам, эти люди не смогут общаться друг с другом и, таким образом, не сумеют подготовить новое нападение на государство. Они будут одиноки, лишены свободы, а их тела день за днем будут гнить в темнице, похожей на темную пещеру. Полное одиночество – действительно высшая кара, она гораздо ужаснее, чем казнь в римском Туллиануме – мгновенное удушение. В прошлом Сенат издавал постановления о казни Гракхов или Сатурнина, что в итоге привело к судам и столкновению народа с Сенатом, ослабило Рим перед лицом внешних врагов. Собираемся ли мы повторить это и разбередить плохо зажившую рану, чтобы через несколько лет на улицы вышли толпы, жаждущие мщения, или чтобы был создан новый суд для разбора наших сегодняшних решений, а может быть, и осуждения тех, кто сегодня решает судьбы других? Не станем же повторять ошибки прошлого. Преступления Катилины чудовищны, они ужасают, как никакие иные. Но давайте ответим на невиданные преступления невиданным наказанием: нет ничего страшнее для заговорщиков, для убийц, чем вечная тюрьма, лишение свободы, когда каждый остается наедине с собой. Выберем италийские города, которые под страхом крупных штрафов будут обязаны пожизненно содержать в тюрьме каждого обвиняемого. Я предлагаю самое суровое наказание, высшую кару, более тяжкую, чем смертная казнь, – и эта кара обеспечит безопасность государства и предотвратит кровопролитие. Итак, пожизненное заключение, а не смертная казнь. Приведу один пример: я выступал за то, чтобы осудить сенатора Рабирия за злоупотребление сенатскими постановлениями, но затем, когда Сенат обратился к народу и голосование, которое должно было утвердить смертный приговор, было приостановлено, я не требовал его возобновления. Мне нужна была не смерть Рабирия или еще кого-нибудь, но уверенность в том, что Сенат не станет принимать решения относительно жизни или смерти римского гражданина, кем бы он ни был. Вспоминая об этом, я всего лишь призываю вас действовать точно так же на благо римского государства, всех граждан, всех нас. Клянусь Геркулесом, пожизненное заключение в одиночной камере – более суровое наказание, чем смерть. К тому же оно не позволит повторить ошибок, не подаст примеров, которые другие судьи, не такие справедливые, могут использовать не во благо, а во вред.

Цезарь умолк.

Повисла такая напряженная тишина, что слышались вопли чаек, пролетавших над Форумом.

Педарии, то есть подавляющее большинство сенаторов, которые ни во что не вмешивались, а только слушали и голосовали, в тот день сидели рядом с Цицероном, показывая, что выступают в поддержку смертной казни, как вдруг один из них встал, пересек зал и уселся рядом с Цезарем. Это был Квинт Туллий Цицерон, младший брат консула. Все знали, сколь несхожи между собой два брата; тем не менее Квинт не имел обыкновения публично выступать против предложений Марка. Видя это, Тиберий Клавдий Нерон[95], который отважно сражался под началом Помпея против пиратов и пользовался заслуженным авторитетом, тоже встал, пересек зал и сел возле Цезаря. Эти педарии не выступали публично, однако считались достойными сенаторами.

После Нерона еще несколько педариев переместились с одной скамьи на другую.

И однако, предложение Цицерона о не подлежащей обжалованию казни для всех задержанных союзников Катилины пришлось по душе значительно большему числу сенаторов. В воздухе витали сомнения. Силан снова встал и посмотрел на председателя. Цицерон кивнул, и избранный консул взял слово:

– Когда в начале обсуждения я сказал… – Он запнулся, но, немного подумав, возобновил речь: – Когда я высказался за высшую кару для союзников Катилины, я имел в виду тяжелейшее из возможных наказаний… Что же это за наказание?

Он уже собирался пересечь большой зал, провожаемый взглядами многих сидевших возле него сенаторов, которые готовились последовать за ним и переместиться ближе к Цезарю, но тут Цицерон встал, решив, что пора направить ход заседания в нужное русло. Это остановило Силана, как и остальных. Все решили выслушать председателя и уж затем сделать выбор.

Цицерон, изо всех сил внимавший Цезарю, пришел к выводу, что Силан, подобно другим, испугался, что через несколько лет сам Цезарь или кто-нибудь ему подобный осудит его за принятое решение, как это случилось с Рабирием, над которым все еще висел дамоклов меч смертного приговора. Большинство сенаторов были трусливы и страшились будущего. Вот почему Цицерон снова встал и, не дав Силану закончить речь, вместо ответа Цезарю разразился новой тирадой против сенатора Катилины, который подвел их всех к краю пропасти, к новой гражданской войне.

– Я вижу, отцы-сенаторы, что вы все обернулись в мою сторону и устремили на меня свои взоры[96], – провозгласил Цицерон и принялся опровергать все, что утверждал Цезарь.

Чтобы развеять опасения тех, кто не желал в будущем предстать перед судом, как это случилось с Рабирием из-за убийства Сатурнина, Цицерон заявил, что ответственность за смертный приговор берет на себя он, и только он. Затем подчеркнул, что слова Силана о высшей каре для виновных подразумевают именно казнь. Силан, казалось, хотел что-то сказать, но Цицерон как председатель продолжал приводить свои доводы, на Силана даже не взглянув. Цицерон напомнил, что Гракхи и даже Сатурнин погибли из-за менее тяжких проступков, чем преступления Катилины и его приспешников. Наконец, глядя на Цезаря, он выступил против предложенного им пожизненного заключения. Он проявил обходительность, поскольку Цезарь только что назвал его справедливым человеком, но далее перечислил слабые стороны его предложения. По каким признакам будут выбирать италийские города, где должны содержаться обвиняемые? Будут ли эти города подвергаться штрафам, если не станут следить за заключенными должным образом? Если да, то каким? Согласятся ли города добровольно сотрудничать с Римом, или это испортит отношения с ними?

Все это казалось Цицерону сложным и трудновыполнимым. Он признавал, что пожизненное одиночное заключение – не менее суровое наказание, чем казнь, но считал, что оно сопряжено с множеством трудностей. А потому он вежливо отклонил предложение Цезаря. Кроме прочего, Цицерон мимоходом прошелся по Крассу за его отсутствие – в достаточно резких выражениях, поскольку тот не мог себя защитить, – но вскоре вернулся к главному вопросу: преступлениям Катилины и других заговорщиков. На сей раз он говорил долго и пространно, давая понять, что Катилина замыслил убийства многих людей, как присутствующих здесь сенаторов, так и прочих римских граждан, а заодно изнасилования и повсеместные грабежи, включая ограбления священных храмов. Наконец он напомнил, что Катилина и его приближенные уже объявлены врагами народа и перестали быть гражданами, в связи с чем им следует назначить казнь, и только ее.

У сенаторов все еще оставались сомнения, но Цицерон достиг своей цели: подавить чувствами рассуждения, противопоставить гнев разуму и здравому смыслу, которые Цезарь пытался воскресить в умах присутствующих. Цицерон знал, что охваченные негодованием сенаторы видят один кратчайший путь к выходу из сложившегося положения – смертную казнь.

Не обращая внимания на колебания отдельных сенаторов, Цицерон посмотрел на Катона. Тот, правильно истолковав его взгляд, встал и взял слово.

– Итак, после консулов, бывших консулов и преторов должен выступить я, плебейский трибун, – начал он достаточно громко, чтобы все обратили на него внимание. – К моему удивлению, patres conscripti, спор зашел настолько далеко, что настала очередь моей скромной особы. Должен признаться, я был убежден, что к этой минуте смертный приговор обвиняемым будет вынесен единогласно. – Он помолчал. – И не только вынесен, но и выполнен… Но среди нас присутствуют те, – он пристально посмотрел на Цезаря, – кто затейливыми речами и изобретательными, но от того не менее безумными доводами сеет сомнение в ваших сердцах. Patres conscripti, неужто мы в самом деле обсуждаем вопрос о том, кем являются задержанные – злейшими врагами Рима или обычными гражданами? Так ли это важно, если вспомнить, что происходит? Римское государство находится в смертельной опасности, у наших ворот стоит войско бунтовщиков, среди нас есть предполагаемые союзники вождя этого войска, и мы все еще решаем, что с ними делать? Буду откровенен: я бы понял, если бы спор сводился к тому, как умертвить несчастных, но предметом его является вопрос о том, заслуживают или нет эти предатели смертной казни, что кажется мне нелепой тратой времени и сил. Кто же они – граждане, находящиеся под защитой наших законов, а следовательно, могущие избежать казни, или враги государства? Напомню вам, что обвиняемые опасны для Рима и по отдельности, и вместе, а поскольку они опасны, следует стереть их с лица земли как можно скорее, без дальнейших проволочек и споров. Либо они, либо мы. Риму грозит гибель. Неужели вы не понимаете? Готовы ли вы погубить Рим или хотя бы подвергнуть его опасности ради спасения горстки подлецов? Смертная казнь, предложенная консулом Цицероном, – единственный выход. Отложите свои рассуждения о прочих карах для более спокойных времен, когда преисполненный ненависти, хорошо вооруженный враг не будет приближаться к нашим домам, землям и семьям. Забудьте о прошлом и будущем! Перестаньте думать о вчерашних или завтрашних примерах! Ради богов, займитесь настоящим! Во имя Геркулеса, спасите родину!

Катон сел.

Все посмотрели на Силана. Последний оставался на своей скамье и, похоже, раздумал пересаживаться к Цезарю. Несколько бывших консулов также потребовали слова и присоединились к Катону, поддержав предложение Цицерона о смертной казни для задержанных.

Цезарь встал и посмотрел на председателя. Он был не консулом, а всего лишь претором, и четких правил относительно того, сколько раз он может вмешиваться в споры, не существовало. Однако Цезарь был единственным, кто не поддержал предложение консула, и сенаторы, кроме его открытых противников, считали, что он имеет право высказаться перед голосованием. Цицерон предоставил ему слово.

Лабиен нахмурился и вздохнул. Он опасался, что настойчивое стремление друга предотвратить казнь союзников Катилины не сулит ему ничего хорошего.

Цезарь слегка поклонился в знак признательности Цицерону, сглотнул и возобновил изложение своих доводов:

– Patres conscripti, я знаю, как непросто устроить пожизненное заключение для преступников, распределив их по разным городам. Часто бывает трудно воплотить в жизнь наилучшее решение, в котором безжалостность по отношению к откровенному злу сочетается со справедливостью, направленной не только в настоящее, но и в будущее. Однако не следует отвергать такие решения по этой причине. Если потребуется, я готов настаивать снова и снова: мы решаем не только судьбу задержанных, но и подаем пример будущим поколениям. Собираемся ли мы предать задержанных римских граждан смерти и тем создать опасный образец для судей?..

Пока Цезарь излагал свои соображения, в Сенат прибыл раб и передал одному из служителей записку. Тот увидел имя сенатора, которому предназначалось послание, подошел к Лабиену и что-то шепнул ему на ухо, а затем передал ему сложенный папирус – «для сенатора Юлия Цезаря», как указал посыльный.

Лабиен уставился на папирус. Имя отправителя нигде не было указано. Это была записка личного свойства.

Во время заседания Сената римским сенаторам нередко передавали послания из дома или оттуда, где они вели дела. Как и в тот день, споры часто затягивались на несколько часов, а иной раз длились чуть ли не до вечера. Сенаторы занимались частными и торговыми делами и благодаря посланиям всегда имели последние сведения; отвечая на сообщения, они решали насущные вопросы, не покидая зала заседаний. А потому записка, адресованная Цезарю, сама по себе не была чем-то странным или предосудительным.

Разумеется, при обычных обстоятельствах.

Но Риму угрожал государственный переворот.

Цицерон, Катон и многие другие сенаторы наблюдали, как чиновник передал папирус Лабиену и как тот его не развернул. Цицерон счел это событие заурядным, но Катону оно показалось весьма загадочным.

– Послание, – сказал Катон на ухо Цицерону, – явно предназначено для Цезаря.

– Возможно, – согласился консул, по-прежнему не придавая этому особого значения.

Катон оживился и поделился своими сомнениями со служителем, принесшим папирус. Действительно, послание предназначалось для Цезаря.

Катона как громом поразило.

Он не стал советоваться с Цицероном, а вместо этого поднялся со скамьи и, не дожидаясь разрешения председателя, перебил Цезаря.

– Мне жаль прерывать выступление нашего сотоварища, – сказал он с явной иронией, – но заседание длится долго, и у всех нас имеются неотложные дела. У Цезаря тоже есть вопросы, требующие немедленного рассмотрения, – например, он только что получил записку, которая сейчас находится у трибуна Тита Лабиена.

Цезарь, чью речь прервал Катон, повернулся к Лабиену. Тот чуть заметно кивнул и показал папирус, на котором виднелось имя Цезаря, выведенное крупными, четкими буквами. Аккуратный почерк Цезарю был прекрасно знаком: он сразу узнал его и понял, от кого записка. Его глаза округлились. Какая смелость, какая дерзость, едва ли не безумие!

В любой другой день появление такого письма показалось бы ему забавным и волнующим, но в разгар прений, когда речь шла о жизни и смерти, оно выглядело несвоевременным и неуместным. Поглощенный ответом Цицерону, Катону и бывшим консулам, Цезарь не обратил внимания на него. Полностью сосредоточенный на своих словах и на том, как лучше их произнести, он не замечал входивших и выходивших из зала служителей.

Но все это уже не имело значения. Катон продолжил.

– Учитывая, что Цезарь – единственный, кто выступает не за смертную казнь, а за другую кару, – добавил он с кривой улыбкой, – он должен прочитать послание, а затем продолжить свою речь, если это не касается неотложных вопросов.

Но Цезарь не собирался читать записку. Ни время, ни место к этому не располагали.

– Полагаю, наши споры о жизни или смерти, о том, казнить бунтовщиков или отправить их в пожизненное заключение, намного важнее любых личных дел, – ответил он. – Я займусь посланием, когда заседание закончится.

– В этом нет никаких сомнений, – с готовностью согласился Катон. – Обсуждение важнее всего. Вот почему мне любопытно, что… или кто настолько важен, чтобы обратиться к Цезарю именно в разгар наших споров?

Наивный Лабиен не задумывался о том, кто отправил записку и насколько неуместно ее появление.

Цезарь, приоткрыв рот и прижав кончик языка к зубам, не шевельнулся и не проронил ни слова.

Все уставились на него.

Цицерон, который не сразу понял, с какой стати Катон прервал прения из-за какой-то частной записки, наморщил лоб. В ее доставке не было ничего примечательного, но нежелание Цезаря читать ее при других сенаторах, не сводивших с него глаз, выглядело необычно.

Протиснувшись между остальными, Катон вскоре оказался в середине зала, оглядел присутствующих и заговорил снова:

– Странно, что сенатор Юлий Цезарь отказывается прочитать полученное сообщение, хотя мы готовы его подождать. Вас это не удивляет, patres conscripti?

Многие закивали.

Цезарь закрыл рот и потер подбородок. Его загнали в тупик, но он еще не понимал, насколько безвыходно его положение.

Сообразив, что послание смутило друга, Лабиен опустил проклятый папирус на колени и нервно теребил в руках, словно тот жег ему кожу.

– Ты по-прежнему молчишь и отказываешься зачитать нам записку, Гай Юлий Цезарь? – продолжил довольный Катон.

Было очевидно, что он нравится сам себе. Он наслаждался чудовищной нелепостью положения, в которое ему удалось поставить своего противника. Он знал, что оптиматы не сводят с них глаз. Если бы кому-нибудь удалось высмеять или унизить Цезаря, вождя популяров, это сильно повысило бы его авторитет в глазах большинства сенаторов-олигархов.

– Записка не имеет никакого отношения к предмету обсуждения, – возразил Цезарь, и в голосе его прозвучал вызов. – И у меня нет неотложных дел, которыми я срочно обязан заняться. Прочту позже, когда мне захочется.

Широкая улыбка внезапно исчезла с лица Катона. Заявление Цезаря он воспринял как отчаянный оборонительный ход, а не как проявление подлинной силы, и потому перешел в наступление:

– Нет, Цезарь, ты прочтешь эту записку не тогда, когда тебе захочется. Ты прочтешь ее тогда, когда скажу я, а именно здесь и сейчас, и, что еще важнее, перед всеми сенаторами.

Цезарь собрался возразить, но Катон поднял обе руки и посмотрел на скамьи оптиматов: сидевших на них сенаторов явно терзало любопытство.

– Я скажу вам, почему Цезарь не хочет ее читать, – с яростью продолжил Катон; он походил на разъяренного волка, вцепившегося в добычу и не желающего ее отпускать. – Он не желает ее читать, потому что записка написана одним из сообщников Катилины, которых мы не успели задержать, – Манлием, начальником его войска, а может, и самим Катилиной. Говорю вам, Гай Юлий Цезарь – приспешник Катилины. Цезарь вместе с ним готовит государственный переворот, будучи одним из заговорщиков, записка же содержит указания Катилины относительно того, как должно проходить заседание и как спасти его союзников от смерти. Чем иначе объяснить настойчивое желание Цезаря любой ценой предотвратить казнь приближенных Катилины? Что ж, желание их спасти вполне понятно: Цезарь – один из них. Эта записка свидетельствует о союзе Цезаря с Катилиной, и именно по этой причине Цезарь не хочет ее читать. – Катон повернулся к нему. – Но я, Марк Порций Катон, призываю тебя, Гай Юлий Цезарь, зачитать это послание здесь и сейчас и показать его всем нам. И не стоит сегодня обсуждать вопрос, надо ли обречь на смерть тех пятерых, которые содержатся в Туллиануме. Не исключено, что сегодня нам предстоит решить, надо ли обречь на смерть Гая… Юлия… Цезаря.

Катон загнал Цезаря в самое что ни на есть безвыходное положение.

Лабиен посмотрел на записку; он не мог поверить тому, что слышит. Его друг был способен на многое, но не на союз с таким продажным и непредсказуемым деспотом, как Катилина. Цезарь не мог сделать ничего подобного… или мог? Он вспомнил о встрече Цезаря и Катилины среди ночи и отказе Цезаря присоединиться к заговору. Но что, если они встретились еще раз, уже без Лабиена? И вступили в переписку?

От Катона не укрылось то, что даже на лице Лабиена, лучшего друга Цезаря, отразились колебания, а если так, остальные сенаторы тем более усомнятся. Тайный союз Цезаря с Катилиной объяснял как его нежелание обрекать заговорщиков на смерть, так и отказ прочитать послание.

Цезарь вспомнил предупреждение Красса: «В конечном счете они потребуют и твоей головы. Не ходи».

Но он пошел.

И пути назад уже не было.

– Послание не имеет отношения к Катилине, – настаивал он, все еще не решаясь взять папирус из рук Лабиена.

Немногие сенаторы, которые до сих пор оставались на стороне Цезаря, встали и пересекли зал, вернувшись к Цицерону, Силану, Мурене и бывшим консулам.

Цицерон приподнял брови. Прием, к которому Катон прибег, чтобы заполучить голоса, был необычен, но действен. Оставалось только гадать, во что все это выльется. Требование смертной казни для Цезаря было бы эффектно, однако преждевременно. Сейчас все зависело от записки. Если это послание от Катилины…

– Гай Юлий Цезарь! – восклицал Катон, все более суровый, все более мрачный, все более воинственный. – Я больше не прошу тебя прочитать это сообщение. Я прошу тебя немедленно передать его мне! – И он вытянул правую руку ладонью вверх.

Цезарь вздохнул.

Положение было безвыходным.

И он был совсем одинок.

Только Лабиен оставался с ним рядом, но не уйдет ли и он вслед за остальными сенаторами, передав записку Цезарю? Цезарь повернулся к Лабиену и протянул руку.

Лабиен вложил в нее папирус.

Цезарь еще раз взглянул на свое имя: «Юлий Цезарь». Он узнал почерк отправителя, сомнений не было. Это было важно, потому что от содержания записки зависела его жизнь. Катон, знал он, пойдет на все. О чем бы ни говорилось в послании, Цезарь был убежден, что трибуну оно не понравится, но ему оставалось только следовать по проклятому темному тупику в надежде на то, что содержание записки его оправдает.

В противном случае его казнят.

Держа в руке свернутый папирус, Цезарь поднялся, дошел до середины зала и на глазах у всех передал записку Катону.

Подобно легату, одержавшему славную победу на поле сражения, Катон поднял запечатанный папирус над головой.

Обуреваемый сотнями мыслей, Цезарь медленно, на отяжелевших ногах вернулся на скамью.

Лабиен оставался рядом. Только он и не покинул Цезаря. Остальные перешли на сторону Цицерона, Силана и прочих.

Катон подошел к избранному консулу, сидевшему на нижней скамье. Тот сорвал сургуч и начал разворачивать папирус. Мнение Силана имело первостепенное значение, и Катон собирался прочитать послание, стоя с ним рядом: он не подозревал о последствиях.

Катон не обратил внимания на почерк отправителя, но Силану, как и Цезарю, хватило одного взгляда, чтобы узнать эти буквы. И, как и Цезарю, ему не обязательно было читать записку, чтобы понять ее смысл.

Изумленный Катон заглянул в послание.

Силан покосился на Цезаря.

Цезарь чувствовал на себе его взгляд. Теперь он знал, за что проголосует избранный консул, который был не прочь предать Цезаря казни, хотя теперь это было невозможно. Одно дело – совершить государственный переворот и стать союзником Катилины, и совсем другое – переспать с замужней женщиной.

– Послание от Сервилии, – сказал Цезарь своему другу. – Любовная записка, возможно, с каким-нибудь стихотворением. Надеюсь, не Катулловым.

– От Сервилии, сестры Катона? – недоверчиво спросил Лабиен, готовый расхохотаться. – Жены Силана?

– Я не знаком ни с какой другой Сервилией.

– Не знаю, смеяться или плакать, – добавил Лабиен, глядя на Катона, который безмолвно читал письмо своей сводной сестры к Цезарю. – Ты спас свою жизнь, но потерпел поражение в Сенате. Вряд ли Силан проголосует за твое предложение. Обманутый муж не станет поддерживать того, с кем изменяет жена.

– Да, вряд ли, – спокойно заметил Цезарь. По сути, все это было весьма забавно: главным посмешищем становился Катон. – Силан узнал почерк Сервилии. Вижу по его глазам. И он знает, чем это пахнет. У него и раньше имелись подозрения, но теперь он убедился, что жена изменяет ему со мной. Нет, он ко мне не присоединится. Сегодня я спасу свою жизнь, но союзники Катилины будут казнены. Ужасный пример на будущее, – разочарованно добавил он.

У Катона дрожали губы.

Он не стал раскрывать содержание записки – лишь подошел к Цезарю и бросил папирус к его ногам.

– Бесстыдник! – рявкнул он с отвращением и яростью во взоре, но больше ничего не сказал и вернулся на свое место.

Никто толком не понял, что произошло, но мрачный взгляд Силана, молчание Катона и известная в последние годы склонность Цезаря покорять замужних женщин – особенно умных и красивых, как Сервилия, – подсказали сенаторам догадку, и теперь они перешептывались.

Цицерон замял вопрос и предложил начать голосование.

Цезарь подумал, не взять ли слово в последний раз, но не стал: ощущение было такое, будто он чудом остался в живых.

Подавляющее большинство сенаторов высказалось за казнь для сообщников бунтовщика и врага государства Луция Сергия Катилины.

Это была темная пещера, куда почти не проникал свет и тем более свежий воздух. Дышать было нечем, даже факелы едва горели из-за недостатка кислорода. Несколько сенаторов явились лично, чтобы присутствовать при казни.

Брошенных туда задушили.

Одного за другим.

Поочередно.

Спокойно и расчетливо.

Все пятеро сообщников Катилины были казнены.

Цицерону пришло сообщение из Туллианума. Хозяин прочитал его молча.

– Они мертвы? – спросил Катон.

Цицерон ответил одним словом:

– Vixerunt[97].

Помпей сделал то, что обещал Афранию, – вернулся и направился в армянскую Артаксату. Отдохнув и набравшись сил, он заново оценил обстановку и сосредоточил внимание на юге, а именно на Сирии. Он не хотел возвращаться в Рим, не задействовав в полной мере свое войско. Беглый Митридат все еще скрывался на севере, в Босфорском царстве, но Сирия была куда богаче. Селевкиды, правившие ею в течение многих лет, втянулись в братоубийственную войну, и Помпей сознавал, что сейчас Сирия – легкая и ценная добыча. А пока жив Митридат, Помпей сохранял свои полномочия в Азии, чтобы в случае надобности помешать сбежавшему понтийскому царю собрать подкрепления в тамошних государствах и повторно напасть на Рим. Митридат уже проделал это с Арменией, и нечто похожее вполне могло ждать Кавказскую Иберию или, например, Сирию.

Проконсул направил свои легионы в Дамаск и за несколько месяцев получил полную власть над Сирией, превратив ее в римскую провинцию. Однако теперь предстояло защищать ее от воинственных южных соседей – Иудеи и Набатейского царства.

В Иудее тоже шла гражданская война, и Помпей умело воспользовался этим, как прежде делал в Армении и в той же Сирии. Он решил поддержать Гиркана против его брата Аристобула. Грозное римское войско разгромило врага, поверженного Аристобула взяли в плен, но на этот раз победа была неполной: большинство сторонников Аристобула избежали решающей битвы и закрепились в Иерусалиме, готовые, если потребуется, сопротивляться вечно.

Вот только Помпей не верил, что хоть что-нибудь может длиться вечно.

– Городские стены неприступны, – доложил Афраний своему начальнику.

– Скажи мне то, чего я не знаю, – раздраженно проворчал Помпей.

Он и сам сознавал невозможность своего предприятия: высота стен, защищавших иудейский город, была такова, что приступ представлялся пустой затеей. По крайней мере, в отсутствие осадных орудий. А на их сооружение требовалось время.

– Но мы связались с людьми Гиркана, которые находятся внутри, – продолжил легат, поймав взгляд проконсула. – Сторонники Гиркана ненавидят сторонников Аристобула, а потому предлагают ночью открыть городские ворота, – с улыбкой заключил он.

Помпей положил руку ему на плечо.

– Отлично, тогда подготовь приступ, – сказал проконсул, – а когда вернемся в Рим, я немедленно позабочусь о том, чтобы ты стал консулом.

Внезапное нападение на ворота Иерусалима, открытые посреди ночи врагами Аристобула, увенчалось успехом, но опять же лишь частичным: римляне овладели городом, но самые преданные сторонники Аристобула засели на Храмовой горе и возвели укрепления.

Началась вторая осада.

Храм защищали новые стены и глубокие рвы, а среди укрывшихся за ними солдат предателей не нашлось. Сопротивление было ожесточенным, у защитников крепости имелись вода и продовольствие. Римляне засыпа́ли землей рвы, окружавшие гору, и возводили осадные башни. Кроме того, Помпей приказал доставить из Тира тяжелые тараны, но, несмотря ни на что, защитники продолжали сопротивляться.

Он приказал изрешетить их стрелами, чтобы легионерам было проще вести осаду.

Иудеи не сдавались.

Но по субботам, в священный для них день, большинство защитников не были готовы сражаться со всегдашним неистовством, чем и воспользовался Помпей, удваивая в эти дни силу натиска: рвы засыпались землей, на примятой земле строились башни, достигавшие вершины стен, тараны били в ворота…

Наконец цитадель иудейского святилища сдалась, и теперь римляне полностью распоряжались в Иерусалиме.

Помпей и Афраний вошли в самое сердце Иудеи, в священный храм: не первоначальный храм, построенный Соломоном и разрушенный много веков назад Навуходоносором, царем Вавилона, а второй, возведенный на руинах первого более четырехсот лет назад. Некоторые святыни, такие как Ковчег Завета со скрижалями пророка Моисея, были утрачены, и все же Помпея потрясли пышность, богатство, обилие золота и серебра: гигантские позолоченные канделябры, роскошные занавеси, возвышавшиеся над ними спиральные колонны, что, казалось, вели прямо в небо…

Посреди сказочного святилища, порог которого ни разу не переступала нога высокопоставленного римлянина, Помпей наконец осознал, что достиг вершин, на которых до него не оказывался ни один римский проконсул или же другой магистрат.

– Я победил Сертория, правую руку Мария, – начал он, неподвижно воззрившись на священный алтарь иудеев; Афраний внимал каждому его слову. – А до того разгромил популяров в Африке. Я покончил с бунтом Спартака и победил Митридата Понтийского, по слухам несокрушимого. Я очистил море от пиратов, победил царей Армении, Кавказской Иберии и Албании. Я завоевал Сирию, взял Иудею и нахожусь внутри священнейшего иудейского храма. Ты видишь это, Луций? Во имя Юпитера! Ты понимаешь, что все это значит?

Афраний не был уверен, что знает ответ. Помпей прочел замешательство в его глазах.

– Луций, я непобедим, – заключил проконсул. – Ни один чужеземный царь, мятежник, пират или римский вождь не способен одолеть меня на поле битвы.

Помпей получил известие о том, что когорты, которые он направил против набатеев, одержали крупную победу. Новый успех. Сирия принадлежала ему полностью, Иудея превратилась в зависимое от Рима царство, а Гиркан, обязанный Помпею троном, стал его верным союзником.

Пришло очередное послание. Легионер передал свиток Афранию, и тот, слегка кивнув Помпею, молча его прочитал.

– Митридат покончил с собой, – объявил легат. – В городе на берегу Босфора. Так говорится в письме.

Это означало, что полномочия Помпея истекли: Сенат и римский народ отдали в его распоряжение огромное войско, но оно предназначалось для расправы с Митридатом и его союзниками. После смерти Митридата оправдать дальнейшие войны в Азии затруднительно. В то же время побед и так было много, более чем достаточно для одного или двух триумфов, да и солдаты устали.

– Пора возвращаться, Луций, – сказал Помпей. – На днях я получил вести из дома: Катилина совершил государственный переворот и пытается овладеть Римом. Пока что Цицерон с помощью ветеранов Лукулла сдерживает бунтовщиков. Это прекрасная возможность вернуться и покончить с Катилиной и его войском. Если я стану главноначальствующим в новой войне, Луций и весь Рим придут ко мне на поклон: я, и только я спасаю город от популяров, пиратов, рабов, Митридата и даже Катилины. Тогда ни Цицерон, ни Катон и ни один из сенаторов ни в чем не смогут мне отказать.

Хотя Цезарь остался почти без поддержки в Сенате и не добился отмены казни для союзников Катилины, в том же году его избрали претором. Сенаторы сделали все возможное и невозможное, чтобы этого не допустить, но его популярность среди плебса была очень велика. Центуриатные комиции проголосовали за него, и в итоге Цезарь добился преторства. Это была ступень, предшествовавшая консульству. Избрание Цезаря встревожило Катона, и он попросил Цицерона о встрече, чтобы обсудить насущные вопросы.

В доме великого оратора собралось немало известных сенаторов-оптиматов: помимо хозяина, присутствовали сам Катон и несколько магистратов, пострадавших от действий Цезаря, в том числе Катул и Бибул. Катул уступил Цезарю на выборах великого понтифика, и вдобавок последний, став претором, начал преследовать его, поскольку работы в пострадавшем от пожара храме Юпитера, за которыми Катул надзирал во время своего консульства, так и не были завершены. Цезарь имел на Катула зуб, а также хотел показать народу, что оптиматы не заканчивают порученные им общественные работы. Бибул же не забыл, что гладиаторские бои и другие развлечения, устроенные Цезарем во время эдильства, затмили его собственные начинания.

Итак, многие здесь стремились раз и навсегда остановить восхождение племянника Гая Мария. Пророчество Суллы о том, что в Цезаре много Мариев, подтверждалось с каждым днем.

– Мы могли бы судить его как сообщника Катилины, – снова предложил Катон. – Слишком уж рьяно он защищал бунтовщиков, желая сохранить им жизнь.

– Но он невиновен. – Цицерон покачал головой. – У нас нет доказательств, которые бы напрямую связывали его с заговором Катилины, – заключил он, избегая упоминать о записке, которую Цезарь получил от Сервилии на последнем заседании Сената, что выставило в смешном свете Катона.

– Какие еще нужны доказательства? Неужто защиты приговоренных недостаточно?

Катул полностью поддерживал Катона, желавшего привлечь Цезаря к ответственности за государственную измену.

– Вы говорите о том, чего бы вам хотелось, а не о том, что мы имеем на самом деле, – сказал Цицерон. – Нет никаких доказательств, подтверждающих союз Цезаря с Катилиной. И он не защищал приговоренных: он предложил иное наказание, не менее тяжкое. Пожизненное одиночное заключение – отнюдь не награда, просто его трудно устроить. Думаю, мы ошибаемся. Сейчас Цезарь – не главная трудность для нас.

– Да неужели? – В голосе Катона послышалось раздражение. – Какова же тогда главная, ради Юпитера?

– Катилина все еще скрывается где-то со своим войском, – произнес Цицерон, – хотя легионы Лукулла под началом наших доверенных людей полностью владеют положением и вскоре бунтовщики будут разгромлены. Солдаты Катилины не имеют военной подготовки, в отличие от ветеранов, пришедших с Востока. Меня больше беспокоит другое.

Он показал письмо.

– От кого это? – спросил Катул.

– От Помпея: он просит срочно вызвать его в Рим, дабы покончить с Катилиной. Нельзя забывать, что он присвоил себе победу над Серторием, с которым Метелл Пий воевал годами, над Спартаком, хотя его опередил Красс, и над Митридатом, хотя на подготовку этой победы Лукулл потратил годы. Теперь он хочет присвоить победу над Катилиной, несмотря на то что мы не дали Катилине устроить переворот, задержали и казнили заговорщиков и сдерживаем его войско. Вот что беспокоит меня больше всего. Помпей покушается на нашу победу, и мы обязаны его остановить. Помпей должен понимать, что, если он выступит с оружием в руках против Рима, Сенат не встанет на его сторону, как встал на сторону Суллы, когда тот громил популяра Цинну. Если мы не проявим твердости, Помпей нас сожрет. Забудьте о Цезаре, у которого нет легионов, – думайте о Помпее, у которого они есть, притом немало.

– Что ж, клянусь всеми богами, Сенат не удовлетворит его просьбу и откажет ему в возвращении, – сказал Бибул. – И вопрос будет решен.

– Это не так просто, – возразил Цицерон. – Завтра на Форуме трибун Непот, союзник Помпея, представит народу законопредложение, согласно которому Помпей возглавит войска и выступит против Катилины. Так некогда поступили трибуны Габиний и Манилий, сделавшие его главноначальствующим в войне против пиратов, а затем против Митридата.

Наступила тишина. Действительно, Помпей успешно прибегал к этому ходу, и не раз.

– Что же нам делать?

Цицерон набрал в легкие воздуха и медленно выдохнул, прежде чем ответить Катулу:

– В борьбе с пиратами Помпей сделал ставку на отчаяние римлян из-за повышения цен на хлеб после нападения пиратов на Остию. А в войне с Митридатом его поддержали Цезарь, Красс и другие, и в итоге он получил большинство голосов. Но теперь в Сенате властвуем мы, и народ не слишком опасается Катилины. Простецы и те, кто привык держать нос по ветру, обожают его, прочие же, торговцы и ремесленники всех мастей, надеются на нас и на легионы Лукулла. Вряд ли Помпей пустится во все тяжкие, чтобы возглавить борьбу с Катилиной. Достаточно того, что предложение Непота не пройдет: ты, Катон, наложишь на него вето, так же поступит Минуций Терм, который тоже из наших.

– Плебейский трибун Минуций Терм – свойственник Помпея, – напомнил Катон.

– Да, но Помпей не доверяет свойственнику, у которого под началом легионы в Италии, – сказал Цицерон. – Я с ним поговорил, он за нас. Стоит воспользоваться семейными размолвками.

Он чуть заметно улыбнулся.

Вновь настала тишина. Все напряженно размышляли.

– Тогда говорить больше не о чем, – нарушил молчание Катон.

Цицерон любил поговорить. Катон же был человеком действия.

Стоя на лестнице храма Кастора и Поллукса, плебейский трибун Непот, союзник Помпея, развернул папирус с законом, согласно которому Помпею передавалось начало войсками, посылаемыми для усмирения Катилины. Он просматривал написанное, готовясь зачитать закон перед собравшимся народом, без чего голосование не могло состояться. Но для начала Непот хотел предоставить слово кому-нибудь из видных сенаторов, которые тоже собрались на Форуме, – с одобрением закона должен выступить кто-нибудь еще.

Цезарь был среди тех, кто высказался в его поддержку.

Красс – нет.

Требование смертной казни для Цезаря не повлекло за собой никаких жертв, кроме уязвленной гордости Катона, однако худшие догадки Красса подтвердились: среди оптиматов нашлось немало тех, кто готов был использовать заговор Катилины для устранения своих врагов. Вот почему Красс отослал семью из Рима и заперся дома, избегая появляться на людях, тем более на Форуме. Он давал Цезарю деньги на подготовку к преторским выборам, но не более того. В государственных делах Цезарь был доверенным лицом Красса – вот пусть, рассуждал тот, Цезарь и рискует. Кроме того, у Красса кровь закипала в жилах, когда ему приходилось поддерживать Помпея; он делал это в прошлом, но на сей раз Цезарь не смог его уговорить.

