Émile Zola

LE VENTRE DE PARIS. LA JOIE DE VIVRE

Перевод с французского Александры Линдегрен под редакцией Марка Эйхенгольца, Дмитрия Усова

Иллюстрации французских художников конца XIX – начала XX века («Чрево Парижа») и художника Андрея Николаева («Радость жизни»)

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Д. С. Усов (наследник), перевод, 1957

© А. В. Николаев (наследник), иллюстрации, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Работа над романами цикла «Ругон-Маккары» заняла у Эмиля Золя больше двадцати лет и не происходила линейно: за вычетом хронологически первого и последнего романов, созданных, соответственно, первым и последним, порядок появления частей цикла не всегда соответствовал хронологии описываемых событий. Традиционно цикл издается в порядке написания, однако в этом и дальнейших изданиях мы предпочли руководствоваться его внутренней хронологией. Такой порядок чтения сам автор описывает в финальном романе цикла «Доктор Паскаль» и, по утверждению Эрнеста Альфреда Визетелли, английского переводчика и друга Золя (см. критическую биографию Émile Zola, Novelist and Reformer: An Account of His Life and Work by Ernest Alfred Vizetelly, 1904, гл. XI), неоднократно рекомендовал на словах.

Карьера Ругонов (La Fortune des Rougon, 1871)

Его превосходительство Эжен Ругон (Son Excellence Eugène Rougon, 1876)

Добыча (La Curée, 1871–1872)

Деньги (L’Argent, 1891)

Мечта (Le Rêve, 1888)

Покорение Плассана (La Conquête de Plassans, 1874)

Пена (Pot-Bouille, 1882)

Дамское Счастье (Au Bonheur des Dames, 1883)

Проступок аббата Муре (La Faute de l’abbé Mouret, 1875)

Страница любви (Une page d’amour, 1878)

Чрево Парижа (Le Ventre de Paris, 1873)

Радость жизни (La Joie de vivre, 1884)

Западня (L’Assommoir, 1877)

Творчество (L’Œuvre, 1886)

Человек-зверь (La Bête humaine, 1890)

Жерминаль (Germinal, 1885)

Нана (Nana, 1880)

Земля (La Terre, 1887)

Разгром (La Débâcle, 1892)

Доктор Паскаль (Le Docteur Pascal, 1893)

В глубокой тишине пустынного шоссе повозки огородников поднимались к Парижу под ритмичный стук колес, который отдавался гулким эхом, отражаясь от фасадов домов, дремавших по обеим сторонам дороги за неясными очертаниями вязов. На мосту Нейльи к спускавшимся из Нантера восьми возам с репой и морковью присоединились повозка с капустой и повозка с горохом. Лошади шли без понукания, понурив голову, размеренным, ленивым шагом, который еще более замедлялся подъемом. Вверху, растянувшись плашмя на овощах и не выпуская из рук вожжей, дремали зеленщики, укрытые плащами в мелкую серую с черным полоску. Временами, выступая из мрака, газовый фонарь освещал то гвозди башмаков, то синий рукав блузы, то край фуражки, мелькавшие среди пышного цветника красных пучков моркови, белых пучков репы, густой зелени капусты и гороха, которые до краев заполняли повозки. По этой и по соседним дорогам, впереди и позади, раздавался скрип колес, возвещавший о приближении целого обоза таких же повозок; они тянулись в потемках, среди крепкого предрассветного сна, в два часа утра, и убаюкивали утопавший во мраке город своим монотонным грохотом.

Валтасар, разжиревший конь госпожи Франсуа, шел в голове обоза. Он шагал в полудреме, шевеля ушами, как вдруг вздрогнул от испуга и стал точно вкопанный против улицы Лоншан. Шедшие сзади лошади стукнулись головами о задки передних повозок, и вся вереница подвод остановилась, звякнув от толчка железными частями. Послышались проклятия разбуженных возчиков. Госпожа Франсуа, которая сидела на возу с овощами, прислонившись к передку, посмотрела на дорогу, но ничего не смогла различить при слабом мерцании квадратного фонарика, освещавшего слева только лоснящийся бок Валтасара.

– Эй, тетка, двигайся, что ли! – крикнул один из возчиков, встав на колени среди пучков репы. – Наверно, какой-нибудь пьяница – нализался как свинья!

Женщина наклонилась и увидела справа, почти под копытами лошади, темную массу, преграждавшую дорогу.

– Нельзя же давить людей, – сказала она, спрыгнув на землю.

Перед нею, растянувшись во весь рост, раскинув руки и уткнувшись лицом в пыльную мостовую, лежал человек, необычайно длинный и тощий, словно сухая ветвь; чудо, что Валтасар ударом копыта не переломил ему хребет. Госпоже Франсуа показалось, что человек мертв; она присела на корточки, взяла его за руку и почувствовала, что рука теплая.

– Эй, послушайте-ка! – тихо произнесла зеленщица.

А возчики сердились. Тот, что стоял на коленях на возу, продолжал хриплым голосом:

– Да стегните же лошадь, тетушка!.. Ишь нахлестался, проклятый боров. Спихните его в канаву – вот и все.

Между тем лежавший открыл глаза и, не двигаясь, растерянно посмотрел на госпожу Франсуа. Она подумала, что он действительно пьян.

– Нельзя вам тут лежать, вас раздавят… – сказала она. – Куда вы шли?

– Не знаю… – проговорил тот чуть слышно и потом прибавил с усилием, тревожно озираясь: – Я шел в Париж и свалился, не помню как…

Зеленщица вгляделась в него: он был жалок – его изорванная одежда состояла из черных брюк и черного сюртука; под этими лохмотьями выступали кости исхудалого тела. Из-под фуражки грубого черного сукна, опасливо надвинутой на лоб, смотрели большие, необыкновенно кроткие глаза; лицо было суровое и изможденное. Госпожа Франсуа подумала, что такому изнуренному человеку, пожалуй, не до пьянства.

– Да куда же вы хотели попасть в Париже-то? – опять стала она допрашивать.

Незнакомец не сразу ответил, смущенный ее вопросом. Он, казалось, раздумывал и наконец произнес, запинаясь:

– Я шел туда… к рынку.

Он с неимоверным усилием встал, словно собираясь идти дальше. Но у него подкашивались ноги… Зеленщица заметила, что он пошатнулся и в изнеможении прислонился к оглобле.

– Вы устали?

– Да, ужасно, – пробормотал незнакомец.

Тогда она резким и словно недовольным тоном сказала:

– Ну, живо! Полезайте на мой воз! Вы нас только понапрасну задерживаете!.. – и слегка подтолкнула его. – Я сама еду на Центральный рынок и выгружу вас там вместе с овощами.

Видя, что он медлит, она помогла ему подняться и своими мускулистыми руками опрокинула на морковь и репу.

– Да будет вам валандаться! – совсем уже рассердившись, закричала она. – Вы просто мне надоели, любезный… Ведь я вам сказала, что еду на Центральный рынок! Спите пока, я вас разбужу!

Она влезла на воз, уселась боком и прислонилась к передку, взяв в руки вожжи; Валтасар снова пустился в путь, погрузившись в прерванную дремоту и пошевеливая ушами. За ними последовали другие возы; обоз, громыхая в ночном мраке тяжелыми колесами, медленно двинулся вперед мимо фасадов спящих домов. Возчики снова заснули под своими плащами. Тот, который разговаривал с зеленщицей, проворчал:

– Вот еще, не было забот подбирать на дороге всех пьяниц! Охота вам, тетушка, с ними возиться!

Возы двигались вперед, лошади шли понурив головы. Человек, подобранный госпожой Франсуа, лежал на животе. Его длинные ноги затерялись в куче репы, наваленной на задок повозки, а подбородком он уткнулся в пышные пучки моркови. Измученный усталостью, раскинув руки, он обхватил груду овощей, чтобы не упасть от толчков, и смотрел вперед на два бесконечных ряда газовых фонарей, которые сближались, сливаясь вдали, где-то там, вверху, среди множества других светлых точек. На горизонте стояло легкое белое облако испарений, которое окутывало спящий Париж светящейся дымкой – отражением всех его огней.

– Я из Нантера, и зовут меня госпожой Франсуа, – заговорила минуту спустя зеленщица. – С тех пор как я похоронила мужа, мне приходится самой каждый день ездить на рынок. Не очень-то это сладко!.. Ну а вы откуда?

– Меня зовут Флораном, я издалека… – в замешательстве ответил незнакомец. – Простите меня, пожалуйста, но я так устал, что мне трудно говорить.

Путнику, очевидно, не хотелось разговаривать. Зеленщица замолчала, отпустив немного вожжи; Валтасар плелся своей дорогой, как умное животное, которому знаком каждый камень мостовой. Устремив взгляд на необъятное мерцание огней над Парижем, Флоран задумался о своем прошлом, которое ему приходилось скрывать.

Он бежал из Кайенны, куда его бросили декабрьские события[1], и скитался два года по Голландской Гвиане, обуреваемый безумным желанием вернуться на родину и страхом перед императорской полицией. И вот он увидел любимый город, о котором так тосковал и куда так жадно стремился. Он скроется здесь и станет вести прежнюю, тихую жизнь. Полиция ничего не узнает: ведь его считают умершим в ссылке. И Флорану припомнилось недавнее прибытие в Гавр, когда у него оказалось всего пятнадцать франков, завязанных в уголок носового платка. До Руана он еще мог заплатить за проезд, а из Руана пошел уже пешком, потому что у него осталось только тридцать су. В Верноне он купил на последние два су немного хлеба. Флоран плохо помнил, что с ним было после. Кажется, он проспал несколько часов в канаве, потом, должно быть, предъявил жандарму документы, которыми запасся на всякий случай. Все это смутно вертелось у него в голове. От самого Вернона Флоран ничего не ел и шел, испытывая внезапные порывы злобы и отчаяния, заставлявшие его жевать листья, сорванные с придорожной изгороди; его мучили судороги, желудок сводило от голода, в глазах темнело, но он продолжал идти; ноги шагали, словно помимо его воли, направляясь к Парижу, который был где-то далеко, очень далеко, за горизонтом, манил его к себе и, казалось, ждал. Когда Флоран добрался до Курбвуа, была уже глубокая ночь. Париж, похожий на полоску усыпанного звездами неба, упавшую на темную землю, представлялся ему теперь суровым и как будто был недоволен его возвращением. Тут скитальца одолела слабость: он едва спустился с холма. Проходя по мосту Нейльи, Флоран облокотился на перила и наклонился над Сеной, катившей черные воды между неясными массивами берегов, – красный фонарь на воде преследовал его, точно кровавый глаз. Отсюда ему пришлось идти в гору, чтобы добраться до Парижа. Улица представлялась Флорану бесконечной. Сотни лье, пройденные им, казались пустяком; но этот остаток пути приводил его в отчаяние: нет, никогда не взобраться ему на эту увенчанную огнями возвышенность. Ровная улица все тянулась, тянулись ряды высоких деревьев и низких домов, широкие сероватые тротуары, на которые падала пятнами тень от ветвей, темные промежутки поперечных улиц с их тишиной и мраком. Одни лишь газовые фонари, торчавшие на равном расстоянии друг от друга, оживляли эту мертвую пустыню короткими языками желтого пламени. Флоран застыл на месте, улица бесконечно уходила вдаль, отодвигая от него Париж во мрак ночи. Ему мерещилось, что фонарные столбы, подмигивая единственным глазом, бегут справа и слева, унося с собой дорогу; от их мелькания у него закружилась голова, он зашатался и рухнул на землю.

Теперь же Флоран потихоньку катился вперед на ложе из зелени, и оно казалось ему мягким как перина. Он приподнял немного голову, чтобы видеть светящееся облако испарений, разраставшееся над крышами зданий, которые он угадывал на горизонте. Флоран приближался к городу, его везли, ему оставалось только отдаться равномерному покачиванию повозки; и это не утомлявшее его движение было бы приятно, если бы не чувство голода. А голод проснулся, нестерпимый, жестокий. Тело Флорана онемело, он ощущал в себе только желудок, который сводило такой болью, точно его рвали раскаленными щипцами. Свежий запах овощей, в которые он зарылся, пряный аромат моркови волновали его до обморока. Бедняга изо всей силы налегал грудью на свое глубокое ложе из снеди, чтобы стиснуть желудок и унять мучительный голод. А сзади девять таких же повозок с горами капусты, гороха, с ворохом артишоков, салата, сельдерея и порея медленно катились на Флорана, как бы стремясь похоронить его, умиравшего с голоду, под грудами провизии. Наконец последовала остановка, раздались грубые голоса: обоз подъехал к городской заставе, и досмотрщики стали рыться в возах. Затем Флоран, без чувств, стиснув зубы, въехал в Париж, лежа на связках моркови.

– Эй, вы, там, наверху! – громко окликнула его госпожа Франсуа.

Так как лежавший не шевелился, она влезла на воз и принялась тормошить Флорана. Тогда он очнулся и сел; он вздремнул и во сне перестал чувствовать голод, а теперь, проснувшись, совсем одурел. Зеленщица попросила его слезть, говоря:

– Ведь вы поможете мне разгрузиться?

Он принялся помогать ей. Какой-то толстяк в фетровой шляпе, с бляхой на обшлаге левого рукава пальто, сердился и стучал тростью о тротуар:

– Ну, вы, живее! Поворачивайтесь! Придвиньте повозку… Сколько у вас метров? Должно быть, четыре?

Он выдал госпоже Франсуа квитанцию, а та стала вытаскивать из холщового мешочка медяки. После этого господин в пальто, стуча тростью, отправился дальше, продолжая шуметь и горячиться. Между тем зеленщица взяла Валтасара под уздцы и заставила его податься назад так, чтобы колеса повозки упирались в тротуар. Потом, сняв с задка доску и предварительно отмерив по тротуару четыре метра, которые она отметила пучками соломы, госпожа Франсуа попросила Флорана передавать ей овощи, связку за связкой. Зеленщица аккуратно раскладывала свой товар на каменных плитах, стараясь придать ему красивый вид; зеленая ботва окаймляла пучки овощей, из которых госпожа Франсуа с поразительной быстротой соорудила целую выставку, напоминавшую в темноте цветистый ковер с симметрично расположенными пятнами красок. Когда Флоран подал госпоже Франсуа огромную охапку петрушки, лежавшую на дне телеги, зеленщица попросила его еще об одной услуге:

– Не будете ли вы так добры присмотреть за моим товаром, пока я отведу лошадь на постой?.. Это в двух шагах отсюда, на улице Монторгейль, в «Золотом компасе».

Флоран сказал ей, что она может спокойно идти. Ему нетрудно было двигаться, но с тех пор, как он встал, голод пробудился с новой силой. Флоран присел и прислонился к груде капусты возле товара госпожи Франсуа, решив про себя, что так ему будет лучше: он будет сидеть, не двигаясь, и ждать. Он ощущал пустоту в голове и не отдавал себе ясного отчета в том, где находится. В первые дни сентября ранним утром бывает совсем темно. Вокруг Флорана мелькали в потемках огоньки ручных фонарей; по временам они останавливались. Флоран сидел на краю широкой улицы, но не узнавал ее. Она тянулась далеко вглубь, уходя в непроглядный мрак. Беглец ясно видел только товар, который он сторожил. А подальше на панели смутно выступали очертания других наваленных груд. Посреди мостовой, загородив всю улицу, возвышались очертания возов, и на всем протяжении ее слышалось дыхание запряженных лошадей, которых нельзя было различить в темноте. Людские голоса, стук от падения доски, лязг цепи, упавшей на камни, глухое шуршание вываливаемых из повозки овощей, последнее сотрясение воза, ударившегося колесами о тротуар, наполняли пока еще сонный воздух тихим гулом наступающего пробуждения, которое уже чувствовалось в этом трепетном сумраке. Повернув голову, Флоран увидел за кочанами капусты спящего человека; он храпел, завернувшись с ногами в плащ; изголовьем ему служили корзины со сливами. Немного ближе, слева, Флоран рассмотрел мальчика лет десяти, спавшего с ангельской улыбкой на губах между двумя горами салата цикория. А у самого тротуара оживленно двигались только фонари, болтаясь в невидимых руках и перескакивая через спящих, в ожидании утра, людей. Но больше всего изумляли его гигантские павильоны по обеим сторонам улицы: крыши, громоздившиеся одна над другой, как будто росли и ввысь, и вширь, теряясь в золотистой пыли огней. Утомленному воображению Флорана рисовался ряд дворцов, огромных и стройных, легких, словно хрустальных, с тысячами огненных полосок на бесчисленных, беспрерывных рядах жалюзи. Между тонкими ребрами пилястр узкие желтые перекладины представлялись как бы светящимися лестницами, доходившими до темной линии первых крыш, над которыми возвышались верхние крыши, а в просветах виднелись сквозные остовы огромных зал. Здесь, в желтом отблеске газа, выступали беспорядочно нагроможденные сероватые контуры, неясные и неподвижные. Флоран отвернулся; его раздражало то, что он не понимает, где находится; этот призрак чего-то колоссального и хрупкого тревожил его. А посмотрев наверх, он заметил освещенный циферблат башенных часов на церкви Святого Евстафия и серую массу храма. Это крайне его удивило. Значит, он находится на площади Святого Евстафия.

Тем временем возвратилась госпожа Франсуа. Она громко спорила с человеком, который нес на плече мешок. Тот предлагал ей по одному су за пучок моркови.

– Эк куда хватили, Лакайль!.. Ведь вы перепродадите мою морковь парижанам по четыре, по пять су пучок; не возражайте, пожалуйста!.. По два су хотите?

И когда перекупщик отошел, она продолжала ему вслед:

– Они воображают, право, что на огороде все родится само собой. Пусть-ка поищет пьянчуга Лакайль моркови по одному су за пучок… Вот увидите, что он придет ко мне обратно.

Последние слова относились уже к Флорану. Она подсела к нему и снова заговорила:

– Если вы давно не были в Париже, то, пожалуй, еще не знаете Центрального рынка… Ведь он выстроен всего каких-нибудь пять лет тому назад… Вот тут, в павильоне рядом, торгуют фруктами и цветами; немного подальше – рыбой, живностью, а позади – овощами, маслом и сыром… На этой стороне шесть павильонов, а с другой, напротив, – еще четыре; в них помещаются мясные ряды, торговля требушиной и птичий ряд… Здесь очень просторно, только страшно холодно зимой. Говорят, что когда снесут дома вокруг Хлебного рынка, то построят еще два павильона. Скажите, вы об этом слыхали?

– Нет, я был за границей… – ответил Флоран. – А как называется эта большая улица напротив?

– Ее провели недавно; это улица Пон-Нёф, она начинается от Сены и доходит сюда, до улиц Монмартр и Монторгейль… Если бы было светло, вы сейчас же признали бы это место…

Увидев какую-то женщину, наклонившуюся над ее репой, госпожа Франсуа встала и сказала дружеским тоном:

– А, это вы, тетушка Шантмесс?

Флоран смотрел вдоль улицы Монторгейль. Именно здесь его схватила полиция 4 декабря ночью. Около двух часов дня молодой человек потихоньку двигался вместе с толпою по Монмартрскому бульвару, улыбаясь при виде множества солдат, которых Елисейский дворец выслал, чтобы нагнать страху. Вдруг солдаты стали стрелять в упор и в каких-нибудь четверть часа очистили тротуары. Флоран очутился в страшной давке и, сбитый с ног, упал на углу улицы Вивьен. Тут он потерял сознание, обезумевшая толпа топтала его в паническом страхе от выстрелов. Наконец все стихло; он опомнился, хотел встать, но не мог. На нем лежало бездыханное тело молодой женщины в розовой шляпке; шаль, под которой виднелась легкая косынка в мелкую складочку, соскользнула с ее плеч. Косынка была пробита на груди двумя пулями, и, когда Флоран тихонько столкнул труп, чтобы высвободить ноги, из обеих ран потекли тонкие струйки крови прямо ему на руки. Он вскочил, вне себя от ужаса, и убежал без шляпы, с окровавленными руками. До самого вечера молодой человек бродил как потерянный и все время видел перед собой убитую молодую женщину, лежавшую поперек его ног, ее мертвенно-бледное лицо, большие раскрытые голубые глаза и страдальческое выражение губ; она как будто удивлялась своей внезапной смерти. Флоран был застенчив; в тридцать лет он не осмеливался взглянуть на женщину, а это лицо запечатлелось в его памяти и сердце на всю жизнь, точно убитая была его возлюбленной и он ее лишился. Вечером, сам не зная как, все еще потрясенный ужасными сценами дня, он очутился на улице Монторгейль в винном погребке; там бражничали какие-то люди, толкуя между собой о том, что надо строить баррикады. Он пошел с ними, помогал им вытаскивать булыжники из мостовой, а потом присел на баррикаду, утомленный скитанием по городу, решив про себя, что, когда придут солдаты, он будет драться. При нем не было даже ножа, а голова его так и оставалась непокрытой. Около одиннадцати часов Флоран заснул. Ему и во сне мерещились два отверстия, пробитые на белой косынке в мелкую складочку; они смотрели на него, как два красных глаза, полные кровавых слез. Флоран проснулся от ударов, которыми его угощали четверо полицейских. Защитники баррикады разбежались. Но когда полицейские заметили, что руки Флорана в крови, они пришли в ярость и чуть было не убили его. То была кровь молодой женщины.

Поглощенный воспоминаниями, Флоран машинально взглянул на светящийся циферблат башенных часов на церкви Святого Евстафия, хотя стрелок на нем разобрать было нельзя. Время приближалось к четырем часам утра. Центральный рынок по-прежнему спал. Госпожа Франсуа стоя разговаривала с тетушкой Шантмесс, торговавшей пучок репы. И Флорану вспомнилось, что его чуть не расстреляли у стены этой самой церкви Святого Евстафия. Взвод жандармов только что размозжил головы пяти несчастным, захваченным на баррикаде улицы Гренета. Пять трупов валялись на тротуаре, кажется, на том месте, где теперь лежали груды розовой редиски. Флоран избежал расстрела лишь потому, что полицейские были вооружены только шпагами. Его отвели на ближайший полицейский пост, оставив начальнику караула следующую строчку, нацарапанную на клочке бумаги: «Арестован с окровавленными руками. Весьма опасен». До самого утра его таскали из одного участка в другой. Клочок бумаги неизменно сопутствовал ему. На Флорана надели ручные кандалы и стерегли его, как буйнопомешанного. В участке на улице Ленжери пьяные солдаты чуть было не расстреляли его. Они уже зажгли большой фонарь, как вдруг пришел приказ доставить арестованных на гауптвахту полицейской префектуры. Через день Флоран сидел в каземате Бисетрского форта. С тех пор он вечно терпел голод. Флоран начал голодать в каземате, и голод больше не покидал его. В подземелье, без воздуха, было скучено около сотни арестантов; они питались крохотными порциями хлеба, который им кидали, точно зверям, запертым в клетку. Когда Флоран, не имея ни свидетелей, ни защитника, предстал перед судебным следователем, его обвинили в том, что он принадлежит к тайному обществу. Обвиняемый клялся, что это неправда, но следователь вынул из папки с судебными актами клочок бумаги, на котором значилось: «Арестован с окровавленными руками. Весьма опасен». Этого было достаточно. Его приговорили к ссылке. Шесть недель спустя, в январе, Флорана разбудил ночью тюремный сторож, и его заперли вместе с другими арестантами во дворе, где их набралось свыше четырехсот человек. Через час эту первую партию отправляли на понтоны и в ссылку, в железных наручниках, между двумя шеренгами жандармов с заряженными ружьями. Они миновали Аустерлицкий мост, прошли по бульварам и прибыли на Гаврский вокзал. То была веселая ночь карнавала: окна ресторанов на бульварах сияли яркими огнями. На углу улицы Вивьен, на том самом месте, где Флорану все еще мерещилась убитая, чей образ он унес с собой, остановилась коляска; в ней сидели дамы в масках, с обнаженными плечами, весело болтая между собой. Они были недовольны, что их экипаж задерживают, и с брезгливостью оглядывали «этих каторжников, которым не видно конца». От Парижа до Гавра у арестантов не было во рту ни крошки хлеба, ни глотка воды: им позабыли перед отъездом раздать паек. Они поели только тридцать шесть часов спустя, когда их набили битком в трюм фрегата «Канада».

Нет, голод больше не покидал его. Флоран перебирал свои воспоминания и не мог припомнить ни одного часа, когда бы он был вполне сыт. Он весь высох, желудок у него стянуло. От Флорана остались лишь кожа да кости. И вот он снова увидел Париж, разжиревший и пышный, где в ночных потемках пища валилась через край; он въехал в этот город на ложе из овощей, он утопал в неизведанной снеди, эти горы съестного волновали его. Значит, веселая ночь карнавала продолжалась целых семь лет. Флоран снова видел перед собой сияющие на бульварах окна, смеющихся женщин, видел город-лакомку, покинутый им в ту далекую январскую ночь; и ему казалось, что все это разрослось, расцвело среди громад Центрального рынка, дыхание которого, обремененное еще не переварившейся вчерашней пищей, он, казалось, ощущал.

Тетушка Шантмесс решилась наконец купить двенадцать пучков репы. Она держала их в переднике, на животе, отчего ее полная талия стала еще круглее, и не уходила, а все продолжала разговаривать своим тягучим голосом. Когда она ушла, госпожа Франсуа снова подошла к Флорану и сказала:

– Этой бедной старухе Шантмесс по меньшей мере семьдесят два года. Я была еще девчонкой, когда она уже покупала репу у моего отца. И ни души родных у ней; приютила она у себя какую-то бродяжку, и та порядком ее изводит… А ведь вот перебивается, торгует вразнос зеленью и зарабатывает по сорок су в день. Доведись мне, я ни за что не могла бы день-деньской топтаться на тротуаре в этом проклятом Париже! Да еще, добро, была бы тут хоть какая-нибудь родня!

И так как Флоран ничего не отвечал ей, она спросила:

– Но у вас-то есть в Париже родные?

Он сделал вид, будто не слышит. К нему вернулось прежнее недоверие. Бедняге мерещилась полиция, сыщики, подстерегающие его на каждом шагу, женщины, которые продают чужие тайны, выпытав их у несчастных.

Госпожа Франсуа сидела с ним рядышком; правда, эта женщина, со спокойным широким лицом, в фуляровом платке в черную и желтую полоску, казалась ему вполне порядочной. Ей было лет тридцать пять; довольно полная, с мужественным выражением лица, несколько смягченным черными глазами, сочувствующими и ласковыми, она отличалась той красотой, которую придает жизнь на свежем воздухе. Конечно, госпожа Франсуа была очень любопытна, но под ее любопытством скрывалась сердечная доброта.

Не обижаясь на Флорана за его молчание, зеленщица продолжала:

– А у меня племянник в Париже; вышел он парень неудачливый и запутался в долгах… А хорошо, когда есть где остановиться. Ваши родные, пожалуй, удивятся, увидев вас, обрадуются?

Она говорила, не спуская с него глаз; крайняя худоба Флорана, вероятно, внушала ей сострадание; она чувствовала, что, несмотря на жалкие лохмотья, он, должно быть, «из господ», и не смела сунуть ему в руку серебряную монету.

Наконец она робко добавила:

– Может быть, пока вы разыщете своих, вам что-нибудь понадобится?..

Но он отказался с тревожной гордостью: нет, у него есть все необходимое и он знает, куда идти. Госпожа Франсуа обрадовалась и повторила несколько раз, успокоившись за его судьбу:

– Ну тогда вам нужно только дождаться утра.

Над самой головой Флорана, на углу павильона, где торговали фруктами, зазвонил большой колокол. Его медленные, равномерные удары, разливаясь все дальше и дальше, казалось, спугнули сон, царивший на площадке. То и дело проезжали возы с провизией; окрики возчиков, щелканье бичей, стук обитых железом колес и конских копыт по мостовой постепенно усиливались; повозки двигались с остановками, выравниваясь гуськом, и тянулись дальше в сероватом сумраке утра, теряясь вдали, там, откуда поднимался смутный гул. Вдоль всей улицы Пон-Нёф шла разгрузка; повозки были придвинуты к самому краю мостовой, а лошади, тесно прижавшись друг к другу, стояли неподвижно в один ряд, точно на ярмарке. Флоран обратил внимание на громадный воз великолепной капусты, который с большим трудом осаживали назад, к тротуару; гора кочанов поднималась выше фонаря с газовым рожком, торчавшего рядом и ярко освещавшего груду широких листьев, которые заворачивались, точно полы из темно-зеленого бархата, гофрированные и узорчатые по краям. Маленькая крестьянка, лет шестнадцати, в казакине и в голубом полотняном чепчике, влезла на воз и, утонув по плечи в капусте, стала брать один кочан за другим и бросать их кому-то, стоявшему внизу в тени. Порою девушка, поскользнувшись, совсем исчезала, заваленная внезапно обрушившейся на нее капустой, но потом ее розовый носик снова показывался в густой зелени: она хохотала, а кочаны капусты опять принимались летать, мелькая между фонарным столбом и Флораном. Он машинально считал их. Когда телегу разгрузили, ему стало досадно.

Теперь штабели овощей на панели тянулись до самой мостовой. Огородники оставляли между ними узкий проход для людей. Широкий тротуар был весь завален, от одного конца до другого, темными грудами зелени. При движущемся свете ручных фонарей из темноты выступала то пышная связка мясистых артишоков, то нежная зелень салата, то розовый коралл моркови, то матово-желтая белизна репы. Эти краски словно вспыхивали перед глазами и мелькали вдоль всей груды овощей, когда мимо них проходили с фонарями. Тротуар наполнялся людьми; они оживленно ходили среди товара, останавливались, разговаривали, окликали друг друга. Чей-то громкий голос кричал вдали: «Эй, салат цикорий!» Решетчатые ворота павильона овощей только что открылись. Торговки из этого павильона, в белых чепчиках, в косынках, повязанных поверх черных кофт, с подколотыми булавкой юбками, чтобы не запачкать подол, запасались товаром на день и нагружали свои покупки в большие корзины носильщиков, поставленные на землю. Эти корзины все быстрее мелькали от павильона к мостовой, среди толкотни, крепких словечек и галдежа покупателей и продавцов, которые по четверть часа торговались чуть не до хрипоты из-за какого-нибудь су. Флоран не мог надивиться тому спокойствию, какое сохраняли загорелые огородницы в полушелковых платках среди этой болтливой суматохи рынка.

Позади него, на тротуаре улицы Рамбюто, продавали фрукты. Самые разнообразные корзины, плетенки и корзинки с ручками, прикрытые холстом или соломой, вытянулись в ряд. В воздухе стоял запах перезрелой мирабели. Нежный, неторопливый голос, который Флоран слышал уже давно, заставил его обернуться. Он увидел очаровательную брюнетку небольшого роста; молодая женщина торговалась, сидя на корточках:

– Ну как, Марсель, продашь за сто су?

Человек, закутанный в плащ, не отвечал ни слова, и покупательница спустя добрых пять минут начала сызнова:

– Говори же, Марсель, сто су за эту корзину и четыре франка вот за ту, – отдаешь за девять франков обе?

Снова молчание вместо всякого ответа.

– Ну, так сколько же тебе дать?

– Ведь я уже сказал: десять франков… Чего же еще?.. А куда ты девала своего Жюля, Сарьетта?

Молодая женщина засмеялась, вынимая из кармана пригоршню мелочи:

– Жюль поздно встает… Он считает, что мужчинам не надо работать.

Она расплатилась и унесла обе корзины во фруктовый павильон, который только что открыли. Центральный рынок все еще представлялся легким, повисшим в воздухе черным остовом с тысячами светящихся на жалюзи полос. В больших крытых проходах мелькали люди, но дальние павильоны по-прежнему пустовали, между тем как на тротуарах движение все росло. На площади перед Святым Евстафием булочники и виноторговцы снимали ставни с окон; вдоль сереющих домов темноту пронизывал багровый свет газовых рожков, освещавших лавки. Флоран смотрел на окна булочной на улице Монторгейль, слева, наполненной товаром и золотившейся румяными свежевыпеченными булками прямо из печи. Казалось, до него доходил, раздражая обоняние, приятный запах теплого хлеба. Была половина пятого утра.

Между тем госпожа Франсуа распродала весь товар. У нее оставалось всего несколько связок моркови, когда Лакайль снова появился со своим мешком.

– Ну что, уступаете по одному су? – спросил он.

– Я была уверена, что вы опять придете, – спокойно ответила зеленщица. – Берите-ка остаток. Тут семнадцать связок.

– Значит, семнадцать су?

– Нет, тридцать четыре.

Они сговорились на двадцати пяти. Госпожа Франсуа спешила уехать. Когда Лакайль отошел, она сказала Флорану:

– Вот видите, он подстерегал меня; этот старик торгуется до сипоты по всему базару; он дожидается иногда последнего удара колокола, чтобы купить товару на четыре су… Ах уж эти парижане! Готовы спорить чуть не до драки из-за двух грошей, а в винном погребке им не жаль пропить все, что у них есть за душой.

Зеленщица отзывалась о Париже с насмешкой и пренебрежением; она говорила о нем точно о каком-то очень отдаленном городе, смешном и достойном презрения, куда можно было заглянуть разве лишь ночью.

– Ну, теперь я могу отправляться, – продолжала она, снова подсаживаясь к Флорану на овощи соседки.

Флоран опустил голову: он только что совершил кражу. Когда Лакайль ушел, он увидел на земле морковку, поднял ее и зажал в правой руке. Связки сельдерея и кучки петрушки издавали за его спиной раздражающий запах, который застревал в горле.

– Мне пора ехать, – повторила госпожа Франсуа.

Она жалела незнакомца, неподвижно сидевшего на тротуаре, чувствовала, что ему тяжело. Зеленщица снова предложила свои услуги, но Флоран вторично отказался с еще большей гордостью. Он даже поднялся и немного постоял, чтобы показать, какой он бодрый. А когда зеленщица отвернулась, он положил морковь в рот; но ему пришлось подождать есть, несмотря на страстное желание тотчас же разжевать ее. Госпожа Франсуа снова взглянула ему в лицо; она расспрашивала его с добродушным любопытством. Чтобы не открывать рта, он отвечал кивками головы, а затем потихоньку, медленно съел морковь.

Зеленщица совсем собралась уезжать, когда громкий голос возле нее произнес:

– Здравствуйте, госпожа Франсуа.

Перед ней стоял худощавый малый, с большой головой, ширококостный, бородатый, с очень тонким носом, с маленькими светлыми глазами; на нем была черная фетровая шляпа, измятая и порыжелая, и широчайшее, застегнутое наглухо пальто, когда-то нежно-каштанового цвета, теперь же вылинявшее; от дождей оно пошло зеленоватыми полосами. Немного сутулый, он весь как-то беспокойно, нервно дергался, что, должно быть, вошло у него в привычку. Он был в толстых зашнурованных башмаках, а из-под коротких панталон виднелись синие чулки.

– Здравствуйте, господин Клод, – весело ответила зеленщица. – Знаете, я вас в понедельник ждала, а так как вы не приехали, то убрала вашу картину; я повесила ее на гвоздь в своей комнате.

– Вы очень добры, госпожа Франсуа; я приеду к вам на днях кончать этюд. В понедельник я не мог… А что, скажите, с вашего большого сливового дерева еще не облетают листья?

– Конечно нет.

– Видите ли, я хочу изобразить его на своей картине, слева, у курятника, получится неплохо; я всю неделю обдумывал это… Гм… нынче утром отличные овощи… Я нарочно вышел пораньше, предвидя, что восход солнца будет великолепно освещать эту шельму капусту.

Он указал жестом на груду овощей. Зеленщица продолжала:

– Однако мне пора. Прощайте… До скорого свидания, господин Клод!

Трогаясь с места, она представила Флорана молодому художнику.

– Постойте-ка, вот этот господин приехал, кажется, издалека. Он совсем не узнаёт вашего противного Парижа; может быть, вы дадите ему полезный совет.

И госпожа Франсуа наконец уехала, радуясь, что оставила их вдвоем. Клод с участием смотрел на Флорана; эта длинная фигура, тонкая и неуверенная, казалась ему оригинальной; рекомендации госпожи Франсуа было для него вполне достаточно; с фамильярностью человека, любящего слоняться, привыкшего ко всяким случайным встречам, он спокойно сказал:

– Я пойду с вами; вы куда?

Флоран смутился. Он не знакомился с людьми так легко; но с самого приезда у него вертелся на языке один вопрос. Беглец собрался с духом и спросил, боясь услышать неблагоприятный ответ:

– А что, улица Пируэт еще существует?

– Ну конечно, – ответил художник. – Это очень любопытный уголок старого Парижа. Улица эта кружится, как танцовщица, а дома похожи на животы беременных женщин… Я сделал с нее довольно сносный офорт. Когда вы зайдете ко мне, я его вам покажу… Так вы туда?

Флоран успокоился и приободрился, узнав, что улица Пируэт сохранилась, но тут же стал божиться, что ему не надо туда идти, и уверять, что вообще никуда не спешит. Настойчивые вопросы Клода вызвали в нем прежнее недоверие.

– Ничего не значит, – сказал тот, – пойдемте, так и быть, на улицу Пируэт; ночью у нее, знаете, такой колорит!.. Идем, ведь это в двух шагах.

Флоран вынужден был пойти за ним. Они шли рядом, как два товарища, шагая через корзины и овощи. На тротуарах улицы Рамбюто возвышались горы цветной капусты, уложенной удивительно ровно, точно пирамиды ядер.

Белая и нежная сердцевина, похожая на исполинские розы, выглядывала из мясистых зеленых листьев, и кучи капусты напоминали букеты новобрачной, расставленные в громадных жардиньерках. Клод остановился, громко восхищаясь этим зрелищем.

Дойдя до улицы Пируэт, он стал показывать и описывать каждый дом. На углу горел единственный газовый фонарь. Дома теснились, покосившись на сторону, выпячивая свои навесы, «точно беременные женщины – животы», по выражению художника. Крыши их оседали назад, и здания как будто опирались одно на другое. Но три или четыре из них, забившиеся подальше в тень, казалось, наоборот, вот-вот упадут ничком. Газовый фонарь освещал один из белых домов, заново выкрашенный, похожий на сгорбившуюся, разжиревшую старуху, сильно напудренную и размалеванную, словно молодящаяся женщина. Далее изломанная линия домов, покрытых плесенью и зелеными потеками от проливных дождей, терялась, утопая в непроглядном мраке; беспорядочное смешение красок и очертаний рассмешило Клода.

Флоран остановился на углу улицы Мондетур, напротив предпоследнего дома с левой руки. Все три его этажа – каждый с двумя окошечками без жалюзи, с белыми, тщательно задернутыми изнутри занавесками – спали. Вверху, под крышей, на шторе узкого оконца, двигалось взад и вперед отражение света. Но лавка под навесом, казалось, необычайно взволновала Флорана. Ее как раз открывали; хозяин лавки торговал вареными овощами. В глубине, у задней стены, блестели большие лохани; на прилавках стояли в мисках круглые, с остроконечной верхушкой паштеты из шпината и салата цикория с воткнутыми сзади маленькими лопаточками, от которых виднелись только ручки из белого металла. При виде этой лавки Флоран замер на месте; он, очевидно, не узнавал ее и, прочитав на красной вывеске фамилию владельца «Годбеф», совсем растерялся. Руки у него опустились, и он стал рассматривать паштеты из шпината с безнадежным видом человека, которого поразило страшное несчастье. Между тем окно под крышей открылось, и оттуда высунулась голова старушки; она посмотрела сначала на небо, а потом на видневшийся вдали рынок.

– Однако мадемуазель Саже – ранняя пташка, – сказал Клод, подняв голову. И, обращаясь к своему спутнику, прибавил: – У меня в этом доме жила тетка. Тут настоящее гнездо сплетен… А вот и Мегюдены зашевелились – на третьем этаже свет.

Флорану хотелось его расспросить, но художник в выцветшем широком пальто внушал ему недоверие. И он пошел за ним, не проронив ни слова; а тот рассказывал ему про Мегюденов. Сестры Мегюден торговали рыбой; старшая была пышной красавицей, а младшая – светлая блондинка, продававшая речную рыбу, – напоминала среди своих карпов и угрей одну из мадонн Мурильо. Про Мурильо Клод сердито заметил, что тот рисовал как настоящий повеса. Потом, внезапно остановившись среди улицы, он спросил:

– Ну, куда же вы наконец идете?

– В настоящее время – никуда, – сказал измученный Флоран. – Пойдемте куда хотите.

Когда они уходили с улицы Пируэт, Клода окликнул чей-то голос из винного погребка на углу. Художник вошел туда и потащил за собой Флорана. Ставни были сняты только с одной половины окна; в зале, которая, казалось, еще спала, горел газ. На столах валялись вчерашние меню, забытая пыльная тряпка; сквозной ветер, врываясь в растворенную настежь дверь, освежал застоявшийся, нагретый воздух погребка. Хозяин Лебигр, в одном жилете, в измятом воротничке, еще не выспавшись хорошенько, со следами усталости на бледном, широком, довольно красивом лице, прислуживал посетителям. Мужчины с заспанными глазами, стоя группами перед стойкой, пили, кашляли и отхаркивались, окончательно просыпаясь от белого вина и водки. Флоран узнал Лакайля, мешок которого был теперь до отказа набит овощами. Лакайль с приятелем, пространно рассказывавшим, как он купил корзину картофеля, пили уже по третьей рюмке. Осушив стакан, Лакайль пошел поговорить с Лебигром в маленькую застекленную комнатку в глубине погребка, где газ не был зажжен.

– Чего вы хотите выпить? – спросил Клод у Флорана.

Войдя в погребок, он пожал руку человеку, пригласившему его зайти. Это был плечистый, красивый малый лет двадцати двух, не больше, бритый, с маленькими усиками, молодцеватый, в широкополой шляпе, запачканной мелом, и в вышитом жилете поверх голубой блузы. Клод называл его Александром, хлопал по плечу и спрашивал, когда они отправятся в Шарантон. Они говорили о большой прогулке в лодке по Марне, которую совершили вдвоем, после чего вечером ели кролика.

– Ну, так чего же вы хотите выпить?

Флоран в сильном замешательстве посмотрел на стойку. Там, с краю, на голубовато-розовом пламени газового прибора подогревались окаймленные медными ободками чайники с пуншем и горячим вином. Наконец он признался, что охотно выпил бы чего-нибудь горячего. Лебигр подал три стакана пунша. Возле чайника в корзине лежали только что принесенные сдобные булки; от них еще шел пар. Но другие не брали булок, и Флоран выпил свой пунш без хлеба. Он чувствовал, как горячий напиток льется ему в желудок, точно струйка расплавленного свинца. Заплатил за угощение Александр.

– Славный малый этот Александр, – сказал Клод, когда оба они снова очутились на улице Рамбюто. – За городом с ним превесело. Он показывает фокусы; кроме того, великолепно сложен, каналья, – я видел его раздетым. Вот если бы он согласился позировать мне на открытом воздухе для рисунков с натуры… Ну, теперь, если хотите, мы можем обойти Центральный рынок.

Флоран безучастно шагал за своим спутником. Яркий свет в конце улицы Рамбюто возвестил наступление дня. Гул человеческих голосов на рынке становился слышнее; иногда этот все усиливавшийся шум прерывался звоном колокола в отдаленном павильоне. Клод со своим новым приятелем вошли в один из крытых проходов между павильоном морской рыбы и павильоном живности. Подняв голову, Флоран стал разглядывать высокий свод, деревянные части которого блестели между черным кружевом чугунного остова. Когда он вошел в большой средний проход, ему показалось, что он попал в какой-то странный город с кварталами и предместьями, укрытый от дождя под навес по какой-то прихоти великана. Тень, дремавшая в углублениях крыш, увеличивала лес пилястр, расширяла до бесконечности тонкие перекладины, резные галереи, прозрачные жалюзи; а над городом уходила в темную глубину чудовищная, пышная растительность из металла, как будто разветвляющиеся стволы и изогнутые, узловатые сучья покрывали легкой листвой вековой дубравы целый обособленный мирок. Отдельные кварталы еще спали за запертыми решетками. В павильонах для продажи масла и живности были ларьки, отгороженные друг от друга, меж ними тянулись пустынные закоулки с вереницей газовых фонарей. Павильон морской рыбы только что открылся; женщины проходили между рядами белых каменных прилавков, на которые пятнами ложилась тень от корзин и от брошенных тряпок. Там, где торговали овощами, цветами и фруктами, шум и говор постепенно усиливались. Все ближе чувствовалось пробуждение, оно охватывало весь городок: от кварталов попроще, где наваливают груды капусты с четырех часов утра, до ленивых и богатых кварталов, где не раньше восьми вывешивают перед лавками пулярок и фазанов.

Жизнь все приливала в большие крытые проходы. Вдоль тротуаров по обеим сторонам еще стояли огородники – мелкие земледельцы, съехавшиеся из окрестностей Парижа; они раскладывали на корзинах то, что было собрано ими накануне вечером: связки овощей, пригоршни фруктов. Среди беспрерывно сновавшей взад и вперед толпы под своды въезжали возы, замедляя гулкий шаг лошадей. Две повозки, поставленные поперек, загородили улицу. Чтобы пройти вперед, Флоран должен был упереться в один из сероватых мешков, похожих на мешки с углем, под громадной тяжестью которых гнулись оси; от этих мокрых мешков шел свежий запах морских водорослей; из дырки в одном из них темной массой сыпались крупные ракушки. Теперь нашим приятелям приходилось останавливаться на каждом шагу. Свежая морская рыба все прибывала. Одна за другой следовали тележки с высокими деревянными клетками; они были набиты закрытыми корзинами, в каких доставляются по железным дорогам продукты океана. Желая посторониться, чтобы пропустить телеги с морской рыбой, торопливо въезжавшие под навес и загромождавшие дорогу, Флоран и Клод рисковали попасть под колеса возов с маслом, яйцами и сыром – больших желтых фур с цветными фонарями, запряженных четверкой лошадей. Рыночные носильщики снимали ящики с яйцами, корзины с сырами и с маслом и относили их в павильон, где происходили торги: там чиновники в фуражках при свете газа делали пометки в своих записных книжках. Клод восхищался этой суетой; его увлекал то какой-нибудь световой эффект, то группа блузников, занятых разгрузкой воза. Наконец они выбрались на простор и снова пошли по большому проходу; внезапно вокруг них повеяло благоуханием, оно словно сопутствовало им. Молодые люди попали на рынок срезанных цветов. На тротуарах, справа и слева, перед квадратными корзинами, полными роз, фиалок, георгин и маргариток, сидели цветочницы; пучки цветов темнели, точно кровавые пятна, или нежно белели серебристо-серой окраской необыкновенной мягкости. Возле одной из корзин стояла зажженная свеча, и при свете ее из окружающего мрака выступали яркие тона цветов: пестрые головки маргариток, кровавый пурпур георгин, лиловые оттенки фиалок, живой румянец роз. Трудно было представить себе что-либо более милое, более напоминавшее весну, чем эти нежные ароматы, ласкавшие обоняние после острых запахов морской рыбы и тлетворной вони масла и сыров.

Бродя без цели, Клод с Флораном постояли у цветов и повернули обратно. Они остановились из любопытства перед торговками, продававшими связки папоротника и пучки виноградных листьев, одинаково сложенные и перевязанные, по двадцать пять штук в пучке. Потом новые приятели свернули в конец почти пустынного крытого прохода, где их шаги гулко отдавались, точно под сводами церкви. Здесь они увидели крошечного ослика, запряженного в тележку не больше тачки; он, должно быть, соскучился и при виде их принялся кричать до того громко и протяжно, что громадные крыши рынка задрожали. Ему ответило ржанье лошадей; поднялся топот, начался переполох; разрастаясь, гул прокатился по всему зданию и замер в отдалении. На улице Берже Клод и Флоран очутились перед растворенными настежь складами комиссионеров; здесь, между голыми стенами, ярко освещенными газом и испещренными столбцами цифр, написанных карандашом, возвышались целые горы корзин и фруктов. Остановившись, молодые люди увидели нарядно одетую даму: она забилась в приятной истоме в уголок фиакра, попавшего в самую гущу возов на мостовой и потихоньку пробиравшегося между ними.

– Золушка возвращается к себе домой без туфельки, – с улыбкой заметил Клод.

Продолжая разговаривать, они повернули теперь обратно к рынку. Художник заложил руки в карманы и, насвистывая, рассказывал о том, как он любит это изобилие съестного, привозимого каждое утро в самый центр Парижа. Ему случается иногда бродить по тротуарам целые ночи, мечтая о колоссальных натюрмортах, о необыкновенных картинах. Он даже начал писать одну такую картину и заставил позировать для нее своего друга Маржолена и негодницу Кадину. Только это очень трудно; слишком уж хороши эти дьявольские овощи, и фрукты, и рыба, и говядина. Флоран выслушивал восторженные речи художника, и у него сводило живот. Очевидно, в данную минуту Клод даже и не думал о том, что все эти прекрасные вещи съедобны. Он любил их только за колорит. Вдруг он умолк, привычным жестом затянул потуже длинный красный кушак, который носил под своим выцветшим пальто, и продолжал с лукавым видом:

– Кроме того, я тут завтракаю, по крайней мере глазами; это все-таки лучше, чем ничего не есть. Иногда, когда я позабуду накануне пообедать, у меня на другой день делается расстройство желудка от одного только вида всех вкусных вещей, которые сюда привозят; в такое время по утрам мне бывают всего милее мои овощи… Нет, знаете ли, досаднее и несправедливее всего то, что такую прелесть съедают негодные буржуа.