Итак, Красс остался дома, а Цезарь отправился на Форум.

Непот дал ему слово, и Цезарь снова поддержал Помпея, как при обсуждении Габиниева и Манилиева законов. Помпей был врагом его и Красса, но главное – он с каждым днем становился все более враждебен оптиматам. Цезарь понимал, что оттолкнуть Помпея от оптиматов – Цицерона, Катона и остальных – или разжечь противостояние между ними означало ослабить оба лагеря, враждебные популярам. Вот почему, не сомневаясь ни минуты и даже не посоветовавшись с Крассом, он выступил на Форуме и полностью поддержал закон Непота.

Речь Цезаря, как всегда, подействовала на простонародье, и ожидалось, что многие проголосуют в поддержку нового закона.

После речей Цезаря и некоторых других ораторов трибун наконец приступил к чтению, но тут появились Катон и Минуций Терм в сопровождении вооруженных людей, среди которых были даже ветераны-гладиаторы, и заняли верхние ступени храма.

– Как плебейский трибун, пользуюсь своим правом вето и запрещаю дальше читать это законопредложение! – решительно воскликнул Катон, поддерживаемый Минуцием Термом.

Но Непот не собирался сдаваться. Помпей обещал ему множество личных выгод, если он предложит закон. Поэтому он посмотрел на одного из преконов и протянул папирус ему. Тот принялся читать написанное дрожащим голосом, запинаясь в словах.

– На это законопредложение наложено вето, свидетельствую перед вами и богами! – настаивал Катон, указывая на священный храм у себя за спиной. – Публичное чтение закона после наложения вето – преступление!

Служитель смолк, не осмелившись продолжать. Ему никто ничего не обещал, зато во взгляде Катона читалось, что неосмотрительное поведение чревато тяжкими последствиями.

Непот подошел к чиновнику и, забрав у него папирус, продолжил декламацию.

Это был поединок плебейских трибунов.

Никто толком не знал, как быть.

Катон подошел к Непоту сзади, вырвал папирус из его рук, разодрал напополам и бросил обрывки под ноги вооруженных людей.

Непот понимал, что телохранители Катона не позволят ему подойти и их поднять.

Но это его не пугало.

Он знал написанное наизусть.

Повернувшись лицом к народу, что собрался перед храмом Кастора и Поллукса, он повторил законопредложение слово в слово, строка за строкой.

Катон посмотрел на Минуция Терма.

– Во имя Геркулеса, если ты с нами, сделай что-нибудь! – рявкнул он.

Подойдя сзади к Непоту, Минуций зажал ему рот рукой, не давая произнести ни слова. Едва не задохнувшись, Непот посмотрел на подножие лестницы, где столпились его самые преданные последователи: те затеяли драку с людьми Катона.

Разгорелась нешуточная потасовка.

В ход пошли палки, колья и, разумеется, кулаки.

Несколько ударов достались Катону, получили свое и Непот, и многие другие.

В то утро на Форуме не хватало только кинжалов, но их появление было лишь вопросом времени.

Цезарь готов был ввязаться в уличный бой, но Лабиен схватил его за руку.

– Пойдем, – сказал он. – Так нельзя. Это плохой способ улаживать споры. Ты не будешь… мы не будем так поступать.

У Цезаря чесались руки, ему хотелось броситься на неприятеля, но слова Лабиена убедили его, и оба покинули Форум в разгар беспорядков.

– И что теперь? – спросил Катон, на чьем лице багровели синяки.

Всеми владел гнев. Никто не мог мыслить ясно, им хотелось одного – начать смертоносную охоту на Непота и всех, кто его поддерживал. Включая Цезаря.

– На сей раз мы задержим Непота, как раньше сделали с сообщниками Катилины, – мрачно отозвался Цицерон. – Он виновен в разжигании беспорядков на Форуме, в которых вы оказались замешаны. Это достаточная причина для задержания. К тому же он пытался устроить голосование, несмотря на законное вето двух плебейских трибунов. Он знает, что нарушил установления, что вето было наложено вовремя.

– А что делать с Крассом? – спросил Катул. – Мы могли бы воспользоваться…

– Красс тут ни при чем, – перебил его Цицерон.

– А Цезарь? – спросил Катон. – Он же был рядом с Непотом и поддержал предложение назначить Помпея главноначальствующим для борьбы с Катилиной.

– Верно… – вздохнул Цицерон, – но это не преступление. К тому же с началом беспорядков он покинул Форум. Не вижу оснований его задерживать. Хотя при большом желании можно обвинить его в том, что он вызвал беспорядки, поддержав Непота, когда вето уже наложили… Мы могли бы…

– Что? – спросил Бибул, которому, как и всем, не терпелось, чтобы Цицерон предложил против Цезаря решительные меры.

Цицерон провел рукой по лицу и вздохнул.

– Он великий понтифик, – продолжил он. – Нельзя ни с того ни с сего взять и задержать великого понтифика. Вы об этом, кажется, забываете. Но, помимо прочего, он еще судья и претор, а значит, мы можем указать, что он вел себя недостойно. У нас достаточно голосов в Сенате, чтобы… отстранить его от должности претора.

Все задумались.

Отстранение претора от должности – ход недвусмысленный и грубый, ясно говоривший, что Сенат не готов терпеть выходки такого высокопоставленного лица, тем более в смутные времена, когда войска Катилины стоят едва ли не в сотне миль от города. Предложение Цицерона показалось всем замечательным. Сам он подчеркнул, что законность этой меры сомнительна, но у них было большинство голосов в Сенате, а Красс и его люди по-прежнему не показывались на глаза. Стоило немедленно воспользоваться этим преимуществом.

Несколько дней спустя новость дошла до Цезаря – официальное сообщение ему доставил один из шести ликторов, полагавшихся ему как претору. Передав послание, ликтор удалился в прихожую к сотоварищам. Цезарь развернул папирус, помрачнел и молча протянул его Лабиену; тот пробежал его глазами и передал Аврелии.

Мать заговорила первой:

– Что собираешься делать?

Цезарь молчал.

– Что происходит? – спросила Юлия. – Что там написано?

– Сенат отстранил твоего отца от должности, – объявила Аврелия.

– А разве так можно? – в изумлении вознегодовала девушка: в свои двадцать с лишним лет она по-прежнему оставалась самой стойкой защитницей отца.

Аврелия собралась было ответить, но ее опередила Помпея:

– В борьбе за власть Сенат может сместить даже римского консула.

По ее голосу нельзя было понять, одобряет она отстранение мужа от должности претора или нет. Но в последнее время Цезаря мало заботили голос или мысли жены. Разумеется, им стоило уделить внимание, но не в эту минуту. Он поднял глаза и посмотрел на мать:

– Я не собираюсь делать ничего.

– Пожалуй, это лучшее решение, – согласился Лабиен. – Не стоит враждовать с Сенатом. Все и так взвинчены…

– Слово «ничего» означает, что я намерен вести себя так, будто не получал этого уведомления, а Сенат не голосовал за мое отстранение от должности, – перебил его Цезарь. – «Ничего» подразумевает, что я намерен и дальше занимать должность претора. Это борьба. Между ними и мной.

– Думаешь, можно победить Сенат, будучи лишь претором, к тому же без союзников? – осмелилась сказать мать. – Красс не показывается, а Помпей все еще на Востоке. Один претор против всего Сената? Ты серьезно, сын мой?

Но Цезарь больше ни слова не сказал. Пора было переходить к делу, и тут потребуется ораторское мастерство Цицерона и решительность Катона.

Некоторое время Цезарь придерживался своего замысла: на публичные церемонии он являлся в тоге с пурпурной полосой, в сопровождении шести ликторов, давая понять, что не признает права Сената отрешать его от должности. По крайней мере, причин, изложенных patres conscripti, для этого недостаточно.

Через три недели пришло второе уведомление от Сената. Цезарь передал его Лабиену нераспечатанным, и тот прочел вслух:

– Они говорят, что применят против тебя силу, если ты не согласишься на отставку.

Тем временем Непот покинул Рим, чтобы избежать задержания, и сел в Брундизии на корабль до Родоса; он хотел сообщить Помпею, как обстоят дела в Италии. Цезарь почувствовал себя еще более одиноким, – похоже, его покинули все.

– Терпение, сын мой, – это добродетель, – сказала Аврелия. – А упрямство присуще лишь глупцам. Ты не можешь выступить против Сената. По крайней мере, в одиночку.

– Как это они применят против отца силу? – забеспокоилась Юлия.

Помпея невозмутимо пила вино; трудности мужа скорее забавляли ее, нежели волновали.

– Не знаю, – ответил Лабиен. – Это двусмысленное выражение, но в нынешней обстановке они способны принять senatus consultum ultimum.

Услышав страшные слова, Юлия едва сдержала вопль ужаса.

Цезарь глубоко вздохнул.

– Дело не в упрямстве, матушка, – наконец сказал он. – Соглашаясь с отставкой, я признаю, что мое восхождение прервалось. К тому же у меня накопилось множество долгов. С Крассом, который непременно появится, когда улягутся волнения, я договорюсь об отсрочке платежей, но другие заимодавцы рассчитывали, что я вот-вот стану консулом. Увидев, что моя будущность под вопросом, поскольку меня лишили преторства, они утратят ко мне доверие и потребуют выплатить долги, а этого я пока не могу.

– Очень вероятно, сынок. Более чем разумная причина воспротивиться отстранению от должности, но не будешь же ты противостоять Сенату в одиночку. Веди переговоры с Цицероном, Катоном и остальными оптиматами, договаривайся с заимодавцами. Или найди другое решение. Но бороться с Сенатом не дело.

Цезарь посмотрел на Лабиена.

Тот кивнул.

Цезарь вздохнул, встал и отправился в таблинум. Там он написал записку и передал ее одному из ликторов, ожидавших в прихожей.

– Отнеси это Цицерону, – сказал он. – Впрочем, подожди. – Он повернулся к атриенсию, стоявшему наготове в углу. – Помоги-ка мне снять эту одежду.

Раб помог Цезарю снять сенаторскую тогу с пурпурной полосой. Это было сообщением для сенаторов, которого те никак не ожидали: Цезарь покидает общественную жизнь. А также посланием римскому народу. И чтобы ни у кого не оставалось сомнений, он приказал шести полагавшимся ему ликторам покинуть Общественный дом.

Затем вернулся в атриум и потребовал вина.

– Ты права, матушка, – сказал Цезарь, подняв кубок. – В одиночку я эту схватку не выиграю.

Отказ Цезаря от дальнейшей борьбы – как и то обстоятельство, что он снял свою сенаторскую тогу, – сенаторы-оптиматы встретили с искренним ликованием, считая, что одержали великую победу. Катон, Катул, Бибул и многие другие не могли опомниться от радости. Цицерон, напротив, повел себя сдержанно.

– Разве ты не рад, что он убрался из Сената? – удивился Катон. – Если бы я знал, что, перестав быть магистратом, он покинет Сенат, я бы предложил это раньше.

– Все не так просто, – покачал головой Цицерон. – У меня такое же странное чувство, как на суде над Рабирием, когда изменили закон о выборах и народ избрал Цезаря великим понтификом, поскольку он не мог добиться этого от сенаторов. Тут какая-то хитрость. Мы чего-то недопонимаем…

– Главное, что Цезарь покинул Сенат, остальное меня не волнует, – проговорил Катон.

Однако известие о том, что Цезарь не только отстранен от должности претора, полученной через центуриатные комиции, но и покинул общественную жизнь в знак несогласия с Сенатом, стало для народа ушатом холодной воды: у римских низов не осталось вождя, готового встать на их защиту. Цезарь был единственным государственным мужем, который выполнил все свои предвыборные обещания – как смотритель Аппиевой дороги и как римский эдил, – и его отстранение от должности воспринималось сугубо как личная месть сенатских олигархов, стремившихся расправиться с любым, кто плыл против течения. Цезарь поддержал закон, предложенный Непотом, но одно это не могло служить основанием для лишения преторства: для народа причина была несущественной, и сам Цицерон понимал, что все это выглядит очень натянуто.

Пока Катон, Катул, Бибул и другие сенаторы праздновали эту отставку, Цицерон, не сказав больше ни слова, удалился на свое место. Новое заседание могло начаться, лишь когда сенаторы успокоятся.

Цезарь пребывал у себя, в тишине атриума, сидя за скромной трапезой из орехов и сыра. Он ждал.

Через несколько часов после того, как он снял тогу, тысячи граждан собрались у дверей Общественного дома, жилища великого понтифика.

Их ропот донесся до Форума, и сенаторы вышли на лестницу посмотреть, что происходит: народ требовал восстановления Цезаря в должности и призывал его не покидать Сенат.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь! Претор и славнейший муж!

Сенаторы-оптиматы слышали всё.

Приветственные крики толпы дошли и до сидевшего у себя в атриуме Цезаря.

– Как ты поступишь, сынок? – спросила мать. – Хорошенько продумывай все, что делаешь и говоришь. Обстановка накалена до предела. Тебя могут обвинить в разжигании беспорядков, а это первый шаг…

– Знаю, матушка, – прервал ее Цезарь. – Но в своем противостоянии Сенату я больше не одинок.

Он приказал рабам открыть двери, вышел и обратился к народу, собравшемуся перед домом. Вдалеке виднелись сенаторы, смотревшие на него с высоты сенатской лестницы.

– Граждане, друзья, радетели за отечество! – начал он, и все замолчали, чтобы не пропустить ни слова. – Благодарю вас за эту неожиданную поддержку! Вы – народ – избрали меня претором, теперь же Сенат, а не вы, отстраняет меня от должности! Я мог бы воспламенить ваши сердца, обвинить сенаторов в том, что они искажают законы и действует только в личных интересах… Но я не буду этого делать! – Он помолчал, затем продолжил: – То, на чем стоит наше отечество, наш закон, зиждется на множестве сложных противовесов, и никто не может получить всю полноту власти в одиночку…

– Цезарь, Цезарь, Цезарь! – взревела толпа. – Претор и славнейший муж!

Многие не желали соглашаться с решением Сената, изгнавшего их лучшего вождя, единственного, кто всегда держал слово.

Цезарь улыбнулся и прижал кулаки к груди, затем вытянул руки ладонями вверх и снова добился тишины.

Цицерон и остальные сенаторы наблюдали за ним издалека.

– Он вертит ими как хочет, – пробормотал Катон.

Цицерон молча кивнул, не отрывая взгляда от происходящего. Он хотел увидеть, чем все закончится.

– Римское государство, – снова заговорил Цезарь, – наш образ жизни и наше существование основаны на соблюдении законов и поддержании противовесов, на разделении власти! Я, как и вы, не считаю свою отставку справедливой, но я не стану бороться с Сенатом, как и поддерживать тех, кто желает бороться! К чему мы придем, если отвергнем наши институты? К безвластию и хаосу. А хаос не даст справедливости ни богатым, ни бедным. Вот почему я призываю вас покинуть улицы. Возвращайтесь домой, ради Геркулеса, не затевайте беспорядков и смут! Риму по-прежнему предстоит покончить с бунтом Катилины, и сейчас не время для разногласий! Нам следует признать авторитет Сената, как и Сенат должен признавать итоги голосования в народных собраниях! Я, великий понтифик, отстранен от должности претора и намерен решить этот общественный и гражданский вопрос, не угрожая всеобщему миру и безопасности! Я настаиваю: сейчас не время для бунта! Расходитесь по домам!

Собравшиеся смолкли. Они ждали от своего вождя других слов, но войска Катилины действительно двигались на город, и обстановка была крайне напряженной; пожалуй, разобщать народ сейчас ни к чему. Если сам Цезарь согласен со своей отставкой, значит нужно смириться и им, несмотря на разочарование.

И они разошлись по домам.

– Закройте двери, – сказал Цезарь, войдя к себе в дом.

В здании Сената Катон и остальные сенаторы-оптиматы морщили лбы, удивленные тем, что Цезарь не пожелал настраивать против них народ. Они дискутировали, пока Цицерон не призвал их к тишине.

– Цезарь – не Катилина, – заявил он уже не впервые за эти дни. – Он куда умнее Катилины, и поэтому завтра мы проголосуем за его восстановление в должности претора.

– Но тем самым мы его поощрим! – воскликнул Катон. – А мы только-только от него избавились!

– От кого мы избавились? – Наивность сотоварища озадачила Цицерона. – Не будь глупцом, Марк, ради всех богов. Это тебе не идет. Цезарь ни за что не отказался бы ни от участия в государственных делах, ни от Сената. Он всего лишь хотел, чтобы новость взбудоражила римский народ. Сегодня он успокоил плебс, а завтра может его воспламенить, но, как он правильно заметил, сейчас не время для разногласий: мятежный Катилина по-прежнему сражается с нашими войсками, мы отказали Помпею и слишком беспомощны, чтобы решать такой непростой вопрос, как бы нам этого ни хотелось. Мы не можем сражаться еще и против Цезаря. А он выполнил нашу просьбу: ушел с должности претора и публично заявил – мы все слышали, – что народ должен признать власть Сената; он успокоил толпу, развязав нам руки, чтобы мы могли уладить дело с Катилиной. И за все это его действительно следует поощрить. Цезарь торгуется с нами, пусть и неявно: мир в Риме в обмен на восстановление его в должности. Он попросил нас об этом не словами, но действиями. И сделка выгодна для нас. Давайте покончим с Катилиной, пока забудем о Помпее и восстановим Цезаря в должности претора с условием, что он не станет нам противиться. Это выгодно всем, Марк.

– Ты сам говоришь, что с Цезарем нужно сражаться, – заметил Катон, подразумевая, что Цезарь – второй Катилина.

Цицерон покачал головой.

– Ах, если бы, – тяжело вздохнул он. – Но Цезарь – отнюдь не Катилина. Цезарь намного умнее. Цезарь – это… Цезарь.

– Ты поступил наилучшим образом, – сказал Лабиен другу.

Цезарь кивнул, искоса поглядывая на мать.

Аврелия ничего не говорила, но ее молчание стоило больше, чем похвала тысячи людей.

На следующий день из Сената пришло новое послание: Цезарь восстановлен в должности сенатора и претора.

Они прочитали письмо уже ночью. Аврелия встала, собираясь уйти к себе и лечь спать, но, проходя мимо сына, остановилась, положила руку ему на плечо и сказала:

– Прекрасно, просто прекрасно.

Лабиен, Юлия и Помпея округлили глаза: Аврелия впервые похвалила сына при них. Но в следующий миг она присела рядом, все еще держа руку на плече Цезаря:

– Только не обманывай себя, сынок: ты не выиграл битву с Сенатом. Пока что между вами ничья.

– Это stans missus, матушка, – улыбнулся он, – когда гладиаторы сражаются на арене, а судья объявляет, как ты говоришь, что победа не досталась никому. Но в stans missus есть своя прелесть.

– Какая же? – спросила Аврелия с неподдельным любопытством. На этот раз ей было трудно угадать, о чем думает сын.

– При ничьей оба гладиатора покидают арену живыми. Никто не погиб. Сенаторы вышли из битвы целыми и невредимыми. И я тоже. – И он повторил, будто желал набраться сил: – И я тоже.

– Верно, – согласилась Аврелия, затем наклонилась к Цезарю и прошептала ему на ухо несколько слов, которых никто не услышал.

Пожелав всем спокойной ночи, она вышла из атриума. Юлия и Помпея тоже простились с Цезарем и Лабиеном и удалились.

Некоторое время друзья молча пили вино, но наконец Лабиен не сдержался и, сгорая от любопытства, спросил:

– Что Аврелия тебе сказала?

Цезарь посерьезнел:

– Что многие гладиаторы после ничьей возвращаются на арену. И под конец в живых остается только один. Она просила об этом не забывать.

– Либо ты перебьешь всех сенаторов, либо сенаторы прикончат тебя, – перевел Лабиен, не скрывая беспокойства.

Цезарь изобразил на лице улыбку, дабы отогнать дурные предчувствия.

– Мать стареет, – сказал он. – Наверняка есть другой способ все уладить.

Цезарь вернулся домой из Сената, одинокий, усталый.

Несмотря на восстановление в должности претора и сенатора, он по-прежнему не имел соратников, и это крайне его угнетало. Между тем он принес с Форума важные новости и хотел поделиться с семьей, но, войдя в атриум Общественного дома, обнаружил там плачущую Юлию и увидел, как Помпея удаляется в свои покои.

У него не было времени расспросить дочь: при его появлении та встала и, не поздоровавшись, что было очень странно, тоже покинула атриум.

Цезарь бросил вопросительный взгляд на мать.

– Помпея со свойственной ей тонкостью напомнила Юлии, что она разочаровывает тебя, будучи женщиной, а не мужчиной, – пояснила та. – Сын мог бы стать тебе опорой в государственных делах, особенно в эти непростые времена, когда ты враждуешь с оптиматами, прибравшими к рукам Сенат.

– Юлия знает, что я так не думаю, – ответил Цезарь, присаживаясь на ложе. – Она же знает, правда?

Он потупил взгляд. Дочь больше не была ребенком: она превратилась в молодую, красивую, умную и скромную женщину, которая своими движениями, поведением и неповторимым блеском в глазах все больше напоминала Корнелию. Если Юлия считает, что он не испытывает к ней глубочайшей привязанности, это очень горько.

Аврелия приподняла брови и вздохнула.

– Юлия знает, что отец любит ее, – проговорила она, – но также знает, что ты одинок в Сенате и среди государственных мужей: помимо Лабиена и Красса, у тебя мало сторонников. Ей известно, что, не будь она женщиной, она могла бы тебе помочь. Но Помпея всего лишь желает ее уязвить. И Юлии больно. Очень больно. Помпея любит сеять раздоры. Так она чувствует себя сильной.

Цезарь потерял терпение и вскочил:

– Я не могу сражаться в одиночку с Сенатом и вообще почти со всеми. У Помпея есть свои люди в плебейском трибунате. Цицерон и Катон вместе с Катулом, Бибулом и прочими господствуют в Сенате, а Красс – не только моя единственная опора, но и мой главный заимодавец. Я доверяю только Лабиену. Скоро начнется распределение провинций, куда мы поедем в этом году как преторы, а в следующем – как пропреторы. Мне придется уехать из Рима, матушка, но я не могу допустить, чтобы в мое отсутствие Помпея день и ночь строила козни. Я поговорил с Лабиеном, он заменит меня в общественной жизни, но кто поручится, что, пока я отсутствую, в доме будет царить покой?

– Могу взять это на себя, – ответила Аврелия не задумываясь, будто ждала этого вопроса месяцами, а то и годами. – Если ты о Помпее, ее я тоже… возьму на себя.

Цезарь снова уселся и, не ложась, пристально посмотрел на мать.

– Да, я именно об этом, – подтвердил он. – Я не могу уехать в провинцию, назначенную мне Сенатом, не обеспечив надежного тыла в государственной и частной жизни. А Помпея – не Корнелия.

– Разумеется. И никогда ею не будет. Ее кровь отравлена ядом Суллы.

Цезарь кивнул, все еще не отрывая взгляда от матери.

– Было ошибкой жениться на ней, – проговорил он.

– Нет, твой брак не был ошибкой, – возразила Аврелия. – Мы уже обсуждали это при других обстоятельствах: в свое время женитьба на Помпее была разумным шагом, он отчасти успокоил оптиматов. Но брак с Помпеей больше не служит этой цели. Она могла бы стать твоей преданной сторонницей в борьбе с Сенатом, однако не стала. Что ж, каждый делает свой выбор. Помпея могла бы сделаться частью нашей семьи, но в глубине души… – Аврелия задумалась и поправила себя: – Впрочем, не в глубине души, а вполне открыто, наедине с нами и публично, ежедневно показывает, что ваш союз ей неприятен и унизителен.

– Да и я был бы рад избавить ее от этого бремени.

– Нельзя разводиться с внучкой Суллы лишь потому, что тебе так хочется, сынок. Твое имя в глазах оптиматов будет запятнано – не забывай, что они следят за каждым твоим шагом. Следует хорошенько поразмыслить, как избавиться от этого камня на твоей шее.

Было очевидно, что Аврелия уже всесторонне обдумала эту проблему.

– А если бы я поручил это дело тебе, как и когда ты бы справилась с ним?

Цезарю хотелось знать все, что касалось Помпеи. Отчего-то он боялся полностью доверять матери решение этого вопроса.

– Мне понадобятся несколько монет, чтобы оплатить кое-какие услуги. Что же касается сроков… это случится четвертого декабря, – ответила она, и от такой точности у Цезаря по коже побежали мурашки. Он догадывался, что мать давно все просчитала.

Зачем ей монеты? И почему именно четвертого декабря? Он знал, что в этот день совершались священные обряды Благой богини. Будучи великим понтификом, он отлично разбирался в римском религиозном календаре, но не понимал, как это связано с тем, что задумает мать. С тем, что задумала мать, поправил он сам себя.

– Что ты задумала? – с тревогой спросил он.

Аврелия медленно встала, поправила тунику и рассеянно ответила:

– Не спрашивай о том, чего тебе знать не следует. Занимайся борьбой в Сенате и войнами в тех землях, которые достанутся тебе как будущему пропретору, а семейный тыл оставь на мое попечение. – Она подошла к сыну, поцеловала его и спросила: – Имею ли я твое дозволение?

Цезарь поразмыслил и ответил:

– Мне нужен покой в тылу, но Юлия – самое ценное мое сокровище. Ты знаешь, как я люблю дочь, а Помпея своими нападками сама определила свою судьбу. Делай что должно, матушка.

– Сделаю.

И она, не оглядываясь, покинула атриум.

Цезарь не знал, поведет ли себя мать благоразумно и соразмерно проступкам Помпеи, ее недовольству и вечным проискам, или же предпримет нечто из ряда вон выходящее.

Он закрыл глаза и потер лицо. Он принес с Форума свежие новости: Катилина пал в бою. По слухам, почувствовав, что битва проиграна, он бросился в самую гущу сражения. Возможно, он был бунтарем, безумцем и развращенным преступником, однако дрался храбро и с достоинством принял смерть. Однако тем утром в доме Юлия Цезаря гибель Катилины, по всей видимости, не волновала никого.

Объятия.

Объятия и поздравления.

Впервые за долгое время Цицерон ликовал, не скрываясь. Одного за другим он обнял Катона, Катула и остальных.

Он предотвратил государственный переворот, расправился с заговорщиками и нанес поражение вождю бунтовщиков. При этом ему удалось не подпустить Помпея к Риму, так что вся заслуга принадлежала ему. Красс по-прежнему не показывался, а Цезарь не имел сторонников в Сенате.

На этот раз Цицерон дал себе волю и открыто улыбался.

То была минута его славы.

Бесконечной славы.

Аврелия действовала решительно, отбросив сомнения.

Сорняки следует выдергивать с корнем, и иной раз, чтобы искоренить зло, потребно нечто – или же некто, – воплощающее даже большее зло. Чтобы покончить с Помпеей, с семенами раздора, которые она сеяла, с ее нападками на Цезаря и пренебрежительным отношением к семье Юлиев, Аврелия обратилась к самому вероломному, подлому и опасному, что имелось в Риме и носило имя Публий Клодий Пульхр. В городе, прежде всего в трущобах и притонах, его называли Клодием.

Военная служба Клодия не задалась. Посредственный солдат и, что еще хуже, посредственный начальник в походе против Митридата, он подстрекал других к бунту против римских полководцев. Но благодаря семейным связям или взяткам – Клодий ловко добывал деньги неясного происхождения – он избежал суда и даже получил начальствование над флотилией в бесконечных походах против понтийского царя, однако вместе с кораблями попал к пиратам. Освобожденный из плена римским войском, Клодий решил вернуться в Рим и попытать счастья в карьере защитника. Действуя отважно, словно примером ему служил сам Цезарь, Клодий обвинил Катилину в продажности, но, в отличие от Цезаря, поддался на уловки обвиняемого и купился на предложенную им взятку, так что в конце концов из обвинителя Катилины превратился в защитника. С тех пор никто из известных клиентов не обращался к нему с просьбой о защите в суде.

Катилина погиб, возжелав все и все утратив.

Клодий по-прежнему был жив и мечтал прибрать к рукам как можно больше. При этом он понимал: если кое-чем делиться с другими, они будут обращать меньше внимания на него самого и его злодеяния.

Поэтому Клодий занялся тем, что составляло его истинное призвание, подмяв под себя весь преступный мир города. Он главенствовал над вооруженными бандами грабителей всех мастей и торговцев людьми, предоставляя защиту – точнее, защиту со стороны своих людей – тому, кто больше платил. Клодий превратился в главаря империи наемных убийц, обеспечивал охрану Цицерона, а одновременно вершил месть и исполнял поручения частного характера по просьбам римских сенаторов.

К нему и обратилась Аврелия.

Посреди пустого атриума, в присутствии почтенной матроны, ему было неуютно.

– Никто другой сюда не войдет, – сказала Аврелия Клодию, который озирался в ожидании неминуемого появления отца семейства.

Их встреча состоялась не в Общественном доме на Священной дороге, где жил великий понтифик. Мать Цезаря предпочла менее заметное место, позвав Клодия в семейный дом.

– Тебя пригласила я, – пояснила Аврелия.

Клодий бросил взгляд вправо и влево и пожал плечами. Он никогда не работал на женщину, но в письме ему предложили приличную сумму. А также щедрый задаток, который он получил вместе с письмом. Ради денег он был готов на все.

– О чем речь? – спросил он, не имея привычки здороваться или болтать о пустяках. В подобных обстоятельствах он не собирался тратить время впустую.

– Речь о женщине, – объявила Аврелия.

Клодий приподнял брови. В этом заказе все было новым.

– Я никогда не убивал женщин, но… однажды все случается в первый раз, – пробормотал он.

Аврелия помолчала.

– Убийство? – спросила наконец она с отсутствующим, задумчивым видом. – Нет, речь не об убийстве. – Она снова посмотрела на Клодия. – Убийства мало, когда одна женщина хочет причинить боль другой. Женщины прибегают к убийству, только если нужно устранить того, кто им безразличен. Уж в этом я разбираюсь, поверь. А нам нужно как следует наказать женщину, которую я всем сердцем ненавижу.

– Вряд ли есть наказание хуже смерти, – отозвался Клодий.

– Для женщины? – Его простодушие позабавило Аврелию. – Худшее наказание для женщины – унижение.

Клодий молчал. В голосе почтенной матроны звучала холодная злоба, от которой кровь стыла в жилах. Похоже, она безжалостна, как и он. Это внушало уважение.

– Моя жизнь будет в опасности? – спросил он.

– Тебя будут судить, – ответила Аврелия, – но мы подкупим судей и добьемся твоего оправдания. В этом ты и сам поднаторел.

Клодия передернуло.

– Суд – всегда большой риск. Известно, как он начинается, но неизвестно, чем закончится. На такое я не рассчитывал. Раз после того, что я сделаю, мне грозит суд… заплати вдвое больше.

Аврелия не отвела глаз.

– Хорошо, – ответила она.

Они еще помолчали.

– Что я должен сделать?

Лицо Аврелии осветилось загадочнейшей из улыбок.

– Тебе нужно лишь переодеться… женщиной.

Празднества Благой богини были окружены тайной. Участвовали в них только женщины. Ни один мужчина не имел права присутствовать при обрядах, иначе Благая богиня, чье настоящее имя держалось в тайне, пришла бы в ярость, и на тех, кто не соблюдет это предписание, обрушатся всевозможные беды.

Священные обряды Благой богини проводились каждый год в разных местах; чаще всего выбирался особняк, дворец или частный дом известной в римском мире особы. В предыдущем году их проводили в жилище всемогущего Цицерона. Великий оратор хвастался, что жена и ее помощницы исполнили все настолько безупречно, что добились благосклонности богов и те помогли ему в борьбе с Катилиной и его приспешниками.

Аврелия попросила сына все предстоящие празднества устроить в Общественном доме. С тех пор как Цезаря избрали великим понтификом, ничего подобного не бывало, но, поскольку ему возвратили сенаторство и преторство, никто не стал бы оспаривать его право провести у себя дома обряды от имени римского народа.

– Пока он не рвется в консулы или полководцы, пусть празднует, что пожелает, – сказал Катон, когда Цицерон передал ему просьбу Цезаря.

И так Цезарь без всяких возражений стал хозяином празднеств таинственной богини. Впрочем, подлинными хозяйками были его мать и жена: за несколько часов до начала жертвоприношений, танцев и пиров мужчины покинули Общественный дом. Цезарь отправился ночевать к Лабиену, а атриенсий и остальные рабы-мужчины – к зятьям Цезаря. В Общественном доме остались Аврелия, Помпея, Юлия и сестры великого понтифика. К ним присоединились несколько матрон из влиятельных городских родов – семейства Красса, Лабиена и других сенаторов, близких к Цезарю, – а также служанки и рабыни семьи Юлиев.

Атриум украсили виноградными листьями, в дом привели крупную свинью, которую забили под пристальным наблюдением хозяек. Ее плоть и кровь были принесены в жертву Благой богине вместе с изрядным количеством вина. Затем начались священные танцы под успокаивающую и пьянящую музыку, которую исполняли рабыни, умевшие играть на лирах и флейтах. Все выглядело поистине волшебно.

Однако в просторном Общественном доме происходило не только это. Рабыня по имени Абра, служанка Помпеи, незаметно проскользнула по коридорам, добралась до непарадной части дома и открыла заднюю дверь. Аврелия подкупила Абру, пообещав, что та перестанет быть служанкой Помпеи и сделается личной рабыней ее внучки Юлии. Абра не колебалась ни мгновения: высокомерная и своенравная Помпея ни в какое сравнение не шла с кроткой и добродушной Юлией. Обе были хозяйками, но есть громадная разница между прислуживанием вечно недовольной матроне или юной девушке, неизменно сердечной и спокойной. Помпея, что бы ни делала служанка, всегда отыскивала какой-нибудь промах, влекший за собой наказание. Что же касается Юлии, достаточно было в точности исполнять ее указания, чтобы хозяйка оставалась довольна и вознаграждала не только добротой, но и серебряными, а иной раз даже золотыми монетами: таким образом через несколько лет можно было купить себе свободу. Выслушав Аврелию, Абра с готовностью согласилась открыть заднюю дверь, чтобы в нее, как предупредила старшая хозяйка, вошла подруга Помпеи, умевшая играть на лире. Просьба показалась Абре странной, но та давно поняла, что в хозяйские дела лучше не вникать.

Приоткрыв дверь, рабыня Помпеи действительно увидела женщину. От Абры не укрылось, что закутанная в покрывало гостья крепкотела и высока ростом, но, отбросив подозрения, служанка повела ее в спальню своей госпожи Помпеи, где по приказу Аврелии оставила одну. Было бы разумнее, подумала она, отвести ее прямиком в атриум, но Аврелия распорядилась иначе.

Затем Абра направилась в атриум. Убедившись, что она вернулась, Аврелия посмотрела на другую молодую рабыню и приказала:

– Пройдись по комнатам и, если увидишь женщин, скажи им, что я приглашаю их в атриум. Лучше, если во время последнего танца будут присутствовать все.

Рабыня вышла из атриума, обошла все помещения, включая кухню, таблинум хозяина и кубикулы рабов, но никого не обнаружила. Тогда она отправилась в спальни хозяек. В комнате Аврелии и юной Юлии не было никого, но в спальне Помпеи она увидела рослую и, на ее взгляд, странно сложенную женщину, которая как будто пряталась за большой масляной лампой.

– Госпожа Аврелия приглашает всех женщин в атриум, – сказала рабыня.

Но крупная женщина, закутанная в покрывало, ничего не ответила, – видимо, она не собиралась покидать покои.

– Если желаешь остаться здесь, скажи хотя бы, что передать госпоже… – Удивленная, служанка приблизилась. – Кто ты такая?

– Хорошо, я пойду в атриум, – ответила рослая женщина, не открывая лица. Однако голос ее был таким низким и хриплым, что у рабыни не осталось сомнений: перед ней не женщина, а мужчина.

Мужчина!

В разгар священных женских обрядов Благой богини!

– А-а-а-а! – завопила рабыня, выбежала вон, голося на весь дом, и ворвалась в атриум. – Мужчина, мужчина!

Помпея, обе сестры Цезаря и юная Юлия растерялись. Аврелия схватила рабыню за руку и ударила по лицу:

– Перестань орать и внятно объясни, в чем дело.

Рабыня замолчала, взяла себя в руки и четко ответила:

– В спальне хозяйки Помпеи прячется мужчина. Одет как женщина, но огромного роста и говорит мужским голосом. Это мужчина. Я уверена, госпожа.

– Этого не может быть… Как ты говоришь… в спальне Помпеи?

Последние слова Аврелия произнесла громко, чтобы слышали все.

Она отпустила бедняжку и, взглядом велев более опытным рабыням следовать за собой, направилась в спальню невестки, но внезапно остановилась: ей нужен более надежный свидетель. Она посмотрела на Юлию, старшую сестру Цезаря, и та немедленно, хотя и не без тревоги последовала за ней.

– У нас нет оружия, – сказала Юлия Старшая.

Замечание было весьма уместным. Аврелия остановилась.

– Идите на кухню и принесите ножи, – приказала она рабыням. Дело становилось все серьезнее и опаснее.

Аврелия и Юлия Старшая ждали. Тут появилась Помпея.

– Что происходит? – спросила она.

– Это ты нам объясни, – ответила Аврелия. – Мы направляемся в твою спальню. Кого ты там прячешь?

– Никого не прячу… – пролопотала растерявшаяся Помпея.

– Ты знала, что этой ночью будешь спать одна, – продолжала Аврелия, – потому что твой муж и мой сын, как и остальные мужчины, не может оставаться в доме во время празднества Благой богини. Ты знала, что тебя никто не побеспокоит и что в доме не будет ни вооруженных людей, ни рабов. Кого ты привела, кого пригласила на свое ложе, Помпея?

– Я никого не приглашала… я не знаю, о чем ты говоришь… – заикаясь, ответила Помпея.

Ее сотрясала дрожь. Она чувствовала, что дела плохи, что ей грозит опасность. Это не укладывалось у нее в голове. А может, свекровь все подстроила?

Пока Помпея размышляла, женщины во главе с Аврелией и старшей сестрой Цезаря добрались до главной спальни. Бабища забилась в темный угол, но, увидев, что в комнату гуськом входят женщины, поняла, что прятаться бессмысленно, и бросилась им навстречу, надеясь прорваться к выходу и сбежать. В свете масляной лампы с ее густо накрашенного лица слетело покрывало.

– Это мужчина! – воскликнула одна из рабынь.

– Это Клодий, – отметила Юлия Старшая.

– Клодий, – подтвердила Аврелия, довольная, что дочь опознала злоумышленника первой: теперь все выглядело достовернее.

На несколько секунд все женщины, и матроны, и рабыни, застыли в изумлении, сжимая рукоятки кухонных ножей. Им не хватало ни силы, ни умения сколь-нибудь действенно применить свое оружие.

Клодий воспользовался их замешательством, оттолкнул тех, кто стоял ближе, и пронесся к выходу мимо остальных, не знавших, как остановить такого сильного мужчину. Он промчался по коридорам Общественного дома, достиг задней двери и вышел через нее так же, как вошел. Вскоре рослый мужчина, все еще одетый в женское платье, исчез в сумерках, спустившихся на римские улицы.

– Завтра же объявлю твоей семье, что развожусь с тобой, – проговорил Цезарь, глядя в лицо Помпее, стоявшей посреди атриума.

– Я не имею ничего общего с Клодием, – сердито возразила Помпея. – Все это кто-то подстроил. Наверняка ты сам… или твоя мать. А может, вы оба.

Они были одни.

Цезарь не стал спорить и перешел к главному:

– Мы могли бы поладить, Помпея, но ты во всем перечила мне и, что хуже, моей семье. Ты заставила мою дочь стыдиться того, кто она такая, и грубила моей матери. Я мог бы смириться с твоими причудами и выходками, если бы ты вела себя так только со мной, но я не могу допустить подобного по отношению к моей дочери и моей матери. А теперь возвращайся в свою семью, поскольку ты, внучка Суллы, никогда не хотела стать частью моей.

Помпея собралась было взмолиться, чтобы он так с ней не поступал, но помешала гордость. Римляне не одобряли прелюбодеяния, хотя и смирялись с ним. В семьях государственных мужей браки заключались по расчету, и было понятно, что, подстегиваемые похотью или тем, что поэты называют любовью, мужчины и женщины становились жертвами Купидона и искали удовольствия в чужих спальнях. Помпея и сама подозревала своего мужа в прелюбодеянии. Но ни в коем случае не допускалось, чтобы в священную ночь Благой богини женщина переспала с мужчиной, который не был ее мужем, – это могло настроить богов против Рима. Такое не дозволялось никому.

Это было настоящее преступление, – во всяком случае, так считала Помпея.

– Не разводись со мной… пожалуйста, – наконец пробормотала она, придушив свою гордость.

Помпея не привыкла умолять, но отлично видела свое будущее: Цезарь отрекается от нее, и, скорее всего, из-за того, что произошло в эту проклятую священную ночь, так же поступит и ее собственная семья. Помпея была одинока и растеряна.

Цезарь медленно встал и подошел к ней:

– Я скажу всему Риму, что отрекся от жены, потому что жена Цезаря должна быть выше подозрений[98]. Но поскольку сейчас мы одни, я признаюсь, что причина нашего развода – не в нарушении внешних приличий. Мы могли бы обо всем договориться, все обсудить и прийти к согласию… – Он наклонился и шепнул ей на ухо: – Но ты покусилась на мою дочь, самое ценное и священное, что есть в Риме. Никто, слышишь меня, никто и никогда не сможет и не посмеет ее обижать. А теперь вон из моего дома.

Помпея кивнула, но не двинулась с места.

– Ты уверен, что хочешь этого, Гай? – спросила она.

– В жизни не был ни в чем так уверен.

Она снова кивнула:

– Это ударит по тебе самому. И тебе будет больно, муж мой, очень больно.

Цезарь был великим государственным мужем и искусным военным, но в личных делах ему еще многое предстояло узнать, и он сделал то, чего ни в коем случае не стоило делать. Он позволил себе бросить вызов оскорбленной женщине:

– Собираешься нанести ответный удар? Честно говоря, не вижу, как это может быть тебе под силу.

И ушел к себе, оставив ее посреди атриума.

Глядя себе под ноги, на мозаику, Помпея, внучка Суллы, поклялась отомстить. Но не впопыхах. Это будет самая ужасная месть, какую только можно вообразить. Она нанесет удар там, где Цезарь не ждет, застанет его врасплох и ввергнет в пучину отчаяния.

Итог sortitio, жеребьевки при распределении провинций среди пропреторов текущего года, стал для Цезаря благословением богов: ему досталась Дальняя Испания. Вряд ли его ожидало там блестящее будущее, но он стремился покинуть Рим, и пропреторство было скорее способом отвлечься, нежели обязательством. В Сенате он был одинок, а его заимодавцы требовали срочной выплаты как минимум восьмисот тридцати талантов из общей суммы долга, накопившегося после многолетней дорогостоящей подготовки к выборам – в квесторы, эдилы, великие понтифики и, наконец, в преторы. И это не считая дополнительных расходов, которые он нес как смотритель Аппиевой дороги и как эдил. Красс снова дал ему поручительство на эту сумму, что позволило Цезарю уехать в Испанию с согласия заимодавцев: те знали, что, если он в течение года не вернется с деньгами, поручитель погасит долг. Последний толчок к отъезду дала Аврелия.

– Но суд по делу о преступлении в праздник Благой богини еще не завершен, матушка, – не без тревоги заметил Цезарь.

– Об этом мы позаботимся сами, – сказала Аврелия, имея в виду себя и старшую сестру Цезаря, которая присутствовала при разговоре. – Все, что происходит в дни Благой богини, касается только женщин. А значит, этим неприятным делом займемся мы, женщины семьи Юлиев. Будем сообщать тебе новости, и к тому времени, когда ты вернешься из Испании, все будет решено. Ты получишь развод, в Общественный дом вернутся мир и спокойствие. Поезжай в Испанию.

Цезарь последовал совету матери и отправился в Кордубу, где сразу же окунулся в местные дела. Сразу по прибытии он заметил, что в Дальней Испании, охватывавшей большую часть юга Испании и западную часть Пиренейского полуострова, от реки Таг[100] до атлантического побережья, население страдало от резкого повышения налогов, которое вынудило многих покинуть свои дома и пойти в разбойники.

В гражданской войне против оптиматов, возглавляемых Метеллом Пием и Помпеем, некоторые области поддерживали Сертория. В отместку Метелл наложил на сторонников популяров колоссальную дань. Цезарь смело отменил все эти налоги и вдобавок издал закон, согласно которому задолжавший гражданин обязан был, пока выплачивает долги, передавать своим заимодавцам только две трети годового дохода, а одну треть мог тратить на жизнь и содержание семьи.

Это успокоило провинцию. Оставалось решить, что делать с вторжениями извне: лузитанские племена к северу от Тага неоднократно нападали на южные колонии, где уже заметно чувствовалось влияние Рима. Переговоры прошли неудачно, и Цезарю стало ясно, что единственный выход – военное вмешательство.

Однако лузитанские племена опустошали эти земли десятилетиями. Лузитаны были многочисленными и сильными, к тому же привыкли воевать.

Цезарь знал, что не сможет начать поход против них в одиночку.

Лабиен остался в Риме.

К кому же обратиться?

Цезарю нужен был тот, кому он мог доверять. Он вновь отправился в Гадес и посетил храм Геркулеса. Его сопровождал все тот же Луций Бальб, самый влиятельный испанец в городе.

– Ты должен отправиться со мной, Бальб, – сказал ему Цезарь, стоя в дверях храма. Они любовались статуей Александра Македонского.

В последний раз Цезарь видел эту статую квестором. С тех пор он побывал смотрителем Аппиевой дороги, римским эдилом и претором, был избран великим понтификом. Защищает ли его Александр? Слышат ли боги его молитвы?

– Куда? – спросил Бальб.

В прошлом он сотрудничал с Метеллом Пием и, прежде чем соглашаться, желал точно знать, чего именно ожидает от него новый пропретор.

– Я собираюсь переправиться через Таг и напасть на лузитан[101], – объявил Цезарь. – И это будет не просто набег. Я хочу подчинить их Риму. Рядом со мной должен быть человек, которого уважают во всей провинции. Со средствами, связями и умом. Способный смело сказать, что я ошибаюсь, если я ошибаюсь. Я подумал о тебе.

Замечание было весьма лестным, но испанец колебался: нападение на лузитан выглядело не военной прогулкой, а крупным столкновением.

– Какими силами ты располагаешь? – осведомился он.

– Двадцать когорт.

– Два легиона, – задумчиво процедил Бальб. – Не так много. За Тагом начинаются гористые и очень неприветливые земли, прекрасно подходящие для всевозможных засад. Лузитане в этом деле искусны.

– Знаю. А потому хотел бы набрать еще с десяток когорт. Целый дополнительный легион – у меня будут здесь два отдельных войска, я смогу внезапно атаковать противника. Но мне нужно, чтобы ты помог мне набрать этот дополнительный легион, используя свое влияние. Тебя знают во всей провинции. Меня не знает никто. Я бывал здесь когда-то, но я чужак. А ты местный. И еще я хочу, чтобы ты сопровождал меня в походе, став префектом, отвечающим за снабжение войска. Тебя уважают во всех городах, – настаивал он. – Люди готовы иметь дело с тобой, а со мной будут только тянуть время. Я не могу рассчитывать на успех, если не уверен, что в тылу у меня союзники, а не враги. Твое присутствие будет залогом того, что мы получим продовольствие и снаряжение. А местные увидят, что после устранения лузитанской угрозы в этих краях расцветут торговля, землепашество и скотоводство. Поход выгоден всем, но ты должен отправиться вместе со мной.

Бальб вздохнул:

– Ты многого просишь. Это потребует от меня полной самоотдачи.

– Верно, – подтвердил Цезарь и перешел к вопросу, который вертелся у испанца в голове. – Чего ты хочешь от меня… взамен?

Они все еще стояли у подножия статуи Александра Македонского.

– Я хочу в Рим, – признался Бальб. – Я хочу, чтобы после твоего пропреторства ты отвез меня в Рим. Я рассчитываю укрепить положение Гадеса внутри империи, но понимаю, что все важные вопросы решаются в Риме. Я должен участвовать в римских государственных делах, иначе я никогда не добьюсь того, чего желаю для своего города.

– Испанцы не участвуют в римских государственных делах, – сказал Цезарь; таково было положение дел.

– Пока не участвуют, – ответил Бальб, не сводя с него взгляда.

Цезарь тоже пристально посмотрел ему в глаза, но в конце концов улыбнулся и повторил вслед за Бальбом:

– Пока не участвуют… В римских государственных делах пока не участвует ни один испанец, но, если ты поможешь мне, все изменится.

Бальб кивнул и протянул Цезарю руку.

Рукопожатие было крепким.

Тем не менее, прощаясь с Бальбом, Цезарь произнес слова, встревожившие последнего.

– Все будет так, как ты просишь, но лучше бы тебе попросить меня о другом одолжении, – тихо сказал он Бальбу. – Прибыв со мной в Рим и оказавшись среди сенаторов, ты быстро заскучаешь по спокойному Гадесу.

На мгновение Бальб застыл у подножия статуи Александра Великого, но затем пожал плечами, словно отвергая это предостережение, и последовал за Цезарем в Гадес, а оттуда – в Северную Испанию.

Двадцать когорт, имевшихся изначально, а также десять новых когорт и восьмитысячные вспомогательные силы, набранные при участии Бальба, Цезарь сосредоточил в городе Метеллине на берегу реки Анас[103]. То было новое поселение, основанное около двадцати лет назад Метеллом Пием, в честь которого и получило свое название. Анас здесь был судоходным.

Там Цезарь получил несколько писем от матери: разбирательство о преступлении на празднествах Благой богини подошло к концу. Аврелия и Юлия Старшая заявили, что нашли мужчину в своем доме, имея в виду, что Помпея поддерживала связь с Клодием. Мать также сообщила, что договорилась с Фульвией, молодой женой подсудимого, и та обещала подкупить судей, чтобы они отпустили Клодия, поскольку его там могло и не быть, а свидетели ошиблись. Снова деньги. Снова долги. В любом случае авторитет Помпеи был подорван, а развод оправдывался личными, а не государственными соображениями. Родственникам бывшего диктатора оставалось только согласиться. В следующем письме говорилось, что Цицерон выдвинул обвинение против Клодия и проиграл, столкнувшись с мздоимством в суде.

Итак, Цезарь больше не состоял в браке, а его враг потерпел поражение в суде – редкий случай. Цицерон стремился одержать легкую победу, чтобы украсить свой послужной список, тем более что дело выглядело довольно понятным, однако он не взял в расчет хитроумия Аврелии и предприимчивости Фульвии, молодой жены Клодия, которая, похоже, переняла у мужа талант покупать чужую волю и дергать за ниточки, оставаясь в тени.

Фульвия. Возможно, думал Цезарь, эту женщину не стоит упускать из виду. Не как любовницу, но как человека, с которым лучше избегать столкновений. Наблюдая за действиями матери, Цезарь давно понял, что женщина может быть не только отличным союзником, но и куда более грозным врагом, чем любой мужчина. Тем не менее он почему-то не отнес это соображение к покинутой им Помпее и не принял всерьез ее угрозу.

Имя Клодия в очередной раз оказалось запятнано, однако терять ему было нечего. Он не переживал – деньги, выплаченные Аврелией за работу, вполне покрыли его репутационный ущерб. Клодий привык, что его считают отборнейшим негодяем. Это дарило ему свободу действий.

– Вспомогательные войска прибыли, – прервал эти размышления Бальб.

Отныне все силы Цезаря были сосредоточены в Метеллине.

– Выступаем послезавтра, – ответил Цезарь, откладывая письмо в сторону. – Дадим вспомогательным день отдыха и двинемся на север.

Перебравшись вброд через почти непреодолимый Таг, Цезарь и Бальб достигли хребта Герминий. В этих местах проживало множество лузитан, совершавших набеги на римские колонии к югу от широкой реки.

Цезарь начал с переговоров: всем, кто готов был отказаться от грабежей и набегов, он предложил покинуть горы и обосноваться на равнине, среди римских поселенцев, прибывших из других областей Иберии и даже из Италии. Он расширил город Цезаробригу и другие поселения в этих краях, такие как Консабура или Толет[105], чтобы те могли принять всех лузитан, которые согласятся на его условия. Цель заключалась в том, чтобы большинство защитников лузитанских крепостей на Герминии покинули их, и многие так и поступили.

Но остальные решили бороться.

И делали это по-своему.

– Этот скот очень пригодится нам, – сказали Цезарю военные трибуны, в одной из горных долин заметив большое стадо.

Переход через хребет утомил римлян, и, хотя столкновений почти не было, они устали от ежедневной пшеничной каши. Поев мяса, они сражались бы гораздо бодрее; Цезарь предвидел скорые бои. Они приближались к сердцу горной области, главному очагу сопротивления лузитан, где обитали воины, отказавшиеся вести переговоры с Римом.

– Что думаешь, Луций? – спросил Цезарь своего помощника.

Бальб всмотрелся в долину, где пасся скот, и обозрел окружавшие ее горы.

– По-моему, не очень сложно, – сказал он.

– По-моему, тоже, – согласился Цезарь. – Отправь дозорных в горы. Хочу убедиться, что это не засада.

– Но скот может уйти из долины, пока мы дожидаемся возвращения дозорных, – сказал один из военных трибунов.

– Верно, – согласился Цезарь, – но мы подождем.

Цезарь провел день на холме, глядя на стадо. Как и опасались трибуны, часть его двинулась из долины прочь; животные медленно, но неуклонно направлялись к горам. Цезарь видел, что начальники негодуют, но вот от дозорных начали приходить первые сообщения.

– Горы вокруг долины кишат воинами, славнейший муж, – объявили легионеры.

– Итак, это засада, – сказал Бальб.

– Именно, – подтвердил Цезарь. – Так поступают кельты и иберы в других областях Испании.

– Что будем делать? – спросил Бальб.

Трибуны притихли. Осторожность вождя спасла их от страшного бедствия. Стало понятно: вместо того чтобы давать пропретору дурные советы, лучше молчать и выполнять приказы.

– Этот скот нам бы не помешал… – начал Цезарь. – Пусть один легион отправится в долину, делая вид, будто собирается угнать стадо, а мы в это время – ты с севера, а я с юга – обойдем горы и нападем на лузитан с тыла. Таков мой замысел. Я хочу победы, и мне нужен скот.

Противник был застигнут врасплох. Лузитаны не ожидали, что их окружат с обеих сторон, и отступили в беспорядке.

Так Цезарь получил то и другое: победу и скот.

Мясо животных наполнило желудки легионеров, а заодно укрепило их веру в начальника.

Цезарь предвидел, что с этого дня лузитаны не станут устраивать обычных засад, и решил избегать простых путей, выбирая самые узкие и труднопроходимые тропы. Легионеры тратили огромные силы, зато несколько раз застигли лузитан врасплох, атаковав с неожиданной стороны.

Отныне легионеры и вспомогательные войска не только подчинялись приказам Цезаря, но и восхищались им – и не испугались, услышав, что следуют дальше на север. Теперь римляне распоряжались на Герминии, а сам пропретор в Дальней Испании искал золотые и оловянные рудники, которые, как он знал, располагались за другой большой рекой.

Цезарь пересек Дурий[106].

Ему нужно было золото и олово. Это принесло бы ему существенную экономическую выгоду, чтобы к возвращению в Рим не только добиться славной победы над лузитанами, но и стяжать нечто более материальное: деньги. Кредиторы ждали его с нетерпением – их не волновала слава, если она не обращена в сестерции, денарии, а еще лучше – в таланты.

Все шло гладко.

Затем положение осложнилось.

Цезарь действовал ловко, осторожно и в то же время смело. Он добился больших успехов, но к северу от Дурия продвижение войск замедлилось: леса были слишком густы, дороги – едва проходимы, а вероятность того, что вражеские воины объединятся и нападут на легионеров в какой-нибудь долине, – высока. Кроме того, двигаясь на север, они с каждым днем все больше удалялись от южных поселений, откуда получали продовольствие, оружие и другое военное и невоенное снаряжение, необходимое войску. В довершение всего часть лузитан Герминия восстала и перерезала путь снабжения с юга.

Цезарь знал, что расположенные на севере оловянные рудники уже близко, но продвижение в таких условиях было крайне рискованным. Он мог потерять все, чего достиг.

– Надо поворачивать, – сказал ему однажды Бальб, доедая утреннюю кашу.

Цезарь в ответ лишь кивнул. Для этого он и взял с собой Бальба – единственного, кто осмеливался заговорить о подлинном положении дел.

Они повернули, и на обратном пути к Герминию Цезарь принял решение.

– Мы разгромим горстку воинов, а остальные увидят, что римляне отступают, и восстанут, – сказал он Бальбу. – Я хочу преследовать лузитан, взявших в руки оружие, где бы они ни были и куда бы ни устремились.

Лузитаны выбрали бегство: увидев, что Цезарь снова пересекает Дурий, теперь уже направляясь к Герминию, они решили покинуть горы и пойти к океану.

Цезарь велел их преследовать.

Лузитаны действовали грамотно и последовательно. На атлантическом побережье их ждали готовые плоты. Они прибыли на берег, опередив римские войска всего на один день, погрузились на плоты и отплыли на соседний остров, где и укрылись[107].

Достигнув побережья Атлантического океана, Цезарь увидел на горизонте остров.

– Далеко, нам дотуда не добраться, – сказали трибуны.

Бальб тоже засомневался.

– Мы не можем позволить бунтовщикам уйти невредимыми, – настаивал Цезарь. – Это дело первостепенной важности: врага следует уважать. Для начала я попытался с ними договориться и предложил поселиться в Цезаробриге и других городах, пообещав надел каждому, кто согласится на сделку. Затем я проявил великодушие и, одержав победу в Герминии, не стал разорять их земли. Но они восстали снова. Если мы оставим их на острове, то стоит легионам покинуть побережье, как лузитаны приплывут назад, вернутся на Герминий, нападут на нас и снова примутся грабить южные города. Это дело первостепенной важности, – повторил он. – Лузитаны должны сдаться. Стройте плоты. Нас не остановили реки – не остановит и море.

– Но мы пересекали реки летом, а в этих краях бывают длительные засухи, вот как сейчас, – заметил Бальб. – Высохшие русла облегчали переправу. А тут перед нами океан. Плыть по нему будет нелегко.

– Все равно, делайте, – настаивал Цезарь.

Началось строительство плотов.

Легионеры работали неискусно, и плоты получились непрочными. И все же они вышли в море.

К счастью, некоторые плоты, не выдержав веса легионеров, перевернулись у самого берега, и большинство солдат выбрались на берег, отделавшись испугом, но другие ушли в океан, их перевернул прилив, и солдаты погибли. Лишь немногие достигли острова, где, с трудом отбившись от неприятеля, вернулись на плоты, чтобы начать трудное возвращение.

Цезарь смотрел в море.

У него не было опыта морских сражений.

Он повернулся к Бальбу.

– В Гадесе ведь есть военный флот? – спросил он. – Есть и торговые суда? С командой и отличными мореходами, верно?

Гадес основали финикийцы. Море было их средой обитания.

– Верно, – подтвердил Бальб.

– В таком случае отправляйся в Гадес и приведи сюда корабли, – приказал Цезарь.

– Сколько? – спросил Бальб, которому требовались точные указания.

– Все, – ответил Цезарь. – Все, какие найдутся. Римские военные корабли и прочие тоже. Мы заполним торговые суда легионерами.

– Мне понадобится несколько дней, чтобы добраться до Гадеса, подготовить флот и вернуться сюда.

– Ничего, мы подождем.

Цезарь отвернулся и снова устремил взгляд на остров, где укрылись мятежные лузитаны.

Прошло несколько дней.

Цезарь приказал разбить лагерь на берегу и оттуда наблюдал за островом. Лузитаны выходили в море на плотах, ловили рыбу и готовили ее. Остров был достаточно большим, к тому же в последние недели шли дожди, а значит, в небольших лагунах и ручьях скопилась вода, которая позволяла продержаться несколько месяцев.

Но у Цезаря не было в запасе нескольких месяцев. Срок его полномочий составлял всего год, и лузитаны это знали. Они изучили обычаи врага. Цезарь понимал: когда ему придется отступить, они сделают именно то, чего он опасался, – покинут остров, вернутся на материк, доберутся до Герминия, снова начнут будоражить народ, науськивая его против Рима, и нападать на города Дальней Испании.

Но однажды на горизонте появились паруса.

Не один и не два.

К берегу приближались более сорока крупных судов.

Лузитаны на острове не верили своим глазам: они никогда не видели таких громадных кораблей, тем более в таком количестве.

Флот встал на якорь вблизи римского лагеря. Бальб высадился, чтобы встретиться с Цезарем.

– Я задержался – ждал прибытия нескольких торговых судов с Востока, – объяснил он.

– Ты все сделал правильно. – Цезарь пожал ему руку в знак признательности. – Нам нужен каждый из этих кораблей. В эти дни я думал не только о победе над лузитанами. Однако всему свое время.

Он приказал сотням легионеров подняться на борт. Через два часа погрузились все и корабли направились к острову. Для моряков, привыкших ходить по Нашему морю с запада, из Гадеса, на восток, в Александрию, Родос или Эфес, это было простейшим делом.

Лузитаны не смогли остановить одновременную высадку солдат с сорока кораблей. Сотни вооруженных легионеров жаждали отомстить за друзей, погибших при первом нападении на остров.

Час спустя большинство восставших воинов сдались. Некоторые пали в бою и теперь лежали на берегу, на остальных, безуспешно прятавшихся среди деревьев, охотились по всему острову.

Легионеры приветствовали Цезаря, наградив его титулом, который был не просто пышным именованием:

– Император, император, император!

Такое приветствие означало, что Цезарь мог обратиться в Сенат с просьбой о триумфе, и он это понимал. А еще ему как можно скорее хотелось выдвинуться в консулы. Победа над лузитанами, усмирение племен на северной границе Дальней Испании и создание новых колоний наверняка обеспечили бы ему поддержку избирателей, но один вопрос по-прежнему оставался нерешенным.

Деньги.

В Риме его ждали заимодавцы. Несмотря на неизменную поддержку Красса, возможность выплатить хотя бы восемьсот тридцать талантов по поручительству, подписанному Крассом, стала бы глотком свежего воздуха. Цезарь знал, что впереди траты на консульские выборы. Если он хотя бы отчасти рассчитается с долгами, то сможет и дальше рассчитывать на доверие Красса и терпение заимодавцев, которые убедятся в его платежеспособности.

И все же Цезарь затеял свой поход на благо провинции, а не ради собственного обогащения. Прямое военное столкновение было бы куда выгоднее для него: он получил бы рабов для продажи, правда не обеспечив при этом безопасность местных жителей. Он ни о чем не жалел, однако деньги предстояло искать в другом месте.

– Великая победа, – улыбнулся Бальб, когда легионеры снова погрузились на корабли, чтобы вернуться на полуостров. – Возвращаемся в Гадес? – спросил он, не сомневаясь в ответе.

– Нет, – отозвался Цезарь, с палубы глядя на север. – У нас отличный флот, а в Галлеции[108] есть олово. Нам не удалось добраться до рудников Бриганция через непроходимые леса и горы к северу от Дурия, но мы сможем прийти туда по морю. Мне нужны корабли, полные легионеров, оружия и провизии, для похода на север. Отправляемся завтра на рассвете.

Бальб кивнул. Такой поход не входил в его расчеты, но это был дерзкий замысел, который мог увенчаться успехом. В любом случае, имея флот, всегда можно быстро и безопасно вернуться вдоль берега.

Север был относительно неизведанной землей для моряков из Гадеса: они привыкли торговать и развозить товары по всему бескрайнему морю, которое римляне уже называли «нашим», но редко огибали полуостров. Это были опасные, враждебные земли. В то же время раньше с ними не было трех вооруженных римских легионов для защиты кораблей, а их присутствие меняло все.

Цезарь сошел с корабля и приказал легионерам сделать то же самое, чтобы у каждого была возможность ступить на берег и размять мышцы после нескольких дней плавания.

Он задумчиво прогуливался по берегу, за ним шагал Бальб.

Сколько хватало глаз – дюны и песок. Острова оправдывали свое название, хотя их внутреннюю часть покрывала растительность. С берега было видно море, вдававшееся в сушу, словно устье огромной реки.

– Эти берега могут быть опасными, – сказал Бальб. – Рифы, скалы и островки трудно увидеть в тумане. Мы должны тронуться в путь до осени. Мне кажется, при дурной погоде среди этих скал бушуют волны.

Цезарь последовал совету Бальба, и его флот поплыл быстрее.

Появление римского флота ужаснуло обитателей этой области, занимавшихся добычей руды. Никогда прежде они не видели одновременно столько судов, тем более таких больших. Шум приближавшихся кораблей, бурление воды, разрезаемой множеством килей, произвели на них огромное впечатление, и никто не осмелился перечить Цезарю.

Трюмы быстро наполнялись оловом, стоившим дорого и встречавшимся редко. Цезарь заполнил бесценным грузом трюмы двенадцати торговых судов. Целое состояние! Вот теперь он и впрямь получил, что хотел: замирил племена на северной границе Дальней Испании, добился крупной военной победы над лузитанами и добыл много руды, чрезвычайно ценившейся в Риме. Вдобавок его провозгласили императором. Он мог выплатить долги и потребовать от Сената триумфа. Он готов был избираться в консулы. Оставалось уладить один вопрос: согласно законам Суллы, все еще действовавшим в Республике, сенатор не мог стать консулом, пока не достигнет сорока двух лет, а Цезарю было всего тридцать девять. Это усложняло дело, но сейчас, стоя на палубе и подставив лицо океанскому ветру, он лишь молча улыбался. У него уже сложился замысел.

– Когда-нибудь Риму придется присоединить эти земли, – сказал он Бальбу, не отрывая взгляда от моря, – но сейчас у меня нет на это времени. Я должен немедленно вернуться в Рим.

Бальб послушно прождал несколько дней, но, увидев вдали Гадес, все же напомнил Цезарю о его обещании:

– Ты сказал мне, что по возвращении…

Цезарь его перебил:

– Я обещал, что по возвращении возьму тебя с собой в Рим.

– Так и есть.

– Так и будет, – подтвердил пропретор. – Цезарь всегда выполняет свои обещания. К тому же ты действительно нужен мне там.

– Я нужен тебе в Риме… для чего? – удивился Бальб.

Он не понимал, чем может быть полезен Цезарю в столице мира, его мира, где Цезарь был сенатором и стал сперва эдилом, потом претором, пропретором и понтификом. Что он, Бальб, может дать этому всемогущему римлянину в его родном городе? В Испании – да, но в Риме?

Цезарь прочел замешательство в лице своего испанского друга и развеял его сомнения.

– Во время войны с Серторием ты вел переговоры с Метеллом Пием и Помпеем, правда? – спросил он, желая услышать подтверждение того, что знал и так.

– Верно.

– Метелл, как ты знаешь, умер несколько лет назад, но Помпей продолжает свое восхождение, стяжая могущество и богатство. Он вот-вот вернется из Азии, где покорил множество восточных царств и одержал победу над Митридатом. Сейчас он силен как никогда. Моя победа над лузитанами – капля в море по сравнению с его громким успехом. Мне нужно вступить с ним в переговоры, но он ни за что не пожелает иметь дело со мной самим. Наши отношения очень непросты. Мы были и остаемся врагами, однако я хочу обсудить с ним одно чрезвычайно важное дело. В прошлом я не раз голосовал за него в Сенате, но все равно Помпей не захочет договариваться со мной ни о чем, – во всяком случае, поначалу он упрется. Зато он согласится увидеться с испанским вождем, знакомым ему по годам войны с Серторием, – вождем, который всегда держал свое слово. Вот для чего ты нужен мне в Риме: чтобы помочь заключить договор с самым могущественным человеком в мире – с Помпеем.

Пока Цезарь сражался с лузитанами, Помпей вернулся из Азии.

Сойдя на берег в Брундизии, он первым делом отправил в Рим письмо государственной почтой, объявляя о своем решении развестись с Муцией Терцией. Помпей утверждал, что жена изменила ему, а на самом деле мстил ей за то, что ее родственник Минуций Терм не поддержал предложение Непота вверить Помпею войско для борьбы против Катилины.

Помпей никого никогда не прощал.

В то же время брак всегда был для него средством решения государственных дел, и возвращение к холостяцкой жизни давало ему новые возможности в этой напряженной обстановке, когда отношения между популярами и оптиматами накалились до крайности. Сам он считал себя вождем третьей партии – своей собственной, которая отстаивала его личные интересы.

– Может, двинем легионы на Рим, как Сулла? – осмелился предложить Геминий.

Афраний, который тоже присутствовал при этой частной беседе в гавани Брундизия, где выгружались богатства, доставленные с Востока для роскошного триумфального шествия в Риме, посмотрел на него с тревогой. Он не был сторонником таких крутых мер. Чтобы его успокоить, Помпей покачал головой и заговорил, задумчиво глядя на пришвартованные корабли:

– Суллу, в отличие от нас, поддерживал Сенат. Среди наших противников – Цицерон и Катон с войском ветеранов, которое только что одолело Катилину. А мои ветераны устали за годы войны на Востоке. Вряд ли им нужна сейчас гражданская война с неизвестными последствиями, в которой мы все можем погибнуть. Нет, Геминий, идти на Рим – не выход. Своих целей я достигну иным путем.

Геминий кивнул: это звучало здраво. Однако имелись и более насущные дела.

– Твоим ветеранам нужны земли, и надо добиться того, чтобы Сенат узаконил соглашения с восточными царями, – сказал он. – Как?

Помпей повернулся к ним и подбородком указал на Афрания:

– Он будет участвовать в консульских выборах. На деньги, привезенные с Востока, я куплю столько голосов, сколько потребуется. Одного из наших людей, Луция Флавия, мы сделаем плебейским трибуном. Флавий будет продвигать закон, по которому моим ветеранам предоставят землю, а Афраний не позволит Цицерону и Катону провалить его в Сенате. Но прежде я отпраздную свою великую победу над пиратами, Митридатом и другими восточными царями, устроив триумфальное шествие по улицам Рима, – так я покажу всем свою силу и завоюю расположение народа. Вот каков мой замысел.

Геминий и Афраний сочли, что это отличная мысль.

Город украсили цветочными гирляндами; улицы, по которым должно было пройти триумфальное шествие, заполнила восторженная толпа. Проконсул был известен своей любовью к роскошным триумфам, а этот должен был стать уже третьим по счету, – лишь немногие сенаторы удостаивались такой чести столько раз. Всего лишь пятерым полководцам за всю историю Рима присудили три триумфа. Последний раз подобное случалось двести с лишним лет назад, когда консул Маний Курион Дентат одержал множество побед над самнитами, сабинянами и Пирром, царем Эпира.

Первый триумф Помпея состоялся после его победы над популярами в Африке во время гражданской войны между Марием и Суллой. Второго триумфа он удостоился за столкновение с Серторием, к которому незаслуженно добавил свое участие в войне против Спартака, якобы решающее. В первый раз он возжелал проехать по улицам Рима в повозке, запряженной слонами, но животные не поместились под триумфальной аркой, и пришлось их выпрячь и заменить лошадьми: получилось куда обыденнее. Тогда это нелепое событие изрядно позабавило врагов Помпея, которые полагали, что его гордость уязвлена. Но с тех пор Помпей многому научился и не желал попасть в неловкое положение во время своего третьего триумфа. Вдобавок новое шествие должно было помочь Луцию Афранию, готовившемуся к консульским выборам. Поэтому ничто не должно было вызывать ни шуток, ни злорадства – лишь восхищение и почтение, а у врагов Помпея – даже трепет.

Для начала Помпей заявил посланникам Сената, что удостоен нового триумфа одновременно за две победы, ибо за разгромом пиратов сразу же последовал успешный поход против Митридата Понтийского, а затем и других азиатских царей, – он не успел отпраздновать должным образом победу над морскими разбойниками, которые десятилетиями бороздили Наше море. Цицерон и Катон понимали, что Помпей стремится показать народу свое могущество и богатство в расчете на грядущие выборы, но, поскольку он отказался двинуть на Рим вооруженные легионы, решили удовлетворить его тщеславие, причем дважды: для триумфального шествия Помпея Сенат выделил не один день, а два. Сначала предстояло показать трофеи, добытые в борьбе с пиратами, а затем – богатства, отнятые у восточных властителей.

Тем не менее Помпей привез из Азии столько драгоценностей, сокровищ и предметов роскоши, что не хватило даже двух дней. Зрелище, конечно же, произвело впечатление на народ. Помпей приказал развернуть знамена с названиями народов и царств, над которыми одержал победу: Понт, царство Митридата, которого он одолел с таким трудом, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, албаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, Финикия, Палестина, Иудея, Аравия. За ними несли знамена побежденных пиратов – Помпей захватил более восьмисот кораблей и множество укреплений, взял после осады почти девятьсот городов. Далее шли штандарты с надписями, гласившими, что благодаря походам Помпея в казну поступило более двадцати тысяч талантов, – колоссальная сумма, которая, несомненно, улучшит дела государства. О тысячах талантов, которые Помпей оставил себе, нигде не говорилось, но все полагали, что эта сумма не сильно уступает той, что отошла государству, а может, и превосходит ее. Отныне Помпей был так же богат, как и Красс, если не богаче. Ко всему этому добавлялись деньги, которые каждый солдат получил за эти походы.

– Тысяча пятьсот драхм каждому легионеру! – судачили собравшиеся, восхищенные богатством, пышностью и размахом: все это превосходило воображение простого римского гражданина.

– Молчите и смотрите, смотрите! – воскликнул другой свидетель ослепительного зрелища.

И вот наступила самая тягостная часть любого римского триумфа: шествие пленных. Больше всего внимания привлекали не солдаты, женщины или дети, которых предстояло продать в рабство, а великие вожди, захваченные римским проконсулом. Помпей вывел на улицы закованных в цепи капитанов захваченных пиратских кораблей; Тиграна, сына царя Армении, осмелившегося восстать против Рима, с женой и дочерью; Аристобула, царя Иудеи, и всевозможных знатных заложников, взятых у побежденных народов. За неимением главной добычи, царя Митридата, который избежал плена, Помпей выставил напоказ одну из жен свергнутого понтийского монарха вместе с ее детьми.