И Клод рассказал про ужин, которым один приятель, получивший изрядный куш, угостил его у Баратта. Им подали устриц, рыбу, дичь. Но Баратт прогорел; все шумное веселье старого рынка Дезинносан в настоящее время погребено; теперь процветает Центральный рынок, чугунный колосс со своим новым, таким необычайным городком. Пускай дураки толкуют что хотят, но здесь отразилась вся наша эпоха. Флоран не мог хорошенько разобрать из его слов, что порицал художник: живописную ли сторону современности или хороший стол у Баратта. Затем Клод стал ругать романтизм: ему милее груды капусты, чем ветошь Средних веков, – а кончил он тем, что выругал себя за свой офорт улицы Пируэт как за проявление малодушия. По-настоящему следовало бы срыть все эти старые лавчонки и построить современные здания.

– Постойте, – сказал он, останавливаясь, – взгляните вон на тот угол тротуара. Не правда ли, совсем готовая картина, она получилась бы гораздо более человечной, чем вся их проклятая чахоточная мазня.

Вдоль крытого прохода женщины начали продавать кофе и суп. На одном углу широкий круг потребителей обступил торговку, продававшую суп с капустой. Жестяное луженое ведро с варевом дымилось на маленькой низенькой жаровне, сквозь отверстия которой виднелся бледный отблеск горящих угольев. Женщина, вооруженная разливательной ложкой, брала тонкие ломтики хлеба из корзины, где было постлано полотенце, и наливала суп в желтые чашки. Возле нее толпились и очень чистенькие торговки, и огородники в блузах, и грязные носильщики, на сальной одежде которых оставались следы разгружаемой ими провизии, и оборванцы – одним словом, все проголодавшиеся ранние посетители рынка; ели они, обжигаясь и выставляя немного подбородок, чтобы не закапать платья. А восхищенный художник, щуря глаза, отыскивал самую выгодную точку для наблюдения, чтобы охватить картину со всем ансамблем. Однако этот дьявольский суп распространял зверский аромат! Флоран отворачивался; его очень смущали полные чашки, которые потребители опорожняли молча, косясь в сторону, точно недоверчивые животные. Наконец, когда женщина стала наливать суп вновь прибывшему, сам Клод был смущен душистым паром, повеявшим ему прямо в лицо.

Сердито усмехнувшись, художник подтянул кушак; потом, направляясь дальше, он тихо сказал Флорану, намекая на пунш, которым угостил их Александр:

– Право, смешно – вы, я думаю, и сами это замечали: всегда найдется приятель, готовый заплатить за вашу выпивку, а вот за еду так небось никто не заплатит!

Брезжило утро. В конце улицы Косонри дома Севастопольского бульвара казались совсем черными, а над резко очерченной линией черепичных кровель высокая дуга большого крытого прохода выступала светящимся полумесяцем на бледной лазури неба. Клод сначала нагнулся над решетками, защищавшими отверстия в тротуаре, сквозь которые был виден глубокий подвал, освещенный мерцающим светом газа, а потом стал смотреть вверх, между высокими пилястрами, отыскивая что-то на крышах, отливавших синевой на фоне светлого неба. Наконец он опять остановился и посмотрел на одну из узких лестниц, которые соединяют оба этажа кровель, позволяя ходить по ним. Флоран спросил, что он там видит.

– Ах уж этот мне чертенок Маржолен! – сказал художник, не отвечая на вопрос. – Должно быть, забрался в какую-нибудь водосточную трубу, если, конечно, не переночевал в погребе птичьего ряда вместе с пернатыми… Мне он нужен для этюда.

И он рассказал, что его приятель Маржолен был найден однажды утром торговкой в груде капусты и рос на свободе посреди базарной суматохи. Когда мальчика решили определить в школу, он заболел, и его пришлось вернуть обратно на рынок. Он знал там малейшие закоулки и любил их с чисто сыновней нежностью; он жил в этом чугунном лесу, проворный, словно белка. Славную парочку составляли Маржолен и негодница Кадина, которую тетушка Шантмесс подобрала однажды вечером в уголке старого рынка Дезинносан и приютила у себя. Этот рослый балбес во вкусе Рубенса, с золотистыми волосами и рыжеватым пушком, который как бы притягивал к себе солнечный свет, был великолепен; а у Кадины, маленькой, юркой, тоненькой, была преуморительная рожица, выглядывавшая из-под черной шапки спутанных кудрей.

Разговаривая таким образом, Клод ускорил шаги и привел своего приятеля обратно на площадь Святого Евстафия. Флоран так и свалился на скамью возле станции омнибусов, чувствуя, что у него опять подкашиваются ноги. В конце улицы Рамбюто розовые блики расцветили небо молочного цвета, прочерченное выше широкими серыми полосами. Утренняя заря была напоена таким благоуханием, что Флоран вообразил себя на минуту за городом на каком-нибудь холме. Но Клод указал ему на рынок пряностей, находившийся по другую сторону скамьи. Вдоль тротуара на рынке требушины расстилались как бы целые поля тмина, лаванды, чеснока, лука-шалот, а стволы молодых платанов на тротуаре торговки обвили, точно трофеи, длинными ветвями лавра; сильный запах лавра забивал все другие.

Светящийся циферблат часов на башне Святого Евстафия бледнел, умирал, подобно ночнику, застигнутому утром. У виноторговцев, в конце соседних улиц, газовые рожки гасли один за другим, словно звезды, падавшие в море света. И Флоран смотрел, как огромный Центральный рынок выходил из темноты, из мира его грез, где простирались вдаль эти ажурные дворцы. Теперь здания с целым лесом пилястр, поддерживавших бесконечные листы кровель, теряли свою призрачность, приобретая зеленовато-серый колорит и принимая еще более гигантские очертания. Эти массивные геометрические фигуры громоздились одна на другую, и, когда все внутреннее освещение погасло и рынок залили лучи восходящего солнца, четырехугольные однообразные здания стали казаться частями какой-то вновь изобретенной, не поддающейся измерению машины, какого-то парового механизма, вроде котла, предназначенного для пищеварения целого народа; это было скрепленное болтами, заклепанное гигантское чрево из металла и дерева, из стекла и чугуна, в котором изящество сочеталось с могучей силой механического двигателя, работавшего в насыщенной жаром атмосфере под оглушительный шум и яростный грохот колес.

Клод от восхищения влез даже на скамейку, побуждая своего приятеля полюбоваться солнцем, всходившим над овощами. Их было целое море. Оно простиралось между двумя рядами павильонов от площади Святого Евстафия до Рыночной улицы. А на обоих концах, у двух перекрестков, это море разлилось, и овощи наводнили даже мостовую. Медленно занимался день; утренний свет принимал необычайно мягкий серый оттенок, придавая окружающему светлую окраску акварели. Эти горы овощей походили на пенящиеся торопливые волны; река зелени, что как будто текла по руслу мостовой, подобно разливу осенних дождей, переливалась нежными жемчужными красками: тут были и ласкающие лиловые полутона, молочно-розовые, зеленые, переходившие в желтый цвет, – все бледные оттенки, которые при восходе солнца обращают небо в шелковую материю различных отливов. И по мере того, как в конце улицы Рамбюто разгоралась потоками пламени заря, овощи постепенно пробуждались и выступали из стлавшейся по земле синевы. Простой салат, латук, цикорий, распустившиеся и еще жирные от чернозема, обнажали свои яркие сердцевины; связки шпината и щавеля, букеты артишоков, кучки бобов и гороха, груды римского салата, перевязанного соломинками, играли всеми оттенками зеленого цвета, начиная от яркой зелени стручков до темно-зеленой окраски листьев. Эта гамма, постепенно замирая, обрывалась на пестрых стеблях сельдерея и на пучках порея. Но самыми резкими, кричащими тонами были все же яркие пятна моркови и чистые пятна репы, рассыпанные во множестве вдоль рынка и освещавшие его пестротою своих двух колеров. На перекрестке Рыночной улицы высились целые горы капусты: громадные белые кочаны, плотные и твердые, точно ядра из потерявшего блеск металла, кудрявая капуста, крупные листья которой были похожи на бронзовые плоские чаши, и, наконец, красная, превращенная утренней зарей в великолепные цветы, оттенка винных осадков, с карминовыми и темно-пурпуровыми жилками. На другом конце, на перекрестке у церкви Святого Евстафия, вход на улицу Рамбюто был прегражден двумя рядами оранжевых тыкв, выпячивавших свое толстое, раздутое брюхо. Золотисто-коричневые, словно покрытые лаком, луковицы в корзинке, кроваво-красная горка помидоров, желтоватый отлив огурцов, темно-фиолетовый колер баклажанных гроздей загорались там и сям живым пламенем; а крупные черные редьки, уложенные в ряд траурными полосами, казались какими-то темными дырами на фоне трепещущего, ликующего пробуждения.

При виде этого зрелища Клод захлопал в ладоши. Он находил «эти негодные овощи» причудливыми, шальными, великолепными и утверждал, что они живые; что, сорванные накануне, они дожидаются восхода солнца, чтобы проститься с ним на рыночной мостовой. Художник видел, как они жили и раскрывали свои листья, словно их корням было все еще спокойно и тепло в унавоженной почве. Клод говорил, что слышит здесь предсмертное хрипение всех огородов парижских предместий. Множество белых чепчиков, черных кофт и синих блуз заполняло узкие проходы между нагромождениями зелени, будто сюда ворвалась целая шумная деревня. Над головами людей грузно двигались большие корзины носильщиков. Торговки, разносчики, фруктовщики торопливо раскупали товар. Вокруг гор капусты теснились капралы и монахини, школьные повара шныряли и приценивались, выжидая случая купить подешевле. Разгрузка возов все продолжалась; повозки вываливали свой груз на землю, точно камни для мостовой, прибавляя к прежним волнам новую, которая ударялась теперь о противоположный тротуар. А из глубины улицы Пон-Нёф все прибывали и прибывали вереницы возов.

– Все-таки это ужасно красиво! – прошептал в экстазе Клод.

Флоран измучился. Ему приходила в голову мысль о сверхъестественных искушениях. Он больше ничего не хотел видеть на рынке и смотрел на стоявшую наискось церковь Святого Евстафия, как бы написанную сепией на лазури неба, с ее розетками, широкими сводчатыми окнами, с колоколенками и шиферными кровлями. Он останавливался перед уходящею в темную даль улицей Монторгейль, где бросались в глаза края ярких вывесок на углу улицы Монмартр, где сияли украшенные золотыми литерами балконы. Когда же Флоран возвращался к перекрестку, его занимали другие вывески: «Москательный и аптекарский магазин», «Продажа муки и сушеных овощей». Эти слова были написаны крупными красными и черными буквами по вылинявшему цветному фону. Угловые дома с узкими окнами пробуждались, дополняя широкую перспективу новой улицы Пон-Нёф добротными желтыми старинными фасадами старого Парижа. На углу улицы Рамбюто, забравшись на пустые витрины большого магазина новинок, приодетые приказчики, в жилетах, брюках в обтяжку и в широких ослепительно-белых нарукавниках, устраивали выставку. Дальше торговый дом Гилу, строгий, как казарма, соблазнительно выставлял за зеркальными окнами золотистые пачки бисквитов и глубокие блюда с печеньем. Теперь все лавки были уже открыты. Улицу торопливо переходили рабочие в белых блузах, с инструментами под мышкой.

Клод не слезал со скамьи. Он вытягивался, становился на цыпочки, чтобы заглянуть подальше, вглубь улицы. Вдруг художник заметил в толпе, над которой он возвышался, белокурую лохматую голову и рядом черную головку, курчавую и растрепанную.

– Эй, Маржолен! Эй, Кадина! – крикнул он.

Однако его голос затерялся в общем гуле. Клод соскочил на землю и пустился бегом. Потом, вспомнив про оставленного Флорана, художник вернулся к нему одним прыжком и сказал скороговоркой:

– Запомните, в конце тупика Бурдоне… Мое имя написано мелом на дверях: Клод Лантье… Приходите взглянуть на офорт улицы Пируэт.

Он исчез. Клод не знал имени Флорана. Рассказав ему о своих художественных пристрастиях, он покинул его, как и познакомился с ним, – на улице.

Флоран остался один. Сначала он даже обрадовался. С того момента, как госпожа Франсуа подняла его на улице Нейльи, он все время находился в состоянии сонливости и испытывал муки, мешавшие ему ясно сознавать окружающее. Наконец он был свободен, и ему захотелось встряхнуться, сбросить с себя невыносимый кошмар гигантских запасов снеди, который его преследовал. Но он по-прежнему чувствовал в голове пустоту и находил в глубине сознания лишь тупой страх. Утро становилось светлее. Теперь Флорана могли увидеть, поэтому он стал осматривать свои жалкие брюки и сюртук. Беглец застегнул редингот, смахнул пыль с панталон и постарался привести себя в приличный вид. Ему мерещилось, что его грязные лохмотья громко говорят, откуда он пришел. Флоран сел на скамью рядом с несчастными оборванцами, ночными бродягами, которые пришли сюда в ожидании солнечного восхода. Ночи на рынке – чистая благодать для этого люда. Двое полицейских, еще в ночной форме, в плащах и кепи, заложив руки за спину, ходили рядом взад и вперед по тротуару. Каждый раз, проходя мимо скамьи, они поглядывали на добычу, которую чуяли в этих оборванцах. Флорану представилось, будто они узнали его и сговариваются о том, чтобы его арестовать. Его обуял ужас. Он почувствовал безумное желание встать и убежать, но не смел пошевельнуться и не знал, как ему уйти; а частые взгляды полицейских, их медленное и хладнокровное рассматривание причиняли беглецу настоящую пытку. Наконец он встал со скамьи, с трудом удерживаясь, чтобы не броситься бежать со всех ног, и стал медленно удаляться, съежившись от ужаса, в ожидании, что вот-вот грубые руки блюстителей порядка схватят его за шиворот.

У Флорана была теперь только одна мысль, одна потребность – уйти подальше от рынка. Он подождет, поищет после, когда здесь станет свободнее. Три улицы, выходившие на перекресток, – Монмартр, Монторгейль и Тюрбиго – тревожили его. Мостовые были запружены разного рода повозками, а тротуары завалены овощами. Тогда он пошел наудачу до улицы Пьер-Леско, но та часть рынка, где торговали кресс-салатом и картофелем, показалась ему непроходимой. Он предпочел пойти по улице Рамбюто. Однако на Севастопольском бульваре ему пришлось наткнуться на такую массу фур, тележек, шарабанов, что он вернулся назад с намерением идти на улицу Сен-Дени. Тут он опять застрял в овощах. По обоим краям панели рыночные торговцы раскладывали свой товар на досках, положенных поверх корзин; снова нахлынул поток капусты, моркови и репы. Рынок был переполнен до краев. Флоран пытался ускользнуть от этого потока, который преследовал его по пятам. Он попробовал пройти улицей Косонри, улицей Берже, сквером Дезинносан, улицей Феронри и Рыночной; он остановился в полном отчаянии, ошеломленный, не в состоянии вырваться из этого заколдованного круга: овощи вились вокруг него, опутывали ему ноги тонкой зеленью. Вдалеке, вплоть до улицы Риволи и площади Ратуши, нескончаемые ряды колес и запряженных лошадей терялись в изобилии нагружаемого товара: большие фуры увозили товар для зеленщиков целого квартала, шарабаны, бока которых трещали, отправлялись в предместья. На улице Пон-Нёф Флоран окончательно заблудился, наткнувшись на стоянку ручных тележек. Разносчики украшали там свои передвижные выставки. Между ними беглец узнал Лакайля, который отправился по улице Сент-Оноре, толкая перед собой тачку с морковью и цветной капустой. Флоран пошел за ним, в надежде, что он поможет ему выбраться из толкотни. Мостовая сделалась скользкой, несмотря на сухую погоду; из-за кучи стеблей артишоков, листьев и ботвы стало опасно ходить посредине улицы. Флоран спотыкался на каждом шагу. Лакайля он потерял из виду на улице Вовилье. Со стороны Хлебного рынка улицы тоже были загорожены повозками, тележками, и Флоран не пытался более пробраться вперед: рынок снова захватил его, и поток нес его обратно. Он медленно вернулся и опять очутился на площади Святого Евстафия.

Теперь Флоран слышал беспрерывный грохот колес, доносившийся с рынка. Париж разжевывал куски для своего двухмиллионного населения. Это был словно громадный центральный óрган, ожесточенно пульсировавший и вливавший живительную кровь во все вены; казалось, слышался стук гигантских челюстей, оглушительный шум и гам, производимый какой-то машиной, созданной для снабжения продовольствием прожорливого города, – начиная со щелканья бича перекупщиков, отправляющихся на рынки своих кварталов, кончая шлепаньем туфель бедных женщин, которые ходят от двери к двери с корзинками, предлагая салат.

Флоран вошел в один из крытых проходов слева, между четырьмя павильонами, большой и неподвижный силуэт которых он заметил ночью. Бедняга надеялся укрыться там, найти себе какое-нибудь убежище. Но теперь эти павильоны проснулись, как и другие. Он прошел до конца улицы. Ломовые телеги подъезжали рысью, загромождая птичий ряд клетками с живой птицей и четырехугольными корзинами, где битая птица была уложена в несколько рядов. На противоположном тротуаре с других телег выгружали целые туши телят, завернутые в холст и положенные, как спящие дети, на бок, в продолговатые корзины, откуда торчали только четыре растопыренные окровавленные култышки. Тут были и целые туши баранов, и четверти бычьих туш, бедра и лопатки. Мясники в широких белых передниках ставили на говядину штемпель, увозили ее, взвешивали и нацепляли на крючки брусьев в оценочном зале. Прижавшись лицом к железной решетке, Флоран смотрел на эти ряды подвешенных туш, на красное мясо быков и баранов, на телят более бледного цвета, с желтыми пятнами жира и сухожилий, с распоротыми животами. Оттуда он прошел в отделение требушины, между белесоватыми телячьими головами и ногами, кишками, аккуратно уложенными в коробки, мозгами, бережно сложенными рядком на плоских корзинах, кровянистыми печенками и бледно-фиолетовыми почками. Он остановился у длинных повозок на двух колесах, под брезентовым круглым верхом: на них привозили разрубленные пополам свиные туши, подвешенные к обеим стенкам над соломенной подстилкой. Открытые задки этих тележек, на которых яркими красками пылало обнаженное мясо, напоминали освещенные катафалки, углубления скиний; а на соломенной подстилке стояли жестяные ящики, полные свиной крови. Тут Флораном овладело глухое озлобление; приторный запах бойни, едкая вонь требушины стали ему невыносимы; он вышел из крытого прохода, предпочитая вернуться еще раз на улицу Пон-Нёф.

То была смертельная мука. Утренний холод вызывал у Флорана лихорадочную дрожь; он стучал зубами и боялся, что упадет и больше не встанет, и искал и не находил на скамье местечка; он уснул бы на ней, даже рискуя, что его разбудят полицейские. Чувствуя, что у него темнеет в глазах, Флоран опустил веки и прислонился спиною к дереву. В ушах у него шумело. Сырая морковка, которую он проглотил, почти не разжевав, причиняла жестокую резь в желудке, а выпитый стакан пунша бросился в голову. Он опьянел от страданий, усталости, голода. У него вновь стало невыносимо жечь под ложечкой; минутами он прижимал к этому месту обе руки, точно желая заткнуть отверстие, откуда, как ему казалось, выходила его жизнь. Тротуар качался под ним, мучения его были до того невыносимы, что он снова решил заглушить их ходьбой. Флоран пошел вперед и опять попал в море овощей и затерялся там. Он выбрал узкую дорожку, повернул на другую; ему пришлось вернуться; но он ошибся направлением и очутился среди зелени. Некоторые груды были так высоки, что люди ходили между ними, как между двумя стенами из связок и пучков. Головы прохожих чуть виднелись над ними; мелькали лишь черные и белые пятна головных уборов; а большие корзинки за спиной, качавшиеся вровень с зеленью, были похожи на челноки с ивняком, плывущие по заросшему тиной озеру. Флоран то и дело натыкался на разные препятствия: на носильщиков, которые нагружали на себя товар, на торговок, споривших охрипшими голосами. Ноги его скользили по толстому слою отбросов, шелухи и кочерыжек, покрывавших мостовую; он задыхался от пряного запаха раздавленных листьев. Совершенно одурманенный, Флоран остановился наконец, безучастно перенося толчки одних, ругань других; он обратился в неодушевленный предмет, который трепали и крутили волны морского прибоя.

Им овладело малодушие. Он готов был просить милостыню. Бессмысленная гордость, которую он проявил прошедшей ночью, бесила его. Если бы он принял подаяние госпожи Франсуа, если бы не испугался как дурак Клода, он не был бы тут, не подыхал бы среди кочанов капусты. Особенно злило его то, что он не расспросил художника, когда они были на улице Пируэт. Теперь он был одинок и мог околеть на мостовой, как заблудившаяся собака.

В последний раз поднял он глаза и стал смотреть на Центральный рынок. Здания пламенели на солнце. Широкий луч проникал вглубь крытого прохода, пронизывая павильоны и образуя в них как бы светлый портик; а на широкие плоские кровли падал целый огненный дождь. Громадный чугунный остов расплывался, синел, вырисовываясь темным силуэтом на пламенеющем фоне восходящего солнца. Вверху загорелась стеклянная рама; капля света докатилась до водосточных труб, сбежав по склону широких цинковых листов. Рынок обратился в шумный город, окутанный золотой летучей пылью. Звуки пробуждения все разрастались – от храпа зеленщиков, спавших на возах под своими плащами, до оживленного скрипа обозов с провизией. Теперь во всем городке открывались решетки; мостовые гудели, павильоны грохотали; все подавало свой голос и, сливаясь в многоголосый хор, представляло как бы мощное развитие той музыкальной фразы, зарождение которой Флоран слышал в четыре часа утра и которая неумолчно разрасталась в потемках. Справа и слева, со всех сторон крикливые голоса оценщиков на торгах примешивались, наподобие пронзительных звуков маленькой флейты, к глухим басам ревущей толпы. Морской улов, сыры и масло, живность, мясо заявляли о себе. Удары колокола давали толчок рокоту открывавшихся отделений рынка. Солнце зажигало вокруг Флорана овощи. Он не узнавал больше нежной акварели, бледных красок занимающейся зари. Распустившиеся сердцевины салата горели, гамма зеленого цвета поражала мощью великолепных переливов, морковь густо краснела, репа как бы накалялась добела в этом победоносном пожаре. Слева от Флорана по-прежнему разгружали повозки с капустой. Он отвел глаза и увидел вдалеке возы с провизией, которые все еще тянулись с улицы Тюрбиго. Морской прилив прибывал. Сначала Флоран чувствовал, как он доходит ему до щиколоток, потом до живота; теперь он угрожал захлестнуть несчастного с головой. Погрузившись в него, ослепленный, чувствуя звон в ушах и тяжесть в желудке от всего виденного, угадывая новые беспредельные пучины пищи, Флоран готов был взмолиться о пощаде. Ему стало до безумия горько при мысли, что он умрет с голоду в сытом по горло Париже, среди ослепительного пробуждения Центрального рынка. Крупные горячие слезы брызнули у него из глаз.

Флоран дошел до более широкого прохода. Две женщины, одна – старушка небольшого роста, а другая – высокая и сухопарая, прошли мимо него, разговаривая и направляясь к павильонам.

– Ну что, пришли за провизией, мадемуазель Саже? – спросила высокая и сухопарая.

– Ах, госпожа Лекёр, какие у меня покупки… Вы знаете, женщина я одинокая. Живу на гроши… Хотелось бы мне найти кочешок цветной капусты, да все так дорого. А почем сегодня масло?

– По тридцать четыре су… У меня масло очень хорошее; может, заглянете ко мне?..

– Да-да; право, не знаю, у меня осталось еще немного сала…

Флоран, сделав над собою невероятное усилие, пошел за женщинами. Он вспомнил, что слышал от Клода на улице Пируэт фамилию маленькой старушки, и собирался расспросить ее, когда она распростится с высокой сухопарой женщиной.

– А как поживает ваша племянница? – полюбопытствовала мадемуазель Саже.

– Сарьетта делает все, что ей хочется, – язвительно отвечала госпожа Лекёр. – Она вздумала завести свою торговлю, и теперь меня это больше не касается. Пусть не ждет от меня куска хлеба, когда мужчины пообчистят ее.

– Вы были к ней так добры… Но должно быть, барыши у нее большие; фрукты в этом году в цене… А ваш зять?

– Ну, что мой зять!

Госпожа Лекёр сжала губы и, казалось, не хотела больше об этом говорить.

– Все то же самое? – допытывалась мадемуазель Саже. – Хороший он человек… Только мне говорили, что деньги у него так и плывут…

– Кто знает, куда он девает деньги, – грубо прервала ее госпожа Лекёр. – Это такой скрытный человек, такой скаред, что скорей даст мне околеть с голоду, чем одолжит сто су, уверяю вас… Он прекрасно знает, что масло, сыр и яйца имели в этом сезоне плохой сбыт; а у него отлично идет с рук всякая живность… Так вот, ни одного, ни единого раза он не предложил мне своих услуг. Конечно, я слишком горда, чтобы одолжаться у него, но была бы этому рада.