Это было потрясающее представление.

Народ приветствовал своего кумира:

– Помпей, Помпей, Помпей!

В эти минуты Помпей был его богом.

Но… он не был богом Сената.

Помпей пришел в восторг от своего великого триумфа и два дня чувствовал себя хозяином мира. Свои легионы он разоружил. Теперь у него оставались только ветераны, которые в награду за тяжелые восточные походы жаждали получить землю. Помпей рассчитывал, что его богатства будет достаточно, чтобы при помощи взяток заполучить решающий голос в государственных делах: наступили консульские выборы, и на азиатские деньги он купил необходимое число голосов, чтобы победу одержал один из его приближенных, легат и сенатор Луций Афраний, который был с ним еще во время войны с Серторием. Другой его верный сторонник, Флавий, стал плебейским трибуном.

Как объяснил Помпей Геминию и Афранию, замысел состоял в том, чтобы Луций Флавий, сделавшись плебейским трибуном, предложил новый земельный закон, а Афраний поддержал его в Сенате, – таким образом Помпей получил бы земли, которые обещал своим ветеранам, и укрепил свой авторитет. Но на пути к осуществлению этого замысла возникли два препятствия: Цицерон и Катон.

Больше всего беспокойства доставлял Катон, проявлявший безграничную враждебность ко всем, кто выступал за земельные преобразования, даже если это касалось солдат, которые заслужили награду. Раздел угодий означал для него начало конца Римской республики в том виде, к какому привыкли он сам и прочие оптиматы, – мира, где горстка избранных владеет большей частью пригодной к обработке земли. Это казалось ему немыслимым.

Цицерон и Катон сделали все возможное, чтобы вторым консулом стал Метелл Целер, претор, спустивший военный флаг на Яникульском холме и тем спасший Рабирия. Последний же был родственником Муции Терции, смертельно возненавидевшей Помпея за развод.

Завоеватель Азии не остановился на достигнутом и сделал свой самый рискованный шаг: воспользовавшись тем, что он снова стал холостым, как и его сын, Помпей предложил Катону двойной брак с дочерями его сводной сестры Сервилии.

Катон не мог прийти в себя от изумления.

Он ожидал от Помпея, недовольного его сопротивлением закону о земле, чего угодно, но такое ему и в голову не приходило.

Теперь он молча стоял в атриуме, держа в руках письмо, в котором Помпей делал двойное брачное предложение.

– Нечего и думать, – осмелилась возразить Сервилия. – Нужно соглашаться.

Своему сыну Бруту, а также обеим дочерям Сервилия прочила великое будущее. Чтобы обеспечить восхождение первого, она заручилась поддержкой Цезаря, но с дочерями было сложнее. Предложение Помпея казалось ей милостивым ответом богов на многочисленные жертвы и молитвы: породниться с самым могущественным человеком в Риме – наивысшее достижение.

Катон не говорил ни слова.

Это озадачило Сервилию.

– Ты ведь не откажешься? – спросила она, встревоженная его упорным молчанием.

Катон размышлял: родство с Помпеем дало бы ему огромную власть и, несомненно, богатство, но было ясно, что Помпей стремится его обезвредить. Если Катон промолчит в Сенате, все законы, необходимые проконсулу, будут приняты без возражений и Помпей станет подлинным правителем Рима. Вдобавок Катон был уверен, что, если уступит он, то же самое сделает Цицерон. Лучший оратор Рима имел обыкновение договариваться с сильнейшими. Этим ходом Помпей намеревался вывести его из игры.

Предложение выглядело заманчиво, но… Катон готов был его отклонить.

Многие думали, что Катон отказал Помпею из возвышенных соображений, желая сохранить свою независимость и не допустить, чтобы судьба отечества оказалась в руках одного-единственного сенатора – Помпея.

Так думали многие.

Но, по правде говоря, Катон отказал Помпею из самых низких побуждений, верша личную месть в отношении того, кто не мог себя защитить. Катон не забывал публичного унижения, пережитого им в Сенате, когда он принял записку Сервилии к Цезарю за послание от Катилины. Он не простил этого промаха своей сводной сестре, злясь не из-за ее связи с Цезарем, а из-за своего унижения перед Сенатом. Конечно, Катон отказался от предложения Помпея по многим причинам, но главной было низменное удовольствие: он причинил сводной сестре столько же зла, сколько причинила ему она в тот день.

– Я откажусь, – без объяснений решил Катон.

Отчаянию Сервилии не было предела. Но она ничего не могла поделать, кроме как возненавидеть сводного брата на веки вечные.

Через несколько дней после этого Помпею пришлось сразиться на самом неудобном для него поле – в Сенате.

Он был посредственным оратором и знал, что уступает Цицерону и Катону в находчивости, остроумии и умении спорить. Враги сильно превосходили его в красноречии.

Поэтому в общественной жизни участвовали его доверенные люди. По его указанию плебейский трибун Луций Флавий продвигал закон о земле и предоставлении наделов ветеранам азиатской войны, Афраний же поддерживал закон в Сенате. Но Цицерон и Катон высказались против этого предложения и добились того, чтобы Сенат при поддержке Красса отклонил проект. Последний не забывал, что Помпей высокомерно присвоил себе победу над Спартаком лишь потому, что захватил в плен шесть тысяч бежавших врассыпную рабов, тогда как он, Красс, больше года сражался со Спартаком во всей Италии.

Замыслы покорителя Азии сорвались.

Да, Помпей завоевал полмира, отпраздновал три триумфа – один за победу в Испании, другой за успехи в Африке и третий – за покорение Азии. Он был единственным человеком, одержавшим такие громкие победы на трех континентах. И однако, он, хозяин мира, не сумел завоевать римский Сенат.

В те дни, ознаменовавшиеся для Помпея полным разгромом, Юлий Цезарь высадился в Италии, вернувшись после небольшой, но победоносной войны с лузитанами и привезя с собой испанца Бальба. Лабиен поведал ему, какова обстановка в Риме, и Цезарь отправил Бальба на встречу с Помпеем. Однако завоеватель Азии оказал испанцу отнюдь не дружеский прием:

– Я согласился встретиться с тобой, потому что в прошлом ты поддерживал нас с Метеллом в войне против Сертория, а я не забываю тех, кто мне помог. Но ты прибыл в Рим, сопровождая одного из моих врагов, Юлия Цезаря, и это не делает тебя желанным гостем в моем доме. Я сыт по горло кознями и не испытываю большого желания вступать в любые отношения ни с Цицероном, ни с Катоном, ни с Крассом, ни, конечно же, с Цезарем.

Гадесец сообразил, что застал Помпея в неудачный момент. Он постарался вести себя как можно благоразумнее, однако настаивал на своем.

– Я понимаю, славнейший муж, – вкрадчиво начал Бальб. – Но сам Цезарь послал меня вести переговоры с великим Помпеем. Он хочет сделать тебе одно предложение.

Помпей молчал, уставившись на кубок с вином.

Геминий, Афраний и другие приближенные обедали с ним в тот день в атриуме его дома и изрядно выпили. Недавний отказ Сената удовлетворить требование их вождя и без того не способствовал веселью, а услышав имя Цезаря, все помрачнели еще больше.

Помпей по-прежнему рассеянно молчал, не обращая внимания на испанца, прибывшего в его дом из дальних далей.

– Что за предложение? – осведомился Геминий, выпивший меньше других.

– Беседа Помпея с Цезарем и… Крассом, – пояснил Бальб.

Помпей нервно хохотнул:

– Пусть на эту встречу пожалуют и Цицерон с Катоном – тогда соберутся все мои враги.

Помпей сплюнул, и слюна забрызгала лицо Бальба. Тот отвернулся.

– Цицерон и Катон не приглашены, поскольку речь пойдет о том, как победить их в Сенате, – твердо произнес Бальб и добавил: – В Испании я всегда выполнял обещания, данные Помпею. Сейчас я осмеливаюсь обещать ему, что эта встреча отвечает его интересам как государственного мужа.

Собеседник осушил кубок с вином и поставил его на стол.

– Явится ли Помпей на эту встречу? – настаивал Бальб.

Завоеватель Азии рыгнул.

Его приближенные засмеялись: поведение вождя казалось им забавным.

Не обращая внимания на презрительные взгляды и насмешки, Бальб спросил:

– Это означает «да» или «нет», славнейший муж?

– Это означает отрыжку, испанец, – ответил Помпей. – Сегодня я пьян. Мои приближенные, мои верные люди, Афраний, римский консул, и Флавий, плебейский трибун, получили свои должности благодаря мне, однако не смогли провести земельный закон и добыть наделы для моих ветеранов. Сегодня неподходящий день, чтобы просить меня о встрече с Цезарем. Завтра… завтра… я сообщу тебе ответ.

Под общий хохот Бальб покинул атриум.

Он стоял в прихожей, ожидая, когда рабы откроют ему дверь, как вдруг сзади к нему подошел Геминий, незаметно выскользнувший из атриума в разгар винопития.

– Испанец… – сказал он.

Бальб обернулся:

– Мое имя – Луций Бальб.

– Отлично, Луций Бальб… – кивнул Геминий. – Завтра я поговорю с Помпеем.

Они посмотрели друг на друга.

Оба были советниками великих вождей.

– Хорошо, – сказал Бальб и вышел за дверь.

Помпей ответил Бальбу «да».

Под нажимом Геминия, тщательно все обдумав, покоритель Азии согласился на встречу с Цезарем и Крассом.

Его доверенные люди не помогли ему добиться необходимых законов. Еще менее вероятно, что ему помогут враги.

Они отказались от встречи в срединной части города, отчасти по соображениям безопасности, но прежде всего потому, что Цезарь пока еще не имел права пересекать священный померий, отмечавший границы Рима; согласно древним законам, сначала он должен был отпраздновать триумф за успешный поход против лузитан. Ему предстоял скромный триумф в сравнении с немыслимо роскошным зрелищем, устроенным Помпеем, но все-таки это был триумф.

Поэтому они собрались на большой вилле Красса в предместье.

Выбор устраивал Помпея: за долгие годы отсутствия хозяина его собственная вилла изрядно обветшала, и он начал обновлять ее, а следовательно, не мог провести встречу там: тщеславие не позволяло Помпею принимать Красса, с которым он годами боролся за власть, среди строительных лесов и штукатурки. Он прибыл в сопровождении отряда вооруженных людей и нескольких советников: с ним были Луций Афраний, Марк Пупий Пизон, Луций Кальпурний Пизон, Луций Флавий и Геминий.

Цезаря сопровождали Лабиен и Бальб.

Красс встретил гостей у ворот, проводил их в атриум и пригласил разместиться на ложах.

Помпей беспокойно озирался: по углам атриума стояли люди Красса, несомненно вооруженные, как и его свита. Несмотря на взаимное недоверие, между Помпеем и Крассом не было испепеляющей ненависти – такой, чтобы убивать друг друга при встрече. В любом случае Помпей не терял бдительности.

Хозяин предложил вина и еды.

– Я пришел не для того, чтобы утолять жажду, и я не голоден, – нелюбезно проговорил Помпей.

Красс сделал глубокий вдох, молча проглотив презрение, что скрывалось в этих словах. Он посмотрел на рабов, и те поспешно убрали вино и подносы со снедью.

Помня, что все его замыслы отвергнуты Сенатом и эта встреча, как объяснил ему Бальб, могла дать им ход, Помпей заговорил примирительнее:

– Я не хотел показаться грубым или невежливым, – он посмотрел Крассу в глаза, – но мы собрались здесь для переговоров. Итак, давайте начнем, ради всех богов. Я не искал этой встречи, но посланники Цезаря убедили меня, что речь идет о принятии моих предложений Сенатом. Я не вижу, как этого добиться, и тем не менее я здесь. Я жажду объяснений, а не вина.

– Я тоже не желал этой встречи и стараюсь соблюсти приличия, – проговорил Красс, удивленный внезапной искренностью гостя.

– Пожалуй, будет лучше, если слово возьму я. – Цезарь встал и вышел на середину атриума, чтобы отвлечь обоих: если разногласия между Помпеем и Крассом обострятся, встреча будет сорвана.

– Мы тебя слушаем, – сказал Красс.

Цезарь кивнул:

– Я собрал вас потому, что Цицерон, Катон и остальные оптиматы не дают вам принять законы и преобразования, за которые вы выступаете. Кроме того, Цицерон и Катон препятствуют мне стать кандидатом в консулы.

– Тебе препятствуют не Цицерон и Катон, – перебил его Помпей, – а закон Суллы, запрещающий избираться в консулы до достижения сорока двух лет. Если не ошибаюсь, тебе лишь сорок.

– Мне нужно исключение из этого правила, – пояснил Цезарь.

– Это будет уже второе исключение, – уточнил Помпей. – Мы в Сенате проголосовали за то, чтобы ты мог избираться в эдилы до достижения требуемого возраста. Второе исключение – дело очень необычное. По правде сказать, не знаю ни одного человека, для которого бы его сделали.

Он посмотрел на своих спутников. Все покачали головами.

– Учитывая необычность этого дела, – продолжил Цезарь, не смущаясь и не выказывая раздражения из-за того, что его перебили, – я отлично понимаю, что человек, который поможет мне добиться такого исключения, достоин, скажем так, награды в виде принятия столь же необычных законопредложений.

Наступила тишина.

– Что ты мне предлагаешь? – прямо спросил проконсул.

– Принять земельный закон, – спокойно ответил Цезарь.

– Принять земельный закон, чтобы мои ветераны наконец получили заслуженные наделы? – уточнил Помпей. Все понимали, о чем идет речь, но ему хотелось предельной ясности. – Тот самый земельный закон, одобрения которого присутствующие здесь Пизон, Афраний и Луций Флавий не смогли добиться в Сенате и который якобы сможешь провести ты, несмотря на упорное и яростное сопротивление Цицерона, Катона и их сторонников?

– Тот самый земельный закон, с наделами для твоих ветеранов, а также для многих других римских бедняков, – вновь подтвердил Цезарь.

– Но как ты получишь голоса?

Помпей недоверчиво выгнул брови. Все это – бессмысленная трата моего драгоценного времени, решил он.

Цезарь продолжал, глядя поочередно то на Помпея, то на Красса:

– Цицерон и Катон умело сорвали переворот, готовившийся Катилиной, и теперь заправляют в Сенате. Но сила Цицерона и Катона основана на нашей разобщенности. – Он обратился к Помпею: – Когда на кону стоит защита твоих интересов, Цицерон и Катон, а заодно и Красс голосуют против. Таким образом, ни земельный закон, в котором нуждаются твои ветераны, ни задуманное тобой переустройство восточных провинций никогда не будут одобрены. В то же время Красс нуждается в изменении договора с публиканами, которые работают на него: сборщики налогов требуют пересмотра сумм, вносимых в государственную казну, но Цицерон, Катон и ты, Помпей, вместе с твоими сенаторами голосуете против. Мне нужно разрешение на участие в консульских выборах, но меня поддержит только Красс, и, если Цицерон, Катон и ты проголосуете против, мне будет отказано. Кто же выиграет от разногласий между вами, двумя богатейшими людьми Рима?

Он замолк.

Все знали ответ, но Цезарь произнес его вслух.

– Выиграют Цицерон, Катон и все оптиматы, – сказал он. – Вопрос в том, хотите вы изменить существующее положение или нет. Обращаюсь к вам, Помпей и Красс: проголосуйте за то, чтобы мне разрешили участвовать в консульских выборах, и я их выиграю, уверяю вас. После избрания я добьюсь принятия земельного закона и утверждения переустройства восточных провинций в соответствии с соглашением, которое ты, Помпей, заключил с тамошними царями. Проголосовав вместе, мы, кроме того, одобрим пересмотр договора Красса с публиканами. Все просто: объединившись, мы станем сильнее Цицерона, Катона и оптиматов, которые их поддерживают. Если вы и дальше будете упрямствовать, ваша власть и влияние постепенно ослабеют, а Цицерон и остальные приберут все к рукам.

В атриуме воцарилась тишина.

Все застыли.

Замысел казался на удивление простым и в то же время многообещающим. Но оставалось серьезное препятствие, которое делало его успех крайне сомнительным: недоверие между Помпеем, с одной стороны, и Крассом и Цезарем – с другой.

– Откуда мне знать, что, получив разрешение, выиграв выборы и став одним из консулов будущего года, ты меня не предашь?

– Что ты хочешь получить в доказательство моей верности? – спросил Цезарь.

Помпей посмотрел на Кальпурния Пизона. Тот кивнул. Очевидно, просьба была заготовлена заранее. Завоеватель Азии не отправился бы на встречу, не продумав все как следует.

– Ты хочешь, чтобы я тебе доверял? – спросил Помпей. – Женись на Кальпурнии, дочери Пизона, одного из моих доверенных людей.

Цезарь замер, как статуя.

Сглотнул.

И посмотрел на Лабиена и Бальба. Оба кивнули. Это была разумная цена.

– Договорились, – согласился он.

– Договорились, хвала Юпитеру. – Помпей вскочил, словно подброшенный пружиной, и вслед за ним вскочили его спутники. – Кажется, мы обсудили все, что могли, не так ли?

– Верно, – согласился Цезарь.

– Ты и сейчас не притронешься к моему вину и моей пище? – спросил Красс. – С твоей стороны это было бы данью вежливости.

– Когда земельный закон будет принят, – ответил Помпей, – я приду к тебе, и мы от души попируем, как велит обычай. Не лучше ли отложить нашу трапезу до тех пор?

– Разумно, – согласился хозяин. – Пир уместен, когда есть что праздновать. Надеюсь, к нашей совместной трапезе мои публиканы узнают о том, что твои сенаторы поддержали пересмотр соглашения с ними.

– Отпразднуем все сразу, – согласился Помпей и снова посмотрел на Цезаря. – Если наш кандидат в консулы добьется земельных преобразований, каких не проводилось ни разу почти за семьдесят пять лет.

Он имел в виду попытку злополучного плебейского трибуна Гракха, давая понять, что те, кто желал внести подобные поправки в закон, нередко гибли от руки убийцы.

Цезарь не сказал больше ничего.

Все попрощались.

Так возник триумвират.

– Римский консул? – спросил Геминий Помпея, когда они возвращались к нему на виллу. – Я выступал за эту встречу, но… разумно ли вверять Цезарю начало над войском?

– Согласен, – отозвался Афраний. – При всем уважении к Кальпурнию Пизону, даже если Цезарь женится на Кальпурнии, он не заслуживает такого доверия – нельзя вручать ему легионы. Неизвестно, куда он их направит.

– Все зависит от того, какие провинции получат консулы будущего года, – загадочно ответил Помпей и зашагал в город, а не к себе домой.

– Мы разве не возвращаемся в твой загородный дом? – спросил Геминий.

– Нет. Я хочу кое с кем переговорить.

– С кем? – спросил Афраний.

– С Цицероном, – объявил Помпей, ко всеобщему удивлению.

– Но… мы не поддержим просьбу Цезаря?

Как и остальные, Геминий не поспевал за мыслями вождя.

– Конечно, поддержим. Земельный закон нужен, но мы должны убедиться, что, если Цезарь победит на выборах и станет консулом, ему не достанется провинция, позволяющая приступить к завоеваниям. Для этого нам нужен Цицерон.

– Мы ведем двойную игру, – улыбнулся Геминий. – Мне это нравится.

По возвращении из Испании Цезарь поселился в доме Лабиена, который был новее и просторнее, чем его собственный, а главное, располагался за пределами священного померия. На Цезаре висели долги, и он не позволял себе трат на расширение и благоустройство своей виллы. В последние годы, занимая должность великого понтифика, он сосредоточился на государственных делах и, проживая в Общественном доме, в сердце Форума, с головой погрузился в общественную жизнь. Но теперь, вернувшись в Рим после победоносного похода против лузитан, не имея собственной благоустроенной виллы и желая держаться подальше от города, пока не наступит день его триумфа, он решил поселиться вместе с другом и его семьей.

Сенат без особых возражений разрешил Цезарю избираться в консулы за несколько лет до достижения требуемого возраста: сторонников Красса и Помпея оказалось больше, чем крайних оптиматов, приверженцев Цицерона и Катона.

Казалось, Цезарь без дальнейших затруднений станет римским консулом и осуществит свою давнюю мечту: получить легионы и провинцию с сильными укреплениями и отлаженным снабжением, чтобы отправиться в большой поход на север, к берегам Данубия и в Дакию. Это положило бы конец постоянным набегам дакийского вождя Буребисты на земли, граничившие с Римом, а заодно позволило бы Цезарю заполучить золотые прииски, которых также было немало в тех местах. Поход покрыл бы Рим славой, позволил защитить границы и помог Цезарю рассчитаться с долгами. Лучше не придумаешь.

Прогуливаясь по саду Лабиеновой виллы в эти последние летние дни, Цезарь был вне себя от радости. Все шло согласно его замыслу: договор с Крассом и Помпеем начал приносить плоды. Он знал, что ему предстоит сложное законотворчество, а Цицерон и Катон, как обычно, будут открыто выступать против земельных преобразований. Но он уже думал, как добиться принятия закона, нужного и ветеранам Помпея, и римским беднякам.

– Но главное – ты должен победить на выборах, – напомнил ему однажды Лабиен.

Цезарь молча кивнул и огляделся: его мать Аврелия, дочь Юлия, Юлия Старшая и ее муж Луций Пинарий, а также сам Лабиен и его жена Эмилия проводили вечер на свежем воздухе в главном атриуме виллы.

– Я никогда не проигрывал на всенародных выборах, – уверенно произнес Цезарь. – Я проигрывал и выигрывал суды, я много раз проваливался в Сенате, но не на голосовании, где народ объявляет свою волю через комиции, трибутные или центуриатные. Труднее всего было получить разрешение, но теперь оно есть, спасибо Крассу и Помпею. Кроме того, не забывай, что незадолго до выборов я устраиваю грандиозный триумф на улицах Рима. Лучшая подготовка к выборам – празднование великой победы вместе с римским народом. Сначала победа, потом выборы. Все идет как по маслу.

Цезарь был прав: такая последовательность событий ставила его в выигрышное положение по сравнению с любым другим кандидатом в консулы.

Все уже собирались за это выпить, но тут в атриум вошел мрачный Бальб. Было ясно, что он принес новости, притом дурные. Переговоры с Помпеем о создании триумвирата он вел очень искусно. Однако сейчас его напряженное лицо не предвещало ничего хорошего.

– У нас неприятности, – объявил он с ходу, обойдясь без приветствия.

Воцарилось молчание. Лабиен знаком указал на пустое ложе, приготовленное для Бальба, но тот покачал головой. Он предпочитал оставаться на ногах.

– Я должен вернуться в город с ответом, – сказал он, посмотрев на Цезаря.

– Ответом? В чем дело? – вмешалась Аврелия.

Цезарь поставил на стол кубок с вином. Бальб знал, с каким уважением Цезарь и все присутствовавшие относятся к пожилой матроне, и не удивился, что та позволила себе вмешаться.

– Катон создает дополнительные препятствия для избрания Цезаря консулом, – пояснил Бальб. – Я мало в этом разбираюсь, но, клянусь Юпитером, он обнаружил мелкое обстоятельство, которое помешает Цезарю выдвинуться.

– Разве вопрос о возрасте не решен? – удивилась Аврелия.

– Тут дело в другом, – продолжил Бальб, поочередно глядя то на нее, то на Цезаря. – Катон не оспаривает это разрешение, оно одобрено Сенатом, и он не может возражать. Но по обычаю, то есть по римскому закону, кандидат в консулы должен явиться лично, чтобы объявить о своем выдвижении.

– Это правда, – сказал наконец Цезарь. – Так оно и есть.

– Насколько мне известно, обычно это происходит на Форуме, – продолжил Бальб.

– Верно.

Цезарь уже догадывался, что задумали его враги, и тоже встревожился.

– Но тот, кто собирается праздновать триумф, – продолжил Бальб, – не может явиться в Рим до начала торжеств.

Цезарь молчал.

– Это обычное дело, – вставил Лабиен. – Но выдвижение кандидатуры можно отложить на несколько дней… а еще Цезарь может сделать это заочно… нет?

Он взглянул на друга, который угрюмо смотрел в никуда. Затем тот вдруг как будто ожил и, не ответив Лабиену, устремил взгляд на Бальба.

– Ты сказал, что должен вернуться в Рим с ответом? – спросил он. – Что это за ответ? Кому и на какой вопрос ты должен ответить?

– Катону, – отозвался испанец. – Именно он уперся и не желает сдвигать день представления заявок, который предшествует дню твоего триумфа и, следовательно, не дает тебе лично заявить о своем выдвижении. Катон желает знать, явишься ли ты на Форум, как положено кандидату в римские консулы, или не пожелаешь пересечь померий, сохранив за собой право отпраздновать триумф.

Цезарь присел на краешек ложа и в задумчивости закрыл лицо руками.

– А мое предложение? – настаивал Лабиен.

Цезарь опустил руки, оперся на край ложа и покачал головой.

– Нет, не выйдет, – сказал он. – Отсрочка выдвижения кандидатуры, заочное выдвижение и заявление, сделанное за пределами померия, повлекут за собой новые прения в Сенате. Даже если я соберу достаточно сторонников, Катон прибегнет к обычным проволочкам: возьмет слово, когда очередь дойдет до него, и будет говорить до темноты, мешая принять решение. У нас мало времени, чтобы обойти препоны, чинимые им в Сенате. Вот почему он не стал возражать против моего участия в выборах, невзирая на возраст: он все продумал, заранее зная, как помешать мне выдвинуться в консулы или вынудить отказаться от законного триумфа.

– Но это значит… что ты не сможешь избираться в консулы, несмотря на все, что мы сделали? – воскликнул Лабиен.

Цезарь медленно поднялся.

– Это значит, что я должен решить, праздновать триумф на улицах Рима или отказаться от него, чтобы идти на консульские выборы, – провозгласил он, ко всеобщему удивлению.

– Никто никогда не отказывался от триумфа, – заявил Лабиен от имени всех собравшихся.

Препятствие, которое Катон поставил перед Цезарем, было не просто вопросом выбора: никто не отказывался от триумфа, чтобы объявить об участии в выборах, даже если дело касалось консульства. Триумф – величайшая честь, какой удостаивался римлянин.

– Ты можешь избираться в консулы в будущем году, – предложил Лабиен.

– И снова понадобится исключение из-за моего возраста. Думаешь, Помпей меня поддержит, не получив ничего для себя? Вдобавок он убедится, что я при первых же трудностях пошел на попятную, а значит, не смогу помочь ему с земельным законом.

– Но это не просто трудность, – возразил Лабиен. – Катон угрожает твоему будущему, он поставил под вопрос твой триумф на улицах Рима, который сделал бы тебя еще более знаменитым и влиятельным. Ты не можешь отказаться от триумфа ради победы на выборах – ты, конечно, пользуешься несомненной народной поддержкой, но до выборов еще далеко. Неужели ты думаешь, что, отказавшись от триумфа, ты не столкнешься с другими препятствиями? Они готовы на все, Гай. Теперь это очевидно. Ты добился разрешения, но они не позволят тебе участвовать в консульских выборах… ни за что и никогда. Зато триумф у тебя в руках. С этим они уже ничего не смогут поделать. Ты его заслужил. Не доставляй им удовольствия наблюдать, как ты отказываешься от триумфа ради выборов, которые вряд ли будут честными. Это лишь начало бесконечных происков – они помешают тебе стать консулом любой ценой. Ты все удачно задумал, получил разрешение и заключил договор с Крассом и Помпеем, но оптиматы не позволят тебе добиться своего.

Не в силах стоять на месте, Цезарь принялся расхаживать по атриуму, как будто не замечая присутствующих.

– Знаю, знаю, мой друг… но иногда мне приходит на ум Аполлоний Родосский.

– Аполлоний Родосский? – повторил Лабиен, не понимая, при чем тут великий оратор.

– Он говорил, что зачастую главное в речи – непредсказуемость, – объяснил Цезарь. – Я пришел к выводу, Тит, что непредсказуемость помогает не только в речи, но и в жизни. Что есть жизнь, как не длинная речь, которую мы произносим изо дня в день? – Он остановился перед Бальбом. – Скажи Катону, что в назначенный для объявления кандидатур день он узнает, приду я или нет. Таково мое решение.

Форум был переполнен. Никогда еще прием заявлений не вызывал такого возбуждения.

И ни разу прежде на карту не ставилось празднование триумфа.

– Он не придет, – сказал Катон Цицерону и сенаторам, стоявшим рядом с ними на Форуме и наблюдавшим за развитием событий.

Метелл Целер, ненавидевший Помпея за развод со своей родственницей Муцией Терцией, чувствовал глубокое удовлетворение: как-никак он председательствовал на церемонии, на которой не допустят к консульству некоего Юлия Цезаря, поддерживаемого самим Помпеем. Целер был консулом, правившим во второй половине этого года, и поэтому руководил всем, что связано с одобрением или – как в этом случае, еще более любопытном, – отклонением кандидатур. Сейчас он наслаждался.

Луций Афраний, второй консул года, без особого шума защищал интересы Помпея. Как и почти все присутствующие, он был убежден, что Цезарь не явится и, следовательно, встреча на вилле Красса не приведет к исполнению желаний его покровителя: ветераны не получат земли, а договоры Помпея с восточными царями не узаконят. Все останется по-прежнему…

– Луций Лукцей, – объявил Целер, называя одного из кандидатов, который явился на Форум и официально объявил о намерении участвовать в консульских выборах.

Катон осторожно поглядывал на Священную дорогу.

Никакого Цезаря.

Замысел сработал.

Впервые за все утро Катон позволил себе улыбнуться.

– Марк Кальпурний Бибул, – провозгласил Метелл Целер.

Как и на эдильских выборах, где его соперником был сам Цезарь, Бибула поддерживали Цицерон, Катон и остальные сенаторы-оптиматы. Эдильство Бибула осталось в тени из-за гладиаторских боев, общественных работ и других начинаний Цезаря в год их совместного эдильства. Казалось, замысел Катона воспрепятствует Цезарю прийти на Форум, и Бибул выдвинул свою кандидатуру, уверенный, что больше не будет делить должность с ненавистным выскочкой. Женитьба Бибула на Порции, дочери Катона, укрепила его связи с вождями оптиматов. Он чувствовал, что наконец пришло его время.

Объявили еще одного кандидата.

Никто не обращал внимания на консула Целера, громко произносившего имена. Все, подобно Катону, озирались в поисках знака, возвещающего о намерениях кандидата, которого одни очень хотели видеть, другие – наоборот. Можно ли отказаться от празднования великого триумфа ради консульских выборов, когда ты не уверен в успехе?

– А я говорил, – ликуя, сказал Катон. – Он не придет.

Сенаторы хлопали его по спине, поздравляя с победой.

Цицерон, однако, молчал.

Солнце еще не взошло достаточно высоко. У Цезаря оставалось время явиться на Форум, хотя в глубине души даже Цицерон уже решил, что замысел Катона удался…

– Вон он! – крикнул кто-то.

Катон, Цицерон, остальные сенаторы-оптиматы, а также сотни простых людей повернули головы и увидели, как толпа на Священной дороге расступается, освобождая проход для трех человек: впереди, прокладывая дорогу сквозь скопище людей, шагал Лабиен, за ним – испанец Бальб, приобретший в последние месяцы некоторую известность среди государственных мужей Рима, и, наконец, Цезарь. За ними следовало около двадцати телохранителей. Популярность Цезаря была такова, что телохранителям не обязательно было прокладывать ему дорогу – ее освобождали и так.

Все трое прошествовали перед Катоном, Цицероном и прочими оптиматами, даже не удостоив их взглядом.

Цезарь остановился перед Метеллом Целером.

– Я тоже выдвигаю свою кандидатуру на должность римского консула, – объявил он громко и четко.

Побагровевший от ярости Целер ничего не ответил и ограничился единственным, что мог сделать в эту минуту, – кивнул и со всем презрением, на которое был способен, тоже громко и четко произнес ненавистное имя:

– Гай… Юлий… Цезарь.

Кандидатура была принята.

Афраний смотрел на него с недоуменным восхищением, разинув рот, не в силах произнести ни слова. Как и почти все здесь, он считал само собой разумеющимся, что Цезарь не появится на Форуме, и об этом еще предстояло сообщить Помпею. Но все сложилось иначе.

Катон пробирался сквозь толпу, бесцеремонно распихивая народ, пока не добрался до Цезаря.

– Знаешь ли ты, что тебя лишат триумфального шествия, поскольку ты уже вошел в город? – крикнул он.

Ему хотелось, чтобы Цезарь публично отказался от триумфа или, наоборот, настоял на том, что триумф состоится, несмотря на пересечение померия. Пусть Цезарь заявит во всеуслышание, что готов нарушить древний римский закон, – тогда Катон немедленно подаст на него в суд и Цезаря снимут с выборов.

Цезарь медленно обернулся к нему и спокойно ответил:

– Да, я понимаю, что, приняв такое решение, я отказался от триумфа на улицах Рима. Да, я упустил возможность отпраздновать этот триумф, но… будут и другие. В любом случае именно вы – ты, Катон, Цицерон и прочие – помогли мне понять, как действовать: когда твои противники лезут из кожи вон, чтобы в чем-то тебе воспрепятствовать, ты просто обязан это сделать. Да, я избираюсь в консулы и отказываюсь праздновать свой триумф. Я не позволю вам тащить меня в суд.

Не дав Катону времени возразить, он развернулся и вместе с Лабиеном и Бальбом тронулся в обратный путь, на виллу Лабиена.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь! – взревел народ, освобождая ему дорогу.

Катон в ярости стиснул зубы. Было очевидно, что Цезарь получит множество голосов и почти наверняка станет консулом. Катону не верилось, что кто-то способен отложить празднование триумфа ради выборов. Этот человек безумен, а безумцы крайне опасны.

Сенаторы-оптиматы забеспокоились. Особенно сильно встревожился Бибул, которого пугало очередное соперничество с Цезарем. Или, что хуже, необходимость снова исправлять должность вместе с ним. Сперва эдильство, теперь консульство.

Единственным, кто сохранял невозмутимость, не радуясь, но и не отчаиваясь, подобно своим друзьям и союзникам, был Цицерон.

Есть люди, которые упорно отказываются покинуть историю, беззвучно выйдя через заднюю дверь.

После развода с Цезарем у Помпеи все шло наперекосяк: ее отверг не только муж, но, что неудивительно, и собственная семья – вся родня оттолкнула ее, бросила на произвол судьбы. Не имея других средств к существованию, Помпея жила на доходы от поместий, полученных в наследство от Суллы. Благодаря им она поддерживала в приличном состоянии небольшой дом в городе и выглядела относительно достойно. Но больше всего ее угнетало отторжение общества. Помпея все сильнее жаждала мести.

Помимо прочего, ей пришлось наблюдать за неудержимым восхождением Цезаря: сначала претор, затем пропретор в Испании, победитель лузитан, и, наконец, то, чего он больше всего жаждал, – консул. Разумеется, ее, как и всех остальных римлян, поразило, что ради консульства он отказался от положенного ему по закону триумфа. Этот неслыханный выбор и натолкнул ее на одну мысль.

Она попросила о встрече Помпея, главного врага, а теперь союзника ее бывшего мужа, явилась к нему в огромный особняк и стала ждать.

Помпей долго не появлялся, но для Помпеи, которая прождала целых два томительных года, месяц за месяцем, высматривая, где и когда нанести ответный удар, лишний час-другой не имел особого значения.

Помпея улыбнулась. Самая ужасная месть – не та, которую подают холодной, но та, что медленно вызревает в жарком огне чистой ненависти.

Наконец Гней Помпей вошел в атриум своего дома.

Эти двое не были связаны родственными узами напрямую, но, судя по совпадению имен, тот, кто начал бы копаться в их родословных, рано или поздно обнаружил бы кровное родство. Однако досужие домыслы мало волновали Помпея. Он согласился на встречу по двум причинам: из любопытства и по деловым соображениям. Помпей согласился поддержать Цезаря на консульских выборах в обмен на поддержку земельного закона, но не доверял ему. Эта женщина предупредила, что у нее есть сведения о Цезаре, которые однажды могут очень пригодиться Помпею, и тот готов был ее выслушать.

– Могу ли я предложить тебе вина? – сказал Помпей в знак приветствия. – Что-нибудь поесть? Или хотя бы воды?

– Вина, – сказала она. – Мне не терпится отпраздновать мой собственный триумф. Сегодня прекрасный день. Для меня. И для тебя тоже. Сегодня ты узнаешь, как одолеть Цезаря в государственных и военных делах. Думаю, за это следует выпить… нам обоим.

Помпей внимательно посмотрел на нее. Его беспокоила мысль о том, что Цезарь станет во главе легионов, но ему был нужен проклятый земельный закон…

Помпей ничего не сказал.

Лишь кивнул атриенсию. Тот поспешно вышел из атриума и тотчас вернулся с другими рабами, которые поставили перед хозяином столик с кувшином вина и двумя кубками. Осторожно налив вино, они подали хозяину золотой кубок – Помпей не пил ни из каких других – и протянули второй гостье, а затем оставили их наедине.

– Полагаю, помимо вина, это будет стоить мне кое-чего еще, не так ли? – спросил хозяин дома, пристально глядя в глаза Помпее.

– Я делаю это в первую очередь по личным соображениям, – ответила она, – но, если ты предложишь вознаграждение, я, разумеется, не откажусь.

– Сколько?

– Сколько сочтешь нужным. Я полагаюсь на твое здравомыслие и на то, что ты сумеешь по достоинству оценить мои сведения.

Помпей поднял брови. Такого ответа он не ожидал. Мужчины обычно назначали цену своим услугам сами. Но он еще ни разу не договаривался с женщиной.

– Излагай, что хотела изложить, – наконец ответил Помпей.

И она заговорила.

Без громких слов и замысловатых оборотов.

Искренне.

Кратко.

Помпей несколько раз кивнул и столько же раз моргнул.

– Да, за это стоит выпить, – согласился он; похоже, из слов гостьи можно извлечь изрядную пользу.

Он поднял свой кубок, и Помпея выпила вместе с ним.

– Я пригласил бы тебя пообедать, но… – начал Помпей.

– Но после того, что случилось на празднестве Благой богини, в Риме не любят приглашать меня туда, где собираются люди.

– Верно, – подтвердил он. К чему лгать?

– Ты выпил со мной вина, и это гораздо больше всего того, что мне осмеливались предложить в последнее время. Спасибо. Теперь я вернусь к себе. Счастливая.

– Я дам тебе денег, – пообещал Помпей.

Помпея вернулась к себе.

На следующее утро ей доставили сундуки с золотом и серебром.

Помпей проявил щедрость.

А может, всего лишь заплатил по справедливости. Сведения были частными, но чрезвычайно ценными, и теперь они были у врага ее бывшего мужа. Очевидно, Помпей это сознавал.

Помпея удовлетворенно вздохнула.

Ей было ясно, что Помпей их использует и Цезарь пострадает, как не страдал никогда. Его восхождению придет конец. А все потому, что она сообщила нужному человеку кое-какие личные подробности.

Либо честолюбивые замыслы Цезаря рухнут самым печальным образом, либо ему придется уступить. Уступить придется так много… и это будет так болезненно… Помпея не знала, какой из двух исходов нравится ей больше.

Ей нравилось бегать по огромной библиотеке. Разогнаться и скользить босыми ступнями по чистому и гладкому мрамору посреди коридора.

Кое-кто из старых библиотекарей косился неодобрительно, однако она была царевной Клеопатрой Седьмой и обожаемой дочерью фараона Птолемея Двенадцатого. У нее были старшие сестры по отцу, Береника и Арсиноя, но она была любимицей фараона, неустанно повторявшего, как сильно напоминает она свою мать.

Ее мать была благословением и проклятием.

Она снова заскользила по коридору.

Отец безумно любил ее мать, и это делало положение Клеопатры особенным, тем более после смерти Нефертари. Но мать не была законной женой фараона; на Клеопатру, незаконнорожденную дочь, косо смотрели не только библиотекари, но прежде всего жрецы. Те самые жрецы, которые, как выяснилось в храме Гора и Собека, лгут людям. Отец велел Клеопатре никому об этом не говорить.

Незаконнорожденная или нет, Клеопатра была отцовской любимицей, и это помогало ей не замечать косых взглядов. А еще ей помогало чтение.

Не важно, какая кровь текла в ее жилах. Никто не осмеливался указывать Клеопатре на ее неподобающее поведение в этом средоточии науки и знаний, первейшем на всей земной сфере. Ибо мир был круглым. Так утверждали ее учителя. Земля была похожа на большой круглый шар. И если к Александрии приближались корабли, смотритель, стоявший на вершине огромного портового маяка, видел паруса первым. Она многое знала. Она любила учиться. Но любила и кататься по коридорам библиотеки. Клеопатра была очень умна, но также очень подвижна.

Аристарх появился в одном из боковых коридоров внезапно, словно сгустившись из воздуха. Пожилой библиотекарь, который здесь властвовал, внушал уважение маленькой Клеопатре. Говорили, что он прочитал все папирусы и знает все обо всем. Куда больше Потина, ее наставника. Иногда она задумывалась, почему отец выбрал для нее именно Потина, а не Аристарха. Впрочем, она знала ответ: никто другой не сумел бы поддерживать порядок в огромной библиотеке так, как делал почтенный старик, а обучение отвлекало бы его от привычных обязанностей. Заниматься с маленькой Клеопатрой мог любой другой.

– Царевна хочет почитать и ищет новый папирус? – любезно осведомился Аристарх.

Клеопатра остановилась. В то утро она явилась в библиотеку не за новыми папирусами, а чтобы покататься по гладкому мрамору.

– Сама не знаю, – простодушно ответила она.

– Как же так, царевна?

Он по-прежнему говорил приветливо. За ними внимательно наблюдали вооруженные стражи, ожидавшие поодаль. Они охраняли младшую дочь фараона и не опасались старого библиотекаря, но подмечали в голосе любого человека даже тень неуважения, о чем немедленно сообщали дарителю здоровья, жизни и процветания. И старый Аристарх, безусловно, об этом знал.

Пожилого библиотекаря нисколько не раздражала беготня маленькой царевны. Хорошо, что дочь фараона выбрала для своих игр именно библиотеку. Ее высокомерная сестра Береника туда не заходила: библиотека не вызывала у нее любопытства. Трон фараона наследовал его старший отпрыск мужского пола, который еще не появился на свет, но Птолемей мог сделать дочь своей соправительницей, вступив с ней в брак, что, впрочем, было необязательно. А потому Аристарх считал полное равнодушие к учению серьезным недостатком Береники, первой дочери монарха.

Так или иначе, маленькая Клеопатра любила бегать именно по этим коридорам. Аристарх знал, что девочка читает, и притом много, но иной раз утомляет даже чтение. Возможно, жрецы не считали, что незаконнорожденная Клеопатра должна получить блестящее образование. Старый библиотекарь давно понял, что египетским жрецам удобнее иметь дело с невежественными монархами, принцами и царевнами, нежели с теми, кто тянется к знаниям. Но Аристарху было все равно, что думают или чего хотят жрецы. Куда занятнее были сияющие глаза девочки. Эти глаза желали все знать и понимать.

– Может быть, царевне наскучило чтение? – осведомился он.

Клеопатра моргнула. Проницательность старика не переставала удивлять ее. Она была убеждена, что Аристарх читает ее мысли. Это пугало и в то же время внушало уважение.

В последнее время ничто из предлагаемого наставниками не вызывало у нее любопытства. По их мнению, девятилетней девочке пристало читать в первую очередь сказки, сама же царевна чувствовала себя взрослой. Истории, которые в свое время казались ей поучительными, теперь утомляли своей простотой. Но Клеопатра знала, что на самом деле Аристарха не волнует, желает ли она почитать новый папирус, – он лишь хочет ненавязчиво прекратить ее беготню.

– Ты угадал, – с возмущением ответила она. – Мне все еще дают басни Эзопа.

– Понимаю, – сказал библиотекарь и выпрямился, поскольку разговаривал с ней, нагнувшись. Теперь он смотрел на бесконечные полки с папирусами, окружавшие их со всех сторон. – Возможно, царевне стоит прочитать что-нибудь другое… например… но нет, еще рано.

– Что мне стоит прочитать? – спросила она. Его сомнения разожгли в ней любопытство.

Аристарх с трудом сдержал улыбку, – разумеется, он исподволь завлекал царевну к папирусам.

– Есть две книги, которые должен прочитать каждый человек, говорящий по-гречески, в какие бы времена он ни жил – в прошлом, настоящем или будущем. Но пожалуй, царевна еще недостаточно… взрослая.

– Я хочу их прочитать, – потребовала маленькая Клеопатра властным тоном, который не ускользнул от старого библиотекаря.

Как жаль, что она девочка, а не мужчина. Врожденное стремление к знаниям, эта редкая страсть, растратится впустую, хотя… некогда женщины были не только соправительницами отца или брата, но и правили Египтом в одиночку. Например, легендарная женщина-фараон[111] Хатшепсут. Впрочем, это было так давно… Повторится ли нечто подобное?

– Сюда, царевна Клеопатра. – Аристарх ускорил шаг, все еще размышляя о будущем юной дочери Птолемея Двенадцатого.

Клеопатра шла за стариком, дивясь, как ему удается найти нужную книгу в нужный миг среди огромного лабиринта полок и тысяч папирусов. Как можно запомнить, где что лежит в этом циклопическом улье, – здесь же все битком набито свитками?

– О чем рассказывается в этих книгах? – спросила девочка.

– Одна из них – о войне, а другая – о долгих странствиях.

Девочка кивнула, наступая библиотекарю на пятки. Позади слышался топот сандалий ее телохранителей.

– Как здесь найти папирус? Здесь же столько полок и проходов? – наконец спросила она.

– Все учтено и разложено в определенном порядке, – на ходу ответил Аристарх.

Девочка посмотрела на полки, заполненные пьесами, поэзией, математикой, зодчеством, медициной, философией…

– А как их учли и разложили в определенном порядке?

Аристарх пересек открытый двор и направился в один из залов библиотеки. Там он взял корзину со свитками, поставил ее на стол между полок и жестом пригласил маленькую царевну сесть рядом.

– Ты спрашиваешь о том, как устроена Александрийская библиотека? – уточнил Аристарх. – Это действительно непростой вопрос, требующий вдумчивого ответа. У царевны есть время?

Девочка заглянула в корзину со свитками, которую поставил на стол старый библиотекарь.

– Это и есть те книги, которые для меня слишком сложны? – вместо ответа спросила она.

– Именно так.

Клеопатра печально вздохнула.

– Расскажи сначала, как тут все устроено, – попросила она. Ей, как всегда, хотелось все знать. – Время у меня есть.

Библиотекарь заметил, что девочка ничего не оставляет без внимания, даже когда ее притягивает что-нибудь другое, – признак развитого ума.

– Книги, – Аристарх покосился на корзину, – и порядок в библиотеке тесно связаны между собой. Все началось давным-давно… когда Птолемей Второй решил построить огромную библиотеку, где мы с тобой сейчас находимся. В обычных библиотеках, царевна, хранилось едва ли несколько сотен свитков. При таком количестве библиотекарю было несложно запомнить, где лежит каждый папирус, и быстро отыскать его для кого-нибудь или для себя. Но первые Птолемеи задумали создать не просто очередное книгохранилище, но самую большую библиотеку в мире, для чего накопили сначала сотни, затем тысячи и, наконец, тысячи тысяч свитков. Свитков собралось так много, что вскоре никто уже не помнил, где что лежит, и от этого изобилие стало в некотором смысле бесполезным: если нельзя быстро найти нужный свиток, считай, что его нет. Фараон созвал советников и спросил, знают ли они того, кто помог бы с этим разобраться. Все в один голос назвали одно и то же имя: Зенодот. Самый мудрый человек в тогдашнем Египте. Фараон Птолемей Второй вызвал его к себе и объяснил, что нужно сделать. Зенодот был особенным человеком, он не горел желанием тратить время на дела, которые его не увлекали.

– Но что может быть важнее для мудреца, чем упорядочить знания в великой библиотеке? – спросила маленькая Клеопатра.

– Зенодот желал одного: спасти эти книги от забвения, – ответил Аристарх и снова посмотрел на корзину. – Именно их спасению Зенодот посвящал все свое время; книги были написаны на более древнем греческом языке, чем нынешний, а в нем имелось множество странных слов, которые он заносил в длинный список, объясняя их значения, чтобы мы сегодня могли их читать.

– Вот почему они так сложны, – заметила Клеопатра.

– Отчасти да, но с пометками Зенодота их можно понять, – объяснил Аристарх. – Слов было столько, что в глоссарии они располагались в алфавитном порядке, – так было проще их найти.

– Правильно придумал, – кивнула девочка.

– Но вернемся к библиотеке, – продолжил Аристарх. – Когда Зенодот убедился, что в ней собраны не сотни, а десятки тысяч свитков или даже, во что трудно поверить, миллион, он понял, что никто никогда не вспомнит, где лежит каждый свиток, и на то, чтобы их правильно разложить, уйдут многие годы. А у него самого не было на это времени, потому что он страстно желал закончить список незнакомых слов из древних текстов на полузабытом греческом языке.

Девочку все это заворожило.

– И тут, – продолжил Аристарх, – Зенодот вспомнил, как заносил в глоссарий древние слова.

– В алфавитном порядке! – воскликнула Клеопатра: слушала она внимательно.

– Точно, – подтвердил Аристарх. – Зенодот огляделся, посмотрел на тысячи и тысячи папирусов и сказал: «Распределим их по алфавиту». Так и сделали. Вот как устроена великая Александрийская библиотека, царевна.

Девочка встала, и телохранители отступили на несколько шагов, освобождая ей место.

Клеопатра пару раз сделала полный оборот на месте, рассматривая огромные полки, забитые свитками. Теперь она понимала, почему служащие библиотеки знали, где найти каждый свиток, каждый папирус, каждую книгу, стихотворение, очерк или древнее сказание, трактат по медицине, математике, философии, истории или любому другому предмету.

Аристарх внимательно наблюдал, любуясь тем, как она с ходу воспринимает и усваивает знания. Клеопатра не походила ни на своих сестер, ни на любого другого знакомого ему ребенка. Он никогда не встречал такой сильной жажды знаний в таком маленьком человеке.

Клеопатра села на место.

– И какие книги так увлекли Зенодота, первого великого библиотекаря Александрии? – спросила она.

– Эти книги написаны одним и тем же древним автором, Гомером, – ответил Аристарх. – Название первой книги – «Илиада», а позже он создал «Одиссею». В первой рассказывается о войне и женщине, во второй – о возвращении Одиссея на родину после войны. Римляне знают Одиссея под именем Улисс.

– Римляне – варвары, которые завоевывают чужие земли, – нахмурилась Клеопатра.

– Варвары, да, – подтвердил Аристарх. – Они наводят ужас.

– Отец не пустит их в Египет, – наивно провозгласила царевна. Ей многое предстояло узнать, а главное – научиться разбираться в государственных делах.

Аристарх не разделял веру царевны в то, что фараон сможет долго удерживать римлян вдали от Египта, но питать подобные сомнения было предательством, и он помалкивал.

От девочки не укрылось осторожное молчание библиотекаря, и она истолковала его правильно: это молчание означало глубокие сомнения относительно исхода столь щекотливого дела. Она не злилась: библиотекарь был мудр, а колебания мудреца, как правило, небезосновательны. Она не знала, что еще сказать о римлянах – все это было слишком сложно, – и вернулась к книгам.

– «Илиада» и «Одиссея», – задумчиво повторила она.

– Какую из них царевна желает прочитать в первую очередь?

– «Илиаду», – не задумываясь ответила девочка.

Аристарх улыбнулся:

– Потому что она про женщину, Елену?

– Нет, потому что ты говоришь, что он сначала написал ее, а порядок, в котором расположены книги… следует соблюдать.

Аристарх снова улыбнулся. Он достал из корзины на столе полдюжины свитков с полным текстом «Илиады» и протянул их царевне.

– Зенодот спас эти книги от забвения, а мой дед, библиотекарь Аристарх Самофракийский, работал над ними, внося примечания и пояснения. Рад слышать, что царевна Египта желает их прочитать.

– Я прочту быстро. – Девочка снова встала. – И верну их тебе, а взамен ты дашь мне «Одиссею».

Библиотекарь тоже встал и поклонился царевне так глубоко, насколько позволяли его годы.

– Всегда готов служить династии Птолемеев, царевна.

Он видел, как девочка с шестью свитками «Илиады» в руках шагает между полок, охраняемая верзилами из фараоновой гвардии. Аристарху бросилось в глаза явное противоречие: с одной стороны, хрупкое детское тело, с другой – ее огромный ум. Ей всего девять лет. Что станет делать эта девочка, когда ей исполнится двадцать? Кого очарует?

Аристарх сел.

На него давил груз прожитых лет, но в нем все еще оставались жизненные силы и любопытство. Он подумал, что хотел бы прожить в Александрии еще лет десять и увидеть, кто вырастет из этой царевны.

– Как это возможно? Мы все переживаем и злимся, а ты и бровью не ведешь, – набросился Катон на Цицерона.

Это происходило на одном из собраний, созванных оптиматами для подготовки к консульским выборам, на которых самым заметным кандидатом был Цезарь.

– Разве я спокоен? Я работаю не покладая рук, чтобы мы сохранили власть над государством, – безмятежно отозвался Цицерон.

– И каким же образом мы сохраним власть над государством, если Цезарь станет консулом? – Как и все прочие, Катон боялся, что Цезарю наконец-то удастся получить высшую должность. – Начнет законодательную деятельность, невыгодную для нас, получит доступ к провинциям с легионами, что позволит ему начать завоевания. Он может сделаться таким же богатым, могущественным и независимым, каким уже стал Помпей.

– На Помпея мы нашли управу, отвергнув его законы в Сенате, – спокойно ответил Цицерон. – С Цезарем поступим так же. В этом нам поможешь ты со своей неистовостью, а заодно Бибул, которого тоже изберут консулом при нашей поддержке.

– Неужто нельзя было сделать консулами Бибула и Луция? – спросил Метелл Целер. – Мы бы исключили Цезаря из игры. А заодно и Помпея с Крассом.

– Нет. – Цицерон был настроен решительно. – Цезаря изберут благодаря популярам, он обещает преобразования, которые отныне будут зависеть от воли народа, а Луций… сам по себе. – Последнее он произнес с презрением. – Сегодня он с нами, завтра с Цезарем и его приспешниками. Нет уж, отдадим всю нашу поддержку Бибулу, пусть он станет противовесом Цезарю. На выборах великого понтифика, когда Цезарь соперничал с Катулом, мы проиграли. А консулов два, и мы сделаем так, что одним из них будет Бибул. С Катоном во главе Сената и Бибулом, который служит противовесом Цезарю, мы не дадим последнему менять законы. Тем не менее остается открытым вопрос о войске и распределении провинций между избранными консулами. Легионы, провинции, позволяющие Цезарю начать завоевания… этого следует избежать любой ценой. Но у меня есть замысел, который опрокинет притязания Цезаря, – он посмотрел на Бибула с недоброй улыбкой, – и станет камнем преткновения на славном пути нашего сотоварища. Надеюсь, вы единодушно с этим замыслом согласитесь.

– Я охотно приму все, что против Цезаря, – заявил Бибул, – даже если это навредит мне самому. О чем бы ни зашла речь, рассчитывай на мою полную поддержку.

Цицерон кивнул.

– Иного я от тебя и не ожидал, дорогой друг, – сказал он и, оглядев всех, добавил: – Итак, все, что от вас требуется, – выслушать завтра в Сенате мое предложение о распределении провинций между консулами, избранными в этом году, и, разумеется, – он снова улыбнулся, – за него проголосовать.

– Как бы то ни было, твое предложение не получит должной поддержки, – возразил Катон. – Мы не сможем противостоять сенаторам, стоящим за Красса, Помпея и Цезаря.

От слов Катона повеяло холодным сквозняком, ибо мгновение назад слова Цицерона вселили в присутствующих надежду.

Цицерон отпил из кубка и ответил:

– Кто сказал, что Помпей будет голосовать против? Он, как и мы, не хочет видеть Цезаря во главе легионов.

– Ты с ним говорил? – удивленно спросил Катон.

– Друг мой, я бы спустился в Аид и поговорил с самим Хароном, лишь бы обезопасить римское государство, – решительно ответил Цицерон.

– Так что ты думаешь о распределении провинций? – разволновавшись, спросил Катон. – Какую провинцию ему ни дай, он все равно отправится завоевывать земли вдоль Данубия, Галлию или Восток. Если ему дадут Испанию, он начнет поход на север, вроде того, что совершил на западе против лузитан, завоюет земли, получит рабов, богатство и, может, удостоится нового триумфа.

Цицерон улыбнулся в третий раз за день:

– Вы забываете, что не все провинции, увы, способны принести славу. Очень вероятно, что на консульских выборах Цезарь одержит победу. Однако от нас, а не от него зависит, не станет ли эта победа похожа на ту, что эпирский царь Пирр одержал над Римом, то есть не принесет ему пользы, став пирровой победой. – Он посмотрел на раба. – Еще вина. Как мне кажется иногда, никакого вина не хватит, чтобы отпраздновать торжество хитрости и государственного ума над чистым честолюбием.

Он рассмеялся, и многие захохотали вслед за ним, но не слишком искренне: никто не представлял себе, какая провинция, по мнению Цицерона, могла стать преградой для честолюбия Цезаря.

На заседании предстояло распределить провинции между будущими консулами.

– Не вижу Помпея, – сказал Бальб Цезарю и Лабиену, провожая их до дверей Сената.

До поры до времени никто не придавал этому особого значения.

Возможно, Помпей где-то рядом.

Испанец попрощался с ними на лестнице: он не был сенатором и не мог попасть на собрание patres conscripti.

– Нет ни Помпея, ни большинства его сторонников, – заметил Лабиен. Все это выглядело по меньшей мере необычно. – Но какую бы провинцию ты ни получил, у тебя все равно будет войско.

– Может быть, но меня кое-что тревожит, – возразил Цезарь. – Помимо загадочного отсутствия Помпея и его людей.

– Что же именно?

– Цицерон, – сказал Цезарь. – На мой взгляд, он слишком спокоен.

Метелл Целер, председатель, сразу же предоставил слово Цицерону, объявив, что у бывалого сенатора имеется предложение относительно того, как распределить провинции среди консулов будущего года, кто бы ни был избран. А после этого состоятся прения.

Оратор встал со скамьи и начал свою речь:

– Patres conscripti, я перейду непосредственно к обсуждаемому нами вопросу, дабы не отвлекать вас вступлениями и не тратить впустую драгоценное время: мы должны решить, какие провинции получат консулы будущего года. Постоянные столкновения с галлами на севере и народами, населяющими земли близ Данубия, казалось бы, оправдывают выделение им Цизальпийской Галлии, Иллирии, Македонии или восточных провинций, где по-прежнему неспокойно, несмотря на выдающиеся победы Помпея. Также мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь из консулов забрал себе Азию. Однако есть провинция, о которой мы вспоминаем слишком редко. Нападения галлов, бои на берегах Данубия и изнурительная борьба с Митридатом заставили нас забыть о землях, близких к Риму, которые тем не менее сильно пострадали в последние годы: сначала союзническая война, затем гражданская и, наконец, длительная борьба с рабами опустошили дороги, поля и города по всей Италии. Многие пути проходят через леса, все еще кишащие вооруженными разбойниками, которые нападают на жителей срединной провинции нашего государства. Одни покинули войска, участвовавшие в вышеупомянутых войнах, другие – рабы, которых предстоит задержать и казнить. Думаю, после уничтожения морских пиратов и разгрома Помпеем Митридата настало время навести порядок в нашем доме, в наших лесах, на наших дорогах. К чему обеспечивать сохранность товаров, перевозимых из Александрии в Брундизий, если их украдут на дорогах Италии, всего в нескольких днях пути от Рима? Учитывая все это, я предлагаю, чтобы консулам будущего года, кто бы ни занял эту ответственнейшую должность, поручили заботиться об Италии, ее лесах и дорогах, дабы обеспечить нашим гражданам полную свободу передвижения в окрестностях Рима, прежде чем мы решимся на новые завоевания. Эту задачу многие сочтут второстепенной, но консулы должны ставить безопасность и благополучие римлян, Рима и всей Италии выше своего стремления к славе. Вот каково мое предложение о распределении провинций для консулов будущего года: Италия.

Цезарь не верил своим ушам. Он не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как в последний раз назначали особого консула, следящего за благополучием Италии. Одно дело – отправлять консулов сражаться со Спартаком, и совсем другое – посылать их воевать с разбойниками в италийских лесах. Это было оскорблением, унижением, насмешкой. И, что хуже всего, спорить было невозможно: Метелл Целер немедленно объявил голосование, и в отсутствие Помпея и большинства его сторонников оптиматы во главе с Цицероном и Катоном провели предложение. Цезарь отказался праздновать свой грандиозный триумф ради великой «награды» – целый год гоняться за ворами и разбойниками самого низкого пошиба.

Цезарь выскочил из Сената, помчался по улицам, отделяющим Сенат от городского дома Помпея, и добрался туда всего за несколько минут. Лабиен несся следом, как и Бальб, присоединившийся к ним на Форуме. Хозяин вместе с Афранием, Геминием и другими доверенными лицами, в числе которых был некий Ватиний, один из его новых помощников, принял их с наигранной любезностью.

– Почему ты не явился в Сенат? – яростно выпалил Цезарь.

– Потому что ничего существенного не обсуждалось, – спокойно возразил Помпей.

– Ничего существенного? Во имя Геркулеса! Ты знаешь, какая провинция назначена консулам будущего года?

– Мои осведомители сообщили, что Цицерон предложил Италию, хотя итогов голосования я не знаю.

– Каковы, по-твоему, будут итоги голосования, если ты и твои люди не явились в Сенат, где обсуждался столь важный для меня вопрос? – Цезарь был вне себя. – Какую часть соглашения между Крассом, тобой и мной ты не понял? Мы все трое должны быть в Сенате, когда голосуют за то, что важно для одного из нас.

Помпей устроился на ложе и провел рукой по лицу.

– Я все прекрасно понял, – сказал он, – но ты, похоже, решил, что твои интересы выше моих, а также Крассовых. Меня мало волнует, как ты ведешь себя с Крассом, но собственные интересы я ставлю превыше всего. Я добился того, чтобы ты получил право избираться в консулы, несмотря на возраст. Теперь твоя очередь. Начни делать что-нибудь для этого проклятого триумвирата.

– Консульские выборы стоили мне триумфа, и ты смеешь утверждать, что я ничего не сделал?

Помпей чуть заметно кивнул:

– Все это меня не касается. Надо быть осмотрительнее в расчетах, юноша. Или ты думал, что Катон и Цицерон построят серебряный мост, который приведет тебя к консульству, едва ты получишь разрешение? Лично я выполнил свое обещание – ты участвуешь в выборах, невзирая на возраст, – но и тебе пора отблагодарить меня: выиграй выборы и проведи закон, который даст землю ветеранам моих азиатских походов. Вот тогда я сделаю все возможное, чтобы ты получил какую-нибудь другую провинцию вместо Италии.

Геминий и Афраний переглянулись. Им не хотелось, чтобы Цезарь получил другую провинцию, даже если бы это привело его в нужный лагерь.

– Провинция уже выбрана, – возразил Цезарь. – Как ты собираешься это изменить?

– Если ты сможешь добиться принятия земельного закона, который буксует уже более полувека и который не удалось провести ни одному из моих доверенных людей, ни консулу, ни плебейскому трибуну, если ты сделаешь так, чтобы его одобрили все сенаторы, в том числе Цицерон и Катон, если ты добьешься невозможного, Гай Юлий Цезарь… можешь быть уверен, я достану тебе любую провинцию или провинции, которые ты пожелаешь. Меня не волнует, как ты будешь действовать. Но и ты мне вопросов не задавай.

Повисла тишина.

Бальб и Лабиен молчали.

Помпей, Афраний, Геминий и прочие приближенные Помпея возлежали на ложах, устремив на них взгляды.

Воздух буквально звенел от напряжения.

– Я хочу Иллирию и Цизальпийскую Галлию, – проговорил Цезарь. – С войском и возможностью его пополнения.

Это означало по меньшей мере три легиона. И все знали, что Цезарь этим не удовольствуется.

Геминий и Афраний чуть не подавились вином.

Их кашель нарушил тишину.

– Ты многого просишь, Юлий Цезарь, – сказал Помпей.

– Я готов был согласиться на меньшее, но, раз уж ты решил развлечься, предоставляя и отзывая свою поддержку по настроению, цена закона, а значит, и наделов для твоих ветеранов вырастет.

Помпей поднялся с ложа, сделал несколько шагов и встал лицом к Цезарю:

– Обеспечь мне принятие этого проклятого земельного закона, и ты получишь свои проклятые провинции. Но прежде женись на Кальпурнии, как мы договаривались, чтобы подтвердить свою верность. Сначала брак и земельный закон, а потом я добуду для тебя какие угодно провинции.

Цезарь ничего не сказал, развернулся и вместе с друзьями вышел из дома.

Оставшись в атриуме, Геминий посмотрел на своего покровителя:

– Но, несмотря на земельный закон, мы не поддержим его в Сенате, когда встанет вопрос о провинциях, верно? Три легиона вместе со вспомогательными войсками – это тридцать тысяч человек. Подумать только, во что они превратятся в руках Цезаря…

– Сначала он должен победить на выборах и стать консулом. Затем он должен добиться одобрения закона. Я, Помпей, – человек слова, и если он сделает то и другое, ему достанутся провинции и легионы, однако, – и Помпей с улыбкой посмотрел на своих людей, – я позабочусь о том, чтобы Цезарь никогда не посмел обратить их против нас.

Геминий приподнялся на ложе, перестав опираться на удобную спинку:

– Но, позволь, кто способен обеспечить верность закоренелого врага? Ты правда думаешь, что после свадьбы с Кальпурнией наше с ним противостояние прекратится?

– Даже самого свирепого пса можно посадить на цепь, – отозвался Помпей. – Цезаря можно связать не только свадьбой с Кальпурнией. Главное – чтобы цепь была прочна, и я знаю, где ее взять.

Больше Помпей ничего не сказал. Встречу с Помпеей, бывшей женой Цезаря, он до поры до времени держал в тайне.

– Откуда ты знаешь, что Помпей выполнит обещание? – спросил Лабиен, когда они на полной скорости неслись по улицам Рима. Спешить было некуда, но Цезарь в возбуждении не мог сбавить шаг.

– Он сдержит слово. Помпей сдержит слово, – ответил Цезарь. – Дело не в благородстве: есть и другие законы, которые он хочет принять, – например, узаконивание его правления в Азии. Он сдержит слово ради своих же интересов. Кроме того, он знает, что в противном случае я, который добился этих законов, запросто смогу добиться и их отмены. Нет, сейчас меня беспокоит не это.

– А что же?

– Моя свадьба, выборы и земельный закон. О свадьбе позаботится матушка, а к выборам мы будем готовиться все вместе. Но, если я стану консулом, мне предстоит в одиночку сражаться с Цицероном и Катоном.

– Как это в одиночку? Я с тобой, – сказал Лабиен, бодро шагая рядом.

Цезарь кивнул, но в голосе его внезапно послышалась тревога:

– Если меня изберут консулом, события на Лесбосе покажутся детской игрой по сравнению с войнами в Сенате.

Всю предпоследнюю неделю сентября сотни рабочих трудились в поте лица, возводя хитроумное деревянное сооружение – септу, на которую предстояло взойти римским гражданам, чтобы воспользоваться своим правом голоса и избрать двух консулов будущего года. Согласно римским установлениям, сто девяносто три центурии голосовали в строго иерархическом порядке: наиболее состоятельные граждане первыми, наименее состоятельные последними. После начала подсчета голосов итоги часто выяснялись раньше времени: всё решали граждане среднего достатка, а до центурий, объединявших бедняков, очередь так и не доходила. По этой причине голосовать нередко являлись лишь обеспеченные римляне; некоторые приезжали со своих загородных вилл, чтобы проголосовать лично – иначе было нельзя. Но сейчас в выборах участвовал Гай Юлий Цезарь, беднейшие граждане стекались на Марсово поле, и толпа едва умещалась на септе.

– Тебе удалось завлечь народ, – сказал Лабиен.

Цезарь кивнул, приближаясь к трибуне, где за выборами присматривал Метелл Целер – то была одна из его последних обязанностей в качестве консула.

В начале голосования, по обычаю, проводилась contio, встреча кандидатов, на которой им разрешалось обратиться к избирателям в последний раз, чтобы огласить свои предложения по управлению Римом. Но на этот раз Целер, послушавшись Цицерона и Катона, решил не предоставлять слова ни одному из кандидатов: Юлий Цезарь был более искусным оратором, чем Бибул, Лукцей или любой другой из тех, кто притязал на консульство.

– Ничего страшного, – сказал Цезарь Лабиену и Бальбу, узнав об этой уловке. – Мои избиратели уже все решили, как и те, кто пришел голосовать против меня.

И он расхохотался. Его друзья решили, что соображение здравое, и тоже засмеялись. Впрочем, смех вышел нервный. Все трое переживали.

Голосование началось.

Первой, по обычаю, голосовала centuria praerogativa – центурия, имевшая право первой предлагать законы, – затем остальные, в зависимости от достатка. Цезарь подумывал переделать избирательную систему. Он уже решил внести закон об определении порядка голосования центурий по жребию, чтобы достаток гражданина перестал иметь решающее значение. Голосование стало бы справедливее. Но пока он избегал делиться этим соображением с кем бы то ни было: к таким крутым переменам Рим был еще не готов. Пусть сначала его изберут консулом по нынешним правилам, а уж затем он добьется нужных законов, земельного и всех остальных.

Он уже побеждал на выборах по комициям – всего пару лет назад, когда избирался в преторы.

Как ни странно, centuria praerogativa состояла сплошь из богачей.

– Почему-то меня это не удивляет, – сказал Бальб.

Цезарь и Лабиен лишь кивнули.

Все члены centuria praerogativa проголосовали. Первое место занял Бибул, второе – Лукцей, а Цезарь пока не мог рассчитывать на консульство.

– Все в порядке, – бодро сказал он. – Они подделали итоги голосования этой центурии, но им не удастся сделать то же с остальными.

При подсчете голосов следующих центурий оказалось, что Бибул по-прежнему идет первым, Цезарь – вторым, Лукцей же вышел из игры. Остальные кандидаты не набрали достаточного количества голосов ни в одной центурии. Осталось только три имени.

– Сразу понятно, что все это – дело рук Красса, – сказал Лабиен.

– И Помпея, – добавил Бальб. – Он отсутствовал на голосовании за распределение провинций, однако желает, чтобы Цезарь стал консулом.

Цезарь снова кивнул.

Голосование продолжалось. Когда дело дошло до менее состоятельных граждан, все стало ясно: Цезарь занял первое место, Бибул – второе, чем дальше, тем больше отставая по количеству голосов, Лукцей остался на третьем.

Таков был итог.

– Великая победа, – поздравил Бальб Цезаря, но тот не выказал радости.

Зато жители Рима, собравшиеся на Марсовом поле, чувствовали себя победителями.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь! – возбужденно кричали они.

Цезарь поприветствовал собравшихся, но не обратился к ним с речью, даже не поблагодарил, и вместе с друзьями зашагал к Форуму, к Общественному дому.

Да, его выбрали консулом, но ему не досталось провинций, сколь-нибудь значимых в военном отношении. Кроме того, Бибул, Цицерон, Катон и прочие оптиматы, выступавшие против него в Сенате, никуда не исчезли. Без военной поддержки он не сможет завоевывать новые земли, чтобы расплатиться с должниками, а враждебно настроенный Сенат не пропустит законы, которые позволят Цезарю выполнить обещания, данные римскому народу, как и обязательства перед Крассом и Помпеем. То есть он не добьется перераспределения провинций, обещанного последним.

Все зависело от земельного закона.

А еще была свадьба, приготовления к которой пора было начинать.

Цезарь расправлял на себе тогу с пурпурной полосой, атриенсий и Аврелия ему помогали.

– Главное, сын мой, чтобы ни Цицерон, ни Катон не сумели тебя разозлить.

– Знаю, матушка.

И Цезарь кивнул, заверяя тем самым Аврелию, что будет помнить ее слова.

– В римской общественной жизни важно не только то, что́ ты делаешь, но и то, как ты это делаешь.

Аврелия отошла, предоставив атриенсию заняться тогой.

– Что думаешь о моей свадьбе с Кальпурнией, матушка?

Мать уселась на солиум и спокойно ответила:

– Тебе нужно было договориться с Помпеем, и он выдвинул такое требование. Свадьба необходима.

Цезарь снова кивнул:

– Сможешь заняться приготовлениями?

– Конечно, сынок. Занимайся Сенатом, а я устрою свадьбу.

В комнату вошла Юлия:

– Отец, я только хотела сказать, что очень тобой горжусь. Я уже знаю, что мое мнение по вопросам, которые тебе предстоит обсуждать и отстаивать в Сенате, не имеет значения, но мне очень повезло, что я – твоя дочь.

Атриенсий отошел прочь.

Цезарь посмотрел на Юлию.

– Твое мнение очень важно, – сказал он.

– Нет, отец, это не так, я знаю. Важны только мнения сенаторов.

Цезарь подошел к ней, обнял и сказал на ухо:

– Твое мнение очень заботит меня, а я консул, так что отныне оно важно для всей Республики.

И поцеловал ее в щеку.

Юлия улыбнулась ему и удалилась к себе.

Лабиен ждал Цезаря у двери.

– Идем. – Эти слова Цезарь произнес, как призыв «Вперед, на врага!».

Для начала Цезарь предложил принять земельный закон – первого января, в первый же день своего консульства, выступая в Сенате.