– Да вот и он – легок на помине, – подхватила мадемуазель Саже, понизив голос.

Обе женщины повернулись и стали смотреть на человека, который переходил мостовую, направляясь в большой крытый проход.

– Однако я спешу, – пробормотала госпожа Лекёр. – Я оставила свою лавку без присмотра. К тому же я не хочу с ним разговаривать.

Флоран совершенно машинально тоже обернулся. Он увидел мужчину небольшого роста, почти квадратного, с сияющим лицом, с седыми, подстриженными под гребенку волосами. Он держал под мышками по жирному гусю, головы которых болтались и били его по ляжкам. Внезапно, забыв усталость, Флоран с радостным жестом бросился за этим мужчиной и, хлопнув его по плечу, крикнул:

– Гавар!

Тот поднял голову и стал с изумлением разглядывать мрачного худого человека, которого не мог узнать. Наконец он воскликнул, пораженный неожиданностью:

– Как, это вы?

Он чуть не уронил своих жирных гусей и никак не мог успокоиться. Но вдруг, заметив свою свояченицу и мадемуазель Саже, которые с любопытством издали следили за их встречей, Гавар пошел дальше, говоря:

– Не будем останавливаться, пойдемте… Здесь есть лишние глаза и лишние языки.

Зайдя в крытый проход, они разговорились. Флоран рассказал, что был на улице Пируэт. Гавару это показалось очень забавным, он много смеялся и сообщил Флорану, что его брат, Кеню, переехал на другую квартиру и снова открыл колбасную, в двух шагах оттуда, на улице Рамбюто, против Центрального рынка. Ужасно рассмешил Гавара рассказ Флорана о том, как он прогуливался все утро с Клодом Лантье, потешным чудаком, который вдобавок приходился госпоже Кеню племянником. Гавар взялся проводить приезжего в колбасную, но, услыхав, что тот вернулся во Францию с подложными документами, стал корчить таинственные и многозначительные гримасы. Он решил идти впереди Флорана, на расстоянии пяти шагов, чтобы не привлекать внимания. Пройдя павильон живности, где он повесил гусей в своей лавке, Гавар пересек улицу Рамбюто, по-прежнему сопровождаемый Флораном. Тут, остановившись посреди мостовой, он подмигнул ему, указав на большую красивую колбасную.

Солнце пронизывало улицу Рамбюто косыми лучами, зажигая фасады домов, между которыми поворот на улицу Пируэт казался черным отверстием. На другом конце массивный корпус церкви Святого Евстафия утопал в золотой пыли солнечных лучей, подобно громадной раке[2] с мощами. И среди толкотни издали выступала армия метельщиков, продвигавшихся в один ряд, действуя в такт метлой, а мусорщики бросали мусор вилами в колымажки, которые останавливались через каждые двадцать шагов, дребезжа, как разбитая посуда. Но Флоран не видел ничего, кроме большой открытой колбасной, сверкавшей в лучах восходящего солнца.

Она находилась почти на углу улицы Пируэт, и ею можно было залюбоваться. Казалось, лавка смеялась, такая светлая, с пятнами ярких красок, которые словно пели среди белизны мрамора. Вывеска под стеклом, где фамилия «Кеню-Градель» сияла крупными золотыми литерами в рамке из веток и листьев на нежном фоне, была написана масляными красками. На боковых вывесках у двери, тоже расписанных и под стеклом, были изображены маленькие толстощекие амуры, резвящиеся среди кабаньих голов, свиных котлет и гирлянд из сосисок; и акварель этого натюрморта, разукрашенного завитушками и розетками, отличалась такой нежностью, что сырое мясо приобретало розовые оттенки варенья. В этой очаровательной рамке красовалась витрина. Выставленная в ней провизия была расположена на подстилке из мелких обрезков голубой бумаги; местами тщательно разложенные листья папоротника обращали тарелки в букеты, окруженные зеленью. Это был целый мирок вкусных вещей, жирных и таявших во рту. Сперва, в самом низу, у стекла, стоял ряд банок с жареными ломтиками свинины вперемежку с банками горчицы. Повыше лежали маленькие окорока с вынутой костью, такие красивые, круглые, желтые от тертых сухарей, с зеленым помпоном на конце. Затем следовали большие блюда: красные и лоснящиеся, нашпигованные страсбургские языки, казавшиеся кровавыми рядом с бледными сосисками и свиными ножками; черные кровяные колбасы, сложенные по две, готовые лопнуть от избытка здоровья; простые колбасы, похожие на спину певчего в серебряной мантии; совсем свежие паштеты с маленькими ярлычками в виде флажков; крупные окорока, большие глянцевитые куски телятины и свинины с гарниром из желе, прозрачного, как леденец. Были тут и широкие миски, где в озерах застывшего жира лежало мясо и различный фарш. Между тарелками и блюдами были разбросаны в живописном беспорядке стеклянные банки с солониной, соусами и трюфелями, мисочки со страсбургским паштетом, жестяные коробочки со скумбрией и сардинками; коробка с молочными сырами и другая, с улитками в масле, были небрежно поставлены по углам. Наконец, в самом верху, ниспадая с зубчатых перекладин, висели ожерелья сосисок, простых и мозговых колбас, распределенные симметрично, подобно шнурам и басонным кисточкам на дорогих драпировках; а свисавшие позади них бараньи сальники казались кружевом, мясистым фоном из белого гипюра. И там, на последней ступени этого капища чрева, среди концов бахромчатых сальников, между двумя букетами пурпуровых шпажников, переносный алтарь этот увенчивал квадратный аквариум, украшенный ракушками, где всегда плавали две красные рыбки.

Флоран почувствовал, что у него забегали по телу мурашки; на пороге колбасной он увидел женщину, вышедшую на солнышко. Она дополняла картину прочного благополучия и счастливого изобилия всех этих сытых радостей. Женщина занимала всю ширину двери, но не была слишком толста, а только полногруда, олицетворяя своей внешностью зрелую красоту тридцатилетней особы. Она только что встала. Ее волосы, приглаженные и блестящие, спускались полукруглой линией на виски. Это придавало ей очень опрятный вид. Ее безмятежное тело отличалось прозрачной белизной, тонкой розоватой кожей людей, которые обычно живут среди сала и сырого мяса. Женщина была, скорее, серьезна, необыкновенно спокойна и медлительна в движениях; веселость светилась только в ее взгляде, а губы не улыбались. Ее шею облегал накрахмаленный полотняный воротничок, белые нарукавники доходили до локтей, белый передник спускался до пят, прикрывая носки ботинок, так что видны были только края ее черного кашемирового платья, плотно обтягивавшего круглые плечи и полный бюст, распиравший корсаж. На всей этой белизне пылало солнце. Однако залитая светом красавица, с иссиня-черными волосами и розовой кожей, в белых нарукавниках и переднике, не щурила глаз. В блаженном спокойствии принимала она утреннюю солнечную ванну, причем ее кроткие глаза улыбались битком набитому рынку. У молодой женщины был очень благопристойный вид.

– Это жена вашего брата, ваша невестка Лиза, – сказал Флорану Гавар.

Он поздоровался с ней, слегка кивнув головой, а затем вошел через черный ход, соблюдая необыкновенную предосторожность; он не позволил Флорану пройти через лавку, хотя в ней не было покупателей. Гавар, по-видимому, был рад участвовать в событии, которое, как ему казалось, могло его скомпрометировать.

– Позвольте, – сказал он, – я взгляну, нет ли кого у вашего брата. Вы войдете, когда я хлопну в ладоши.

Гавар толкнул дверь в глубине коридора. Но когда Флоран услыхал за дверью голос брата, он быстро вбежал в комнату. Обожавший Флорана Кеню бросился ему на шею. Они целовались, как дети.

– Ах, черт возьми, это ты… – бормотал Кеню. – Вот уж не ожидал!.. Я считал тебя умершим, еще вчера я говорил Лизе: бедняга Флоран…

Он остановился и крикнул, просунув голову в лавку:

– Эй, Лиза, Лиза!..

Потом, обращаясь к маленькой девочке, забившейся в угол, прибавил:

– Полина, да сбегай же за мамой.

Но малютка не тронулась с места. Это был прелестный пятилетний ребенок; полное круглое личико ее было очень похоже на лицо красивой колбасницы. Девочка держала в руках громадного рыжего кота, который и не думал вырываться, а, мурлыча от удовольствия, лежал, свесив лапы; и крошка тискала его своими ручонками, сгибаясь под тяжестью ноши, точно боялась, что плохо одетый господин украдет ее сокровище.

Лиза медленно вошла в комнату.

– Это Флоран, мой брат, – повторил Кеню.

Невестка назвала его «сударь» и обошлась с ним очень ласково. Она спокойно оглядела деверя с головы до ног, не обнаружив ни тени невежливого любопытства. Только на губах ее показалась чуть заметная складка. Лиза продолжала стоять на месте и наконец улыбнулась, глядя, как ее муж обнимает своего брата. Но Кеню понемногу успокоился. Тогда он обратил внимание на худобу и убогую одежду Флорана.

– Ах, мой бедный друг, – сказал он, – однако ты там не очень-то похорошел… А я вот растолстел… Что поделаешь!..

Действительно, он был толст, слишком толст для своих тридцати лет. Он вылезал из сорочки, из передника, из белья, в котором походил на громадного спеленутого младенца. Его выбритое лицо, казалось, вытянулось вперед и чем-то напоминало свиное рыло; ведь он день-деньской возился со свининой, руки его постоянно погружались в это мясо, жили в нем. Флоран едва узнал брата. Он присел и переводил глаза с него на красавицу Лизу, с Лизы на крошку Полину. Все трое дышали здоровьем, были великолепны, почти квадратны и лоснились; они смотрели на Флорана с удивлением толстяков, которыми овладевает смутная тревога при виде тощего человека. Даже кот, готовый лопнуть от жира, пялил свои желтые глаза и с недоверчивым видом разглядывал Флорана.

– Ты ведь подождешь завтрака, не так ли? – спросил Кеню. – Мы завтракаем очень рано, в десять часов.

В комнате стоял сильный кухонный запах. Флорану припомнилась ужасная прошедшая ночь, прибытие в Париж на груде овощей, смертельная мука на Центральном рынке, беспрерывная лавина пищи, от которой он только что ускользнул. И он тихим голосом, с кроткой улыбкой промолвил:

– Нет, я, видишь ли, ужасно голоден.

Флоран только начал изучать в Париже право, когда неожиданно умерла его мать. Она жила в Вигане, находящемся в департаменте Гард, и вышла замуж вторым браком за нормандца из Ивто, по фамилии Кеню, которого привез на юг один из супрефектов, тут же позабывший о его существовании. Кеню остался чиновником в супрефектуре, находя край очаровательным, вино отличным, а женщин любезными. Через три года после женитьбы болезнь желудка унесла его в могилу. Он оставил в наследство жене лишь толстого мальчугана, очень на него похожего. Между тем матери и без того было трудно вносить ежемесячную плату в училище за Флорана, своего старшего сына от первого брака. Флоран доставлял ей много радости: он был кроток, учился с большим усердием, получал первые награды. На него перенесла она всю свою любовь, возложила все надежды. Быть может, в лице этого бледного, худенького мальчика госпожа Кеню отдавала предпочтение своему первому мужу, обладавшему свойственной многим провансальцам ласковой мягкостью, тем более что он сам любил ее без памяти. Или, пожалуй, Кеню, прельстивший сначала молодую женщину своим веселым, ровным характером, оказался слишком жирным, самодовольным и уверенным в том, что его лучшие радости заключены в нем самом. Во всяком случае, она решила, что из ее младшего сына – а младшими сыновьями еще до сих пор нередко жертвуют семьи на юге – не выйдет ничего путного. Мать ограничилась тем, что послала его в частную школу, к соседке, старой деве, где мальчик не научился ничему, кроме шалостей. Братья росли вдали друг от друга, как чужие.

Когда Флоран приехал в Виган, его мать уже похоронили. Из боязни помешать занятиям юноши она требовала, чтобы от него скрывали ее болезнь до последней минуты. Флоран нашел маленького Кеню, которому было тогда двенадцать лет, одиноко рыдавшим на кухне, где он сидел на столе. Один из соседей, торговец мебелью, рассказал Флорану, как мучилась при жизни и как умерла его несчастная мать. Она убивала себя работой и тратила все средства на то, чтобы сын ее мог изучать право. Помимо мелкой торговли лентами, приносившей плохой барыш, бедная женщина была вынуждена заниматься еще другой работой и трудилась до глубокой ночи. Мечта увидеть своего Флорана адвокатом, занимающим почетное положение в городе, сделала наконец госпожу Кеню суровой, безжалостной по отношению к самой себе и другим. Младший сын ходил у нее в рваных штанишках, в блузах с продранными локтями; он не смел ни к чему прикоснуться за столом и ждал, пока мать отрежет ему порцию хлеба. Себе она отрезала такие же тонкие ломтики. От недоедания она и умерла, страшно горюя, что не успела поставить на ноги старшего сына.

Эта история очень потрясла чувствительное сердце Флорана. Юношу душили слезы. Он обнял и прижал к себе младшего брата; он целовал его, словно хотел вернуть ему привязанность, которой тот был лишен из-за него. Флоран смотрел на жалкие дырявые башмаки мальчика, на его продранные локти, грязные руки, на все это убожество, в котором жил заброшенный ребенок. Старший брат говорил малышу, что возьмет его с собой и они отлично заживут вдвоем. На другой день, разобравшись в делах, Флоран со страхом увидел, что у него, пожалуй, не хватит денег даже на обратный проезд в Париж. Между тем он ни за что не хотел оставаться в Вигане. Ему посчастливилось удачно продать лавчонку покойной матери и уплатить долги, которые постепенно накопились, несмотря на образцовую ее аккуратность в денежном отношении. После уплаты долгов у Флорана ничего не осталось, тогда сосед-мебельщик предложил ему пятьсот франков за мебель и белье покойной. Сделка оказалась выгодной. Молодой человек поблагодарил мебельщика со слезами на глазах. Он одел во все новенькое младшего брата и в тот же вечер увез его в Париж.

По приезде в Париж нечего было и думать о том, чтобы продолжать учиться в Школе правоведения. Флоран отложил пока в сторону всякие честолюбивые стремления. Он нашел кое-какие уроки и поселился с Кеню на углу улиц Ройе-Коллар и Сен-Жак в просторной комнате, куда поставил две железные кровати, шкаф, стол и четыре стула. С той поры он стал смотреть на брата как на собственного ребенка. Отеческие обязанности восхищали Флорана. Первое время, возвращаясь по вечерам домой, он пробовал заниматься с мальчиком, но тот был невнимательным учеником; у него оказались плохие способности, он плакал, жалел о том времени, когда мать позволяла ему бегать по улицам. В отчаянии, не зная, что делать, Флоран прекращал урок, утешал плачущего мальчика и обещал ему отложить ученье на неопределенный срок. А чтобы извинить такую слабость в собственных глазах, он говорил себе, что взял братишку не для того, чтобы мучить его. Старший брат твердо решил, что Кеню будет расти, не зная горя. Ему было бесконечно отрадно сознавать, что возле него живет этот пышущий здоровьем, не знающий забот ребенок. Флоран по-прежнему был худощав, всегда носил одно и то же потертое черное пальто; а лицо его начало желтеть – так действовали на беднягу жестокие шутки учеников. Кеню же становился настоящим круглячком, немножко глуповатым; он едва умел читать и писать; зато ему никогда не изменяло прекрасное расположение духа, наполнявшее весельем большую мрачную комнату на улице Ройе-Коллар.

Между тем годы шли. Флоран, унаследовавший самоотверженность матери, держал брата дома, точно ленивую взрослую девушку. Он не допускал его даже до мелких хлопот по хозяйству: сам ходил за провизией, сам чистил платье, убирал комнату, готовил кушанье. Это, по словам Флорана, отвлекало его от дурных мыслей. Обычно он был угрюм и считал себя злым. Вечером, возвращаясь домой, весь забрызганный грязью, с поникшей головой, измученный ненавистью чужих детей, молодой человек приходил в умиление от ласковых объятий толстого рослого мальчугана, которого он заставал за игрой: мальчик пускал волчок на полу комнаты. Кеню смеялся над неловкостью брата, когда тот делал яичницу или с серьезным видом ставил на плиту суп. Временами, когда, погасив лампу, Флоран ложился в постель, его начинали одолевать грустные мысли. Он мечтал продолжать изучение права и старался придумать, как бы выгадать время для посещения лекций. Когда это ему удавалось, он был совершенно счастлив. Однако незначительная простуда, продержавшая его неделю дома, привела в такое расстройство их бюджет и до такой степени встревожила Флорана, что он оставил всякую мысль об окончании курса. Его дитя подрастало. Он определился преподавателем в пансион на улице Эстрапад с жалованьем в тысячу восемьсот франков. Это было для него целым состоянием. Живя экономно, он мог откладывать деньги, чтобы пристроить Кеню. Флоран обращался с восемнадцатилетним юношей как с барышней, которой надо заготовить приданое.

Но во время недолгой болезни брата Кеню также взялся за ум. В одно прекрасное утро он объявил, что хочет работать: он достаточно взрослый, чтобы содержать себя. Флоран был глубоко тронут. На другой стороне улицы, напротив их дома, жил часовщик, которого мальчик видел целый день в комнате за работой: склонившись у окна над столиком, мастер разбирал какие-то мелкие, необыкновенно хрупкие предметы и терпеливо рассматривал их в лупу. Это очень понравилось Кеню. Он вообразил, что у него склонность к часовому мастерству, и занялся им; однако две недели спустя мальчик стал задумываться, волноваться и расплакался наконец, как ребенок, находя это занятие слишком сложным и уверяя, что никогда не изучит всех маленьких финтифлюшек, из которых состоят карманные часы. Он предпочел бы стать слесарем. Но слесарное ремесло утомляло его. За два года он перепробовал более десяти профессий. Флоран полагал, что брат по-своему прав и что следует выбирать занятие по душе. Однако трогательная самоотверженность Кеню, желавшего зарабатывать хлеб, наносила слишком большой ущерб хозяйству молодых людей. С тех пор как он стал бегать по мастерским, расходы увеличились; приходилось тратиться на платье, платить за еду вне дома, угощать товарищей. Тысячи восьмисот франков жалованья Флорану теперь не хватало. Ему пришлось заняться еще вечерними уроками. Целых восемь лет он носил один и тот же сюртук.

В Париже у братьев появился друг. Один из фасадов их дома выходил на улицу Сен-Жак; там была большая съестная лавка, которую держал почтенный человек по имени Гавар; жена Гавара умирала от чахотки, постоянно вдыхая запах жареной птицы. Когда Флоран возвращался слишком поздно, чтобы самому приготовить какое-нибудь блюдо, он покупал внизу кусок жареной индюшки или гуся за двенадцать су. В такие дни у братьев шел пир горой. Гавар мало-помалу заинтересовался худощавым юношей, узнал о его жизни, обласкал младшего брата. Вскоре Кеню совсем водворился у него. Тотчас после ухода Флорана мальчик спускался вниз и усаживался в дальнем углу лавки, приходя в восторг от четырех гигантских вертелов, которые вращались с приятным шумом перед высоким ярким пламенем.

Широкая медная обшивка камина блестела; от жарившейся птицы валил пар; на противне шипело сало; вертелы заводили между собой беседу, обращались с ласковыми словами к Кеню, который благоговейно поливал уполовником золотистые бока жирных гусей и крупных индюшек. Он проводил таким образом целые часы, неопределенно улыбаясь жарившимся птицам, весь красный от танцующего пламени, немного одуревший. Юноша приходил в себя лишь в ту минуту, когда жаркое снимали с вертела. Зажаренная живность падала на блюдо; дымящиеся вертела вынимали из птичьего брюха, которое выпускало сок из проколотых отверстий, и это наполняло лавку сильным запахом жаркого. Тогда Кеню, стоя у огня и следя глазами за всей этой процедурой, хлопал в ладоши, разговаривал с птицами, говорил им, что они очень вкусны, что их съедят, а кошкам оставят только косточки. И прыгал от радости, когда Гавар давал ему ломтик хлеба, пролежавший полчаса на противне в горячей подливке.

Вероятно, тут-то Кеню и пристрастился к кухне. Позднее, перепробовав всевозможные ремесла, он, в силу неизбежности, вернулся к птицам, которых жарят на вертеле, к сочным подливкам, от которых облизываешь пальчики. Сначала он побаивался, что это не понравится брату. Флоран ел мало и о разных вкусных вещах отзывался с презрением несведущего человека. Однако, видя, что брат слушает его, когда он объясняет приготовление какого-нибудь сложного блюда, Кеню открыл ему свое призвание и определился в большой ресторан. С тех пор жизнь обоих братьев вошла в определенные рамки. Они по-прежнему жили в комнате на улице Ройе-Коллар, куда сходились каждый вечер: один – с разрумянившимся у плиты лицом, другой – подавленный убожеством своего учительского существования. Флоран продолжал одеваться в поношенное черное платье и засиживался до позднего времени, поправляя тетрадки учеников. А Кеню, чтобы чувствовать себя свободнее, снова надевал фартук, белую куртку, белый поварской колпак, вертелся около печки и приготовлял забавы ради какое-нибудь вкусное кушанье. Иногда оба они улыбались, глядя друг на друга: один – во всем белом, другой – во всем черном. И большая комната казалась наполовину сумрачной, наполовину веселой от этой печали и от этой радости. Никогда еще столь различные существа не жили дружнее. Хотя старший все больше худел, сгорая от пылких чувств, унаследованных от отца, а младший толстел, как достойный сын нормандца, они любили друг в друге свою общую мать, женщину, которая была воплощением нежности.

У них был в Париже родственник, родной дядя со стороны матери, некий Градель, державший колбасную на улице Пируэт, в квартале Центрального рынка. Он был человеком грубым, к тому же ужасным скрягой и при первом посещении принял их, как голодных нищих. Братья редко бывали у него. В день именин этого чудака Кеню ходил с букетом поздравлять дядюшку и получал от него в подарок монету в десять су. Болезненно гордый Флоран обижался, когда Градель рассматривал его убогий сюртук тревожным, подозрительным взглядом купца, который узнает чутьем, что хотят напроситься к нему на обед или выманить монету в сто су. Однажды Флоран имел наивность разменять у дяди кредитку в сто франков. С тех пор старик меньше пугался прихода «мальчиков», как он их называл. Однако родственное сближение между ними дальше не пошло.

Последние годы были для Флорана и сладкой и грустной мечтой. Он изведал все горькие радости самопожертвования. Дома его окружала лишь нежность. А вне дома, с унижавшими его учениками и среди толчков на тротуарах, бедняга чувствовал, что становится злым. Неудовлетворенное самолюбие переходило в озлобление. Ему понадобилось много времени, чтобы покориться судьбе и безропотно переносить страдания человека некрасивого, посредственного и бедного. Желая подавить в себе вспышки злобы, Флоран бросился в другую крайность, предался идеальной доброте, стал мечтать о совершенной справедливости и правде. В этот период своей жизни он сделался республиканцем. Он принял республику, как девушки, разочаровавшиеся в жизни, принимают монашество. Но, не находя в республике достаточно хладнокровия и спокойствия, чтобы усыпить свои страдания, он создал себе свою собственную идеальную республику. Книги ему не нравились. Все это бумагомарательство, заполнявшее его жизнь, напоминало ему вонючий класс и шарики жеваной бумаги, которыми бросались школьники, пытку долгих, бесплодно потерянных часов. Кроме того, книги твердили ему только о возмущении, внушали гордость, а он настоятельно искал забвения и мира. Убаюкать себя, уснуть, видеть во сне, что он вполне счастлив и что мир идет к счастью, строить республиканский город, где ему хотелось бы жить, – вот на чем отдыхал Флоран, вот к чему он постоянно возвращался в свободные часы. Он бросил читать и брался за книгу, только когда этого требовали необходимость и его учительские занятия. Флоран любил гулять по улице Сен-Жак; он доходил до внешних бульваров и делал иногда большой круг, возвращаясь через Итальянскую заставу. Во время прогулки, устремив глаза на квартал Муфтар, расстилавшийся у его ног, молодой человек обдумывал высоконравственные мероприятия, гуманные законопроекты, способные обратить этот страждущий город в обитель блаженства. Когда февральские дни залили Париж кровью, Флоран был потрясен и бегал по клубам, требуя искупления этой крови «братским поцелуем республиканцев всего мира». Он сделался одним из тех ораторов-мечтателей, которые проповедовали революцию как новую религию – религию кротости и искупления. Чтобы излечить его от всемирной любви, понадобились декабрьские дни. Флоран был обезоружен. Он позволил взять себя, точно баран, а с ним обращались как с волком. Он очнулся от своей проповеди братства, когда умирал с голоду на холодном каменном полу Бисетрского каземата.