Одновременно он отдал распоряжение, обо всех последствиях которого и не подозревал, – приказал, чтобы все решения и итоги голосования Сената отражались в так называемых acta diurna. Краткое изложение прений в Сенате и других собраниях следовало заносить на восковые дощечки, которые вывешивались на Форуме и копировались писцами; копии затем рассылались по всему римскому миру. Это позволяло извещать о главнейших государственных событиях наместников и других представителей власти, находившихся вдали от города, но также, что еще важнее, жителей Рима. Отныне народ знал, какие сенаторы голосовали и в какой последовательности, соответствует ли это его интересам. Со временем acta diurna начали рассказывать о деловых и общественных новостях, о постановках пьес, о том, какого актера освистали. Однако главная цель Цезаря заключалась в том, чтобы народ знал, за что проголосовал каждый сенатор[112].

Подавляющее большинство граждан не умели читать, но Цезарь велел преконам и другим государственным служителям обходить Рим, зачитывая вслух то, что записано в acta diurna. То же самое происходило в крупных городах, зависящих от Рима, на побережье Нашего моря.

– Сенаторы меня уничтожат, – сказал Цезарь Лабиену по пути туда. – Зато римский народ узнает об этом, как и о том, кто срывает замыслы, отвечающие их интересам.

У оптиматов acta diurna вызвали раздражение, но Цезарь сослался на древний обычай великих понтификов: заносить в анналы наиболее важные политические события года, дабы увековечить их для потомков. Обычай сошел на нет много десятилетий назад, как раз когда Гракхи пытались провести свои земельные преобразования.

– Именно тогда оптиматы решили скрывать свои решения от народа, – продолжил Цезарь. – Что ж, отныне я, великий понтифик, повелеваю не только постоянно записывать эти сведения, но и ежедневно вывешивать их на Форуме. Видишь теперь, насколько понтифик влиятелен?

– И ты это придумал много лет назад? – спросил Лабиен, восхищенный дальновидностью друга.

– Разумеется, Тит, – ответил Цезарь.

На дальнейшие разговоры времени не было: они дошли до храма Юпитера Статора. Сенат в полном составе в здание на Форуме не вмещался.

Собрались все: Цицерон, Катон, Бибул, Помпей, Красс… И сенаторы, имевшие хоть какое-то влияние, и те, что не подавали голоса, – в храм Юпитера Статора все явились.

На протяжении последних десятилетий земельные преобразования были предметом постоянных споров: от попыток Гракхов, внуков легендарного Сципиона Африканского, которые в конечном счете были убиты наемниками по приказу самих patres conscripti, до недавних поползновений Руфа и Флавия. Сенат, где преобладали оптиматы, менее всего желавшие делиться землей, отвергал все подобные попытки раз за разом.

Цезарь знал, что законопредложения, которые предшествовали его собственному, подразумевали слишком решительные меры, что и вызвало враждебность всех без исключения оптиматов. Поэтому его предложение было крайне взвешенным, полным ограничений и оговорок, – его ни в коем случае нельзя было назвать далекоидущим.

– Patres conscripti, благодарю всех вас за присутствие на этом чрезвычайно важном собрании. Многие из вас подумают, что я поступаю опрометчиво, предлагая Сенату этот закон, столь важный для общества и государства, в первый же день в должности римского консула. Но должен заметить, что речь идет не о спешке, а о многолетней проволочке. Земельный закон обсуждался бесчисленное количество раз и здесь, и на народных собраниях, его снова и снова отвергали, и вдобавок он часто становился причиной раздоров, которые не однажды заканчивались кровопролитием. Важность закона и трудности с достижением договоренности побудили меня представить его вам в первый же день моего консульства. Спешу вас заверить, что я предельно далек от мысли о любом противостоянии, поэтому над своим законопредложением я трудился очень тщательно. Оно содержит восемь положений, и, я надеюсь, большинство сенаторов убедятся в том, что мой проект устроит всех граждан Рима, богатых и бедных, благородных и скромных. Я знаю, что мне не удастся убедить всех присутствующих, – он покосился на Цицерона и Катона, слушавших его с величайшим вниманием, – но единодушие не может быть достигнуто сразу. Достаточно того, что подавляющее большинство чувствует дух согласия и справедливости, которым проникнут этот закон. Впрочем, я отвлекся, хотя не люблю как многословия, так и продолжительных выступлений, – отметил он, намекая на Катона, который имел обыкновение разглагольствовать часами, чтобы отложить голосование sine die[113]. – Итак, восемь положений. Первое и главнейшее: ager Campanus, земли в Кампании, находящиеся в собственности государства и, следовательно, приносящие ему выгоду, не подпадают под действие закона. Эта земля остается общественной.

Цезарь заметил облегчение на лицах сенаторов, выступавших против любых земельных преобразований. Он знал, что именно посягательство на ager Campanus стало одной из причин, по которой отвергались предыдущие предложения. То были чрезвычайно плодородные земли в окрестностях Капуи и Везувия, принадлежавшие Риму еще до войны с Ганнибалом.

Но ему еще многое предстояло объяснить.

– Во-вторых, – продолжил Цезарь, – я исключаю покушение на частную собственность. Под этим я подразумеваю, что земля будет закупаться только для ветеранов азиатской войны, то есть легионеров Помпея, и для городской бедноты, а землевладельцы, в чьем ведении она находится, должны быть готовы продать ее по справедливой цене. Тут вы спросите меня: что же такое справедливая цена? Та, которую указали в ходе последней переписи. Третье: приобретение земли для последующего распределения среди ветеранов или бедняков будет осуществляться не кем-то одним, а особым собранием, чтобы покупкой не занимался один человек. Четвертое: деньги, необходимые для приобретения земель, будут выделены из средств, добытых Помпеем в Азии; таким образом, покупка земли не повлечет за собой крупных расходов со стороны государства.

Цезарь быстро взглянул на Помпея, с которым заранее это обсудил, и тот молча кивнул. Денег у Помпея было в избытке, ему не хватало лишь законных оснований для покупки земли.

– Пятое, – продолжил Цезарь. – Во избежание споров, закон не затронет землю, занятую на сегодняшний день поселенцами. Мы хотим не посягать на чужую собственность, а дать доблестным римским воинам и простым людям возможность заработать на достойную жизнь. Шестое: чтобы не допустить к распределению земель тех, кто замышляет их последующую продажу, что непременно отразится на цене, участки, приобретенные согласно новому закону частным лицом, не могут быть выставлены на продажу в течение двадцати лет. Седьмое: я предлагаю, чтобы за приобретение земли отвечали не менее двадцати человек, дабы, как я уже говорил, не допустить того, чтобы все решали один или двое. И наконец, восьмое положение, очень важное для меня, которое я твердо намерен сохранить в неизменном виде, заключается в следующем…

Все внимательно смотрели на Цезаря.

Особенно Цицерон и Катон. Цицерон размышлял, сможет ли он выискать какую-нибудь зацепку, чтобы придраться к Цезарю. Учитывая все вышесказанное, трудно было критиковать закон, дававший преимущества множеству граждан без ущерба для чьей-либо собственности, без покушения на государственную казну и на угодья в Кампании: все земли приобретались на деньги Помпея. Но, выходит, есть положение, относительно которого Цезарь не намерен уступать…

Катон наклонился вперед; если пылкий свежеизбранный консул не желает чего-то менять, значит на это и надо обрушиться.

– Итак, восьмое положение земельного закона, – возобновил свое выступление Цезарь. – Я, Гай Юлий Цезарь, римский консул, обязуюсь сейчас и впредь не входить в состав вигинтивирата, собрания из двадцати человек, который будет заниматься покупкой земли для ее последующего распределения между ветеранами и простыми гражданами. Я издаю законы не для себя и не для чьей-либо личной выгоды, а для блага римского народа.

На этом рассказ о законопредложении завершился. Множество сенаторов из окружения Красса и Помпея, а также сторонники самого Цезаря разразились рукоплесканиями.

Цицерон и Катон сидели мрачнее тучи.

К восьмому положению тоже не придерешься.

Пока что.

Но заседание не закончилось: после речи Цезаря должны были выступить магистраты прошлых лет – консулы, преторы и трибуны, – ожидалось, что каждый выскажет свое мнение обо всех восьми положениях.

В первую очередь Цезарь предоставил слово Крассу, который, будучи членом триумвирата, поддержал предложение, не высказав никаких оговорок. После этого настала очередь Помпея. Полководец, конечно же, подчеркнул огромные преимущества закона, а также то обстоятельство, что в описанном виде закон защищает частную собственность и государственную казну.

Первые выступления, как правило, задавали общий тон, так вышло и на сей раз: когда настала очередь других бывших консулов, некоторые рьяные оптиматы – например, Метелл Целер или Силан – высказались довольно туманно, но прямой критики избегали – отчасти из-за того, что на следующий день в acta diurna появятся имена тех, кто выступил за и против. В том же духе говорили и бывшие преторы.

Пока все либо выражали одобрение, как Красс и Помпей, либо высказывались неопределенно, но твердых противников закона не было. Ни одно предложение о земельных преобразованиях, когда-либо рассматривавшееся в римском Сенате, не имело подобного успеха.

Настала очередь бывших трибунов.

Заговорил Катон.

– Patres conscripti, может показаться, что этот закон, с виду безобидный и якобы не наносящий ущерб государству, вполне приемлем, однако это не так. И я объясню почему, – начал оратор с подчеркнутым спокойствием, хотя и с неприятным нажимом на слово «якобы». – Для начала примем как должное, что двигаться можно в верном направлении или в неверном; сделав крошечный шаг в неверном направлении, вы все равно движетесь не туда, куда надо. Это по-прежнему неверный шаг. Именно это мы сейчас наблюдаем. Есть два направления, две возможности: защищать государство или способствовать его распаду. Этот земельный закон есть шаг в неверном направлении, ибо он расшатывает государство. Разумеется, лишь частично, с ограничениями, всесторонне рассмотренными автором закона. – Он явно избегал называть Цезаря римским консулом. – Но не дайте себя одурачить, patres conscripti, это всего лишь уловка, хитрая, тонкая, и все же уловка, призванная запутать нас и заставить забыть о главном – о том, что законопредложение наносит ущерб государству. Рассмотрим его по частям. Несомненно, закон тщательно продуман, докладчик явно потратил время на его составление и изложение, так что я не проявлю неуважение к его стараниям и не ограничусь несколькими словами. Я без спешки пройдусь по каждому положению, доказывая, что закон неприменим, неприемлем и, смею заметить, ведет к хаосу.

Он начал с первого положения: подробно рассказал об ager Campanus, о прошлом этой местности и ее столицы Капуи, упомянул о плодородии тамошней почвы из-за близости вулканических пород и обилии влаги благодаря близости реки Вультурн и далее затронул с десяток других вопросов, не имевших к земельному закону никакого касательства.

– Переходим ко второму положению: частная собственность, – объявил Катон, затем посмотрел на одного из помощников и махнул рукой, – мол, принеси воды.

Цезарь вздохнул и опустил взгляд.

– Это надолго, – тихо сказал ему Лабиен.

Солнце поднималось все выше. Приближался шестой час, а Катон все говорил. Он не дошел даже до третьего положения.

– А когда пройдется по всем, если это вообще случится, зайдет на второй круг, – добавил Лабиен.

Цезарь был полностью с ним согласен. Катон не раз использовал свой излюбленный прием: говорил без конца, прерываясь, только чтобы отпить воды, и в итоге заседание затягивалось до вечера, а на голосование не оставалось времени.

Цезарь встревожился: он подготовил отличный закон, умеренный и справедливый, который удовлетворял нужды ветеранов и множества городских бедняков, защищая в то же время частную собственность и права землевладельцев. Этот закон позволял поддерживать сложное равновесие, которое удовлетворяло подавляющее большинство римлян и соответствовало интересам государства. И вдруг он столкнулся с решительным, резким, необъяснимым противодействием Катона, который даже не собирался вникать в закон, желая лишь говорить, говорить и говорить…

Лабиен заметил, как лицо друга побагровело от гнева. Цезарь вот-вот мог выйти из себя, чего, кстати, помимо срыва голосования, Катон тоже добивался.

Шел восьмой час.

– Перейдем к третьему положению, – невозмутимо бубнил Катон, и его подчеркнутое спокойствие взбесило Цезаря еще больше. Два часа потрачены впустую на разговоры о том, как важно защищать частную собственность, словно предлагаемый закон не подчеркивал ее неприкосновенность.

Девятый час.

Катон все говорил.

Солнце опускалось за горизонт.

Гай Юлий Цезарь встал.

Лабиен предвидел несчастье.

И не ошибся.

– Ради Геркулеса, задержите его! – приказал консул своим ликторам.

Ликторы колебались. Катон был плебейским трибуном и сенатором, но хозяин послал им совершенно недвусмысленный взгляд. Они кивнули и окружили Катона.

По храму пошел возмущенный ропот: поведение Цезаря было недопустимо.

Красс глубоко вздохнул.

Помпей укоризненно покачал головой.

Цезарь глотал слюну, а между тем Катон, не прекращая вещать, окруженный ликторами, так и не посмевшими его тронуть, направился к выходу из храма. Он шел по улицам Рима в сторону Туллианума, римской тюрьмы, и было неясно, охраняют его стражники или стерегут.

Оставшийся внутри храма Цезарь снова встал и предложил выслушать еще чье-нибудь мнение, но и он сам, и все присутствующие знали, что он забегает вперед: не позволив Катону изложить все свои доводы, он тем самым делал голосование незаконным. Все понимали, что Катон пытался помешать голосованию, выступая без перерыва, часами напролет, однако сенатор, излагавший свое мнение по тому или иному вопросу, имел право выступать столько, сколько сочтет необходимым. Мнение Катона как бывшего трибуна надлежало выслушать до того, как собрание вынесет свой вердикт.

Цезарь угодил в ловушку вековых обычаев Сената.

Тем не менее он рассчитывал, что остальные бывшие трибуны тоже выскажутся. Некоторые, например Флавий, относились к закону благосклонно. А дальше будет видно, как разобраться с Катоном. Но прежде чем слово передали Флавию, сенатор-ветеран Марк Петрей, который храбро сражался против Катилины, снискал всеобщее уважение и, конечно, поддерживал дружеские отношения с Цицероном, встал и направился к выходу.

– Почему ты покидаешь заседание? Оно еще не закончилось, – обратился к нему Цезарь: необходимо было воспрепятствовать всеобщему бегству сенаторов, которое помешало бы провести голосование в тот же день.

– Я предпочел бы оказаться в тюрьме с Катоном, чем в Сенате с Цезарем, – ответил тот и вышел из храма.

Цезарь снова сел. Он не знал, что предпринять. Сенаторы-оптиматы один за другим, медленно, но неуклонно покидали главный зал храма Юпитера. Цицерон удалился последним, наслаждаясь победой: они не только оставили Цезаря без провинции, но и отодвинули на неопределенный срок голосование по новому закону, на который он возлагал столько надежд. Кроме того, Цицерон знал, что если Цезарь не осуществит земельных преобразований, то потеряет поддержку Помпея, а без поддержки Помпея его консульство не даст ничего, совсем ничего.

Красс и Помпей, разочарованные тем, что соглашение, лежавшее в основе триумвирата, оказалось под угрозой в первый же день Цезарева консульства, тоже покинули храм вместе со своими самыми верными последователями, не попрощавшись с отчаявшимся Цезарем.

– Как все прошло? – спросила Аврелия, когда Цезарь понуро вошел в дом.

По ее тону Цезарь понял, что она уже знает ответ.

– Я не сдержался, матушка, – ответил он, пока атриенсий помогал ему снять сенаторскую тогу и надеть более удобную тунику.

Лабиену тоже предложили переодеться, но он отказался от туники, которую поднесли рабы. Ему хотелось поскорее вернуться домой, однако он не желал оставлять Цезаря одного после такого горького поражения.

– Да, я все знаю, – сказала Аврелия, провожая обоих в атриум. – Итак, я тебя предупреждала, и тем не менее ты совершил ошибку. В твое оправдание следует заметить, что Катон вывел бы из себя самого Юпитера. Но ошибка есть ошибка, сын мой, ее следует исправить. Ты ведь знаешь, что делать, верно? Надо освободить проклятого Катона, даже если тебе очень не хочется. Иначе он превратится в героя для своих сторонников и, что еще хуже, для некоторых сенаторов, которые колеблются между тобой и оптиматами.

– Подожду несколько часов, – отозвался Цезарь.

– Чего ты собираешься ждать? – полюбопытствовала Аврелия.

– Я хочу дождаться, когда Катон обратится к одному из плебейских трибунов, сочувствующих оптиматам. Наверняка он прикажет одному из них явиться ко мне, чтобы наложить вето на его задержание. Только тогда я его освобожу.

Аврелия проследила за тем, чтобы атриенсий отдал распоряжения остальным рабам и те подали ужин Цезарю, Лабиену, самой Аврелии и юной Юлии.

За ужином говорили мало.

Стемнело.

Трибун не появлялся.

– Он наслаждается твоей ошибкой, сын мой, – это слишком изысканное удовольствие, чтобы порадовать тебя просьбой о свободе, – сказала Аврелия. – Ошибаться допустимо. Недопустимо упорствовать в ошибке.

Мало кто в Риме осмелился бы беседовать с Цезарем так искренне и прямо, но мать всегда говорила сыну все, что считала нужным, даже если приходилось его упрекать, как в этот невеселый вечер.

Цезарь медленно выдохнул и наконец кивнул.

Он перевел взгляд на прихожую, где ожидали двое из двенадцати ликторов, постоянно сопровождавших консула. Остальные остались у дверей Общественного дома.

– Пускай его отпустят, – наконец проговорил Цезарь.

Ликторы не спрашивали, кого следует отпустить. Это было очевидно.

– Теперь ты поступаешь правильно, – подтвердила Аврелия и встала. – Но уже поздно. Завтра будет другой день. Тебе тоже надо прилечь. Отдых поможет собраться с мыслями.

Цезарь снова кивнул:

– Сегодня я совершил большую ошибку, матушка.

– Ты римский консул: отныне тебя ждут большие успехи и большие промахи. Старайся поступать правильно и меньше ошибаться. – Аврелия видела, какую боль причинили Цезарю ее слова, и попыталась немного их смягчить. – Ты зачитал мне земельный закон, прежде чем предложить его Сенату. Хороший закон. Сегодня они разбили тебя наголову, но в целом ты прав… Ты рано начал продвигать свой закон, первого января. Вряд ли они намерены громить моего сына ежедневно в течение целого года. Теперь, как никогда, все зависит от тебя.

С этими обнадеживающими словами она удалилась в свои покои.

Лабиен, Цезарь и юная Юлия остались в атриуме.

– Твоя мать хоть раз была совершенно тобой довольна? – спросил Тит.

– Не помню. Пожалуй, нет, – ответил Цезарь. Оба рассмеялись, и даже Юлия робко улыбнулась. Отец покосился на нее. – Бабушке ни слова.

Юлия посерьезнела и покачала головой.

Вскоре она тоже поднялась.

– Отец… – сказала она перед тем, как попрощаться. – Если я в чем-нибудь могу тебе помочь…

Она не договорила.

– Ты и так помогаешь мне, дочка, и даже очень много.

– Правда? – переспросила она, выгибая бровь. – Как именно?

– Ты никогда меня не огорчаешь. Я могу только гордиться тобой, и это меня успокаивает. Но, раз уж ты об этом заговорила…

Ему было трудно продолжать.

– Я слушаю тебя, отец, – сказала она, но, видя, что он по-прежнему молчит, добавила: – Мой долг – выйти замуж, отец, я уже давно взрослая.

Цезарь вздохнул и покачал головой.

– Если хотите, – предложил Лабиен, – я оставлю вас одних.

– В этом нет необходимости, – ответил Цезарь. – Главное мы уже обсудили. Моя дочь, как она верно заметила, должна выйти замуж.

В этих словах содержалось много всего. С одной стороны, двадцатидвухлетняя Юлия действительно должна была найти себе мужа; откладывать свадьбу дальше было бы странно. С другой стороны, Цезарь не хотел повторять ошибку, которую совершил, женившись на Помпее и приведя в дом новую жену, пока дочь не нашла себе нового дома. Лучше всего было поступить согласно обычаю: сперва выдать замуж Юлию и только потом жениться самому – например, на Кальпурнии, как требовал Помпей. Проживание дочери отдельно от будущей мачехи, которая, помимо прочего, была на несколько лет ее моложе, – верный способ избежать свар.

– Ты можешь выйти замуж за Квинта Сервилия Цепиона, – продолжил Цезарь, по-прежнему глядя на дочь. – Он ветеран, уже почти десять лет заседает в Сенате. К тому же он из знатного рода. Его поддержка и поддержка сенаторов из его семьи очень бы мне пригодилась. Но прежде всего, он кажется мне хорошим человеком.

– Я сделаю то, что отец сочтет наилучшим, – ответила Юлия. – Я слышала о нем. Все отзываются о нем как о порядочном человеке. А его семья влиятельна в государственных делах. Я выйду за него замуж, когда ты прикажешь.

– Через несколько месяцев. Надо подготовить все как следует. Спасибо, дочка.

Девушка опустила глаза, слегка улыбнулась и покинула атриум.

– Юлия очень тебе предана, – сказал Лабиен, едва они остались одни.

– Я знаю.

– Жаль, что она не мужчина.

– Жаль, – вздохнул римский консул.

– Иначе она стала бы твоей правой рукой. Но женщина, даже преисполненная лучших намерений, может быть полезна только до некоторой степени.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Все так и есть, тебе не нужно оправдываться.

Рабы подлили вина хозяину и гостю.

– Возвращаясь к земельному закону… Попробуем по-другому, – сказал Цезарь, задумчиво прихлебывая вино и глядя на свой кубок. Затем перевел взгляд на Лабиена и продолжил: – У меня достаточно голосов в Сенате, чтобы принять закон, но Катон так и не закончил свою бесконечную речь. Его задержание ничего не решает. Единственный способ вернуться к обсуждению закона в Сенате – вновь предоставить ему слово, и тогда он будет говорить изо дня в день, до конца года, чтобы не допустить голосования до завершения моего консульства. Упорства и решимости ему не занимать, с этим не поспоришь. Но у меня тоже есть и то и другое. Я победил на выборах квестора, затем эдила, великого понтифика, претора и, наконец, консула не для того, чтобы сдаться сейчас. Да, попробуем по-другому, мой друг: обойдем препятствие в виде Катона. Нет, они меня не остановят.

Посреди ночи в дверь постучали.

Рабы всполошились, и вскоре в спальню Лабиена вошел атриенсий.

– Хозяин, явился господин Луций Корнелий Бальб, у него что-то срочное.

Лабиен очнулся и протер глаза. Он проспал всего несколько часов. Жена посмотрела на него и кивнула. Он быстро встал, надел тунику и вышел в атриум.

– В чем дело? – спросил он гостя. – Неужели это настолько спешно, что нельзя подождать до завтрашнего дня?

– Цезарь вызвал Клодия, – сказал Бальб.

В пояснениях Лабиен не нуждался. Дело действительно было срочным и очень серьезным.

– Клодий означает насилие, – задумчиво проговорил он сквозь зубы, глядя на стены своего дома, будто искал в них поддержку. – Мать Цезаря обращалась к нему, чтобы опозорить Помпею и устроить развод сына, но Цезарь призвал Клодия, чтобы тот занялся своей настоящей работой. Он собирается продвинуть земельный закон силой. Мы должны его остановить, прежде чем он устроит кровавую бойню, – объявил он в заключение.

– Согласен, – подтвердил Бальб, который догадывался, что означают эти слова. Испанец вел себя очень умело в переговорах с Помпеем, но только Лабиен способен был сдержать разбушевавшегося Цезаря.

– Ты не можешь применять силу! – с ходу заявил Лабиен Цезарю, стоя посреди атриума его дома. – Они этого и добиваются. Разве не видишь? Они подзуживают тебя. Если ты начнешь войну за земельный закон, улицы Рима будут залиты кровью. Ты этого хочешь, Гай?

– Они ведут нечистую игру, – буркнул Цезарь. – Значит, и мне надлежит играть по их правилам.

– Послушай меня хотя бы минуту, сделай одолжение! – взмолился Лабиен.

Цезарь был уже одет в тогу с пурпурной полосой, а в прихожей ждали двенадцать ликторов, чтобы сопровождать консула, куда бы он ни направился.

Аврелия, Юлия и Бальб молча наблюдали за спором друзей.

– Слушаю тебя, – сказал Цезарь. – Скажи все, что должен сказать, а затем позволь мне действовать.

Лабиен сложил руки на затылке, прошелся по атриуму и вновь остановился перед Цезарем:

– Как доказать, что я на твоей стороне и не сую тебе палки в колеса, а всего лишь хочу помешать им тебя убить? Если ты прибегнешь к насилию, они используют это как предлог, чтобы принять новое senatus consultum ultimum, как с Сатурнином, и уверяю тебя, в Сенате найдутся новые Долабеллы и Рабирии, готовые забросать тебя черепицей с крыши сенатского здания, как, опять же, с Сатурнином, или убить средь бела дня, как с Гракхом. Не делай ничего, что дало бы им повод, не делай ничего, что могло бы вызвать senatus consultum ultimum.

Цезарь, слушавший Тита с предельным вниманием, выразительно покачал головой:

– Я не сделаю ничего, что дало бы им повод для senatus consultum ultimum, но не могу же я сидеть сложа руки. Я призвал народ собраться на Форуме сегодня утром перед храмом Кастора и Поллукса. Я обращусь к нему с ростры. Я вызвал Красса, Помпея и Бибула, второго консула этого года. Я составил для acta diurna список сенаторов, голосующих за земельный закон и против него. Но Катон препятствует самому голосованию. Я обязан предложить свой закон народу. Вот чего я хочу.

– Но ведь для этого необязательно иметь дело с Клодием? – возразил Лабиен.

– Клодий мне нужен не для этого.

– Клодий означает насилие.

Цезарь на секунду задумался, прежде чем ответить:

– Клодий поможет нам избежать новых препон. Но я обещаю, что по крайней мере сегодня утром все пройдет мирно. Тебя это успокаивает?

– Успокаивает.

На самом деле Лабиена озадачили слова «сегодня утром».

Стоя на ростре, Цезарь обратился к народу. Некогда ростры были носами кораблей, принадлежавших вольскам, которых римский консул Гай Мений победил в крупном морском сражении более двух с половиной веков назад. Овеянный славой магистрат пожелал, чтобы их прикрепили к большой трибуне римского Форума, и с тех пор магистраты пользовались ею как помостом для обращения к народу.

Рядом с Цезарем стояли Красс и Помпей, а чуть дальше, тоже на трибуне, Бибул, явившийся с ведома Цицерона и Катона, чтобы по возможности противодействовать любому решению, которое его сотоварищ по консульству пожелает принять на встрече с народом.

Цицерон и Катон вместе с другими сенаторами-оптиматами, окруженные целой толпой вооруженных охранников, также прибыли на место встречи.

Цезарь еще раз зачитал все восемь положений земельного закона и рассказал про то, как сенаторы-оптиматы помешали голосованию, воспользовавшись нескончаемой речью Катона. Затем обратился к Крассу и Помпею с просьбой высказаться перед народом по поводу предложенного закона.

Оба сенатора смутно представляли, чем все закончится, однако решили подыграть Цезарю и стали вовсю расхваливать новый закон. Помпей даже заявил, что в случае необходимости готов его защищать. Наконец Цезарь уважительно обратился ко второму консулу, чтобы тот изложил свои доводы за или против закона.

Бибул не был блестящим оратором и лишь повторил кое-что из сказанного Катоном на заседании Сената, но простолюдины встретили его нападки с явной враждебностью, и Бибул, дабы не идти против народа, решил прибегнуть к непрямому доводу.

– Время для этого закона еще не пришло! – провозгласил Бибул. – Возможно, он будет принят позже, но не сейчас!

Плебс отозвался на слова Бибула возмущенными воплями, и бедняга-оратор, сообразив, что выглядит одиноким и жалким, с презрением бросил:

– В этом году вы не получите закона, как бы вам этого ни хотелось![114]

Толпа взревела, и Бибул сошел с трибуны под защитой своих ликторов и людей Цезаря.

– Больше я ничего сделать не мог, – оправдывался Бибул, вернувшись к Цицерону и Катону.

Цицерон хотел было что-то возразить, но Цезарь заговорил вновь:

– Призываю трибы собраться в назначенный мной день в конце этого месяца и провести всенародное голосование по земельному закону!

– Это новый Гракх[115], – сказал Катон оптиматам. – Мы должны издать постановление, задержать его и…

– Мы не можем.

Решительность Цицерона удивила Катона и всех остальных.

– Это почему же?

Катон был в ярости. Он ожидал словесной битвы с противниками, подобными Цезарю, но не с теми, кто, по его мнению, выбрал правильный лагерь.

– Мы не можем потому, что не набрали большинства голосов в Сенате. – Цицерон будто вылил на Катона кувшин холодной воды. – Цезарь, Красс и Помпей, объединившиеся в тройственный союз, имеют в Сенате большинство голосов. Вот почему единственным способом воспрепятствовать принятию закона был прием, который использовал наш дорогой Катон, – говорить до бесконечности, чтобы максимально оттянуть голосование. Но мы не можем выиграть голосование по этому проклятому закону, как и голосование за senatus consultum ultimum. Цезарь отлично знает историю Рима – он помнит, что случилось с Сатурнином и Гракхами, и прикрыл себе спину, лишив нас возможности издать смертоносный указ. Как бы ни были отвратительны для нас его меры, следует признать, что мы имеем дело с умным врагом.

Оптиматы онемели.

Сторонники Цезаря не умолкали, приветствуя его и еще больше уязвляя гордость сенаторов-оптиматов.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!..

– Как же быть? – спросил Катон. – Неужели мы ничего не предпримем?

– Обязательно предпримем, – возразил Цицерон, теперь уже воинственно. – Против такого человека, как Цезарь, следует действовать решительнее, чем против любого другого врага. Бибул не может помешать Цезарю созвать собрание, но плебейский трибун может. В день собрания ты, Катон, отправишься к верным нам трибунам, и они наложат на него вето.

Лабиен вместе с Цезарем, Бальбом и другими вождями популяров присутствовал на собрании трибутных комиций, созванном для утверждения земельного закона, которому в Сенате не дал хода Катон.

Лабиен был относительно спокоен.

Народ все прибывал на Форум, но Лабиен не замечал людей подозрительной наружности, среди которых мог оказаться наемный убийца, ни среди популяров, к которым принадлежал Цезарь, ни среди оптиматов.

Внезапно его охватило сомнение: а где Клодий? Если Цезарь говорил с Клодием не о том, чтобы тот со своими головорезами помешал сенаторским наемникам напасть на собравшихся и сорвать голосование, то… о чем же они говорили? Для чего понадобились Цезарю услуги этого человека, неизменно связанные с кровопролитием? Использовать Клодия и его громил для защиты – одно дело, для нападения – совсем другое. Клодий всегда действовал одинаково.

Лабиен подошел к Цезарю, стоявшему на ростре и наблюдавшему за тем, как собирается народ.

– Не вижу ни Клодия, ни его подручных, – сказал он.

Цезарь не ответил. Граждане прибывали. Вскоре должно было начаться голосование.

По его мнению, все шло, как было задумано.

– Где Клодий? – настаивал Лабиен. – Я нигде его не вижу.

Стоявший рядом Бальб почувствовал, что оба напряжены.

– Они ведут нечистую игру, Тит, – наконец ответил Цезарь. – Раз так, моя сегодняшняя игра тоже не будет чистой. По правде сказать, я собираюсь сыграть очень даже грязно. Так грязно, что завоняет на весь Рим.

– Ради всех богов, Гай, что ты затеял? Даже Клодию не по душе убийство бывшего плебейского трибуна. Или о чем ты?

Но Цезарь не слушал друга. Его глаза и уши были обращены к прибывавшей толпе, которая повторяла его имя:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!..

Клодий в обществе сотни с лишним вооруженных людей шагал по улицам к дому Катона.

Он получил от Юлия Цезаря точные указания.

Те пришлись ему не по душе.

Но он готовился их выполнить.

Цезарь произнес краткую речь в защиту земельного закона. Усердствовать не было надобности, собравшиеся уже знали все восемь положений. В последние дни весь Рим только о них и говорил. Ничье мнение Цезаря не волновало. Он не мог терять ни минуты, иначе все рухнет, – в то утро время было важнее всего.

Лабиен озирался. Он все еще питал надежду, что Клодий с его людьми вот-вот появится из какого-нибудь переулка, но Клодия не было, и Лабиен гадал, куда тот делся. Лабиена одолевали нехорошие подозрения. Сейчас Клодий работал на популяров, однако его единственным доводом была сила. И не сдерживающая, а жестокая и грубая. Цезарь менялся. Или нет?

– Идемте, – обратился Катон к Бибулу, сенаторам-оптиматам и плебейским трибунам, которых собрал в своем доме. – Мы должны остановить это проклятое собрание.

Они вышли из дома Катона и быстрым шагом направились к Форуму. Но за первым же углом путь им преградили с полсотни человек. Было очевидно, что все они вооружены и цель их – помешать сенаторам добраться до Форума.

Катон все мгновенно обдумал. Можно с ними сразиться. С ним достаточно людей, и у каждого под тогой тоже скрывался кинжал, но битва их задержит, а время – и для него, и для остальных – было в то утро важнее всего.

– Подождите! – закричал Катон. – Пойдемте другим путем.

Они повернули направо и поспешили к переулкам, что вели на Форум, но перед ними вырос еще один отряд, на сей раз во главе с Клодием.

Увидев новую преграду, Катон мигом понял, что их послал Цезарь. Он пожалел, что рядом нет Цицерона, но сейчас разрушить замыслы Цезаря предстояло ему самому. Будь рядом Цицерон, он дал бы верный совет, но в то утро все зависело от Катона.

– Что будем делать? – спросил Бибул.

Он, как и Цезарь, был консулом текущего года, однако в то утро воспринимал Катона как начальника, способного принять правильное решение.

Бибул и так был тугодумом, а когда обнаружил, что улицы перекрыты, совсем растерялся. Такого он и представить не мог. Только теперь он осознал, что, подобно Катону, полному решимости не допустить одобрения земельного закона Сенатом и народным собранием, Цезарь готов на что угодно, лишь бы закон приняли.

Они свернули на другую улицу.

Там обнаружился еще один отряд Клодия.

– Без битвы не обойтись, – проговорил Бибул.

Катон кивнул. Сражение, знал он, задержит их, но выбора не было.

– Доставайте кинжалы, – приказал он, – пусть видят, что мы вооружены… и не остановимся ни перед чем и ни перед кем.

Клодий вынырнул из хитросплетения улиц и встал во главе отряда, преграждавшего дорогу Катону, второму консулу и другим сенаторам и плебейским трибунам. С Клодием были еще тридцать человек. Все ожидали, что он тоже прикажет своим людям достать оружие.

Но Клодий, к удивлению своих подчиненных, привыкших драться по малейшему поводу, молчал.

Катон, Бибул и остальные приближались.

Клодий сглотнул.

Нет, его не устраивали проклятые приказы Цезаря.

– Обнажить оружие! – закричал он.

Его люди улыбнулись, и в руках у них, отражая лучи Аполлона, сверкнули острые кинжалы.

Лабиену не верилось, что Цезарь действительно это задумал.

– Сейчас начнется голосование, – шепнул ему Бальб.

Но мысли Лабиена витали далеко: он думал только о том, что творилось в другом конце города, там, где был Клодий.

Цезарь отдал приказ собравшимся разделиться по трибам, чтобы начать голосование по земельному закону.

Они стояли друг перед другом, держа оружие наготове.

Катон решительно сжимал рукоятку кинжала. Если надо убить или умереть, он готов убить или умереть; если против него применят силу, он ответит ударом на удар, отплатит кровью за кровь.

Наконец Клодий отдал последний приказ, который Цезарь потребовал выполнить, что бы ни случилось.

– Разойтись! – пронзительно вскричал он, едва сдерживая себя.

Его люди остолбенели, не веря своим ушам.

– Разойтись, я сказал, во имя Геркулеса! – повторил Клодий. – Повторять не буду! Освободите проход и пропустите этих несчастных! Тот, кто ослушается, будет иметь дело со мной и моим кинжалом!

Нет, Клодию совсем не нравились такие приказы. Будь на то его воля, он бы перебил их на месте. Всех до одного. Рано или поздно, понимал он, все закончится смертельной схваткой, перекидывающейся с улицы на улицу. У него имелся немалый опыт смертельных схваток, и он выучил наизусть: тот, кто бьет первым, бьет дважды. Или даже трижды. Помимо прочего, Катон был другом Цицерона, а Цицерон выступил против Клодия в суде из-за осквернения Благой богини. Клодий такого не прощал. Ему пришлось тогда потратить много денег, чтобы добиться оправдательного приговора, и вмешательство Цицерона не помогло. Клодий с удовольствием убил бы Катона, главного Цицеронова подручного. Но Цезарь дал строгие указания и щедро заплатил.

Видя замешательство своих людей, Клодий посторонился первым. Остальные последовали его примеру.

Все, кроме одного.

Это был совсем молоденький солдат.

– Марк…

Клодий пристально смотрел на него, но тот не выпускал кинжала и, казалось, не желал подчиняться. Клодию нравился этот отчаянный, на все готовый малый. Обычно в их вылазках такая бесшабашность была хорошим подспорьем, но в тот день она только мешала. Знал Клодий и то, что у парня имелись личные основания ненавидеть Катона и всех, кто работал на Цицерона, – еще более веские, чем у него самого: Цицерон казнил отца Марка. Но приказ есть приказ, и хотя бы в этот день его следовало выполнить.