Кеню, которому было тогда двадцать два года, почувствовал смертельную тревогу, видя, что брат не возвращается. На следующий день он пошел на Монмартрское кладбище отыскивать его среди убитых на бульваре. Трупы были разложены рядами и прикрыты соломой; головы покойников, оставленные на виду, были страшны. Сердце Кеню замирало, слезы мешали ему смотреть, и он два раза начинал обход. Наконец, спустя целую неделю, юноше сообщили в полицейской префектуре, что брат его арестован. Флорана нельзя было видеть, а когда Кеню стал настаивать на свидании, ему самому пригрозили арестом. Он бросился к дяде Граделю, который был в его глазах важным лицом и мог, по его мнению, спасти Флорана. Но дядя Градель вспылил, сказав, что так ему, Флорану, и надо: не следовало этому болвану соваться не в свое дело и якшаться с канальями-республиканцами. Старик прибавил даже, что Флоран, должно быть, плохо кончит; это и по лицу видно было. Кеню заливался слезами и не уходил, захлебываясь от рыданий. Дяде стало немного стыдно; чувствуя, что он должен что-нибудь сделать для племянника, Градель предложил юноше остаться у него. Он знал, что молодой человек хороший повар, а ему нужен был помощник. Бедный малый до того боялся вернуться один в свою большую опустевшую комнату на улице Ройе-Коллар, что принял это предложение и в тот же день остался ночевать у дяди, на самом верху, в какой-то темной норе, где едва мог вытянуть ноги. Но здесь он плакал меньше, не видя перед собой пустой постели брата.

Наконец он добился свидания с Флораном. Однако, возвратившись из Бисетра, бедняга слег; лихорадка держала его в постели недели три в состоянии апатии и сонливости. То была его первая и единственная болезнь. Градель посылал своего племянника-республиканца ко всем чертям. Когда однажды утром он узнал, что Флорана отправили в Кайенну, он бесцеремонно растолкал спящего Кеню, грубо сообщил новость и вызвал этим такой кризис, что на другой день юноша был на ногах. Горе Кеню растаяло: мягкое тело толстяка точно впитало в себя его последние слезы. Месяц спустя он уже смеялся, сердясь на себя за этот смех; но веселый нрав его брал верх над угрызениями совести, и Кеню смеялся уже непроизвольно.

Он стал изучать колбасное производство, и оно доставляло ему еще больше удовольствия, чем стряпня. Но дядя Градель твердил племяннику, что он не должен бросать кухню, что колбасник и вместе с тем хороший повар – большая редкость, что для Кеню было очень выгодно попасть сначала в ресторан, а потом уже к нему. При этом старик извлекал из талантов племянника пользу: заставлял его стряпать заказные обеды, поручал преимущественно жарить на вертеле и приготовлять свиные котлеты с корнишонами. Так как молодой человек хорошо знал дело и оказался действительно полезным, то дядя по-своему полюбил его и, когда бывал в хорошем расположении духа, щипал ему руки. Градель продал убогий скарб с улицы Ройе-Коллар и берег у себя вырученные за него деньги – сорок с лишним франков, чтобы этот шалопай Кеню, как он выражался, не растратил их попусту. Однако старик в конце концов стал давать племяннику по шести франков в месяц на мелкие расходы.

Не имея свободных денег, терпя иногда грубости, Кеню тем не менее был совершенно счастлив. Он любил, чтобы им руководили. Флоран слишком избаловал его, воспитывая, как ленивую девицу. Кроме того, Кеню нашел себе в доме дяди приятельницу. Когда у Граделя умерла жена, старику пришлось взять продавщицу. Он выбрал здоровую, привлекательную девушку, зная, что это нравится покупателям и служит украшением прилавка. У старика была знакомая дама, вдова почт-директора в Плассане, южной супрефектуре, жившая на улице Кювье, близ Ботанического сада, и существовавшая на маленькую пожизненную ренту. Она привезла из родного города пышную и красивую девушку, которую любила как родную дочь. Лиза ухаживала за ней с невозмутимым видом, всегда ровная в обращении и немного слишком серьезная; когда же она улыбалась, то становилась настоящей красавицей. Она очаровывала главным образом прелестной манерой изредка дарить улыбки. Тогда ее взгляд ласкал, и обычная серьезность делала бесценным это неожиданное уменье пленять собою. Старушка часто говорила, что за улыбку Лизы готова пойти в ад. Когда приступ грудной жабы свел ее в могилу, она оставила своей приемной дочери все свои сбережения – около десяти тысяч франков. Лиза провела неделю одна в квартире на улице Кювье; туда-то и пришел ее проведать Градель. Он знал девушку, часто видя ее с хозяйкой, когда та приходила к нему на улицу Пируэт; встретив Лизу на похоронах, он нашел, что девушка очень похорошела и прекрасно сложена, и потому решил проводить ее до кладбища. Пока опускали гроб в могилу, старик размышлял о том, что девушка была бы великолепным украшением его колбасной. Он пораскинул умом и решил, что ей можно предложить тридцать франков жалованья с квартирой и столом. Когда колбасник сделал Лизе это предложение, она попросила дать ей сутки сроку на размышление. И вот однажды утром она явилась с маленьким узелком и своими десятью тысячами, спрятанными за лифом платья. Месяц спустя весь дом не чаял в ней души: Градель, Кеню, все домашние, вплоть до последнего поваренка. Ради нее Кеню буквально готов был пойти в огонь и воду. Когда она улыбалась, он прирастал к месту и, глядя на нее, сам смеялся от радости.

У Лизы, старшей дочери супругов Маккар из Плассана, был еще жив отец. Она говорила, что он за границей, и никогда не писала ему. Иногда только девушка проговаривалась невзначай, что покойная мать ее была большой труженицей и что она пошла в нее. Действительно, Лиза обнаруживала много терпения в работе. Она прибавляла только, упоминая о матери, что эта достойная женщина, трудясь для семьи, уходила себя до смерти. При этом молоденькая продавщица рассуждала об обязанностях мужа и жены так здраво, так честно, что Кеню приходил в восторг. Он уверял, что вполне разделяет ее мысли. А мысли Лизы были таковы: все люди обязаны трудиться для своего пропитания, каждый должен сам составить свое счастье, потакать лености – великий грех, и если существуют несчастные, то тем хуже для лентяев. В этих словах заключалось вполне ясное осуждение пьянства и легендарного лодырничества старика Маккара. Но, сама того не замечая, Лиза была чистокровной Маккар, только Маккар порядочной, рассудительной, логичной в своей потребности благополучно существовать; она понимала, что если хочешь сладко спать в тепле, то надо самому приготовить для себя мягкую постель. И приготовлению этого блаженного ложа девушка отдавала все свое время, все свои помыслы. С шестилетнего возраста она соглашалась смирно просидеть на своем детском стульчике целый день и не шалить, если ей обещали в награду вечером сладкий пирожок.

У колбасника Граделя Лиза продолжала вести ту же спокойную жизнь, освещая ее прелестными улыбками. Она приняла предложение старого чудака не без расчета и сумела найти в его лице покровителя. Пожалуй, чутьем людей, которым во всем везет, она угадывала, что в этой мрачной лавочке на улице Пируэт ее ожидает прочная будущность, то, о чем она мечтала, – жизнь, полная здоровых наслаждений, труд без утомления, приносящий ежечасно награду. Она исполняла обязанности продавщицы с такой же спокойной заботливостью, с какой ухаживала за вдовой почт-директора. Вскоре чистота передника Лизы вошла в их квартале в поговорку. Дядюшка Градель был до такой степени доволен красивой девушкой, что говаривал иногда Кеню, перевязывая бечевкой сосиски:

– Не будь мне шестьдесят лет с хвостиком, я, честное слово, сделал бы глупость и женился на ней… Ведь эдакая женщина – сущий клад в торговле.

После таких слов Кеню еще больше стал ценить Лизу. Тем не менее он расхохотался в лицо соседу, когда тот поддразнил его, сказав, что он влюблен. Действительно, Кеню не испытывал никаких любовных терзаний, и отношения между молодыми людьми оставались чисто дружескими. По вечерам, перед сном, они вместе поднимались наверх. Продавщица занимала рядом с темным чуланчиком хозяйского племянника маленькую комнатку, которую она обратила в необыкновенно уютный и светлый уголок, украсив ее белыми кисейными занавесками. Кеню и Лиза на минуту останавливались на площадке со свечой в руке, разговаривая между собой, пока вкладывали ключи в замочную скважину. Затем они запирались каждый у себя, ласково сказав друг другу:

– Спокойной ночи, мадемуазель Лиза.

– Спокойной ночи, господин Кеню.

Кеню укладывался в постель, прислушиваясь, как Лиза возится в своей комнате. Перегородка была до того тонка, что он мог следить за каждым движением соседки. Юноша думал: «Вот она задергивает оконные занавески… А зачем это ей понадобилось так долго стоять у комода?.. Ну, теперь села на стул и снимает с себя ботинки!.. Она задула свечу. Спокойной ночи! И мне пора спать». Когда же он слышал, как под ней скрипит кровать, то шептал про себя: «Черт возьми! Однако мадемуазель Лиза не легонькая!» Эта мысль забавляла его, и в конце концов он засыпал, думая об окороках и ломтиках свежепросоленной свинины, которую ему предстояло завтра приготовлять.

Так продолжалось целый год, и ни разу Лиза не покраснела, ни разу Кеню не почувствовал смущения. Поутру, когда в разгар работы девушка входила в кухню, их руки встречались в мясном фарше. Иногда она помогала Кеню, держа своими пухлыми пальчиками кишки, пока он начинял их мясом и салом. Порою они пробовали вместе кончиком языка сырую начинку, чтобы узнать, достаточно ли в ней соли и перцу. Лиза всегда умела дать полезный совет, зная, как то или другое блюдо приготовляют на юге Франции. И Кеню с успехом применял ее рецепты. Часто он чувствовал, что Лиза стоит у него за спиной, заглядывая через его плечо в миски, подходит к нему вплотную, так что ее полная грудь упирается в его спину. Она подавала ему то ложку, то блюдо. Жар от плиты румянил обоим щеки. В такие минуты Кеню ни за что на свете не перестал бы переворачивать жирные куски, разбухавшие на огне; а в это время Лиза с необычайной серьезностью обсуждала вопрос о том, достаточно ли они дошли. После полудня, когда лавка пустела, молодые люди часами спокойно разговаривали. Она продолжала сидеть за прилавком, слегка откинувшись на спинку стула, и не спеша, с механической правильностью перебирала вязальные спицы. Он садился на колоду для рубки мяса, свешивал ноги и колотил по дереву пятками. Они отлично сходились во взглядах и толковали обо всем, преимущественно о кухне, потом о дяде Граделе, а также о событиях в своем квартале. Лиза рассказывала Кеню сказки, точно малому ребенку; у нее был их целый запас, не исключая чудесных легенд, где речь шла о ягнятах и ангелочках. Ее рассказ лился плавно, а голос звучал нежно, точно флейта, между тем как черты лица сохраняли прежнюю серьезность. Если входила покупательница, Лиза, чтобы не двигаться с места, просила молодого человека подать банку с топленым салом или консервированными улитками. В одиннадцать часов они, как и накануне, снова не торопясь отправлялись наверх, по своим спальням. Потом, запирая двери, говорили ровным голосом:

– Спокойной ночи, мадемуазель Лиза.

– Спокойной ночи, господин Кеню.

Однажды утром апоплексический удар сразил как молния дядю Граделя, приготовлявшего галантир. Он повалился ничком на стол для рубки мяса. Лиза не потеряла хладнокровия. Она сказала, что не следует оставлять покойника посреди кухни, и распорядилась отнести старика-дядю подальше, в его маленькую спальню. Потом она внушила подмастерьям, что нельзя болтать лишнего об этом происшествии. Надо говорить, что хозяин умер в постели, иначе покупатели станут брезговать их колбасой и больше не заглянут к ним. Кеню помог перенести покойника: он совсем ошалел и удивлялся, что не проронил ни слезинки. Потом они с Лизой поплакали вдвоем. Он и его брат Флоран являлись единственными наследниками. Кумушки с соседних улиц уверяли, что у Граделя было большое состояние. На самом же деле денег у покойного не оказалось ни гроша. Лиза тревожилась. Кеню видел, что она задумывается и с утра до вечера озирается вокруг, словно что-то потеряла. Наконец она решила произвести в доме генеральную уборку, ссылаясь на то, что в квартале стали ходить разные слухи, смерть старика вызывает пересуды и надо показать, как у них опрятно. Однажды вечером, проведя часа два в погребе, где она сама прополаскивала чаны для соленья, девушка появилась, держа что-то в переднике. В это время Кеню рубил свиную печенку. Равнодушно разговаривая с ним, она выждала, пока он кончит. Но глаза у Лизы как-то необыкновенно блестели, и, сказав, что ей надо с ним потолковать, она улыбнулась своей восхитительной улыбкой. Лиза с трудом поднималась по лестнице: ей, очевидно, мешала грузная ноша, под тяжестью которой ее передник вот-вот готов был разорваться. Дойдя до четвертого этажа, девушка должна была приостановиться, чтобы перевести дух, и в изнеможении прислонилась на минуту к перилам. Удивленный Кеню, не говоря ни слова, последовал за нею до дверей ее комнаты. Впервые она пригласила его войти. Потом Лиза тщательно заперла дверь и, выпустив углы передника из одеревеневших пальцев, потихоньку высыпала на кровать целый дождь серебра и червонцев. Она нашла на дне кадки для соленья клад дядюшки Граделя. Эта куча денег образовала громадную впадину в мягкой и нежной девичьей постели.

Радость Лизы и Кеню была сдержанна. Они присели на край кровати – Лиза у изголовья, Кеню в ногах – по обеим сторонам груды монет и принялись пересчитывать деньги на одеяле, чтобы они не звенели. Денег оказалось сорок тысяч франков золотом, три тысячи серебром и сорок две тысячи банковыми билетами, которые были положены в жестянку. Молодые люди употребили добрых два часа, чтобы подсчитать этот капитал. Руки племянника слегка дрожали. Бóльшая часть работы досталась на долю Лизы. Они расставляли столбики червонцев на подушке, оставив серебро на перине. Подсчитав наконец итог, представлявший для них огромную сумму в восемьдесят пять тысяч франков, молодые люди стали мирно беседовать. Разумеется, они заговорили о своем будущем, о своей свадьбе, хотя между ними никогда не было речи о любви. Это богатство точно развязало им язык. Они уселись поглубже на кровать под белым кисейным пологом и, вытянув ноги, прислонились к стене. Так как в пылу беседы они перебирали серебро, то руки их встретились среди монет в сто су и остались одна в другой. В таком положении их застали сумерки. Тут только Лиза покраснела, увидев, что рядом с нею молодой человек. Постель была перерыта, простыни сбиты; на подушке, лежавшей между ними, золото образовало ямки, точно ее смяли разгоряченные страстью головы.

Они встали в замешательстве, словно впервые согрешившие влюбленные. Эта неприбранная постель с валявшимися на ней деньгами уличала их в запретном наслаждении, которым они упивались при закрытых дверях. Для них это было падением. Оправляя с виноватым видом платье, Лиза пошла к комоду за своими десятью тысячами. Кеню захотел, чтобы она положила их вместе с дядюшкиными восемьюдесятью пятью тысячами, и, смеясь, смешал обе суммы, говоря, что и деньги также должны соединиться. Решили, что клад будет храниться у Лизы. Когда она заперла его в комод и оправила постель, молодые люди спокойно спустились вниз. Теперь они стали мужем и женой.

Свадьба состоялась через месяц. Жители квартала считали этот брак вполне естественным и совершенно подходящим. До них дошли смутные слухи о кладе, и честность Лизы сделалась предметом бесконечных похвал. Ведь она могла воспользоваться этими деньгами, не сказав Кеню ни слова. Девушка не утаила их, послушавшись только голоса своей совести, – никто не был свидетелем ее находки. Она заслуживала, чтобы Кеню женился на ней. И счастливец же этот Кеню, в сорочке родился; хоть он и не пригож, а нашел себе жену-красавицу, которая откопала для него клад! Восхищение поступком девушки дошло до того, что люди шептали друг другу: «Право, Лиза сделала глупость». Лиза улыбалась, когда ей высказывали обиняком такое мнение. Она с мужем жила, как и прежде, дружно, мирно и счастливо. Она помогала ему в работе, месила вместе с ним начинку для сосисок и колбас, причем их руки встречались в фарше, и наклонялась через его плечо, заглядывая в миски. Только жаркий кухонный огонь вызывал на их лицах краску.

Но Лиза была женщина умная; она скоро поняла, что глупо держать у себя в комоде девяносто пять тысяч франков без всякой пользы. Что же касается Кеню, то он с радостью положил бы их на дно кадки для солонины в ожидании, когда накопит еще столько же. А разбогатев, супруги удалились бы в Сюрен, загородное местечко, которое пришлось им по душе. Однако у жены были иные, честолюбивые планы. Улица Пируэт не соответствовала ее понятиям о чистоте, не отвечала ее потребности в свежем воздухе, свете, блестящем здоровье. Лавка, где дядюшка Градель по грошам сколотил свой капиталец, была какой-то мрачной дырой, одной из сомнительных колбасных в старых кварталах, где истертый каменный пол пропитан крепким запахом свинины, несмотря на самое тщательное мытье. А молодая женщина мечтала о светлом магазине в новом духе, богато убранном, точно гостиная, и выходящем зеркальными окнами на тротуар широкой улицы. Впрочем, ею руководило не мелочное желание разыгрывать за прилавком хозяйку; она только ясно сознавала современные требования роскоши в торговле. Кеню сначала испугался, когда жена стала доказывать ему, что необходимо перебраться на другую квартиру и затратить часть денег на отделку магазина. Лиза только слегка пожимала плечами и улыбалась.

Однажды в сумерки, когда колбасная еще не была освещена, супруги услыхали, как у дверей лавки одна жительница их квартала говорила другой:

– Нет уж, нет, благодарю покорно; я перестала покупать у них, моя милая, и не возьму из их лавки ни кусочка колбасы… Знаете, у них на кухне был покойник!

Кеню даже заплакал от досады. Молва о покойнике расходилась все дальше. Кончилось тем, что новый хозяин стал краснеть перед покупателями, когда те, нюхая товар, подносили его слишком близко к носу. Теперь он сам заговорил с женою о переселении. Недолго думая, она занялась осуществлением своей мечты и отыскала лавку в двух шагах от старой, на улице Рамбюто. Новое помещение имело множество удобств. Центральный рынок, открывавшийся напротив, сулил увеличить втрое число покупателей и сделать колбасную Граделей известной во всех концах Парижа. Кеню дал себя уговорить и согласился на безумные затраты. Мрамор, зеркальные стекла и позолота обошлись ему более чем в тридцать тысяч франков. Лиза целыми часами возилась с рабочими, вникая в самые незначительные мелочи. Когда же она наконец водворилась за прилавком, покупатели повалили к ним гурьбой только из одного любопытства. Стены магазина были облицованы белым мрамором, в потолок вделано громадное четырехугольное зеркало, обрамленное широким бордюром из позолоты с украшениями; в центре висела люстра с четырьмя газовыми рожками; а зеркала позади прилавка, занимавшие целый простенок, и влево, и у задней стены, казались среди мраморных досок светлыми озерами, дверьми, открывавшимися в бесконечные залы, также наполненные выставленным мясом. Особенно нравился всем своей изящной отделкой прилавок очень больших размеров, помещенный справа; он был украшен ромбами из розового мрамора в виде симметричных медальонов. Пол был выложен в узор белыми и розовыми плитками с темно-красным бордюром в греческом стиле. Весь квартал гордился своей колбасной, и никто больше и не думал вспоминать про кухню на улице Пируэт, где был покойник. Целый месяц соседки останавливались на тротуаре, чтобы взглянуть на Лизу из-за развешанных на окне колбас и сосисок. Восхищались и розовато-белым цветом ее кожи, и мраморной облицовкой лавки. Лиза была как бы душой, полным жизни светом, здоровым и подлинным кумиром колбасной; с тех пор ее стали называть не иначе как «красавица Лиза».

Справа от магазина находилась столовая – очень чистенькая комната с буфетом, столом и плетеными стульями светлого дуба. Циновка, покрывавшая паркет, и обои на стенах были светло-желтого цвета. Клеенка под дуб придавала столовой несколько холодный вид, который оживлялся только блеском спускавшейся над столом медной лампы под большим абажуром из прозрачного фарфора. Отсюда дверь вела прямо в обширную квадратную кухню. Из кухни был выход на маленький мощеный дворик, служивший складочным местом и загроможденный мисками, кадками и разной запасной утварью; влево от водоема, на краю сточной трубы, куда выливались жирные помои, засыхали снятые с витрины поблекшие цветы.

Дела колбасной шли превосходно. Кеню, сначала испугавшийся громадных затрат, теперь почти благоговел перед женой, которую считал умницей. Пять лет спустя у них было около восьмидесяти тысяч франков, помещенных под хорошие проценты. Лиза объясняла, что они не гонятся за большой прибылью и не спешат сколотить деньгу; иначе она бы так устроила, что муж ее выручал бы «тысячи и сотни тысяч», занявшись оптовой торговлей свиньями. Они еще молоды и успеют набить карманы; кроме того, грязная работа была им не по сердцу; они хотели трудиться в меру, не желая сохнуть от забот и укорачивать свой век.

– Скажу вам для примера, – прибавляла Лиза в минуту откровенности, – есть у меня двоюродный брат в Париже. Я с ним не встречаюсь: наши семейства поссорились. Он переменил фамилию и стал называться Саккаром, чтобы люди забыли кой-какие его проделки… Так вот, этот двоюродный брат, как мне говорили, наживает миллионы. И что же? Ему и жить-то некогда, он просто морит себя – вечно в разъездах, занят всякими дьявольскими спекуляциями. Ну скажите на милость, можно ли при этом вечером спокойно пообедать? Мы, люди простые, знаем, по крайней мере, что едим. У нас нет таких хлопот. Деньги можно любить за то, что они дают средства к жизни; и ценить свое благосостояние вполне естественно. Но наживаться только ради наживы, мучить себя, не видя никакого удовольствия, – этого я не понимаю. Тогда уж лучше сидеть сложа руки. Кроме того, хотела бы я видеть эти миллионы моего кузена; я просто не верю в его богатство. Недавно я встретила Саккара на улице; он проезжал в карете; лицо у него желтое-прежелтое и вид ужасно угрюмый. Человек, который столько зарабатывает, не будет таким пришибленным. Впрочем, это его дело… а мы предпочитаем нажить сто су и воспользоваться ими.

И действительно, супруги жили в свое удовольствие. В первый же год после свадьбы у них родилась дочь, и на родителей с ребенком нельзя было налюбоваться. У них был дом – полная чаша, жили они счастливо, как того хотела Лиза, и не утруждали себя сверх сил. Она удаляла по возможности все поводы к неприятностям, стараясь, чтобы их дни протекали мирно в этом воздухе, пропитанном запахом сала, в атмосфере благосостояния разжиревших людей. То был уголок разумного счастья, комфортабельные ясли, где откармливались отец, мать и дочь. Только один Кеню грустил иногда, вспоминая беднягу Флорана. До 1856 года он изредка получал от него письма, но потом всякие известия прекратились. В одной газете Кеню прочитал, что трое ссыльных, пытаясь убежать с Чертова острова, утонули, не достигнув берега. В полицейской префектуре, куда он обращался, ему не могли дать точных сведений; должно быть, сосланного брата не было больше в живых. Но Кеню все же лелеял некоторую надежду. Между тем месяцы проходили за месяцами, Флоран, скитавшийся по Голландской Гвиане, боялся писать, надеясь как-нибудь вернуться во Францию. Наконец Кеню стал оплакивать его как мертвого, с которым он не мог даже проститься. Лиза не знала Флорана и умела всегда утешить мужа, когда тот в ее присутствии предавался отчаянию. Она заставляла его в сотый раз рассказывать про свою молодость, описывать большую комнату на улице Ройе-Коллар, эпизоды того времени, когда Кеню брался за изучение всевозможных ремесел, вспоминать, какие лакомства он стряпал в печке у себя в комнате, одетый во все белое, тогда как Флоран ходил во всем черном. Лиза спокойно слушала его, нимало не тяготясь вечным повторением одного и того же. И вот среди этих радостей, которыми наслаждались с таким благоразумием и которые, созрев, приносили такие обильные плоды, одним сентябрьским утром Флоран свалился как снег на голову, когда Лиза нежилась на солнышке, а заспанный Кеню лениво пробовал пальцами, застыло ли вчерашнее топленое сало. Вся колбасная пришла в волнение. Гавар непременно хотел, чтобы родные спрятали «изгнанника», как он называл Флорана, слегка надувая щеки. Лиза, более бледная и серьезная, чем обычно, повела наконец Флорана на шестой этаж и уступила ему комнату своей продавщицы. Кеню нарезал хлеба и ветчины. Но Флоран почти не мог есть – у него сделалась тошнота и головокружение; он слег и пролежал пять дней в постели, в сильнейшем бреду; у него начиналась нервная горячка; к счастью, ее удалось побороть энергичными мерами. Когда Флоран пришел в себя, он увидел у изголовья своей постели Лизу: молодая женщина неслышно размешивала в чашке какое-то питье. Он хотел поблагодарить ее, но она сказала, чтобы он молчал: они поговорят потом. Спустя три дня больной был на ногах. И вот однажды Кеню поднялся к нему наверх и сказал, что Лиза ожидает его на втором этаже, в своей комнате.