– Марк! – заорал Клодий, и молодой человек неохотно вложил кинжал в ножны.

Клодий сдерживал своих людей, и Катон, озадаченный этим обстоятельством, двинулся между двух шеренг, не выпуская кинжала и поглядывая по сторонам, все еще опасаясь засады или внезапной атаки. В частности, он боялся того, кого Клодий называл Марком: в глазах у парня горела ненависть, глубоко затаенная обида, которую Катон не мог истолковать.

Но все обошлось.

Катон, Бибул, другие сенаторы и, главное, сопровождавшие их плебейские трибуны, имевшие право наложить вето на собрание, беспрепятственно прошли мимо Клодия. Никто не нападал, все молча стояли навытяжку, не сводя глаз со своего начальника. Клодий по-прежнему сжимал в руке кинжал, не делая никаких подозрительных движений, и косо посматривал на Марка: опустив глаза и стиснув зубы, тот с трудом сдерживал себя.

– Не понимаю, – пробормотал Бибул, когда коридор, составленный из вооруженных людей, остался позади. – Если они не собирались на нас нападать, зачем все это?

Катон задавал себе тот же вопрос, но внезапно все понял.

– Клянусь всеми богами! Они явились, чтобы нас задержать! – воскликнул он и сквозь зубы добавил: – Вот для чего все это замышлялось. Мы не должны опаздывать, мы не должны опаздывать. – И он вскричал в отчаянии: – Бегите, бегите!

Наконец Катон, Бибул и остальные сенаторы-оптиматы вместе с плебейскими трибунами оказались на Форуме. Катон на мгновение застыл, подобно статуе: на его глазах плебеи распределялись по трибам. Они опоздали…

– Голосование началось, – пробормотал он про себя. Он понимал, что это означает, – законы он знал, как никто.

– Главное, что мы здесь, так? – сказал Бибул, глядя на оцепеневшего Катона.

Тот слегка кивнул.

Затем Бибул приступил к делу: с помощью своих двенадцати ликторов он сумел пробиться сквозь толпу, достиг подножия храмовой лестницы, без колебаний поднялся и, поравнявшись с Цезарем, обратился к народу.

– Как консул, я приказываю прекратить голосование! – воскликнул он.

Но люди, будто не замечая его, расходились по септам, возведенным несколько дней назад по приказу Цезаря.

– Ты не можешь остановить заседание народного собрания, – сказал ему Цезарь. – На это имеет право только плебейский трибун.

Бибул знал, что его сотоварищ по магистратуре прав, и обратился к своим ликторам: пусть они приведут наверх кое-кого из плебейских трибунов. Однако ликторов окружили как из-под земли выросшие люди Клодия. Цезарь и Клодий обменялись взглядами; Цезарь чуть заметно кивнул. Для Клодия этого было достаточно, – к удивлению собравшихся, одни его люди подскочили к ликторам сзади и схватили их, а другие вырвали у них фасции – связки прутьев, привязанные к топору, – и, не довольствуясь этим, у всех на глазах принялись отламывать топорища, символы консульской власти.

Разгневанный Бибул повернулся к Цезарю.

– Ты не посмеешь! – яростно выпалил он.

– Я готов на что угодно, лишь бы народное собрание, созванное по закону, прошло как надо. Только плебейский трибун может наложить на него вето, – ответил Цезарь.

И снова посмотрел на Клодия. Тот взбежал по лестнице и буквально стащил Бибула вниз.

Второму консулу чудом удалось увернуться от двух головорезов. Он снова поднялся по лестнице и громко заявил, что собрание прервано.

Цезарь хотел было опять возразить, но тут сзади подошел Лабиен.

– Думаю, этого достаточно, Гай, – сказал он. – Ты подорвал его авторитет и унизил его. Пусть голосование продолжается. Оставь Бибула в покое.

Но Цезарь не сдавался:

– Я предупреждал, Тит, что они затеяли нечистую игру. Они вынудили меня отменить мой триумф, чтобы я мог заявить об участии в выборах. Они проголосовали за то, чтобы я не мог распоряжаться провинцией, которая позволила бы мне покрыть себя военной славой. А теперь они блокируют земельный закон, чтобы он не дошел до Сената. Раз так, сегодня моя очередь. Я же говорил, что тоже умею играть нечисто. Сегодня мой черед, и я не остановлюсь.

Не дав Лабиену и слова сказать, он повернулся к Клодию и поднял левую руку.

Лабиен покачал головой.

– Ты собираешься меня убить? – спросил Бибул. – Давай же, убивай. Вот тебе моя шея. – Он ослабил тогу и скрытую под ней тунику, обнажая шею, точно дожидаясь удара топора. – Убей меня, и пусть моя кровь станет пятном на этом незаконном действе.

– Гай, ради всех богов, прекрати это безумие! – взмолился Лабиен.

– Сегодня меня никто не остановит, – повторил Цезарь, не оборачиваясь.

Вновь появился Клодий, а с ним трое подручных с огромной корзиной.

– Положишь туда мою голову, несчастный? – спросил Бибул, по-прежнему вытягивая голую шею. – Давай же, делай свое черное дело и начни войну, о которой всегда мечтал! Ты – новый Катилина! Да, именно так: Катилина!

– Клянусь Юпитером, Гай! – вскричал Лабиен. – Защищаться никому не возбраняется, но это уже… преступление!

Лабиен впервые осмелился прилюдно перечить другу детства.

Цезарь проглотил оскорбление и кивнул мужчинам с корзиной. На глазах у всего Форума они подошли к Бибулу, ожидавшему казни на вершине лестницы храма Кастора и Поллукса.

– Что нам делать? – спросили вооруженные люди Катона, который стоял вместе с сопровождавшими его оптиматами.

Катон знал, что нужно приказать стражникам вмешаться и защитить Бибула, но в то же время… если бы Цезарь казнил Бибула, римского консула, даже в стане Красса или Помпея нашлись бы сенаторы, которые не потерпели бы подобного злодеяния и проголосовали за senatus consultum ultimum, подписав Цезарю смертный приговор.

Сам Бибул не слишком его волновал.

– Их много, – пробормотал Катон, имея в виду людей Клодия, чтобы оправдать бездействие своих стражей.

Бибул по-прежнему топтался на месте с голой шеей.

Цезарь, сложив руки на груди, наблюдал за Бибулом, понимая, что остальные не сводят глаз с него самого.

Лабиен беспомощно сверлил взглядом ступени.

Корзина приблизилась к Бибулу, однако помощники Клодия не поставили ее на лестницу, чтобы положить туда отрубленную голову консула. Вопреки ожиданиям, они подняли корзину над Бибулом, и на голову ему обрушилась лавина зловонного дерьма.

Все стихло.

Присутствующие оцепенели от неожиданности, но вскоре послышались отдельные смешки, перешедшие в дружный хохот.

Те, кто стоял ближе всех к Бибулу, за исключением Цезаря и Лабиена, шарахнулись от невыносимого зловония.

Цезарь повернулся к Лабиену и улыбнулся:

– Я же говорил, что сегодня будет вонять.

– Ты безумец, Гай, полнейший безумец, – ответил Лабиен, с облегчением вздохнув.

– Да, я безумец, – согласился Цезарь, – но я не убийца.

Униженный Бибул, покрытый самым вонючим дерьмом, какое только сыскалось в Риме, вместе со своими безоружными ликторами спустился по лестнице храма Кастора и Поллукса, поклявшись отомстить Цезарю и всем, кто над ним издевался. Хохочущая толпа расступилась, Бибул прошествовал по открывшемуся проходу. Никто и пальцем не тронул безоружного, смердящего и униженного консула – он больше не воплощал власть, а скорее напоминал нелепых персонажей Плавта, над которыми смеются в театре.

Но вот появился Катон.

Смех над униженным Бибулом сменился полнейшей тишиной.

Катон с трудом пробился сквозь толпу и зашагал по ступеням храма. Он позаботился о том, чтобы взять с собой двух плебейских трибунов. Его составленный наскоро замысел – позволить Цезарю прикончить Бибула, чтобы навязать Сенату смертоносный указ, – провалился. Цезарь оказался хитрее, нежели он предполагал. Но оставался другой замысел, разработанный вместе с Цицероном.

– Я пришел наложить вето на собрание, – спокойно заявил Катон Цезарю.

– Да, плебейские трибуны имеют право наложить вето на собрание, – бесстрастно согласился Цезарь. – Но лишь до начала голосования, а народ на Форуме уже разделился по трибам, и оно уже идет. А значит, право вето больше не применимо. Вы опоздали. И ты это отлично знаешь.

Да, Катон это знал.

– Я опоздал, потому что кто-то помешал мне прийти вовремя, преградив мне путь к Форуму, – сказал он, пристально глядя на консула.

– Ты воспрепятствовал голосованию в Сенате, но я же не жалуюсь, – с вызовом ответил Цезарь.

– Я имею право произносить свою речь столько времени, сколько потребуется.

– Верно. А я имею право устроить всенародное голосование и проследить, чтобы каждый принял в нем участие.

– Мне помешали прибыть вовремя, чтобы наложить вето, – повысил голос Катон.

Народ внимательно следил за их спором. Все хотели знать, состоится ли наконец голосование по земельному закону, или его не примут, как и семьдесят четыре года назад.

– Исполнять все правила при голосовании – обязанность каждого гражданина. Если ты опоздал, Катон, это твое дело, – возразил Цезарь. – Сегодня ты понял, что на важную встречу лучше приходить заранее, иначе из-за непредвиденных обстоятельств можно явиться, когда твое присутствие уже никого не волнует. – Он повернулся к римскому народу. – Голосование продолжается!

– Не-е-е-ет! – завыл Катон, обращаясь к плебсу и угрожая предать суду каждого, кто проголосует, каждого, кто откажется покинуть Форум.

Он пытался запугать народ высокопарными словами, клял на чем свет стоит земельный закон, выложил прежние доводы, а также новые, которые подготовил для грядущих собраний patres conscripti, готовясь сопротивляться закону все последующие месяцы, пока не закончится консульство Цезаря.

Но народ Рима остался равнодушен к воззваниям и угрозам Катона.

Ни один плебейский трибун не наложил вето, и все знали причину: голосование уже началось. Люди были не дураки и понимали: угрозы Катона – не более чем пустые слова, вопли отчаяния после провала.

Пока шло голосование, Катон все говорил и говорил, но никто не поднес ему воды освежить горло. Наконец, обессиленный и сломленный, понимая, что никакие речи не изменят неумолимого хода истории, Катон умолк, медленно спустился по ступеням храма и под пристальными взглядами простолюдинов, не тронувших его и пальцем, покинул Форум. В тот день Цезарь нанес ему самое горькое поражение за всю его жизнь как государственного мужа.

Земельный закон был принят подавляющим большинством голосов.

Итоги голосования Цезарь объявил со ступеней лестницы храма Кастора и Поллукса.

Рим менялся.

Цицерон наблюдал, как впереди, в лучах вечернего солнца, гаснувшего на горизонте, вышагивает его собственная длинная тень.

На следующий день состоялось новое заседание Сената, созванное Цезарем. Речь шла уже не о том, голосовать или нет за земельный закон, принятый народным собранием и одобренный трибутными комициями. Обсуждалось дополнительное положение, которое Цезарь добавил к закону, воспользовавшись тем, что ни Катон, ни Бибул, ни остальные сенаторы, озабоченные отменой нового установления, не изучили его как следует.

Это дополнительное положение стало настоящей загвоздкой.

Цицерон прибыл в дом Катона. Его телохранители постучали в дверь и стали ждать ответа. Сам Цицерон задумчиво смотрел в пустоту. Цезарь вовсю использовал свои консульские полномочия; все усилия Катона пропали втуне. Предстояло хорошенько подумать, как обуздать консула, преисполненного решимости все изменить, заручившегося голосами Красса и Помпея и вдобавок обладавшего достаточным умом и недюжинной смелостью, чтобы провести колоссальные преобразования.

Дверь открылась, и Цицерон переступил порог.

– Ждите меня здесь, – приказал он охранникам.

Катон встретил его в прихожей.

– Поздновато для визита вежливости, – заметил хозяин вместо приветствия. Он был обижен на Цицерона – того не было на Форуме, когда трибутные комиции одобрили земельный закон.

– Разумеется, но мое посещение не таково, – ответил Цицерон, пропустив мимо ушей и досаду, и упрек. Цицерону предстояло заняться неотложными вопросами – недовольство сотоварища-сенатора его не волновало.

Они прошли в таблинум.

– Слушаю тебя, – сказал Катон.

– В законе Цезаря есть дополнительное положение, – начал Цицерон, сразу переходя к делу.

– Что за положение?

– То же самое, которое Сатурнин поместил в конце своего земельного закона, – пояснил Цицерон.

Цезарь осмелился воспользоваться законопредложением трибуна Сатурнина, насмерть забитого черепицей сенаторами во главе с Долабеллой и Рабирием. Это положение уже вызвало большие споры в прошлом. Катон хвастался, что знает наизусть все законы, преобразования и установления, выдвинутые в противовес этим преобразованиям, по меньшей мере за последнее столетие. Настало время убедиться, правда ли это.

Бывший трибун медленно уселся на солиум. Цицерон последовал его примеру.

– Каждый римский сенатор обязан поклясться соблюдать новый земельный закон?

Цицерон поднял брови. Значит, это правда: Катон знал наизусть все, что предлагалось в последние десятилетия.

– Именно так, и я хочу убедиться, что ты не станешь вторым Метеллом Нумидийским, который предпочел ссылку на Родос клятве исполнять закон Сатурнина.

– С чего ты взял, что я выберу изгнание? – удивился Катон.

– Ты ненавидишь этот закон всей душой, и я тебя понимаю, поскольку ненавижу его не меньше. И ты скорее отправишься в изгнание, чем поклянешься исполнять то, во что не веришь. Ты из тех, для кого достоинство превыше всего – превыше даже интересов государства, – поспешно объяснил Цицерон. Этот поток слов он подготовил заранее.

– Не понимаю, как мое изгнание может идти вразрез с интересами государства.

Цицерон наклонился вперед и оперся руками о стоявший между ними стол.

– Видишь ли, Цезарь будет гнуть свое и принимать все новые законы, а у меня слишком мало голосов, чтобы не дать им пройти в Сенате. Его поддерживают Красс и Помпей, а Бибул – болван, который позволяет обливать себя дерьмом пред всем честным народом. И главное, ты как никогда нужен здесь, в Риме, в Сенате. Ты должен быть рядом со мной и сделать все возможное, чтобы задавить Цезаря. Рано или поздно у нас появится возможность уничтожить все, что он затевает, и в этот день, в этот час ты обязан быть рядом со мной, а не на греческом острове в тысяче миль отсюда. Твое изгнание попросту невозможно. Рим нуждается в тебе как никогда, Марк. Так что сделай одолжение, ради Юпитера, Лучшего и Величайшего, наступи на горло своей гордости, подобно мне, и поклянись соблюдать проклятый закон.

Катон стиснул зубы. Губы его дрожали. Он замотал головой.

– Не будь глупцом, Марк! – настаивал Цицерон. – Когда ты наконец поймешь, что мы живем не в идеальном государстве Платона, а в Республике, основанной Ромулом, чья история началась с братоубийства?

Катон потерял терпение.

– Хорошо, я поклянусь соблюдать этот проклятый закон, но… – Он пристально посмотрел в глаза собеседнику. – Но поклянись и ты, что когда-нибудь в будущем, может завтра, а может, через несколько лет мы покончим с Юлием Цезарем.

Цицерон готов был сказать что угодно, лишь бы Катон остался в Риме и поддерживал его против Цезаря:

– Клянусь.

Он не думал, что клятва дастся ему так легко.

Наступило долгое молчание.

– И что мы можем сделать? – спросил наконец Катон. – За Цезаря большинство в Сенате, мы не можем требовать, чтобы против него приняли senatus consultum ultimum, а он не обязан издавать законы с учетом мнения бывших магистратов. Значит, я не смогу препятствовать его законам, от моих речей толку не будет. Он сможет провести чуть ли не все, что захочет.

– Подождем, – ответил Цицерон.

– Чего подождем? – спросил Катон; бесконечное терпение сотоварища его раздражало.

– Цезарь, как ты говоришь, примет множество законов, которые будут на руку Крассу и Помпею, но придет время, когда он сам попросит их вернуться к распределению провинций. Цезарю нужны легионы, он хочет Иллирию и рвется к Данубию. Я разузнал о его замыслах. У меня повсюду есть глаза и уши.

– Красс и Помпей сделают для него все, что он пожелает.

– Красс сделает, – согласился Цицерон. – А вот Помпей вряд ли. Во всяком случае, он поставит условия. В конечном счете триумвират треснет по швам. В году много дней. И когда их союз зашатается, настанет наше время. Помпей не хочет, чтобы Цезарю досталась Иллирия с ее тремя полноценными легионами. Помпей использует Цезаря, но в глубине души боится его не меньше, чем нас, а то и больше. Он ни за что не доверит ему легионы или обставит все так, что Цезарь не сумеет ими воспользоваться. Помпей попросит его о чем-нибудь… неприемлемом, невыполнимом.

– О чем, например? – спросил Катон.

– Понятия не имею, – задумчиво ответил Цицерон, – но, судя по поведению Помпея, рискну сказать одно: он что-то задумал. Не знаю, что именно, но не хотел бы я оказаться в шкуре Цезаря, когда Помпей перейдет к делу. Помпея прозвали Мясником. Им движет чутье кровожадного хищника: он всегда знает, куда надо куснуть.

Катон дал клятву соблюдать дополнительное положение земельного закона. Это было непросто, но он это сделал. Так же поступили Цицерон и остальные сенаторы-оптиматы, – первая чаша с отравленным зельем, которую им пришлось испить, но далеко не последняя.

Как и ожидалось, Цезаря поддержало большинство patres conscripti – его собственные приверженцы, а также сторонники Красса и Помпея. В итоге он добился принятия еще нескольких законов, выгодных сотоварищам по триумвирату. После принятия земельного закона последовал пересмотр соглашений с публиканами Красса: размеры намеченных к сбору налогов выросли, и, таким образом, публиканы теперь получали прибыль, а не несли убытки из-за собственных просчетов. Далее пошли законы, которые способствовали осуществлению личных замыслов Цезаря и были направлены на благо народа, а именно на перераспределение богатств и земель. В частности, одобрили второй земельный закон, затрагивавший ager Campanus: на эти плодородные земли в срединной Италии Цезарь переселил двадцать тысяч граждан – бедных, состоявших в браке или имевших трех и более детей. И наконец, он одобрил переустройство азиатских царств, произведенное Помпеем после походов в восточные земли. Иначе говоря, римский Сенат утвердил все соглашения, которых Помпей достиг с тамошними монархами.

Красс и его публиканы были полностью удовлетворены.

Как и Помпей.

Цезарь задумался о том, не пришло ли время попросить кое-что для себя. Второй земельный закон распространялся на беднейшее городское население. При этом за шесть месяцев своего консульства он ничего не украл, ни разу не воспользовался государственной казной для личной выгоды, и долги, в которые ему некогда пришлось влезть, оставались огромными. Ему требовалось перераспределение консульских провинций, одобренное Цицероном в декабре. Нужны были легионы и провинция вроде Цизальпийской Галлии или Иллирии, чтобы совершить поход – по всей вероятности, рискованный – в земли к северу от Данубия. Он принес бы Цезарю достаточно средств, чтобы облагодетельствовать Рим и одновременно рассчитаться с Крассом и остальными заимодавцами. Красс, который извлекал прямую выгоду из его работы, мог терпеливо ждать и дальше, но другие заимодавцы были настроены не столь благодушно и ежемесячно требовали платы.

Цезарь позвал Помпея к себе в Общественный дом. Встреча задумывалась как… дружеская.

Помпей сосредоточенно шагал по Священной дороге, глядя на истертые временем булыжники. Справа от него шел Афраний, слева – Геминий.

– Он потребует перераспределения провинций, – заметил последний.

– Скорее всего, затем он и пригласил меня к себе домой, – спокойно согласился Помпей.

– И мы уступим ему новые провинции за пределами Италии? – спросил Афраний.

– Он хочет Иллирию, – сказал Геминий. – Или Цизальпийскую Галлию.

Это не было большой тайной: Цезарь не слишком скрывал свое намерение переправиться через Данубий из Цизальпийской Галлии, Иллирии или же Македонии. В последней, правда, легионов было меньше.

– То есть он получит целых три легиона и собирается набрать еще больше войск, как в Испании, – заметил Афраний, явно опасаясь, что в руках Цезаря окажется грозная сила, которая со временем возрастет еще больше.

– Мы дадим ему все, что он попросит, – вновь согласился Помпей. – Он выполнил свои обещания, и, по правде говоря, ему пришлось нелегко: избираясь в консулы, он вынужден был отказаться от заслуженного триумфа, затем победил на выборах и, несмотря на уловки Катона, провел закон, благодаря которому мои ветераны получили землю. А затем заставил Сенат утвердить мои договоры с царями Азии. Будет справедливо дать ему то, о чем он попросит.

Они были уже у дома великого понтифика.

– А ты не боишься? – осведомился Геминий.

– Я же тебе говорил: есть способ окоротить даже вооруженного до зубов Цезаря, – ответил Помпей, но снова не уточнил, как он собирается это сделать; о встрече с Помпеей он тоже не упомянул.

Вскоре двери Общественного дома гостеприимно распахнулись.

В атриуме их ожидали Лабиен и Бальб; Аврелия, которой Цезарь сообщал обо всем происходящем; Кальпурния, молодая жена Цезаря; сам Цезарь; Юлия, его очаровательная дочь, недавно помолвленная; и наконец, Квинт Сервилий Цепион, ее жених. Цезарь принял Помпея и его спутников радушно. За ужином царила теплота. Казалось, между римским консулом текущего года и всемогущим Помпеем Великим, победителем Сертория, Митридата и пиратов, завоевателем восточных царств, установилось взаимопонимание.

Все шло отлично.

Но вот – все знали, что это неизбежно, – Цезарь заговорил о перераспределении консульских провинций: ему не пристало заниматься ловлей разбойников по дорогам и лесам Италии, на которую Цицерон обрек его с Бибулом.

Помпей выслушал просьбу Цезаря с тем же спокойствием, с которым по дороге сюда внимал Афранию и Геминию.

– Ты заслуживаешь большего, – сказал он Цезарю и пояснил, каким способом готов отплатить ему за услуги. – Ты обеспечил наделами моих ветеранов, проведя земельный закон, чего за все эти годы не сумел сделать никто, и утвердил договоры с Тиграном, Гирканом и другими восточными царями. Иллирии для тебя мало. Я попрошу одного из моих сторонников, трибуна Публия Ватиния, издать закон, по которому ты возглавишь легионы как в Иллирии, так и в Цизальпийской Галлии сроком на пять лет. Этот закон будет напоминать Габиниев, благодаря которому я возглавил войско и флот для борьбы с пиратами, и Манилиев, давший мне начало над восточными легионами для уничтожения Митридата. Так я отплачу тебе за все, что ты сделал для меня и моих ветеранов, Гай. – Помпей впервые позволил себе обратиться к Цезарю по личному имени. – Сенат одобрит его, поскольку те, кто поддерживает нас троих – Красса, тебя и меня, – проголосуют за.

Цезарь молчал, не веря своим ушам, – это было слишком замечательно и… слишком просто.

Бальб и Лабиен в недоумении уставились друг на друга.

– Мы можем назвать его «Ватиниев закон о предоставлении Цезарю империя», – добавил Помпей. – И включим в него положение, по которому только ты, и никто другой, будешь иметь право назначать легатов и начальников, без вмешательства Сената.

Он бросил взгляд на изумленных Лабиена и Бальба. Афраний и Геминий тоже были в замешательстве. Их покровитель давал Цезарю все, о чем тот и мечтать не смел, даже больше: начальствование над легионами в этих провинциях сроком не на год, а на пять лет – время более чем достаточное, чтобы осуществить любой поход. Они терялись в догадках.

– Только одно условие, – добавил Помпей и замолчал, уставившись на дно кубка и погрузившись в свои мысли.

Аврелия затаила дыхание: она предчувствовала беду. Но больше всего она боялась, что сын вспылит. Помпей никогда ничего не давал просто так. И если он предлагал много, следовало ожидать, что и взамен он попросит немало. Если же он давал все, как на этот раз, можно было предположить, что он попросит… очень и очень много. Все это было неспроста. По необъяснимой причине Аврелия ощущала во всем происходящем чужое зловещее вмешательство – вмешательство женщины. Впервые за долгое время она поняла, что допустила просчет…

– Каково же это условие? – Цезарь тоже предчувствовал беду, хотя не умел ее предсказать. – Условиями были принятие земельного закона и утверждение твоих договоров с восточными царями. Я все выполнил.

– Таковы были мои условия для твоего консульства. Мне хотелось, чтобы ты издавал законы в пользу простых римлян: по неизвестной причине, которая меня, впрочем, не слишком заботит, ты принимаешь их нужды близко к сердцу, – возразил Помпей, явно презиравший стремление своего собеседника заботиться о народе. – Но дать тебе три легиона – это, с учетом твоего честолюбия, нечто совсем иное. Ты не Катилина и не Сулла. Но можешь стать тем или другим. Вот почему тебя необходимо сдерживать. Я не покушаюсь на твои законные притязания как военного, так и денежного свойства; я всего лишь не хочу, чтобы ты восставал против меня. Если желаешь получить под свое начало легионы, к тому же не на один год, есть еще одно условие. Скажем так, более… личное.

Аврелия все поняла: Помпей встречался с Помпеей, разгневанной, разъяренной и мстительной. Ему самому это не пришло бы в голову. Она закрыла глаза. Ее сын никогда на это не согласится.

– Более личное? – повторил Цезарь, все еще ничего не понимая. – Я женился на Кальпурнии, как ты и просил, дочери одного из твоих доверенных людей. Что может быть более личным, чем этот брак? Не представляю, о чем еще ты можешь меня просить…

Он замолчал, проследив за взглядом Помпея.

Завоеватель Азии не сводил глаз с Юлии. Чтобы рассеять сомнения, он вновь заговорил, подтвердив то, о чем этот взгляд сообщал очень ясно.

– Если хочешь получить легионы, выдай за меня твою дочь, – объявил Помпей так решительно, что все поняли: условие не подлежит обсуждению.

Либо все, либо ничего.

На застолье в доме Юлиев еще ни разу не воцарялось такого тяжелого молчания.

Цезарь посмотрел на Помпея: перед ним был Мясник, один из самых жестоких военачальников, что рождались в Риме. Предатель, подкупивший подчиненных Сертория, дабы те убили своего начальника, которого Помпей не в силах был победить на поле боя. Многие годы он был карающей рукой оптиматов, измазанной в крови, пока не восстал против них во имя собственных интересов. Он казнил царей, разводился по приказу Суллы, снова и снова вступал в брак корысти ради. По этой и по многим другим причинам он был последним человеком, которому Цезарь отдал бы самое дорогое для него существо. Юлия была священна. Юлия связывала его с любимой, утраченной Корнелией. Юлия никогда, ни при каких обстоятельствах не могла достаться Помпею.

– Но моя дочь обручена с Квинтом Сервилием Цепионом, который присутствует здесь, – произнес наконец Цезарь, прикидывая, как вежливо отказать Помпею.

– Знаю, и я подумал об этом. – Помпей посмотрел на Квинта Сервилия. – Чтобы семья Сервилиев и сам Квинт не обижались на нас, предлагаю ему жениться взамен на моей дочери Помпее. Думаю, родственники Квинта Сервилия пойдут на это, не чувствуя себя обиженными, униженными или ущемленными. Таким образом, твоя дочь будет свободна от обязательств и сможет сочетаться браком… со мной.

Цезарь сглотнул. Предложение Помпея вполне устроило бы семью Квинта Сервилия. Вопрос о браке Юлии с Помпеем стал предметом переговоров, будто ее недавней помолвки и не было. Молчание самого Квинта свидетельствовало о том, что он не желает вмешиваться в споры, поскольку выиграет при любом раскладе: так или иначе, он женится на дочери триумвира. Вмешиваться же в эти нелегкие переговоры в здравом уме не осмелился бы никто.

Итак, Квинт молчал. А молчание – знак согласия.

– Я не отдам тебе свою дочь, – отрезал Цезарь.

Свое решение он озвучил вполголоса, но ненависть, сгустившаяся в этих шести словах, силой своей не уступала нескольким легионам. Ему не нравилось, когда его загоняли в угол. И тем более – когда для этого использовали его дочь.

Помпей это заметил. Ненависть. Бессильная ярость противника. Но превыше всего – предельное отчаяние.

Помпей понимал, что сведения Помпеи стоят многих сундуков с золотом и серебром. Видя, как Цезарь ищет предлога предотвратить этот брак, Помпей вспомнил слова Помпеи, засевшие в его памяти: «Юная Юлия – все для Цезаря. Если тебе достанется Юлия, ее отец будет ползать перед тобой на коленях. Нет, не перебивай. Ты ничего не понимаешь. Слушай внимательно: Юлия – главное его достояние, кровь от крови, лучшее, что у него есть, единственное, чем он когда-либо дорожил. Если ты заставишь его отдать тебе Юлию, Цезарь не посмеет тебе противостоять. Ты обезвредишь его на веки вечные».

– Если ты не отдашь мне свою дочь, Цезарь, – Помпей больше не называл его Гаем, – у тебя не будет ни провинций, ни легионов.

Аврелия покачала головой, по-прежнему ничего не говоря. Она тоже заметила отчаяние Цезаря. Вот такого его поведения она и опасалась. Но какой бы любящей матерью она ни была, ей не следовало вмешиваться в беседу, и она прикусила язык. Сын был бессилен и одинок: не только перед Помпеем, но и перед мстительной Помпеей. Это ее клинок медленно вонзался в сердце Цезаря, причиняя боль, какой тот прежде не ведал.

Цезарь смотрел в пол, будто среди плиток мозаики искал выход из тупика.

– Я могу отменить все принятые мною законы, – объявил он, медленно поднимая взгляд, и на лице его отобразился вызов, даже торжество: он явно придумал ход, который вынудит Помпея взять назад свою просьбу. – Цицерон и Катон с радостью проголосуют за отмену закона, и земля не достанется твоим ветеранам. Я могу заставить их пересмотреть твои договоренности с восточными царями, могу всевозможно навредить твоим денежным интересам здесь, в Риме, равно как и в далеких краях. Так что тебе в любом случае придется передать мне провинции и легионы без условий. Я могу быть не только хорошим союзником, но и худшим из врагов – не стоит меня недооценивать.

– Я оцениваю тебя по достоинству и предпочитаю видеть в тебе союзника, а не врага, – отозвался Помпей, – но хочу, чтобы ты отдал мне в жены свою дочь. Тогда ты останешься верен нашему союзу. Но перейдем к твоим… угрозам. Если ты попытаешься отменить свои законы, я расскажу Цицерону и Катону, чем вызвано твое решение. Они будут страшно благодарны мне за то, что я не позволил тебе получить начало над войском, и поэтому не станут отзывать законы. Тебя они боятся больше, чем тысячи земельных законов. Ты и сам это знаешь. Я уже получил то, чего хотел, и ты не сможешь ничего изменить. Ты угрожаешь тем, что обратишься к Цицерону. Но, во имя Юпитера, как ты полагаешь, с кем он договаривался, прежде чем поручить тебе ловлю бандитов в италийских лесах, а не начало над легионами в Иллирии или Цизальпийской Галлии? Как думаешь, почему мои сенаторы не присутствовали на голосовании? С кем ты, по-твоему, играешь, юноша? Я отлично лажу с Цицероном, как и с любым, кто из-за тебя оказался выкинут из государственной или общественной жизни.

И в этот миг Цезаря осенило.

Помпея.

Ее прощальный выпад.

«Я нанесу тебе ответный удар», – говорила она.

– Я оцениваю тебя по достоинству, но, похоже, ты недооцениваешь меня, – продолжил Помпей. – Меня и моих друзей. Или подруг.

Он улыбнулся, понимая, что Цезарь догадывается, как у него возникла мысль о браке с Юлией.

Цезарь, широко раскрыв глаза, обдумывал его слова. В целом он не удивился – Помпей отличался коварством. Итак, Мясник все эти месяцы был на стороне двоих, если не троих игроков, обсуждая с ним, Цезарем, земельный закон и в то же время договариваясь с Цицероном о том, чтобы не пустить Цезаря ни в Иллирию, ни в Цизальпийскую Галлию, ни в любую другую достойную провинцию. И все же Цезарь лишился дара речи. Красс предупреждал много лет назад, когда он, Цезарь, только вошел в Сенат: государственные дела бесконечно ужаснее войны.

На поле битвы ты, по крайней мере, понимаешь, где друг, а где враг.

Поскольку Цезарь молчал, Помпей заговорил снова:

– Итак, предлагаю снова. В последний раз. Ради всех богов, сделай одолжение и согласись. Если нет, все твои усилия пропадут впустую. Но прежде чем ты повторишь свой отказ, тебе следует кое-что хорошенько усвоить: без этих легионов и провинций ты не сможешь выплатить долги. Тебя ожидает изгнание, в противном же случае тебе придется устроить государственный переворот, как Катилине. Не знаю, что больше обрадует Цицерона. Да и меня.

Никто не нарушал молчания.

– Я куда покладистее Цицерона, – подытожил Помпей, – и тем более безумца Катона: ты выполнил мои предыдущие требования и заслуживаешь легионов. Но беда в том, что я не доверяю Юлию Цезарю. Отдай мне свою дочь. Иначе доверия к тебе не будет.

Цезарь приподнялся на ложе:

– И ты предашь Цицерона, отдав мне эти легионы?

– Я всегда исхожу из собственных интересов, – решительно возразил Помпей. – Это не предательство. Это здравый смысл.

Цезарь судорожно искал последний шанс.

– А если я женюсь на твоей дочери? – спросил он. В его голосе слышалась мольба.

Кальпурния была потрясена, подобно Аврелии и самой Юлии, – последняя, о которой только и говорили все это время, благоразумно помалкивала.

– Я могу завтра же развестись с Кальпурнией и жениться на твоей дочери, – настаивал Цезарь.

– Нет, – решительно отрезал Помпей. – Речь не о том, чтобы породниться семьями. Речь о том, чтобы, пока ты начальствуешь над легионами, твоя дочь оставалась в Риме.

– Тебе не нужна новая жена, – огрызнулся Цезарь и вскочил, опрокинув стол. – Ты ищешь заложницу!

Помпей и глазом не моргнул.

– Называй как хочешь, но либо твоя дочь, либо ничего, – еще раз повторил он и медленно поднялся, чтобы не задеть чашку или тарелку.

В порыве ослепляющего гнева Цезарь бросился на Помпея, задевая и опрокидывая столы. Терракотовые тарелки взлетали в воздух и разбивались вдребезги на мозаичном полу, с резким дребезгом падали серебряные и бронзовые блюда.

– Я никогда не отдам тебе дочь, несчастный! – вскричал Цезарь, шаг за шагом приближаясь к Помпею. – Моя дочь не продается!

Он остановился перед врагом. Мысли о триумвирате выветрились у него из головы.

Невозмутимый Помпей, явно не опасаясь того, что хозяин его ударит, ответил с ужасающим хладнокровием:

– В Риме все продается. Или твоя дочь, или ничего.

Он повернулся. А затем, сопровождаемый Афранием и Геминием, покинул атриум, затем прихожую, вышел через дверь, которую рабы услужливо перед ним распахнули, и исчез среди римских улиц.

Ошеломленный Цезарь стоял в атриуме, уставившись в пол, усыпанный кубками и осколками блюд, залитый вином. Не в силах сдвинуться с места, он смотрел на мать, беспомощно сжимая кулаки.

– Только не Юлия, матушка, только не Юлия… – бормотал он. – Мы не можем отдать Юлию нашему заклятому врагу.

Ни Лабиен, ни Бальб не осмеливались с ним заговорить.

Первой встала Аврелия. Подойдя к сыну и набравшись храбрости, она поведала ему печальную правду:

– Рим, сын мой, пожирает человека целиком. Это надо помнить.

– Будь он тысячу раз проклят, матушка. Будь он проклят вовеки. Никогда, никогда. Я никогда не отдам Юлию Помпею. Мне все равно, что будет дальше – смерть, изгнание или позор, – но я никогда не отдам ему Юлию. Никогда.

После ухода Помпея и его приспешников безутешно стенавший Цезарь притих, и в атриуме дома Юлиев воцарилась тишина.

Лабиен и Бальб переглянулись, поняв друг друга без слов.

Наконец первый нарушил молчание:

– Пора домой. Это был очень… нелегкий день, и ты, наверное, хочешь… вы все хотите отдохнуть. Завтра встретимся на Форуме и спокойно все обсудим. Найдутся и другие решения. За ночь мы успокоимся и к утру что-нибудь придумаем.