Кеню занимали квартиру из трех комнат и маленькой каморки. Сначала нужно было пройти пустую комнату, где стояли только стулья, потом небольшую гостиную, мебель которой, скрытая под белыми чехлами, скромно дремала в полумраке от постоянно спущенных жалюзи, чтобы нежно-голубой репс не вылинял на солнце; дальше находилась спальня, единственная жилая комната, с мебелью красного дерева, очень комфортабельная. Особенного удивления заслуживала здесь кровать с четырьмя матрацами, четырьмя подушками и толстым слоем одеял, с пуховой периной – олицетворением сытого сна на полное брюхо. Постель была создана исключительно для сна. Зеркальный шкаф, комод с туалетом, круглый стол под тамбурной салфеткой, стулья, прикрытые гипюровыми квадратами, вносили во все буржуазную роскошь, опрятную и солидную. У левой стены, по обеим сторонам камина, украшенного вазами с пейзажами и часами, изображавшими позолоченного Гутенберга в задумчивой позе, держащего палец на книге, висели в аляповатых овальных рамах портреты Кеню и Лизы, написанные масляными красками. Кеню улыбался, Лиза казалась весьма достойной дамой; оба они были в черном, чистенькие, прилизанные, значительно прикрашенные, с лицами нежно-розового цвета. Паркет был устлан триповым ковром, на котором сложные розетки перемешивались со звездами. Перед кроватью лежал пушистый коврик из длинных концов гофрированной шерсти – кропотливая работа прекрасной колбасницы, связанная ею за прилавком. Но среди всех этих новеньких вещиц сильнее всего поражала глаз большая конторка у стены справа, квадратная, приземистая, подновленная лаком; однако мраморная отделка на ней крошилась, а красное дерево от старости потрескалось. Лиза пожелала сохранить эту вещь, более сорока лет служившую дядюшке Граделю; по ее словам, она должна была принести им счастье. Правда, у конторки этой были несокрушимые железные скрепы, настоящие тюремные замки, и отличалась она такой тяжестью, что ее нельзя было сдвинуть с места.

Когда Флоран и Кеню вошли, Лиза сидела за опущенной доской конторки и писала, выводя крупным, очень четким, закругленным почерком столбцы цифр. Мужчины сели. Флоран с удивлением рассматривал комнату, портреты, часы и кровать.

– Ну вот, – сказала наконец Лиза, добросовестно проверив целую страницу вычислений, – выслушайте меня… Мы должны представить вам отчет, любезный Флоран. – Она назвала его так впервые. Взяв исписанный листок, она продолжала: – Дядя ваш, Градель, скончался, не оставив завещания. Вы с братом были единственными наследниками… В настоящее время мы должны отдать вам вашу долю.

– Но я ничего не требую, – воскликнул Флоран, – мне ничего не надо!

Кеню, должно быть, не знал о намерениях жены. Он немного побледнел и взглянул на нее с досадой. Владелец колбасной искренне любил брата, но к чему было навязывать ему наследство дяди? Позднее видно будет.

– Я отлично знаю, дорогой Флоран, – заговорила опять Лиза, – что вы вернулись не с тем, чтобы требовать свою собственность. Но только денежки счет любят, и гораздо лучше покончить с этим теперь же… Капитал вашего дядюшки достигал восьмидесяти пяти тысяч франков, и я записала на вашу долю сорок две тысячи пятьсот франков. Вот они.

Лиза показала ему цифру на листе бумаги:

– К сожалению, не так легко оценить лавку, инвентарь, товар, клиентуру. Я могла вставить только приблизительные суммы, но, по-моему, сделала всему высокую оценку… У меня получился итог в пятнадцать тысяч триста десять франков. Значит, на вашу долю приходится семь тысяч шестьсот пятьдесят франков, что составит с наличными деньгами пятьдесят тысяч сто пятьдесят пять франков… Потрудитесь проверить…

Она внятно выговаривала цифры и протянула Флорану листок, который тот принужден был взять.

– Но колбасная старика, – воскликнул Кеню, – никогда не могла стоить пятнадцати тысяч франков! Я не дал бы за нее и десяти тысяч, ни за что бы не дал!

Жена выводила его наконец из себя. Нельзя так далеко заходить в своей честности! Разве Флоран спрашивал ее о колбасной? К тому же ведь он сам сказал, что ему ничего не надо.

– Колбасная стоила пятнадцать тысяч триста десять франков, – невозмутимо повторила Лиза. – Вы понимаете, дорогой Флоран, что нам нет нужды обращаться с этим к нотариусу. Мы сами совершим раздел, так как вы воскресли из мертвых… После вашего возвращения я, естественно, позаботилась об этом и, пока вы лежали наверху больной, постаралась по мере возможности составить опись инвентаря… Видите, здесь все поименовано, я рылась в наших старых счетных книгах, призвала на помощь свои воспоминания. Читайте вслух, а я буду давать вам объяснения, какие вы пожелаете.

Флоран наконец улыбнулся. Он был растроган этой прямодушной, как бы совершенно естественной честностью. Положив листок с вычислениями на колени молодой женщины, он взял ее за руку и сказал:

– Дорогая Лиза, я счастлив, что ваши дела идут хорошо; но мне не надо ваших денег. Наследство принадлежит моему брату и вам, потому что вы ухаживали за дядей до его смерти… Мне ничего не нужно, и я вовсе не намерен расстраивать ваших торговых операций.

Она стала настаивать, даже рассердилась, между тем как ее муж, не говоря ни слова и сдерживаясь, кусал себе ногти.

– Если бы дядюшка Градель вас слышал, – продолжал со смехом Флоран, – он был бы способен вернуться с того света и отнять у вас деньги… Ведь покойник меня недолюбливал.

– Что правда, то правда, он тебя не любил, – пробормотал Кеню, которому становилось невмоготу.

Однако Лиза продолжала настаивать на своем. Она сказала, что не хочет держать у себя в конторке чужие деньги, что это мучило бы ее, что она не могла бы жить спокойно с этой мыслью. Тогда Флоран, продолжая шутить, предложил поместить свои деньги в колбасную. Впрочем, он не отказывался от их материальной помощи: по всей вероятности, ему не удастся сразу найти работу; кроме того, он довольно неказист с виду и должен непременно запастись новым платьем.

– Черт возьми! – воскликнул Кеню. – О чем тут толковать? Ты получишь у нас и ночлег, и стол, и мы купим тебе все необходимое. Это само собою разумеется… Неужели ты воображаешь, что мы способны оставить тебя на улице?

Кеню был совсем растроган; и ему стало немного стыдно, что он испугался необходимости расстаться сразу с большой суммой денег. Он начал даже шутить и сказал брату, что берется его откормить. Тот лишь слегка покачал головой. Тем временем Лиза сложила листок, исписанный вычислениями, и заперла его в ящик конторки.

– Напрасно вы так делаете, – сказала она, как бы желая окончить разговор. – Я выполнила свой долг. Теперь пусть будет по-вашему… Но видите ли, я не могла бы жить спокойно; неприятные мысли меня слишком расстраивают.

Они заговорили о другом. Надо было как-нибудь объяснить присутствие Флорана, чтобы не дать повода к подозрениям со стороны полиции. Беглец сообщил брату и невестке, что он смог вернуться во Францию благодаря документам одного несчастного, умершего от желтой лихорадки на Суринаме. По странной случайности этого молодого человека также звали Флораном, но по имени, а не по фамилии. У Флорана Лакерьера осталась в Париже только двоюродная сестра, о смерти которой ему сообщили в Америку. Ничего не было легче, как разыграть его роль. Лиза сама вызвалась быть его кузиной. Было решено, что они станут рассказывать, будто к ним приехал двоюродный брат, вернувшийся из-за границы вследствие постигших его там неудач, и нашел приют у Кеню-Граделей, как называли супругов в их квартале. Приезжий останется у них до приискания места. Когда все между ними было условлено, Кеню захотел показать брату свою квартиру и похвастаться всем до последнего табурета. Из комнаты без всяких украшений, где стояли только стулья, Лиза отворила дверь в маленькую каморку, сказав, что здесь будет жить продавщица, а Флоран может остаться в комнате шестого этажа.

Вечером Флорана одели во все новенькое. Он все-таки настоял, чтобы ему купили черный сюртук и черные брюки, несмотря на советы Кеню, который утверждал, что черный цвет нагоняет печаль. Флорана перестали прятать. Лиза рассказывала всем желающим историю двоюродного брата. Он проводил все дни в колбасной, засиживался иногда на кухне или же в лавке, прислонившись к мраморной стенке. За столом младший брат пичкал его едой и сердился, что он мало ест, оставляя половину кушаний на тарелке. Лиза опять вернулась к своим привычкам, стала по-прежнему медлительна в движениях и безмятежна. Она терпела Флорана даже по утрам, когда он мешал ей заниматься с покупателями. Она забывала о нем и, внезапно увидев перед собой его мрачную фигуру, слегка вздрагивала, но тотчас же посылала ему одну из своих чарующих улыбок, чтобы он не обиделся на ее рассеянность. Бескорыстие этого тощего человека поразило Лизу; она питала к нему нечто вроде глубокого почтения с примесью смутного страха. Но Флоран чувствовал вокруг себя только атмосферу родственной любви.

Когда наступало время ложиться спать, Флоран, немного усталый после проведенного в безделье дня, поднимался наверх с двумя служившими в колбасной подмастерьями, которые жили в мансарде рядом с его комнатой. Ученику Леону было не больше пятнадцати лет. Этот худенький мальчик, очень кроткий с виду, воровал обрезки ветчины и забытые куски колбасы; он прятал свою добычу под подушкой и съедал ее ночью без хлеба. Несколько раз Флорану казалось, что Леон угощал кого-то ужином в первом часу ночи; в глубокой тишине заснувшего дома до него долетали сдержанные голоса, почти шепот, потом громкое чавканье, шелест бумаги, а иногда и тихий смех, похожий на смягченную трель кларнета. Другой подмастерье, Огюст Ландуа, был родом из Труа; толстый, заплывший жиром, с большой головой, он был уже лысым, несмотря на свои двадцать восемь лет.

В первый же вечер, поднимаясь по лестнице, он пространно и довольно бессвязно рассказал Флорану свою историю. Ландуа сначала приехал в Париж только с целью усовершенствоваться в своем ремесле, чтобы по возвращении открыть собственную колбасную в Труа. Там его поджидала двоюродная сестра; ее также звали Огюстиной; у них был общий крестный отец, поэтому и имя они носили одинаковое. Но в молодом человеке заговорило честолюбие: теперь он мечтал поселиться в Париже на доставшиеся ему в наследство после матери деньги, которые он поместил перед отъездом из Шампани у одного нотариуса. Когда они поднялись на шестой этаж, Огюст удержал Флорана и принялся расхваливать госпожу Кеню. Она согласилась выписать Огюстину Ландуа на место прежней продавщицы, сбившейся с пути. Сам он хорошо знает теперь свое дело, а Огюстина заканчивает изучение коммерции. Через год-полтора они поженятся и откроют собственную колбасную, вероятно в Плезансе или на какой-нибудь населенной окраине Парижа. Огюст не спешил с женитьбой, потому что в том году торговля салом была очень невыгодной. Он рассказал еще, что в праздник Сент Уана снялся со своей невестой на одной карточке. После этого подмастерье вошел в мансарду Флорана, желая взглянуть на фотографию, которую Огюстина не сочла нужным убрать с камина, считая, что она украсит комнату кузена госпожи Кеню. Он задержался на минуту – при желтом свете свечи он казался ужасно бледным – и стал осматриваться в комнате, где все напоминало о присутствии девушки. Ландуа подошел к постели и осведомился у Флорана, хорошо ли ему тут спится. Огюстина помещалась теперь внизу; это даже лучше, потому что зимой в мансардах очень холодно. Наконец он ушел, оставив Флорана одного у постели; на камине красовалась фотография. Огюст был копией Кеню, только с бледным лицом; Огюстина напоминала Лизу, но еще не созревшую.

Флоран подружился с подмастерьями. Брат всячески баловал его. Лиза терпела присутствие деверя, но все-таки он стал жестоко скучать. Уроков ему не удалось приискать, несмотря на все старания. Впрочем, он боялся идти в школьный квартал из опасения, что его там узнают. Лиза намекала, что Флорану лучше обратиться в какой-нибудь торговый дом, где он мог бы вести корреспонденцию или торговые книги. Она постоянно возвращалась к этой мысли и наконец предложила подыскать ему место. Мало-помалу молодую женщину стало раздражать, что он всегда торчит перед нею, ничего не делая и не зная, куда деваться. Сначала он стал ей противен, как всякий праздный человек, который только и знает, что ест да пьет; но невестка еще не думала ставить ему в вину того, что он их объедает. Она говорила обыкновенно:

– Вот я не могла бы так жить, по целым дням мечтая о чем-то. Оттого вам и не хочется к вечеру есть; понимаете ли, необходимо чувствовать себя усталым.

Гавар, со своей стороны, искал должность для Флорана. Но он делал это совершенно особым манером и, так сказать, подпольными путями. Ему хотелось найти для своего приятеля какое-нибудь драматическое или хотя бы полное горькой иронии амплуа, как подобает «изгнаннику». Гавар принадлежал к оппозиции. Ему перевалило уже за пятьдесят, и он хвастался тем, что подготовил падение четырех правительств. Карл X, попы, аристократы – ведь это он вышвырнул весь этот сброд и до сих пор еще презрительно пожимает плечами, когда о них заходит речь. Ну а Луи-Филипп со своими буржуа – просто дурак. Вспоминая о нем, Гавар приводил историю о шерстяных чулках, в которые «король-гражданин» прятал деньги. Что касается республики 48-го года, то это был фарс; он разочаровался в рабочих. Но теперь Гавару уже не хотелось сознаваться, что он рукоплескал 2 декабря, потому что в настоящее время смотрел на Наполеона III как на личного врага, на негодяя, который запирался с де Морни[3] и другими и задавал у себя «пиры горой». Гавар без устали распространялся на эту тему. Немного понизив голос, он утверждал, будто каждый вечер в Тюильри привозят женщин в каретах со спущенными занавесками и что как-то ночью он собственными ушами слышал с Карусельной площади шум бешеной оргии. Гавар считал своим священным долгом как можно больше досаждать правительству. Не раз он устраивал с властями такие штуки, что целые месяцы потом втихомолку смеялся. Например, он подавал голос за кандидата, который обещал «изводить министров» в Законодательном корпусе. Если же ему удавалось утаить что-нибудь у казны, навести на ложный след полицию, осуществить какое-нибудь отчаянное предприятие, Гавар старался придать этому делу яркую окраску политического протеста. В действительности же он лгал, прикидывался опасным человеком, говорил таким тоном, будто «шайка из Тюильри» знала его лично и трепетала перед ним. По его мнению, половину этих мерзавцев надо было послать на гильотину, а другую половину отправить в ссылку при следующей же потасовке. Вся его болтовня и яростные политические выпады сводились, таким образом, к бахвальству, нелепым россказням, и проистекало все это из пошлой потребности в шуме и зубоскальстве, которая побуждает любого парижского лавочника отворять ставни, когда на улицах воздвигают баррикады, лишь затем, чтобы посмотреть на убитых. Поэтому, когда Флоран вернулся из Кайенны, Гавар тотчас почуял возможность потешиться и стал изыскивать особенно остроумное средство, как бы оставить в дураках императора, министров – всех должностных лиц до последнего полицейского.

Гавар относился к Флорану с каким-то затаенным любопытством, словно в предвкушении запретной радости. Он не спускал с него умильных глаз, лукаво подмигивал и понижал голос, говоря с ним о самых обыкновенных вещах; даже в простое рукопожатие вкладывал он масонскую таинственность. Наконец-то ему посчастливилось напасть на интересное приключение; теперь у него был приятель, действительно скомпрометированный перед правительством, что давало Гавару возможность с некоторым правдоподобием хвастаться опасностями, которым он подвергался. Он в самом деле испытывал тайный ужас при виде этого человека, бежавшего с каторги и изможденного продолжительными страданиями. Но страх его был восхитителен: он возвышал Гавара в собственных глазах, убеждал его в том, что он поступает геройски, водя дружбу с таким опасным человеком. Флоран обратился для него в нечто священное; теперь он клялся и божился только Флораном; он ссылался на Флорана, когда ему не хватало аргументов и если он хотел окончательно дискредитировать правительство.

Гавар овдовел через несколько месяцев после государственного переворота. Он жил в то время на улице Сен-Жак и до 1856 года держал съестную лавку. Тогда же пронесся слух, что он нажил крупное состояние, вступив в компанию со своим соседом, бакалейщиком, взявшим подряд на поставку сушеных овощей для Восточной армии. В самом деле, продав свое дело, Гавар прожил целый год на проценты с капитала. Однако он не любил распространяться о том, откуда у него взялось состояние; это его стесняло, мешало ему откровенно высказывать свое мнение насчет Крымской кампании, о которой он отзывался как о рискованном предприятии, «затеянном с единственной целью – утвердить трон и набить кое-кому карманы». Между тем через год Гавар смертельно соскучился на своей холостой квартире. Заходя почти ежедневно к Кеню-Граделям, он сошелся с ними и переехал поближе, на улицу Косонри. Тут его пленил Центральный рынок с его гамом и невероятными сплетнями. Бывший владелец съестной лавки надумал снять себе место в павильоне живности только ради того, чтобы развлечься и наполнить пустоту своей праздной жизни пересудами рыночных торговок. Действительно, здесь он погрузился в целое море сплетен, был посвящен в мельчайшие скандалы рыночного квартала, и в голове у него стоял постоянный гул от визгливых и крикливых голосов. Это бесконечно приятно щекотало ему нервы; он нашел наконец свою стихию – блаженствовал, погружаясь в нее и наслаждаясь, словно карп, плавающий на солнышке.

Иногда, от нечего делать, Флоран заглядывал к нему в лавчонку. Среди дня еще стояла сильная жара. Усевшись вдоль узких проходов павильона, женщины ощипывали битую птицу. Между приподнятыми полотняными навесами пробивались полосы солнечного света. Из-под пальцев работниц вылетали перья, кружась в раскаленном воздухе, в золотой пыли солнечных лучей, словно хлопья снега. Флорана сопровождали зазывания, заискивающие голоса то и дело предлагали ему: «Не купите ли уточку, сударь?.. Заверните ко мне, сделайте милость… У меня жирные цыплятки… Возьмите вот эту парочку голубей, сударь, право, возьмите!..» Он старался от них отделаться, сконфуженный, оглушенный. Торговки продолжали ощипывать птицу, оспаривая друг у друга покупателей, и рой мелких пушинок летел на Флорана; он задыхался от этого воздуха, который словно был пропитан теплым дымом, казавшимся еще более густым благодаря сильному запаху птичьего мяса. Наконец посреди прохода, возле водоемов, он встречал Гавара в одном жилете. Приятель его разглагольствовал у своего ларька, скрестив руки на нагруднике синего передника. Здесь, в группе из десяти или двенадцати женщин, он царил с видом благосклонного принца. Гавар был единственным мужчиной в этой части рынка. Он давал такую волю языку, что, перессорившись с пятью или шестью продавщицами, которых он одну за другой нанимал для работы в своей лавке, решил торговать сам, наивно утверждая, что эти дуры только и знают, что сплетничать целый божий день, и что с ними никак не справишься. Но ему все-таки необходимо было на время своих отлучек оставлять кого-нибудь вместо себя, и Гавар приютил Маржолена – мальчишка болтался без дела, предварительно перепробовав на рынке все мелкие промыслы. Флорану случалось проводить у Гавара по целому часу, дивясь его неистощимой болтовне, молодцеватости и свободе, с которой он вертелся между всеми этими бабами, перебивая одну, переругиваясь с другой через десять ларьков, отбивая покупателя у третьей, поднимая гвалт хуже сотни своих болтливых соседок, оравших так, что их голоса потрясали чугунные плиты павильона и они звенели, дребезжа, как тамтам.

У торговца живностью не было другой родни, кроме невестки и племянницы. После смерти его жены старшая сестра покойной, госпожа Лекёр, овдовевшая за год до того, принялась оплакивать усопшую уж слишком усердно, являясь почти каждый вечер с утешениями к несчастному вдовцу. Должно быть, она питала в то время надежду понравиться ему и занять еще теплое место младшей сестры. Но Гавар терпеть не мог сухопарых женщин, говорил, что ему противно чувствовать под кожей кости; он гладил только жирных котов и собак и испытывал особенное наслаждение при виде толстяков и толстух. Госпожа Лекёр, обиженная и взбешенная тем, что ей не даются в руки денежки зятя, воспылала к нему непримиримой злобой. Эта смертельная вражда поглощала все ее время. Когда Гавар водворился на Центральном рынке, в двух шагах от павильона, где госпожа Лекёр торговала маслом, сыром и яйцами, она стала уверять, будто он «придумал это нарочно, чтобы сделать ей назло и принести несчастье». С той поры она вечно жаловалась, еще больше пожелтела и до такой степени предалась своей неотвязной идее, что действительно лишилась покупателей и дела у нее пошатнулись. У госпожи Лекёр долго жила дочь одной из ее сестер – крестьянки, которая прислала к ней девочку и не заботилась больше о своем детище. Ребенок вырос на рынке. Фамилия девочки была Сарье, и ее прозвали просто Сарьеттой. В шестнадцать лет Сарьетта была такой отчаянной плутовкой, что мужчины нарочно заходили к ее тетке покупать сыр, только бы полюбоваться ею. Но господами она не интересовалась. Эта девушка с бледным лицом чернокудрой мадонны и горящими как угли глазами, имела больше склонности к простому люду. Ее выбор пал на носильщика, простого парня из Менильмонтана, служившего у госпожи Лекёр на посылках. Сарьетте было двадцать лет, когда она открыла собственную фруктовую торговлю на неизвестно откуда взявшиеся деньги. С тех пор ее любовник, которого обыкновенно называли господином Жюлем, сделался белоручкой, стал носить чистые блузы, бархатную фуражку и являлся на рынок лишь после полудня в туфлях. Любовники поселились вместе на улице Вовилье, на четвертом этаже большого дома, в первом этаже которого помещалось кафе. Неблагодарность Сарьетты окончательно озлобила госпожу Лекёр, и та осыпала племянницу яростным потоком непристойной ругани. Женщины перессорились; тетка была ожесточена, а Сарьетта с господином Жюлем сочиняли про нее небылицы, которые Жюль разносил по всему павильону молочных продуктов. Гавар находил Сарьетту забавной, относился к ней с полнейшим снисхождением и, встречая молодую женщину на рынке, трепал ее по щеке: она была такой пухленькой и кожа у нее была такая нежная.

Однажды после полудня, когда Флоран сидел в колбасной, устав от бесполезной ходьбы в поисках работы, туда вошел Маржолен. Этот рослый юноша, толстый и кроткий, как настоящий фламандец, был любимцем Лизы. Она говорила, что он не злой, немножко глуповат и силен как лошадь, но, впрочем, интересен уже одним тем, что никто не знает его родителей. Госпожа Кеню и пристроила его у Гавара.

Лиза сидела за прилавком, раздосадованная тем, что Флоран пачкал грязными сапогами ее мозаичный, розовый с белым пол. Уже два раза вставала она с места, чтобы посыпать лавку опилками. Молодая женщина приветливо улыбнулась Маржолену.

– Господин Гавар, – начал тот, – послал меня спросить… – Он запнулся, обвел глазами магазин и продолжил, понизив голос: – Хозяин наказывал мне непременно обождать, когда все выйдут, и тогда повторить вам его слова, которые он заставил меня затвердить наизусть: «Спроси их, нет ли какой опасности и могу ли я прийти переговорить с ними об известном деле».

– Передай господину Гавару, что мы его ждем, – ответила Лиза, привыкшая к таинственным замашкам своего приятеля.

Но Маржолен не уходил и с видом нежной покорности не сводил с прекрасной колбасницы восторженного взгляда. Как бы тронутая этим немым обожанием, она спросила:

– А нравится тебе у господина Гавара? Он славный, и ты должен стараться ему угодить.

– Известное дело, госпожа Лиза.

– Только сам-то ты делаешь глупости. Еще вчера я видала тебя на крыше рынка. Кроме того, ты водишься со всякой дрянью – с негодными мальчишками и девчонками. Ведь ты уже теперь совсем взрослый, тебе пора подумать и о будущем.

Ей пришлось заняться с дамой, зашедшей купить фунт котлет с корнишонами. Лиза вышла из-за прилавка и подошла к деревянной колоде, поставленной у задней стены. Она отрезала узким ножом от четверти свиной туши три котлетки и, подняв обнаженной сильной рукой тяжелый резак, хлопнула им три раза по отрезанному мясу. При каждом из этих трех ударов юбка ее черного мериносового платья слегка приподнималась, а на туго натянутой материи корсажа обозначался ус корсета. Сохраняя глубокую серьезность, Лиза неторопливой рукой собрала котлеты и взвесила их; губы ее при этом были сжаты, взор ясен.

Покупательница вышла; госпожа Кеню заметила, с каким восхищением смотрел на нее Маржолен, когда она ловко, сильно и размеренно трижды ударила резаком по кускам свинины. Лиза воскликнула:

– Как, ты еще здесь?

Но когда он повернулся, чтобы уйти, она удержала его:

– Послушай, если я еще раз увижу тебя с этой паршивой девчонкой Кадиной… Не возражай! Сегодня утром вы были вместе в требушином ряду и глазели, как разбивают бараньи головы… Не понимаю, право, каким образом такой красивый мужчина, как ты, может связаться с этой потаскухой, с этой попрыгуньей… Ну ступай, скажи господину Гавару, чтобы он приходил сейчас, пока никого нет.

Маржолен ушел пристыженный и унылый, не ответив ни слова.

Красавица Лиза стояла за прилавком, слегка повернув голову к рынку, и Флоран молча смотрел на нее, удивляясь ее красоте. До сих пор он не разглядел хорошенько своей невестки, потому что стеснялся рассматривать женщин. Теперь она была видна ему из-за прилавка, уставленного мясными изделиями. Перед ней лежали на белых фарфоровых блюдах початые арльские и лионские колбасы, копченые языки, куски вареной и просоленной свинины, свиная голова, залитая желе; стояла откупоренная банка с жареными ломтиками свинины и коробка сардин, из-под приподнятой крышки которой виднелось прованское масло; а направо и налево на полках были разложены круги свиного паштета и студня, обыкновенный окорок бледно-розового цвета и окорок йоркский, с кровавым мясом под толстым слоем сала. Были еще тут наставлены и круглые, и овальные блюда с нашпигованными языками, с галантиром, трюфелями и фаршированной кабаньей головой с фисташками; возле же самой Лизы, у нее под рукой, красовалась нашпигованная телятина, а в желтых мисочках – паштет из гусиной печенки и паштет из зайца. Так как Гавар замешкался, хозяйка переставила грудинку с края прилавка на маленькую мраморную горку, поставила ровнее банку с топленым свиным салом и банку с салом из-под жаркого, вытерла чашки мельхиоровых весов и пощупала рукой металлический шкафчик с остывшей грелкой. Потом Лиза снова молча отвернулась и стала смотреть вглубь рынка. От мяса шел приятный запах; казалось, аромат трюфелей опьянил молодую женщину, отяжелевшую в этой преисполненной сытого покоя обстановке.

В тот день колбасница сияла необыкновенной свежестью. Белизна ее передника и нарукавников служила как бы продолжением белизны блюд и достигала пухлой шеи и розовых щек, на которых повторялись нежные тона окороков и прозрачная бледность сала. Разглядывая невестку, Флоран смутился, дородность Лизы вызвала в нем какое-то тревожное ощущение; тогда он стал украдкой рассматривать ее в зеркалах, сиявших по стенам магазина. Она отражалась в них и сзади, и спереди, и сбоку. Он увидел ее даже на потолке, вниз головою с тугим шиньоном и маленькими бандо на висках. То была Лиза во множестве экземпляров, с широкими плечами, толстыми руками, выпяченной грудью, до того упругой и невыразительной, что она даже не возбуждала ни малейшей плотской мысли и была похожа на живот. Флоран засмотрелся на профиль Лизы, отражавшийся возле него в зеркале, между двумя половинками свиной туши. Вдоль мраморных стен и зеркал, на перекладинах с крюками, висели свиные туши и куски шпика. И профиль Лизы, с ее дебелой шеей, округлыми формами и выпяченным бюстом, казался среди всего этого сала и сырого мяса изображением расползавшейся от полноты королевы. Потом красивая колбасница наклонилась, дружески улыбаясь двум красным рыбкам, неутомимо плававшим в аквариуме на витрине в окне.

Вошел Гавар. С важным видом направился он прямо на кухню – позвать Кеню; затем присел бочком на небольшой мраморный стол, предоставив Флорану стул. Лиза сидела за прилавком, а Кеню прислонился к разрубленной свиной туше. Наконец Гавар сообщил, что нашел Флорану место и что они вдоволь посмеются над этим, а правительству натянут нос.

Но он тотчас умолк, увидав входившую мадемуазель Саже, которая отворила дверь колбасной, заметив с улицы большую компанию, расположившуюся у Кеню-Граделей. Маленькая старушка, в полинялом платье, с неизменной черной корзинкой в руках, в черной соломенной шляпе без лент, бросавшей угрюмую тень на ее бледное лицо, поклонилась мужчинам и язвительно улыбнулась Лизе. Саже была знакомой хозяев, их бывшей соседкой; она и теперь еще жила все в том же доме на улице Пируэт, где поселилась сорок лет тому назад, существуя, вероятно, на маленькую ренту, о которой никогда не заикалась. Впрочем, мадемуазель Саже упомянула однажды о Шербуре, прибавив, что она оттуда родом. Так ничего больше о ней и не узнали. Старушка говорила только о других, рассказывала всю их подноготную, сообщая даже, сколько рубашек отдает каждый ежемесячно в стирку. Потребность совать нос в чужие дела доходила у нее до того, что она подслушивала у дверей и распечатывала чужие письма. Ее языка боялись от улицы Сен-Дени до улицы Жан-Жака Руссо и от улицы Сент-Оноре до улицы Моконсейль. День-деньской мадемуазель Саже бродила со своей черной корзинкой под предлогом покупки провизии, ничего не покупая, а только разнося сплетни, следя за малейшими событиями, так что в голове у нее постепенно слагалась полная история домов, этажей и жителей квартала. Кеню упорно приписывал ей распространение слуха, что старик Градель испустил дух на доске для рубки фарша; с тех пор он возненавидел ее. А она действительно была хорошо осведомлена о дядюшке Граделе и супругах Кеню; она разбирала их по косточкам и знала наизусть. Но за последние две недели мадемуазель Саже была сбита с толку приездом Флорана и буквально сгорала от любопытства. Она почти заболевала, когда в ее сведениях неожиданно появлялся пробел. Между тем старушка могла побожиться, что где-то раньше видела этого сухопарого верзилу.

Посетительница подошла к прилавку и стала рассматривать блюда одно за другим, говоря тоненьким голоском:

– Право, не знаешь теперь, что и кушать. Когда наступает время обеда, я, как грешная душа, должна бродить по лавкам… Только у меня ни на что нет аппетита… Не осталось ли у вас котлеток в сухарях, госпожа Кеню?

И, не дожидаясь ответа, она приподняла одну из крышек мельхиорового шкафчика. Там лежали кровяные колбасы, сосиски и колбаса из печенки. Грелка уже остыла; на решетке оставалась только позабытая простая колбаса.

– Посмотрите с другой стороны, мадемуазель Саже, – сказала колбасница. – Кажется, для вас найдется котлетка.

– Нет, уж мне что-то и не хочется, – пробормотала старушонка, сунув тем не менее нос под другую крышку. – У меня было явилось желание, но, знаете, на ночь котлетки в сухарях тяжелы для желудка… Мне хотелось бы взять чего-нибудь такого, что не понадобится даже разогревать.

Она обернулась к Флорану и стала смотреть на него и Гавара, который бил отбой, барабаня кончиками пальцев по мраморному столу. Мадемуазель Саже улыбкой поощряла их продолжать прерванный разговор.

– Не желаете ли кусочек соленой свинины? – спросила Лиза.

– Соленой свинины… пожалуй.

Она взяла вилку с ручкой из белого металла, лежавшую на краю блюда, и принялась тыкать и переворачивать каждый кусок. Покупательница слегка ударяла по костям, чтобы знать, насколько они толсты, копалась в кушанье, рассматривая ломтики розового мяса и повторяя:

– Нет, это мне не подходит.

– Тогда возьмите языка, кусок свиной головы или шпигованной телятины, – терпеливо говорила колбасница.

Однако мадемуазель Саже отрицательно качала головой. Она еще с минуту постояла в магазине, с брезгливой гримасой оглядывая блюда; но, видя наконец, что Кеню не намерены продолжать при ней разговор и что ей решительно ничего не удастся разнюхать, старушонка удалилась, сказав:

– Нет, видите ли, мне хотелось котлетку в сухарях, но та, что осталась, слишком жирна… Возьму в другой раз.

Лиза наклонилась, чтобы висевшие на окне гирлянды сосисок не мешали ей проследить глазами за Саже. Она увидела, как та перешла улицу и вошла во фруктовый павильон.

– Старая кляча! – проворчал Гавар.

И так как они остались наконец одни, он сообщил, какое нашел Флорану место. Тут вышла целая история. Один из его приятелей, некто Верлак, надзиратель в павильоне морской рыбы, до того расхворался, что принужден проситься в отпуск. Не дальше как сегодня поутру бедняга говорил Гавару, что был бы очень рад предложить кого-нибудь от себя в качестве временного своего заместителя, чтобы сохранить за собою место на тот случай, если здоровье его поправится.

– Вы понимаете, – прибавил Гавар, – что Верлак не протянет и полугода и должность останется за господином Флораном. А местечко это, доложу вам, отличное… И полиция будет замешана нами в это дело! Назначение зависит от префектуры. Не правда ли, вот будет потеха, когда Флоран пойдет к полицейскому получать деньги.

Он хохотал от удовольствия, находя все происшествие крайне комичным.

– Нет, я не поступлю на это место, – отрезал напрямик Флоран. – Я поклялся ничего не принимать от Империи и согласен лучше околеть с голоду, чем переступить порог префектуры. Понимаете, Гавар, это невозможно!

Гавар слушал, и его немного смутили слова приятеля. Кеню понурил голову. Но Лиза обернулась, устремив на деверя пристальный взгляд; шея у нее раздувалась, корсаж готов был лопнуть от напора взволнованной груди. Лиза только что собиралась открыть рот, как вошла Сарьетта. Опять водворилось молчание.

– Вот беда! – воскликнула девушка с нежным смехом. – Я совсем позабыла купить свиного сала… Отрежьте мне, госпожа Кеню, двенадцать ломтиков, да потоньше, прошу вас, это для жаворонков… Жюлю вздумалось полакомиться жаворонками… Ну, как поживаете, дядя?

Она наполняла лавку своими развевающимися юбками, она улыбалась всем присутствующим. Ее личико молочной белизны дышало свежестью, а прическа растрепалась с одного боку от сквозного ветра на рынке. Гавар взял ее за обе руки.

– Держу пари, что, когда я вошла, вы говорили обо мне, – сказала Сарьетта со свойственной ей бесцеремонностью. – Что же вы говорили, дядюшка?

Лиза подозвала ее к себе.

– Посмотрите, достаточно ли я тонко режу?

Колбасница аккуратно нарезала ломтики на конце доски и, завертывая их в бумагу, спросила:

– Вам ничего больше не нужно?

– Уж раз я сюда пришла, то позвольте мне еще фунт топленого свиного сала. Я ужасно люблю жареный картофель. Из картофеля на два су и пучка редиски у меня выходит целый завтрак. Да, так позвольте мне фунт топленого, госпожа Кеню.

Колбасница положила лист толстой бумаги на чашку весов. Она брала свиное сало буксовой лопаточкой из банки под полкой и прибавляла его понемногу нежным движением руки, пока не образовалась порядочная кучка. Когда весы опустились, хозяйка сняла бумагу, сложила ее и проворно свернула кончиками пальцев в трубочку.

– Двадцать четыре су, – сказала она, – и на шесть су свиного сала, всего тридцать су… Ничего больше не желаете?

Сарьетта ответила отрицательно. Она расплатилась, продолжая смеяться, сверкая зубами, заглядывая мужчинам в лицо. Ее серая юбка съехала набок, кое-как повязанная пунцовая косынка открывала посредине белую полоску груди. Прежде чем уйти, плутовка погрозила Гавару, повторив:

– Так вы не хотите мне сказать, о чем вы говорили, когда я вошла? Я видела с улицы, как вы хохотали… Ах, какой скрытный! Не стану вас больше любить.

– Сарьетту подослала к нам мадемуазель Саже, – сухо заметила Лиза.

После этого молчание продолжалось. Гавару не понравилось, что Флоран с возмущением отнесся к его предложению. Первой, очень дружелюбным тоном, заговорила хозяйка колбасной:

– Напрасно, Флоран, вы отказываетесь от места надзирателя в павильоне морской рыбы… Вы знаете, как трудно найти какое-нибудь занятие. В вашем положении нельзя быть чересчур разборчивым.

– Я привел доводы, – возразил тот.

Госпожа Кеню пожала плечами:

– Но они неосновательны… Я еще допускаю, что вам не за что любить правительство. Но это не мешает зарабатывать себе на хлеб. Было бы слишком глупо… Наконец, император вовсе не злой человек, мой друг. Конечно, я верю, что вам пришлось много выстрадать. Но разве он мог знать, что вас кормили заплесневелым хлебом и тухлой говядиной? Разве этот человек имеет возможность во все входить? Посмотрите на нас. Ведь он не мешает нам удачно вести наши дела… Нет, вы не правы, положительно не правы.

Гавар приходил все в большее и большее замешательство. Он не мог допустить, чтобы в его присутствии расточали такие похвалы Наполеону III.

– Извините, госпожа Кеню, – пробормотал он, – вы заходите чересчур далеко. Все они канальи…

– О, – перебила, оживляясь, красавица Лиза, – мы знаем, что вы за человек! Вы добьетесь, что вас когда-нибудь ограбят и убьют, – вот до чего доведет вас вольнодумство. Не будем толковать о политике, иначе я войду в азарт… Ведь речь идет только о Флоране, не так ли? Ну вот я и говорю, что ему непременно надо согласиться и занять место надзирателя. Как ты полагаешь, Кеню?

Кеню, который за все это время не проронил ни слова, был ужасно раздосадован внезапным вопросом жены.

– Место это хорошее, – уклончиво отозвался он.

И так как снова наступила неловкая пауза, Флоран сказал:

– Прошу вас, оставим это. Мое решение неизменно. Я подожду чего-нибудь другого.

– Ну конечно, вы подождете! – подхватила Лиза, теряя терпение.

Два розовых пятна заалели у нее на щеках. Ее широкие бедра были обтянуты передником; она сдерживалась, боясь, что у нее сорвется с языка резкое слово. Вспышку гнева отвратил приход нового лица. Это была госпожа Лекёр.

– Не можете ли вы дать мне полфунта разной закуски по пятидесяти су за фунт? – спросила она.

Сначала посетительница прикинулась, что не замечает своего зятя; потом молча кивнула ему головой. Госпожа Лекёр осматривала всех трех мужчин с головы до ног, вероятно в надежде узнать их тайну по тому, с каким нетерпением они ждали, когда она удалится. Госпожа Лекёр чувствовала, что помешала им, и стала из-за этого еще более язвительной; юбки висели на ней как на вешалке, а длинные, точно у паука, узловатые руки она прятала под передником. Она слегка закашлялась.

– Вы простудились? – спросил Гавар, смущенный наступившим молчанием.

Госпожа Лекёр сухо ответила:

– Нет.

На лице у нее, там, где выдавались кости, натянутая кожа была кирпичного цвета, а внутренний жар, воспалявший веки, указывал на болезнь печени, развившуюся от постоянного завистливого раздражения. Госпожа Лекёр повернулась к прилавку и следила за каждым движением Лизы недоверчивым взглядом покупательницы, убежденной в том, что ее обвешивают.

– Не кладите мне мозговой колбасы, – сказала она, – я ее не люблю.

Лиза взяла тонкий нож и начала отрезать ломтики колбасы. Затем, немного согнувшись и не сводя глаз с ножа, она приступила к копченому и простому окороку и стала нарезать лакомые кусочки. Ее пухлые руки ярко-розового оттенка, мягко и легко прикасаясь к мясу, как будто заимствовали от него свой жир и нежность, а пальцы у суставов слегка вздувались. Она пододвинула миску и спросила:

– А шпигованной телятины вам угодно?

Госпожа Лекёр долго раздумывала, потом согласилась. Хозяйка резала теперь мясо, не вынимая его из мисок. Она брала на конец ножа с широким лезвием ломтики шпигованной телятины и паштета из зайца, после чего клала каждый ломтик на середину листа бумаги, положенного на весы.

– А вы не дали мне кабаньей головы с фисташками, – сказала госпожа Лекёр своим неприятным голосом.

Хозяйка принуждена была дать и кабаньей головы с фисташками. Но торговка маслом становилась чересчур требовательной. Она захотела два ломтика галантира, говоря, что очень его любит. Лиза стала уже злиться; играя от нетерпения ручками ножей, она напрасно толковала покупательнице, что галантир с трюфелями и что она может давать его только в смеси по три франка за фунт. Невестка Гавара продолжала обшаривать глазами блюда, отыскивая, чего бы попросить еще. Когда закуска была взвешена, колбаснице пришлось прибавить желе и корнишонов. Кусок желе на фарфоровой доске, имевший форму савойского пирога, затрясся под ее дрожавшей от гнева рукой, и, вынимая кончиками пальцев два крупных корнишона из банки, стоявшей за шкафчиком, Лиза расплескала уксус.

– Двадцать пять су, верно? – спросила не спеша госпожа Лекёр.

Она отлично замечала глухое раздражение Лизы и наслаждалась им, медленно вынимая деньги, как будто карман у нее был битком набит медяками. Она смотрела исподлобья на Гавара; ей доставляло удовольствие неловкое молчание окружающих, которое затягивалось в ее присутствии; она клялась про себя, что не уйдет, если здесь вздумали «скрытничать» перед нею. Наконец колбасница подала госпоже Лекёр сверток, и торговке волей-неволей пришлось уйти. Она удалилась, не сказав ни слова, обведя лавку долгим взором.

После ее ухода Лиза не выдержала:

– Ведь и эту подослала Саже! Неужели старая шельма заставит весь рынок побывать в нашей колбасной, чтобы дознаться, о чем мы говорим?.. И какие они все хитрые! Видано ли, чтобы люди покупали котлетки в сухарях и холодную закуску в пять часов вечера! Они скорее готовы расстроить себе желудок, чем остаться с носом, ничего не узнав. Ну погодите, если Саже подошлет еще кого-нибудь, вы увидите, как я ее отделаю. Будь это моя родная сестра, я и ту вытурю вон.

Мужчины притихли, видя, что Лиза рассердилась не на шутку. Гавар подошел и облокотился на медную балюстраду прилавка. Он погрузился в размышления, поворачивая шар из граненого хрусталя, немного отставший от латунного треугольника.

– Я смотрю на это просто как на комедию, – сказал он, подняв после некоторого молчания голову.

– На что? – спросила Лиза, все еще дрожа от гнева.

– На место надзирателя в павильоне морской рыбы.

Лиза взмахнула руками, в последний раз поглядела на Флорана и села на обитую материей скамейку у прилавка, после чего, стиснув зубы, не раскрывала больше рта. Гавар принялся пространно развивать свою мысль: правительство останется с носом, если оно принуждено будет платить жалованье своему врагу. И он вкрадчиво повторял:

– Ведь эти мерзавцы заставляли вас околевать с голоду, не так ли, милейший? Ну так пускай же теперь они вас кормят. Это так забавно, что я сразу пришел в восторг.

Флоран усмехнулся, продолжая отказываться. Кеню, в угоду жене, сделал попытку уговорить брата. Но Лиза, по-видимому, больше не слушала. С минуту она пристально смотрела на улицу, в сторону рынка. Вдруг молодая женщина порывисто встала.

– Ага, теперь ко мне подсылают Нормандку! – воскликнула она. – Тем хуже, Нормандка поплатится за других.

Дверь магазина открыла высокая брюнетка. Это была Луиза Мегюден, красивая торговка рыбой, прозванная Нормандкой. Она отличалась дерзкой красотой, была бела, нежна и почти так же полна, как и Лиза; но в ее взгляде выражалось больше наглости, а грудь ее не была так безжизненна. Луиза вошла непринужденно. На переднике у нее бренчала золотая цепочка, непокрытые волосы были причесаны по моде, а на шее повязан кружевной бант, который делал ее одной из кокетливых цариц Центрального рынка. От Нормандки слегка отдавало запахом морской рыбы, и на руке у нее, около мизинца, присохла чешуйка от селедки в виде перламутровой мушки. Живя в одном доме на улице Пируэт, обе женщины очень подружились: больше всего их сближало соперничество, заставлявшее приятельниц постоянно следить друг за другом. Как Лиза, так и Нормандка слыли в квартале красавицами. Это возбуждало между ними соперничество: ни одна не хотела уступать другой, и каждая старалась поддержать славу своей красоты. Немного наклонившись над прилавком, колбасница видела в павильоне напротив торговку рыбой среди ее лососей и палтусов. Они наблюдали друг за другом. Красавица Лиза сильнее затягивалась в корсет, красавица Нормандка нанизывала еще больше колец на пальцы и прибавляла еще больше бантов на плечи. При встрече они были чрезвычайно ласковы и любезны, но в то же время каждая высматривала из-под полуопущенных ресниц недостатки своей приятельницы. Они покупали друг у друга товар и делали вид, будто очень любят друг друга.

– Скажите, пожалуйста, ведь завтра вечером вы будете делать кровяную колбасу? – спросила, улыбнувшись, Нормандка.

Лиза холодно посмотрела на товарку. Злилась она редко, но зато гнев ее был упорен и неумолим. Сухо и неохотно она ответила:

– Да.

– Знаете, я обожаю горячую кровяную колбасу, только что вынутую из кастрюльки… Я зайду к вам завтра.

Луиза Мегюден поняла, что ей нечего рассчитывать на любезный прием. Она посмотрела на Флорана, как будто он ее заинтересовал; затем, точно не желая уйти, ничего не сказав и не оставив за собой последнего слова, посетительница имела неосторожность добавить:

– Я купила у вас третьего дня кровяной колбасы. Она была не особенно свежей.

– Не особенно свежей! – повторила колбасница дрожащими губами, вся побелев.

Лиза, пожалуй, еще сдержалась бы, чтобы не дать Нормандке повода вообразить, будто она позавидовала ее кружевному банту. Но соседки не только шпионили за ней – они приходили оскорблять ее. Это уже превышало всякую меру терпения.

Госпожа Кеню подалась вперед, упираясь кулаками в прилавок, и сказала немного хриплым голосом:

– Послушайте-ка, разве на прошлой неделе, когда вы мне продали камбалу, я пришла к вам и стала говорить при посторонних, что ваша рыба тухлая?

– Тухлая!.. Моя камбала тухлая?.. – закричала торговка, побагровев.

С минуту они стояли, наклонившись над блюдами и задыхаясь, онемевшие и страшные. Трогательной дружбы как не бывало; достаточно было одного слова, чтобы под приветливой улыбкой показались острые зубы.

– Вы грубиянка, – сказала Луиза, – ноги моей у вас никогда больше не будет!

– Ну да, как же, – возразила госпожа Кеню, – знаем мы, с кем имеем дело.

Рыбная торговка вышла, бросив забористое словечко, от которого колбасница задрожала с головы до ног. Эта сцена произошла так быстро, что ошеломленные мужчины не успели вмешаться. Лиза вскоре овладела собой. Она продолжала разговор, не делая ни малейшего намека на происшедшее. Когда вернулась приказчица Огюстина, которую посылали по делам, госпожа Кеню отвела Гавара в сторону и сказала ему, чтобы он не давал пока никакого ответа Верлаку; она бралась уговорить своего деверя, попросив на это самое большее два дня сроку. Кеню вернулся на кухню. Гавар увел Флорана. Когда они входили к Лебигру выпить по рюмочке полынной, торговец указал ему на трех женщин, разговаривавших в крытом проходе между павильоном морской рыбы и павильоном живности.

– Ишь как судачат, – сказал он с завистью.

Рынок опустел. Действительно, на краю тротуара сошлись мадемуазель Саже, госпожа Лекёр и Сарьетта. Старая дева разглагольствовала:

– Говорила я вам, госпожа Лекёр, что ваш зять постоянно торчит у них в лавке… Ну вот, видели?

– Как же, собственными глазами видела! Он сидел на столе и был точно у себя дома.