Бальб встал, делая вид, что полностью согласен с Лабиеном, но, вообще-то, смотрел в будущее без воодушевления: Помпей хотел именно того, о чем просил, брак с Юлией был для него залогом спокойствия, и он готов был преградить Цезарю доступ к вожделенным провинциям. Благодаря двойной игре, в которую вовлекли Цицерона, он приобрел в Сенате достаточный вес и еще долго сможет ставить препоны начинаниям Цезаря. Однако, видя, как расстроен и разъярен хозяин дома, Бальб предпочел удалиться молча. Лабиен прав, по крайней мере, в одном: сейчас не время обсуждать произошедшее с Цезарем. Никто не заставит его изменить мнение.

– Я тоже пойду, – сказал Квинт Сервилий, чтобы члены семьи Юлиев могли обсудить насущные дела между собой.

В атриуме, среди опрокинутых столов, разбросанных по полу подносов и луж вина, остались Цезарь, Юлия, Аврелия и юная Кальпурния.

Аврелия размышляла, растянувшись на ложе. Помпей потребовал того, что Цезарь никогда ему не отдаст: самого любимого человека, плоть от плоти, кровь от крови. Она уже не раз объясняла Цезарю, что Рим таков, каков есть, и не стоит убаюкивать себя мечтами, но все равно не представляла, как склонить его к согласию. Вряд ли Помпей осмелится обидеть Юлию, женившись на ней, – по сути, Юлия была всего лишь залогом того, что Цезарь не восстанет против Помпея. Но сыну потребуются нечеловеческие усилия для подобной жертвы – отдать свою девочку главному противнику. Юлия так походила на Корнелию, что тяжело было даже вообразить ее в руках Помпея. Аврелия не находила слов, чтобы образумить сына. Впервые в жизни она чувствовала себя бессильной.

А восемнадцатилетняя Кальпурния, напуганная предложением Цезаря развестись с ней и жениться на дочери Помпея, надеялась, что все уладится само собой, без ущерба для ее положения. Несмотря на творившееся вокруг безумие, Цезарь неизменно проявлял к супруге теплоту и сердечность, а свекровь и падчерица обходились с ней как с родной. В их доме Кальпурния чувствовала себя своей. Не зная, что сказать, она сделала самый благоразумный выбор: молчание.

И тут произошло то, чего никто не ожидал.

Заговорила Юлия.

Громко и отчетливо.

На протяжении всего разговора между отцом и Помпеем она молчала из уважения к отцу – ее будущее определял pater familias. Но, оказавшись в семейном кругу, она заговорила. Ей было двадцать два года. Она была женщиной. Юной и прекрасной. В римском мире ее мнение ничего не стоило. Но римляне не ведали, что для Юлия Цезаря мнение дочери значило очень много.

Так или иначе, слова Юлии потрясли всех.

– Я хочу выйти за Помпея, отец.

Цезарь застыл посреди атриума, глядя на нее с открытым ртом.

Аврелия молчала, не отрывая взгляда от причудливых очертаний винных луж на полу. Сейчас встревать точно не стоило.

– Здесь я решаю, за кого ты выйдешь или не выйдешь замуж, – возразил Цезарь. Дочь могла повести себя как угодно, но такого он не ожидал. – И я не отдам тебя моему злейшему врагу, презренному и подлому человеку. Заключать соглашения в Сенате о поддержке Помпея во время похода против пиратов или Митридата или продвигать нужные ему законы, выторговав что-нибудь взамен, – это совсем другое. А на такое я не пойду никогда. Я не отдам ему свою дочь, что бы он ни предлагал мне взамен, чем бы ни угрожал. Ты не выйдешь за Помпея. Только через мой труп. – Он посмотрел ей в глаза. – Да, в Риме все покупается и продается, но моя дочь не будет разменной монетой. Мне все равно, сколько за тебя предложат.

Аврелия подняла брови и вздохнула. Это означало, что ее сын перестает участвовать в государственных делах и, скорее всего, отправится в новое изгнание, – как заметил Помпей, на нем по-прежнему висели долги. Не получив северные провинции и войско, не начав нового похода, с долгами он не рассчитается никогда.

И тут Юлия поразила его еще больше:

– А если бы я была твоим сыном, а не дочерью?

Цезарь наморщил лоб:

– Ради Геркулеса, мне сейчас не до пустой болтовни. Будь ты моим сыном, ты не могла бы выйти за Помпея. Не понимаю, куда ты клонишь.

– Я хочу сказать, отец, что, будь я сыном, ты вел бы себя иначе. И я скажу тебе, что бы ты сделал.

– Нелепый разговор! – Раздраженный Цезарь повысил голос. – Мне нужно думать о делах, а не болтать о всякой чуши.

Но тут заговорила Аврелия – во второй раз после ухода Помпея.

– Дай ей выговориться, – велела она.

Впервые она отметила про себя, насколько умна внучка, в тот день, когда девочка ловко разгадала послание Цезаря с восточного острова, где его держали в плену пираты. Она была убеждена, что Юлия не только разбирается в тайнописи, но и лучше ее самой читает мысли Цезаря. Между отцом и дочерью была особая связь. Вот почему Аврелия повторила:

– Дай ей выговориться.

Цезарь вздохнул и вытянул правую руку ладонью вверх, давая дочери слово, хотя ему это казалось пустой тратой времени. Он устроился на ложе и опять вздохнул.

– Будь я твоим сыном, – начала Юлия, – ты не оставил бы меня в Риме, отправившись в военный поход. Когда-нибудь тебе наконец отдадут Иллирию или Цизальпийскую Галлию и у тебя появится вожделенный военный империй, в котором Сенат постоянно тебе отказывает. Будь я сыном, ты забрал бы меня с собой. Ты с детства водил бы меня на Марсово поле и обучал военному делу, ты не велел бы мне быть осторожной, чтобы не пораниться и не покалечиться. Да, отец, когда у тебя появились бы легионы, ты взял бы меня с собой, а если бы началась война, ты забрал бы меня на войну и в сражении не прятал в тылу, опасаясь за мою жизнь, а отправил на передовую. Ты научил бы меня вести себя благоразумно, но не быть трусом. Ты обучил бы меня ближнему бою. Ты бы не отдавал мне самоубийственных приказов, но и не делал бы поблажек; ты относился бы ко мне как к остальным начальникам. Ты был бы требователен, заставляя сражаться так, как сам бился с лузитанами в Испании, где одержал победу, достойную триумфа, который у тебя украли. Будь я твоим сыном, отец, ты бы не пытался уберечь меня от смертельного риска, а научил бы бороться со страхом, преодолевать его и быть расчетливым, не безумствуя, но оставаясь стойким и храбрым. Вот как ты вел бы себя, будь я твоим сыном.

Цезарь кивнул.

– Пусть так, – согласился он, – но при чем тут просьба Помпея? При чем тут брак, которого он требует в обмен на свои посулы? Ты не мой сын, но ты моя дочь. Ты несешь околесицу. Клянусь Юпитером, я изумлен. Я всегда считал тебя сдержанной и благоразумной…

Тут Юлия встала. В первый и единственный раз в жизни перебив отца, она разразилась длинной тирадой, которую ошеломленному Цезарю тоже пришлось выслушать:

– Я твоя дочь, и неужели ты думаешь, что я не сожалела об этом все эти годы? Я страдала из-за того, что я дочь, а не сын. Неужели ты думаешь, что я не замечала твоего разочарования, всеобщего разочарования, не слышала осторожных замечаний в этом самом атриуме? И я говорю не только о злословии Помпеи, но и о перешептываниях гостей, родственников, друзей: «Как жаль, что у Цезаря дочь, а не сын-наследник, который будет его поддерживать»; «Да, она хороша собой, верна отцу и его делу, но при этом всего лишь женщина». Неужели ты полагаешь, что я не возненавидела себя за то, что не могу оказать тебе поддержки, в которой ты так нуждаешься? Ведь ты противостоишь сонму тех, кто враждебен делу популяров, нашему с тобой делу, твоему и моему. Но, поскольку я дочь, а не сын, ты держишь меня подальше от опасности, защищаешь меня. Мне уже за двадцать, большинство римских женщин выходят замуж намного раньше. Но ты упорно отодвигаешь мою помолвку, нарушая обычаи. Знаю, ты поступаешь так из любви ко мне. И я тебе за это благодарна, отец, бесконечно благодарна. – Она набрала в легкие побольше воздуха и перешла к сути: – Отец, мой брак с Помпеем даст тебе все, что тебе нужно. Все.

Цезарь тоже вскочил, снова придя в бешенство. Против него восстала собственная дочь, и это переполнило чашу его терпения.

– Мне не нужно выдавать тебя замуж за всемогущего Помпея! И не важно, что именно Помпей может мне предложить! – Внезапно он понизил голос, словно умоляя дочь вникнуть в его слова: – Клянусь Геркулесом, я хочу, чтобы ты вышла замуж за того, кто любит тебя, Юлия, хорошо к тебе относится и с кем ты будешь в безопасности. Квинт Сервилий, возможно, в тебя не влюблен, но он хороший человек и будет обращаться с тобой бережно.

До того они кричали друг на друга, но от этих его слов, мягких и нежных, Юлия прослезилась:

– Ты действительно допускаешь, отец, что Помпей осмелится обидеть меня, твою дочь? Думаешь, хоть кто-нибудь в Риме не знает, что я твоя самая большая любовь в этом мире? И если кто уронит хоть один волосок с моей головы, он покойник? Отчего, по-твоему, Помпей хочет брака со мной? Я знаю, он не любит меня – только себя. Он женился по расчету на Антистии, на Эмилии и на Муции Терции. Первая спасла его от суда, а две другие достались ему по велению Суллы. Помпей хочет жениться на мне потому, что боится тебя, ему нужен, как ты удачно выразился, заложник, чтобы держать тебя в узде. А заложника нельзя убивать или наказывать: это может обернуться большой бедой. Вот почему он хочет жениться на мне. Он понимает, что ты, если получишь легионы, не направишь их против него лишь в одном случае: если я выйду за него и рожу ему детей. Помпею нужна клятва на крови. И тебе тоже, отец. Я и есть та самая клятва.

Она умолкла.

Цезарь стоял напротив дочери, тяжело дыша. Он попытался ее успокоить. Затем повернулся и сел на краешек ложа.

– Долгие годы я ненавидела себя за то, что родилась девочкой, – не отступала Юлия, – но сегодня тебе нужна именно дочь, ведь никакой сын не даст тебе то, что дам я: полную и безоговорочную поддержку Помпея, которая откроет тебе путь к военному империю, к начальствованию над легионами на пять лет. Ни один сын не смог бы дать своему отцу столько всего разом. – Она встала на колени и взяла отца за руки; на глазах у нее снова выступили слезы. – Я плачу потому, что счастлива, ибо наконец-то вижу пользу в том, что я твоя дочь, а не сын, и могу дать все, что тебе нужно для твоего главного дела, для дела популяров, для защиты прав народа, для того, во что ты всегда верил. Ты отправишься в великий поход, выплатишь все долги и, сделавшись могущественным, как Помпей или Красс, изменишь законы на благо римского народа. Тебе нужна не только власть, отец, но также независимость в денежных делах и военная сила: только ее уважает Сенат. И я могу тебе это обеспечить. Я – ключ, который откроет для тебя все двери.

Она умолкла и сглотнула, все еще стоя на коленях перед отцом и не выпуская его рук, а затем продолжила со всей убежденностью и любовью, на которые была способна:

– Это моя война, отец. Будь я твоим сыном, ты не выдал бы меня замуж за Квинта Сервилия, что равносильно оставлению в тылу, а отправил на передовую, где сражаешься сам и будешь сражаться всегда. Сражаться расчетливо, хитро и храбро. Отец, не отлучай меня от борьбы, которая мне под силу: брак с Помпеем – моя война, мое поле битвы. Не держи меня в тылу, не заставляй стыдиться того, что я ничем не могу тебе помочь. Брось меня в битву против оптиматов, в нашу общую битву. Ты женился на матери ради дела популяров. Разве я не должна вести себя так же?

– Но Помпей… – Цезарь не мог оторвать взгляда от слез, бежавших по ее щекам. – Помпей жесток, он самовлюбленный дикарь. Это хуже любой войны. Я не могу позволить…

– Можешь и должен, отец, и ты это знаешь, – решительно возразила Юлия, крепче сжимая его руки. – Ты действительно думаешь, что Помпей осмелится меня обидеть, зная, что ты немедленно ему отомстишь?

Цезарь закрыл глаза и покачал головой:

– Не знаю… Он сумасшедший. И прозван Мясником не просто так.

Юлия медленно поднялась с колен и поцеловала отца в щеку – нежно, с бесконечной любовью.

– Ты мой отец. В нашем доме все решаешь ты, и я подчинюсь твоей власти. Но, принимая решение, ты должен учитывать мои чувства. А теперь… позволишь ли ты мне удалиться?

Цезарь открыл глаза.

– Иди, дочка, – ответил он.

– Спасибо, отец. – Юлия на мгновение повернулась к Аврелии. – Только ты можешь уговорить его, бабушка.

Аврелия не отличалась слезливостью или чувствительностью – она смотрела на внучку с гордостью, и ее глаза восхищенно горели.

– Отдыхай, малышка, – сказала она.

Юлия удалилась, осторожно ступая по залитому вином мозаичному полу.

Кальпурния медленно встала.

– Я тоже пойду, если муж не возражает… – сказала она тихо, почти шепотом.

Цезарь кивнул, внезапно сообразив, что ранил чувства юной жены, предложив немедленно развестись с ней в отчаянной попытке предотвратить брак Помпея и Юлии, но ничего не сказал. У него не было сил даже на извинения.

Мать и сын остались в атриуме одни.

– Твоя дочь совершенно права, – сказала Аврелия. – Мне нечего добавить к ее словам. Юлия говорила, как лучший оратор на лучших сенатских прениях. Я ее лишь поддержу. Юлия – уже не девочка, а взрослая женщина, смелая и решительная. Согласись на эту кровавую клятву, сынок. Сделай это для дочери, не отнимай у нее права сражаться за общее дело на собственном поле боя с высоко поднятой головой. Даже твой учитель Аполлоний Родосский не выразился бы красноречивее. Ее довод неоспорим: будь она сыном, ты бы не держал ее в тылу, потому что это ее война. Не отнимай у девочки право бороться за общее дело. Кроме того – в этом твоя дочь тоже права, – Помпей не посмеет и пальцем ее тронуть. А если нечто подобное все же случится, хотя вероятность этого ничтожно мала, умная девочка найдет способ оповестить тебя, и ты обрушишь на Помпея такой гнев, что от него не останется даже горсточки праха. Я знаю, на что ты способен, сынок, но знаю и другое: чтобы высвободить все свои силы, ты должен согласиться на эту кровавую клятву, как называет ее девочка… Нет, – поправила она себя, – как называет ее Юлия… которая уже не ребенок, а настоящая женщина. Очень смелая женщина.

Аврелия встала и подошла к сыну.

– И пожалуйста, – добавила она, – не проливай больше вина на эту мозаику. Она стоила больших денег, и я бы хотела содержать ее в чистоте.

Цезарь вошел в спальню.

Кальпурния лежала в постели, но, увидев его, привстала в знак уважения.

– Я думала, ты придешь позже, – извинилась она. – Иначе я бы тебя дождалась.

– Все в порядке, – ответил Цезарь, пытаясь расстегнуть застежку на тоге. Проще было бы позвать на помощь атриенсия, но ему не хотелось видеть посторонних.

Кальпурния встала и подошла к мужу. Она расстегнула ему застежку, потом ловко подхватила и сложила его длинную тунику и отнесла сложенную тогу в угол. Цезарь, надевая ночную тунику, подумал, что надо бы извиниться.

– Я сожалею о том, что сказал, – начал он вполголоса. Она растерянно обернулась. – Про развод с тобой и женитьбу на дочери Помпея, – пояснил он. – Я был в отчаянии и искал выход, чтобы не выдавать свою дочь замуж за этого… негодяя. Ты не сделала ничего, что оправдывало бы мое поведение. Я сожалею, – вздохнул он.

– Я понимаю, – ответила Кальпурния.

Он поднял взгляд. Он женился на этой девушке под давлением Помпея, но молодая жена, в отличие от внучки Суллы, держалась просто и скромно, очень стараясь угодить и ему, и остальным членам семьи. Даже Юлия была от нее в восторге.

– Я уделял тебе мало времени с тех пор, как мы поженились, – неуверенно начал он, садясь на кровать и знаком подзывая ее к себе.

– Мой муж – проконсул Рима. У него много неотложных дел.

Цезарь кивнул. В это мгновение он, оказавшийся в тяжелом положении, был готов расстаться с Сервилией. Да, ему будет не хватать ее остроумия и зрелого взгляда на мир, но юная Кальпурния не виновата, что в свои восемнадцать лет плохо разбирается в государственных делах. Девушка относится к нему с бесконечным терпением, она воплощение спокойствия. Она могла бы стать его утешением, особенно с тех пор, как он согласился на брак Юлии с Квинтом Сервилием Цепионом. Теперь помолвка, судя по всему, сорвалась. Но, помимо замужества Юлии, у Цезаря был и другой предмет для беспокойства – уже несколько месяцев.

С Кальпурнией он решил быть откровенным.

– Видишь ли, я хочу кое о чем тебя попросить… – начал он. Она внимательно посмотрела на него. – Моя дочь собирается замуж, не знаю пока за кого: за Квинта Сервилия, как мы думали поначалу, или за мерзавца Помпея. Это еще предстоит решить. Но рано или поздно она покинет дом Юлиев, как уже сделали обе мои сестры, ты меня понимаешь? – (Кальпурния дважды кивнула.) – И если ты отправишься со мной на север, в военный поход, мать останется одна, а я не хочу, чтобы она оставалась без присмотра. – Цезарь покачал головой и несколько секунд молчал, но вскоре продолжил: – Мать – сильная женщина, способная взвалить на свои плечи очень многое, но я хорошо ее знаю и вижу, что с каждым днем она слабеет. Стареет. Ее голова, ее мысли по-прежнему ясны, хотя временами меня тревожит и это, но тело уже не то, что несколько лет назад. И сила не та. Она все медленнее встает и садится. По мелким признакам я понимаю, что каждое движение требует от нее усилий, хотя она пытается это скрыть и ни на что не жалуется. Мать не призна́ется в слабости даже под пытками. – Он улыбнулся и продолжил: – Конечно, есть рабы, но мне будет спокойнее, если кто-нибудь вроде тебя останется дома и… станет за ней присматривать. Ты бы сделала это ради меня?

– Конечно, – ответила Кальпурния. – Все, что пожелает мой муж. Вот только… – (Цезарь выгнул бровь: он не ожидал возражений.) – Только я не знаю, кому о ком придется заботиться.

На устах Кальпурнии мелькнула грустная улыбка.

– Хорошо… – начал было Цезарь, как вдруг голова его закружилась, а живот свело. Прежде он не испытывал ничего подобного… Он сделал усилие и заставил себя продолжить: – Матери я тоже скажу, чтобы она позаботилась о тебе. Она воспримет это как нечто само собой разумеющееся.

Кальпурнии нравилось, что они с мужем ведут себя как сообщники. Она не ведала злобы и уже забыла о его предложении развестись; раньше она пропускала мимо ушей и слухи об отношениях Цезаря с другими женщинами. Важно было лишь то, как он относится к ней, только это было ясным, отчетливым знаком…

Внезапно она увидела, как Цезарь поднес руку к животу, и встревожилась:

– С моим мужем все в порядке?

– Не знаю, – ответил он, просовывая руку под тунику. – Может, съел что-то не то, а может, всему виной ссора с Помпеем, слова Юлии и моей матери и то, что Юлии грозит брак, которого я не могу даже вообразить…

Он поднялся, растирая живот, надеясь, что от перемены позы боль стихнет, но стало только хуже: голова закружилась сильнее и все вокруг поблекло, будто погрузилось в густой туман.

Теряя сознание, он пошатнулся. Увидев, что мужем овладевает слабость, Кальпурния мигом подбежала, чтобы он не упал и не повредил себе что-нибудь. Но он был слишком тяжел – женщине не удержать. Напрягая все силы, Кальпурния замедлила падение, и он понемногу лег на пол. Она уже собиралась позвать на помощь, и тут у него начались судороги: сначала стали подергиваться руки, а затем и ноги.

Кальпурнию охватила паника.

– Помогите, помогите! – крикнула она, пытаясь удержать одеревеневшие руки Цезаря, но тщетно: он был слишком силен. – Помоги-и-ите! – завопила она во весь голос.

Первой появилась Аврелия, следом за ней Юлия с Аброй, своей служанкой.

– Возьмите его за руки, – приказала Аврелия дочери с невесткой и взглянула на Абру: – А мы с тобой за ноги. Держим, пока судороги не прекратятся.

Аврелия видела похожие припадки у гладиаторов, раненных в бою на арене, у бывалых легионеров, терявших сознание посреди Форума без видимой причины… Иногда это прекращалось быстро, иногда затягивалось.

Но Цезарь был куда сильнее женщин.

– Он поранится! – воскликнула Юлия.

Цезарь колотил по полу руками и ногами, и даже вчетвером они не могли обездвижить его. Аврелия снова повернулась к Абре:

– Ступай за атриенсием, пусть приведет трех сильных рабов… бегом, ради Геркулеса!

Рабыня вскочила и помчалась вглубь дома.

Судороги продолжались, Цезарь по-прежнему бился о пол, но худшее только начиналось: судороги перекинулись на шею.

– Подушку! – закричала Аврелия невестке.

Девушка отпустила руку мужа, одним прыжком очутилась у кровати, схватила подушку и, догадываясь, что задумала свекровь, подложила подушку под шею Цезаря, чтобы он не разбил голову.

Прибежали рабы.

– Держите его! – приказала Аврелия. – А ты, Юлия, постарайся сделать так, чтобы он не поворачивал голову!

Рабы бросились к распростертому на полу хозяину и последовали примеру атриенсия, всем весом налегшего на одну ногу. В конце концов вместе они сумели обездвижить хозяина.

Юлия прижимала голову отца к подушке, давя тоненькими пальцами ему на лоб.

Побледневшие Аврелия и Кальпурния стояли и наблюдали.

Прошли считаные минуты, но всем показалось, что приступ длился несколько часов.

– Кажется, он больше не двигается, – сказала Юлия.

– Похоже на то, – подтвердила бабушка. – Отпустите его, – приказала она рабам.

Те поднялись, освободив ноги и руки притихшего хозяина, который лежал на полу без чувств.

– Уложите его в постель и позовите лекаря, – приказала Аврелия.

Они выполнили приказ.

Атриенсий велел трем другим рабам стоять в коридоре, у дверей спальни, чтобы оберегать покой хозяев и в случае чего прийти на помощь, а сам отправился за греком, врачевавшим Юлиев.

– Что случилось? – спросила Аврелия, оставшись в спальне наедине с Кальпурнией и пристально глядя ей в глаза.

– Мы разговаривали… все было спокойно, – ответила девушка, растерянная и испуганная. Она боялась, что во всем обвинят ее.

Аврелия понимала, что делается в ее душе.

– Просто скажи, что случилось. – Она села на край постели рядом с Цезарем и взяла его за руку. – Я хочу знать, как все было, чтобы пересказать твои слова лекарю. Я ни в чем тебя не виню.

Немного успокоившись, Кальпурния объяснила:

– Мы разговаривали… он передо мной извинился. Он ни в чем не был виноват, но все равно извинился за то, что собирался со мной развестись. Он очень переживал из-за просьбы Помпея жениться на Юлии. Потом… – На мгновение она задумалась – ей хотелось рассказать как можно точнее. – Потом у него заболел живот, он встал с постели, у него закружилась голова, и он потерял сознание. Я подхватила его, чтобы он не упал. Начались судороги, и я позвала на помощь.

Аврелия кивнула.

– Тут нет твоей вины, малышка, – сказала она, между тем размышляя. – Все дело в просьбе проклятого Помпея, которую мой сын никак не может переварить.

Они стали в молчании ждать врача.

Цезарь по-прежнему лежал без чувств, но главное – он дышал. Они видели, как его грудь мерно поднимается и опадает, и это их слегка успокоило.

– Возможно, мне не стоит выходить замуж за Помпея, бабушка, – сказала Юлия. – Вдруг это вызовет у отца смертельную болезнь. Я всего лишь хотела помочь…

– Врач скажет, что́ с твоим отцом. Фидий опытен в своем деле, – ответила Аврелия. – Ты должна выйти замуж за Помпея, и отцу придется с этим смириться. И он скоро отправится на север, в поход, который замышлял все последние годы.

– А судороги? – настаивала Юлия.

– Давайте дождемся лекаря, – повторила Аврелия, пресекая споры.

Прибыл Фидий, осмотрел Цезаря и подтвердил, что припадок миновал.

– Если за все это время судорог больше не было, вряд ли сегодня ночью они повторятся. Но лучше присматривать за ним до рассвета.

Аврелия покосилась на Кальпурнию.

Девушка кивнула.

– Неужели это может повториться? – спросила Аврелия. Она понимала, что болезнь не исчезнет по щелчку ее пальцев.

– Расстройство желудка, головокружение, потеря сознания и судороги. Вот какие признаки болезни вы перечислили. Все указывает на то, что проконсул страдает morbus divinus[117]. Гиппократ, не считая недуг божественным по происхождению, предпочитает называть его morbus maior, о чем рассказывает в своем трактате «De morbo sacro». Но к сожалению, госпожа, там слишком мало сведений о том, как ее следует лечить. Развитие недуга предсказать сложно. Точно знаю одно: больной должен по возможности избегать напряжения и волнений. Спокойствие – главное условие для того, чтобы припадки не повторялись. Больному нужна спокойная жизнь, хотя вряд ли проконсул может на это надеяться. В любом случае сенатору следует иметь в виду, что в минуты наивысшего напряжения возможны припадки и надо сохранять спокойствие даже при самых неблагоприятных обстоятельствах. Я очень боюсь, госпожа, что отныне величайший враг проконсула будет с ним постоянно. Это жестокий враг.

Аврелия старалась запомнить слова врача, чтобы пересказать Цезарю, когда тому станет лучше.

– Одного не понимаю, – заметила Аврелия, – почему этого не случалось раньше? Мой сын не раз переживал крайнее напряжение.

Она имела в виду битву при Митилене, похищение Цезаря пиратами, войну со Спартаком, суд над Долабеллой, тяжелейшие заседания Сената… Как сыну удавалось оставаться здоровым?

– Разумеется, госпожа, – согласился врач, – но это особенное заболевание; чаще всего оно проявляется в детстве, но изредка развивается позже. Видимо, это относится и к проконсулу. Возможно также…

– Что? – спросила Аврелия, не выдержав внезапной паузы.

– Возможно также, госпожа, что сегодня в этом доме произошло то, о чем я не знаю и что меня не касается. И это событие стало самым тяжелым, трудным и напряженным из всех, с которыми проконсулу случалось сталкиваться.

Аврелия посмотрела на Юлию, и та кивнула. Обеим было ясно, что доктор не ошибся. Однако их раздражало, что у этого человека, который, казалось, все умел объяснить, нет средства против болезни. Аврелия щедро заплатила врачу, хотя ждала от него большего, и отпустила его.

Миновала вторая стража.

Кальпурния сидела подле мужа. Аврелия велела ей звать на помощь, если судороги повторятся.

Так или иначе, ночь прошла спокойно.

На рассвете Цезарь отправился на Форум и, как обычно, занялся неотложными делами. Тога, надетая под присмотром матери, прикрывала синяки, которых домашние старались не замечать.

Воспользовавшись отсутствием сына, Аврелия решила разобраться с этим неприятным случаем окончательно и вызвала к себе атриенсия, троих рабов, которые помогали им ночью, и Абру.

Все пятеро стояли посреди атриума. Хозяйка лежала, голос ее был спокоен, однако в нем звучал ледяной холод, исключавший малейшее непослушание.

– Никому не рассказывайте о том, что случилось ночью, – сказала она. – Достаточно ли ясен мой приказ?

Рабы кивнули, но Аврелию это явно не удовлетворило.

– О том, что было ночью, никому не расскажут ни моя внучка, ни невестка, ни врач Фидий, с которым мы обо всем договорились. Если кто-нибудь в Риме об этом узнает, я сделаю вывод, что виновен кто-то из вас, и прикажу запороть всех пятерых до смерти. Я не стану тратить время, выясняя, кто предатель. Надеюсь, вы хорошо поняли?

Пятеро рабов сглотнули и закивали. Глаза их округлились, как блюдца, на руках и лбах выступил пот. Обычно госпожа Аврелия бывала справедливой, сердечной и щедрой, однако при любых подозрениях в вероломстве становилась жесткой и неумолимой. Если по Риму поползут слухи о том, что хозяин – Цезарь – прошлой ночью потерял сознание, став жертвой загадочного припадка, Аврелия выполнит свою угрозу, и рабы это знали.

– Возвращайтесь к своим обязанностям, – приказала она.

Ясно как день: если слухи о болезни Цезаря дойдут до Цицерона или Помпея, оба найдут способ использовать его слабость в своих интересах. В непредсказуемом Риме у сына Аврелии и так много врагов, а отныне ему предстояло сражаться с чудовищем, обитавшим у него внутри. Аврелия твердо решила любой ценой не допустить, чтобы болезнь Цезаря превратилась в оружие его противников.

Хижины пылали в предутренних сумерках.

Казалось, пламенем охвачена вся долина.

Хотя никто не нападал.

Дивикон, вождь гельветов, хмуро смотрел на огненный ад, но на лице его читалась не только печаль, но и удовлетворение. Противостояние между ним, Оргеториксом, Кастиком и Думнориксом длилось три года. Одни предлагали пуститься в путь и покинуть эти края, где они десятилетиями прозябали в холоде и голоде. Другие выступали за то, чтобы остаться и, как прежде, соседствовать с германцами на севере, другими галльскими племенами на западе и римлянами на юге. Но в конце концов, прибегнув к насилию и убийствам, он, Дивикон, вновь возглавил племя.

Он не сводил глаз с бушующего пламени. В его распоряжении было больше трехсот тысяч человек. Десятки тысяч воинов, готовых на все, чтобы получить землю получше этой, и пускай придется вступить в войну с другими галлами, германцами или даже римлянами. Они не страшились ничего и никого. Это был многочисленный народ-воин, и никто во всей Галлии не мог его остановить. Им требовался только вождь, и этим вождем стал он, Дивикон.

В прошлом им приходилось лишь защищать свои владения – например, от легендарного Спартака, возглавлявшего войско рабов, – но теперь обстоятельства изменились: земель было слишком мало, чтобы прокормить гигантское племя, численность которого год от года росла. Настало время сниматься с насиженного места.

Дивикон был известен своей непримиримостью. Такие люди не отступают даже перед непреодолимыми препятствиями, тем более перед вражеским племенем или иноземным войском. Но кое-кто сомневался. Вот почему он приказал сжечь все деревни в долине и окрестностях. Отныне у племени не осталось безопасного места, куда можно вернуться, очага, к которому можно прильнуть и согреться, огородиков, которые можно возделывать, чтобы кое-как выживать. У его соплеменников не осталось ничего. Теперь они могли только двигаться на запад и юг и захватывать все, что попадется по пути. Их ждали другие, более плодородные земли, долины с густой травой для выпаса скота, благоприятный климат, рабы, новые жилища, чужие деревни, иной мир.

Уединившись в таблинуме, Цезарь просматривал семейные счета: долги оказались даже больше, чем он рассчитывал… А еще он сверял карты, но главное – читал письма и отчеты о приграничных областях империи. Один отчет обеспокоил его всерьез. Как и последнее голосование в Сенате.

Он сосредоточенно читал бумаги, размышляя о будущих походах.

Дела шли неплохо: пролежав несколько дней, он окончательно оправился. Врач был убежден, что, если сохранять спокойствие, это может и не повториться. Правда, наверняка он сказать не мог. Болезнь была чревата чем угодно.

Восстановив силы, Цезарь решил относиться ко всему хладнокровнее. Последние месяцы и противостояние с Сенатом были очень тяжелы. Продвижение земельного закона потребовало титанических усилий, а просьба Помпея жениться на Юлии стала последней каплей.

Но теперь все улажено.

Слова Юлии и настояния матери вынудили его согласиться на брак дочери с Помпеем как на меньшее из зол. В конце концов, как заметила Юлия, Помпею придется хорошо с ней обращаться, пусть даже из чистого себялюбия. Помпей сколь угодно гнусен, но отнюдь не глупец и, как он признавался сам, руководствуется исключительно своими интересами. А потому он станет заботиться о Юлии, как заботился о сохранении своего богатства, безопасности и власти.

Итак, Юлия вышла замуж, и Помпей вел себя с юной женой так, как и следовало ожидать, – почтительно и внимательно. Это помогло Цезарю обрести столь необходимый ему душевный покой, обещавший, что приступы не возобновятся. Теперь он мог всецело сосредоточиться на своих замыслах.

Вдобавок Помпей выполнил обещания, касавшиеся государственных и военных дел: после свадьбы он поддержал в Сенате Ватиниев закон, предоставлявший Цезарю начальствование над легионами Иллирии и Цизальпийской Галлии по меньшей мере на пять лет. Предложение было принято большинством голосов, ибо партия Помпея объединилась с партиями Красса и Цезаря. Цицерон и Катон никоим образом не могли помешать Цезарю получить начало над войском. Численность его превышала всякие ожидания, поскольку Метелл Целер, назначенный наместником Трансальпийской Галлии, заболел и через несколько дней скончался; к удивлению Цезаря, во избежание безвластия в приграничной области Сенат вверил ему тамошние легионы, причем голосование показалось Цезарю настолько странным, что он никак не мог выбросить его из головы.

Теперь, сидя в таблинуме, он сосредоточенно размышлял об этом голосовании.

В государственных делах все шло как надо: консулами нового года были избраны его тесть Кальпурний Пизон и Габиний, некогда добившийся принятия законов, благодаря которым Помпей покончил с пиратами. Имелся еще и Клодий, отныне плебейский трибун: все быстро забыли о бесчинстве на празднике Благой богини, жертвой которого в конечном счете стало лишь доброе имя Помпеи.

Отныне ничто и никто не стоял между Цезарем и его грандиозными замыслами.

В комнату для занятий вошла мать.

Она заметила, что Цезарь просматривает семейные счета, заметила и карты на столе: в основном на них изображались земли, лежавшие вдоль Данубия, а слово «Дакия» было обведено кружком.

– Теперь у тебя есть то, к чему ты стремился всю жизнь, – сказала Аврелия.

Цезарь откинулся на спинку солиума, поднял брови и посмотрел на мать.

– Что ты имеешь в виду, матушка? – спросил он, рассеянно глядя на нее: он все еще был погружен в свои мысли и расчеты.

– Империй.

Цезарь кивнул.

– Денег-то все равно нет, – добавил он.

– Успешный поход принесет тебе богатство, рабов и военную добычу, – возразила она. – Но я всего лишь облекаю в слова твои собственные мысли. Ты наместник Цизальпийской Галлии и Иллирии, а помимо этого, Сенат предоставил тебе власть над Трансальпийской Галлией.

Теперь Цезарь смотрел на нее осмысленнее. Мать была права.

– Под твоим началом четыре легиона ветеранов, – продолжила Аврелия. – В этих войсках есть немало верных тебе людей, сражавшихся вместе с тобой в Лузитании, когда ты был пропретором в Испании.

Это тоже было правдой. Многие солдаты из северных легионов участвовали в лузитанских походах. Аврелия, как всегда, знала обо всем.

– И я не понимаю, почему ты так мрачен, сын мой: ты уже обозначил на картах свою цель, Дакию. Отличная цель, – настаивала мать. – В ней есть руды и другие богатства. Поэтому ты разместил три легиона из четырех в Аквилее, ближе к Данубию, и только один в Галлии. Ты все знаешь наперед. Что тебя гложет? Деньги тебя никогда особо не волновали. И теперь, когда у тебя есть возможность выплатить долги благодаря военному походу, я не понимаю твоих сомнений, или же их причина – не деньги. Чувствую, ты в чем-то сомневаешься. Я читаю это в твоих глазах.

Цезарь любил беседовать с матерью о войне и государственных делах: Аврелия всегда вела себя обходительно, вникала во все и давала разумные советы. А заодно читала мысли.

Он взял браслет из чистого золота в виде змеи, который показывал Лабиену шесть лет назад, – тогда он только затевал все то, что теперь готово было осуществиться. Да, он проделал очень долгий путь.

– Матушка, ты, как всегда, проницательна, – начал он, играя браслетом. – Дакия избавит нас от мыслей о деньгах и к тому же позволит мне стать достаточно сильным, чтобы заставить Сенат наконец-то заняться преобразованиями, чтобы римский народ перестал быть жертвой всемогущих продажных сенаторов. Но… меня кое-что тревожит.

– Припадки?

Мать не любила ходить вокруг да около.

– Другое, хотя о припадках тоже нельзя забывать, – возможно, когда-нибудь с ними придется бороться. Но сейчас меня беспокоит не это. Из отчетов, которые я получил сегодня утром, понятно, что у меня не одна сложность: их более трехсот тысяч.

– Трехсот тысяч? – растерянно повторила мать.

– Гельветы покинули Альпы и движутся к сердцу Галлии. Они нападают на племена, союзные Риму, – объявил Цезарь. – В отчетах говорится, что их около трехсот тысяч. Кроме того, я полагаю, что…