– А я, – подхватила Сарьетта, – не слыхала ничего дурного. Не знаю, что это вам приходит в голову.

Мадемуазель Саже пожала плечами:

– Вы судите так, моя красавица, потому что у вас самой душа нараспашку!.. Разве вы не видите, для чего Кеню приваживают к себе Гавара?.. Бьюсь об заклад, он оставит все, что у него есть, маленькой Полине.

– Вы думаете? – воскликнула госпожа Лекёр, позеленев от бешенства. Затем она продолжала страдальческим голосом, точно ей нанесли страшный удар: – Конечно, я женщина одинокая, беззащитная; этот человек может сделать все, что захочет… Слышите, как заступается за него племянница? Она позабыла, сколько стоила мне, и готова выдать меня с головой.

– Да нет же, тетя, – возразила Сарьетта, – ведь вы сами постоянно только бранили меня.

Между ними тут же произошло примирение, и они расцеловались. Племянница обещала, что не будет больше дразнить тетку, а тетка поклялась всеми святыми, что относится к Сарьетте словно к родной дочери. Тогда мадемуазель Саже посоветовала им, как нужно вести себя, чтобы заставить Гавара меньше транжирить свое добро. Они порешили между собой, что Кеню-Градели люди нестоящие и что за ними надо присматривать.

– Не знаю, что у них творится, – сказала старая дева, – но там пахнет чем-то скверным… Скажите-ка, что вы думаете об этом Флоране, двоюродном братце госпожи Кеню?

Три женщины еще ближе приблизились друг к другу и понизили голос.

– Вы ведь знаете, – продолжала госпожа Лекёр, – что он появился однажды утром в изодранных башмаках, в запыленном платье. Таким мы его тогда и увидели. Он был похож на вора, который только что совершил кражу… Я просто боюсь этого молодца.

– Нет, он хоть и тощий, а человек неплохой, – пробормотала Сарьетта.

Мадемуазель Саже задумалась и вдруг сказала вслух:

– Две недели ломаю себе голову и ничего толком не пойму… Господин Гавар, конечно, его знает… Я сама где-то его видела, только никак не припомню…

Она еще рылась в своих воспоминаниях, когда на них вихрем налетела Нормандка, выбежавшая из колбасной.

– Нечего сказать, любезная особа эта толстая дура Кеню! – воскликнула она, спеша отвести душу. – Подумайте, эта дрянь сказала мне, что я продаю тухлую рыбу! Ах и отделала же я ее!.. Вот они действительно отравляют людей гнилой свининой из своей поганой лавчонки!

– Что же вы ей сказали? – спросила старуха, вся встрепенувшись, в восторге от ссоры двух приятельниц.

– Я? Да ничего, ровно ничего!.. Я вошла и очень вежливо сказала, что зайду завтра вечером за кровяной колбасой, а Кеню как набросится на меня и давай осыпать оскорблениями. Подлая лицемерка! Ишь, прикидывается честной! Погодите, она еще поплатится мне дороже, чем думает.

Все три женщины чувствовали, что Нормандка лжет, но это не помешало им присоединиться к ее брани. Они повернулись в сторону улицы Рамбюто, ругаясь и выдумывая невероятные вещи насчет неопрятности супругов Кеню. Сплетницы возводили на хозяев колбасной чудовищные обвинения. Если бы те торговали человечьим мясом, то и тогда взрыв негодования трех женщин не мог бы быть сильнее. Торговка рыбой три раза должна была повторить свой рассказ.

– Ну а что сказал кузен? – коварно спросила Саже.

– Кузен! – подхватила пронзительным голосом Нормандка. – Да неужели вы верите этому вранью? Просто этот нескладный верзила – ее любезный!

Остальные кумушки стали громко возражать. Порядочность Лизы была известна во всем квартале, и в нее непреложно верили.

– Оставьте, пожалуйста! Эти толстые недотроги, заплывшие жиром, проведут хоть кого угодно… Хотела бы я видеть ее нагишом, эту добродетель!.. Муж у нее такой тюфяк, что она, наверное, украсила его рогами.

Мадемуазель Саже покачала головой, точно желая сказать, что она не прочь присоединиться к этому предположению.

Она даже тихонько прибавила:

– Ну да, тем более что этот кузен с неба свалился и история, которую о нем рассказали, довольно подозрительна.

– Да, он любовник толстухи! – подтвердила торговка рыбой. – Какой-нибудь бездельник, которого она подобрала на улице. Это сразу видно.

– Тощие мужчины – бедовый народ! – с убеждением подхватила Сарьетта.

– Кеню одела его во все новенькое, – заметила госпожа Лекёр. – Он, должно быть, недешево ей обходится.

– Да-да, вы, пожалуй, правы, – пробормотала Саже. – Надо разузнать…

Женщины условились наблюдать за всем происходящим в лавке Кеню-Граделей. Торговка маслом собиралась открыть глаза своему зятю на те дома, которые он посещает. Между тем Нормандка немного успокоилась. В сущности, добродушная Луиза ушла отчасти раздосадованной, что дала слишком много воли своему языку. После ее ухода госпожа Лекёр ехидно заметила:

– Я уверена, что Нормандка сама надерзила госпоже Кеню; это на нее похоже. Да не ей бы толковать о кузенах, свалившихся с неба, после того как она нашла младенца у себя в рыбном ларьке.

Они со смехом переглянулись. Потом, когда госпожа Лекёр тоже удалилась, Сарьетта продолжала:

– Напрасно моя тетушка занимается сплетнями, это только еще больше ее иссушит. Она меня колотила, когда на меня заглядывались мужчины. Ей-то уж, конечно, никогда не найти у себя под периной ребеночка, сколько ни ищи!

Мадемуазель Саже снова засмеялась. Когда же она осталась одна, то подумала про себя, возвращаясь на улицу Пируэт, что эти «три дуры» не стоят даже веревки, на которой их следовало бы повесить. Впрочем, ее могли увидеть в их обществе, а поссориться с Кеню-Граделями, людьми богатыми и, во всяком случае, пользующимися уважением, было бы очень некстати. Поэтому старая дева отправилась окольными путями на улицу Тюрбиго, в булочную Табуро, самую красивую во всем квартале. Госпожа Табуро, закадычная приятельница Лизы, пользовалась неоспоримым авторитетом во всех вопросах. Если говорили: «Это сказала госпожа Табуро» или «Госпожа Табуро сказала то-то», никакие возражения больше не допускались. Под предлогом того, что ей надо узнать, в котором часу будет топиться в хлебопекарне большая печь, чтобы принести блюдо из груш, старая дева завернула к булочнице и стала расхваливать необыкновенную чистоту в колбасной Кеню и хорошее качество приготовляемой у них колбасы. Затем, довольная своим моральным алиби, в восторге, что ей удалось, оставшись в стороне, раздуть пламя яростного раздора, начало которого она угадывала чутьем, старушонка вернулась наконец домой, отведя душу и раздумывая лишь о том, где она могла видеть раньше кузена госпожи Кеню.

В тот же день, после обеда, Флоран вышел прогуляться в одном из крытых проходов Центрального рынка. Поднимался легкий туман. Пустые павильоны были окутаны сырой мглой, пронизанной желтыми слезками газа. Впервые Флоран почувствовал себя назойливым и понял, как грубо он, наивный, тощий дурак, вторгся в этот мирок толстяков. Ему стало ясно, что он мешает всему кварталу, что он стесняет супругов Кеню, живя у них в качестве контрабандного кузена, слишком подозрительного на вид. Эти размышления наводили на него грусть; правда, он не заметил у брата или невестки ни малейшей тени неудовольствия, – нет, они были добры к нему, но самая доброта их заставляла его страдать. Флоран упрекал себя за то, что так неосмотрительно водворился у них. В нем пробуждались сомнения. После сегодняшнего разговора в колбасной у него остался неприятный осадок, ему было не по себе. Его преследовал запах кушаний на прилавке. Флоран чувствовал, что незаметно поддается соблазну сытой жизни, что его затягивает топкое болото. Пожалуй, он напрасно отказался от предложенного ему места надзирателя. Эта мысль вызвала в нем жестокую внутреннюю борьбу. Он испытывал потребность встряхнуться, чтобы пробудить свою уснувшую было совесть. В крытом проходе поднялся влажный ветер, и Флорану пришлось застегнуть редингот. Молодой человек несколько успокоился. Ветер уносил из его одежды жирный запах колбасной, который действовал на него расслабляющим образом.

Возвращаясь домой, Флоран встретил Клода Лантье. Художник, утопавший в своем зеленоватом пальто, говорил глухим голосом и был взбешен. Он ругал живопись, называл ее собачьим ремеслом и клялся, что никогда больше не возьмет в руки кисти. Сегодня, прорвав холст, он испортил этюд, сделанный им с негодницы Кадины. У Клода бывали вспышки художника, сознающего свое бессилие воплотить в глубоких, полных жизни картинах образы, о которых он мечтает. В такие минуты для Лантье ничего не существовало; он слонялся по улицам, видел все в мрачном свете и дожидался следующего утра как воскресения из мертвых. Обыкновенно он говорил, что чувствует себя по утрам веселым, а к вечеру очень несчастным. Для него каждый день был долгим, отчаянным усилием. Флоран не узнал в нем беспечного малого, бродившего по ночам на Центральном рынке. Они встретились через некоторое время в колбасной. Клод, знавший историю ссыльного, пожал ему руку и назвал славным человеком. Впрочем, он редко заглядывал к Кеню.

– А вы все еще живете у моей тетки? – спросил художник. – Не понимаю, как вы можете жить среди этой стряпни! Ведь там воняет. Достаточно просидеть у них час, чтобы почувствовать себя так, точно наелся на три дня. Напрасно я сунулся к ним сегодня утром; оттого у меня и вышла такая неудача с этюдом.

Потом, пройдя молча несколько шагов, он продолжал:

– Ах уж эти порядочные люди! Мне просто жалко их, до того они здоровые. Я было хотел написать их портреты, только мне никогда не удавались эти жирные бескостные физиономии… Да что и говорить, моя тетушка Лиза не станет швырять своих кастрюль! А я-то, дурак, продырявил голову Кадины! Насколько я вспоминаю теперь, она, пожалуй, была не так уж плохо написана.

Они разговорились о тетушке Лизе. Клод сообщил, что его мать давно уже не встречается с колбасницей. Он намекнул, что тетка стыдится сестры, вышедшей замуж за рабочего; впрочем, госпожа Кеню вообще не жалует бедняков. О себе художник рассказал, что один добрый человек задумал определить его в училище, пленившись фигурками ослов и старушек, которые мальчик рисовал с восьмилетнего возраста. Но добрый человек умер, завещав Клоду тысячу франков ежегодной ренты; благодаря этому он и не умирает с голоду.

– А все-таки, – продолжал он, – я предпочел бы быть рабочим, вот хоть бы, например, столяром. Счастливый народ эти столяры! Ну представьте себе, что им надо сделать стол… Они его сработали и ложатся спать, довольные работой и собою… А я так вовсе не сплю по ночам. Все эти проклятые этюды, которые я не могу закончить, вертятся у меня в голове. Я никогда ничего не кончал, никогда, никогда…

Его голос срывался, переходя почти в рыдание. Клод то смеялся, то ругал себя, выбирая самые бранные слова, всячески себя уничижая; с тем холодным озлоблением, какое присуще людям, наделенным тонким, изысканным умом, но не верящим в свои силы, художник старался себя очернить. В конце концов он присел на корточки против одного из слуховых окон рыночного подвала, где газ горел круглые сутки. Там, в глубине подвала, Клод показал Флорану Маржолена с Кадиной, которые преспокойно ужинали, сидя на одном из камней, где режут птицу. Эти бойкие подростки умели прятаться в подвалах и как-то ухитрялись оставаться в них после того, как рыночные павильоны запирались на ночь.

– Эх, что за животное, что за красивое животное! – повторял художник, говоря о Маржолене с завистливым восхищением. – А ведь эта скотина чувствует себя счастливым!.. Наевшись овощей, они с Кадиной улягутся вдвоем в большую корзину с перьями, каких здесь много. Вот это, по крайней мере, жизнь!.. Ей-богу, вы хорошо сделали, что поселились в колбасной; может быть, вы и сами начнете жиреть.

Он повернулся и ушел. Флоран поднялся к себе в мансарду, смущенный тревогой художника, которая пробуждала его собственные сомнения. На другой день он долго гулял по набережной, чтобы не сидеть с утра в колбасной. Но за завтраком ему было трудно устоять против подкупающей кротости Лизы. Она возобновила с ним разговор о должности надзирателя в павильоне морской рыбы, не слишком настаивая, но говоря об этом как о предмете, требующем размышления. Флоран слушал ее, сидя перед тарелкой, невольно покоренный благоговейной чистотой столовой. Под ногами он ощущал мягкую циновку; блеск медной висячей лампы, нежный колорит желтых обоев и мебели из светлого дуба невольно наполняли его сознанием пристойности этого благополучия, что вносило путаницу в его понятия о должном и истинном. Однако у Флорана хватило сил еще раз ответить отказом; он повторил свои доводы, сознавая при этом, насколько неуместно было с его стороны так грубо выставлять на вид в подобной обстановке свое упорство и озлобление. Лиза не рассердилась; напротив, она улыбалась своей чарующей улыбкой, которая приводила деверя в замешательство еще больше, чем ее вчерашнее скрытое раздражение. За обедом говорили только о больших засолах на зиму; этим делом предстояло заняться всему персоналу колбасной.

Вечера становились холодными. Пообедав, семья переходила в кухню. Там было очень тепло. К тому же кухня отличалась такими размерами, что вокруг четырехугольного стола, стоявшего посредине, могло поместиться, не мешая работе, несколько человек. Стены комнаты, освещавшейся газом, были облицованы в рост человека белыми и голубыми фаянсовыми изразцами. Налево возвышалась большая чугунная плита с конфорками, на которые ставились три невысоких котла, почерневших от каменноугольной сажи. На одном конце находилась духовка для жаркого, а над ней коптильня. Над плитою, немного повыше целого арсенала шумовок, уполовников и вилок с длинными ручками, шел ряд нумерованных ящичков, где хранились тертая хлебная корка, крупная и мелкая, толченые сухари, пряности, гвоздика, мускатный орех и разные сорта перца. Направо, у стены, стоял стол для рубки фарша – громадная, тяжелая дубовая колода, вся изрытая рубцами и впадинами; а различные аппараты, привинченные к колоде, – помпа для начинки колбас, машинка для проталкивания фарша, мясорубка с колесами и ручками – производили таинственное, тревожное впечатление какой-то адской кухни. Затем на полках по стенам и даже под столами были наставлены банки, миски, ведра, блюда, жестяная посуда, батарея глубоких кастрюль, воронки, штативы для ножей и косарей, ряды шпиговальных и простых игл – целый мирок, утопавший в сале. Невзирая на величайшую чистоту, сало текло через край, проступало между фаянсовыми изразцами; от него лоснился красный кирпичный пол, чугун плиты принял сероватый отблеск и прозрачность полированного дуба. И само собою разумеется, что среди этого жирного выпота, скопившегося капля по капле от беспрерывного испарения трех котлов, где вытапливалось свиное сало, нельзя было найти от потолка до полу ни единого гвоздя, который бы не выделял сала.

Кеню-Градели изготовляли все у себя дома, закупая на стороне, у лучших поставщиков, только высшие сорта паштетов, свинину, зажаренную ломтиками, консервы в стеклянных банках, сардины, сыры и улиток. Поэтому с сентября у них начиналось пополнение опорожненного за лето погреба. Хозяева засиживались теперь по вечерам все дольше и дольше, даже после закрытия колбасной. Кеню начинял с помощью Огюста и Леона колбасы, коптил окорока, топил свиное сало, заготовлял впрок грудинку, простое сало и шпик. Стоял ужасный шум от звона кастрюль, стука ножей и сечек, а запах кухни распространялся по всему дому. И кроме заготовления впрок, надо было еще стряпать для ежедневной продажи, готовить свежий товар: паштеты из печенки и зайца, галантиры, сосиски и кровяную колбасу.

В тот вечер, часу в одиннадцатом, поставив на огонь два котла с салом, которое нужно было растопить, Кеню занялся приготовлением кровяной колбасы. Огюст помогал ему. За кухонным столом Лиза с Огюстиной чинили белье, против них, с другой стороны стола, лицом к плите, сидел Флоран, улыбаясь малютке Полине, которая вскарабкалась ему на ноги и просила ее покачать. Позади них Леон рубил на дубовой колоде фарш для сосисок, медленно и равномерно ударяя сечкой.

Огюст пошел сначала на двор за двумя жбанами со свиной кровью. Он сам колол на бойне свиней и приносил домой кровь и внутренности, предоставляя работникам с потрошильни после полудня привозить на своих тележках в колбасную разрубленные и очищенные свиные туши. Кеню уверял, что ни один колбасный мастер в Париже не умеет так ловко выпускать кровь, как Огюст. Действительно, молодой человек отлично умел определять качество крови; кровяная колбаса всегда удавалась, когда он предсказывал заранее, что она будет хороша.

– Ну что, хорошая будет у нас сегодня колбаса? – спросила Лиза.

– Да, госпожа Кеню, думаю… уверен… Я сужу по тому, как течет кровь. Если после того, как вынешь нож, кровь стекает слишком медленно, это плохой признак: значит, кровь жидка…

– Да, но ведь это зависит также и от того, как воткнешь нож, – возразил Кеню.

На мертвенно-бледном лице Огюста появилась улыбка.

– Нет-нет, я всегда втыкаю нож на четыре пальца: это положенная мера… Но видите ли, есть еще один хороший признак: когда кровь течет, а я, собирая ее в ведро, взбиваю ее рукой, она должна быть достаточно теплой, жирной, как сливки, и не слишком густой.

Огюстина опустила иглу и, подняв глаза, смотрела на Огюста. На ее красном лице, обрамленном жесткими волосами, отразилось глубокое внимание. Впрочем, Лиза и даже маленькая Полина прислушивались к разговору с неменьшим интересом.

– Я взбиваю ее, взбиваю, взбиваю, понимаете, вот так, – продолжал подмастерье, делая в воздухе движение рукой, как будто он сбивает сливки. – Когда же выну руку, она должна быть жирной от крови и равномерно ею окрашенной… Тогда можно безошибочно сказать – кровяная колбаса выйдет вкусной.

Огюст с минуту подержал руку на весу, стоя в услужливо-безвольной позе. Из его белого нарукавника выступала рука, привыкшая погружаться в ведра, наполненные кровью, – совершенно розовая, с алыми ногтями. Кеню одобрительно кивал головою. Наступило молчание. Леон продолжал рубить фарш. Задумавшаяся на минуту Полина опять влезла Флорану на колени, крикнув своим звонким голосом:

– Послушай, братец, расскажи мне историю про того господина, которого скушали звери!

Разговор о свиной крови напомнил, очевидно, ребенку кровавую драму господина, «которого скушали звери». Флоран сначала не понял и спросил, что это значит. Лиза рассмеялась:

– Она хочет, чтобы вы ей рассказали про того несчастного, о котором вы говорили однажды вечером с Гаваром, помните? Полина слыхала тогда эту историю.

Флоран сделался вдруг необыкновенно серьезен. Девочка взяла на руки толстого рыжего кота и посадила Флорану на колени, сказав, что Мутон тоже хочет послушать сказочку. Но Мутон прыгнул на стол. Он уселся там, выгнув спину и поглядывая на высокого тощего гостя, который вот уже две недели служил, по-видимому, для него предметом постоянных глубоких размышлений. Между тем Полина нетерпеливо топала ножками и требовала, чтобы ей рассказали сказку. Девочка становилась несносной, и Лиза обратилась к Флорану:

– Да уж расскажите Полине то, что она просит, и она оставит нас тогда в покое.

Потупившись, Флоран помолчал еще с минуту. Потом он медленно поднял голову и посмотрел на обеих женщин, взявшихся за рукоделие, на Кеню с Огюстом, приготовлявших котел для кровяной колбасы. Газ спокойно горел, плита распространяла приятное тепло, жирная кухня блестела, утопая в атмосфере благополучного, блаженного пищеварения.

Тогда Флоран посадил к себе на колено маленькую Полину и заговорил с печальной улыбкой, обращаясь к ребенку:

– Жил-был однажды бедняк. Его услали далеко-далеко за море… На корабле вместе с ним ехало четыре сотни каторжников. Он должен был провести пять недель с этими разбойниками, одетый, как и они, в грубую парусину, и есть с ними из одного котла. Жирные вши кусали его тело, страшный пот истощал силы. Кухня, пекарня, паровая машина до того накаляли трюм, что десять каторжников умерло от жары. Днем их выпускали партиями по пятидесяти человек на палубу – подышать свежим морским воздухом; а так как их боялись, то на узкое пространство, где они прогуливались, наводили жерла двух пушек. Бедняк бывал очень доволен, когда наступала его очередь. Тогда он меньше потел. Аппетит у него пропал, он был очень болен. Ночью ему снова надевали кандалы, и когда во время бури он катался от качки по полу, между двумя соседями, несчастным овладевало малодушие, и он плакал, радуясь, что никто не видит его слез.

Полина слушала его, широко раскрыв глаза, благоговейно сложив ручонки.

– Но ведь это вовсе не та история про господина, которого скушали звери, – перебила она Флорана. – Это другая сказочка, братец, а?

– Постой, увидишь, – кротко ответил Флоран. – Мы еще дойдем до того господина… Я рассказываю тебе с самого начала.

– Ну хорошо, – согласилась девочка с довольным видом.

Однако она продолжала оставаться задумчивой, очевидно озабоченная каким-то замысловатым вопросом, которого не могла разрешить. Наконец Полина не выдержала.

– Но что же такое сделал тот бедный человек, – сказала она, – что его отослали так далеко и посадили на корабль?

Лиза с Огюстиной улыбнулись. Понятливость ребенка восхищала их. И Лиза, не отвечая прямо, воспользовалась случаем, чтобы прочитать дочери нравоучение: она чрезвычайно поразила девочку, сказав, что на корабль сажают также непослушных детей.

– Тогда тому господину, про которого рассказывает братец, было от чего плакать по ночам, – логично заметила Полина.

Лиза снова принялась за шитье и склонилась над работой. Кеню ничего не слышал. Он только что нарезал и опустил в котел кружочки луку, которые зашипели тоненькими, звонкими голосами, похожими на стрекотание кузнечиков, разомлевших от жары. Распространился приятный запах. Когда Кеню погружал в котел большую деревянную ложку, сало начинало шипеть громче, наполняя кухню сильным запахом жареного лука. Огюст приготовлял на блюде кусочки шпика, а сечка Леона заходила быстрее, скребя по временам стол, чтобы собрать в кучу мясо для сосисок, которое обращалось постепенно в тестообразную массу.

– Когда корабль приплыл на место, – продолжал Флоран, – бедного человека отвезли на остров, прозванный Чертовым. Он очутился там вместе с другими товарищами, которых также изгнали из родной страны. Все они были очень несчастны. Сначала их заставляли работать, точно каторжников. Жандарм, стороживший арестантов, пересчитывал их по три раза в день, чтобы удостовериться, все ли налицо. Позднее им позволили делать, что они захотят, только на ночь их запирали в большой деревянной хижине, где ссыльные спали в гамаках, подвешенных между двумя перекладинами. К концу года они стали ходить босиком, а их одежда износилась до такой степени, что через прорехи видно было голое тело. Арестанты выстроили себе шалаши из бревен для защиты от палящего солнца, которое все сжигает в той стране. Но шалаши не могли защитить изгнанников от москитов, а после их укусов вся кожа покрывалась волдырями и опухолями, от чего многие умерли; другие до того пожелтели и высохли и так обросли бородой и опустились, что на них жалко было смотреть.

– Огюст, подай-ка мне сало! – крикнул Кеню.

Взяв в руки поданное ему блюдо, он стал осторожно сыпать в котел накрошенные кусочки, отделяя их концом ложки, чтобы они не слипались. Сало распускалось. От плиты повалил более густой пар.

– А что им давали есть? – спросила живо заинтересованная Полина.

– Им давали рис с червями и вонючее мясо, – ответил Флоран, и голос его стал глуше. – Приходилось выбирать из риса червей, чтобы его можно было есть. Хорошо прожаренное или тушеное мясо еще можно было проглотить, но вареное так сильно воняло, что от него часто делалась резь в желудке.

– Я стала бы лучше есть один черствый хлеб, – сказала девочка, немного подумав.

Леон кончил рубить фарш, выложил его на блюдо и поставил блюдо на большой стол. Мутон, сидевший там и не спускавший глаз с Флорана, как будто он необыкновенно удивлялся его истории, должен был немного посторониться, что он и сделал с большим неудовольствием. Кот свернулся клубочком, мурлыча и поводя носом в сторону мяса. А Лиза явно не могла скрыть своего удивления и чувства гадливости. Червивый рис и вонючая говядина, конечно, казались ей невероятной мерзостью, позорившей тех, кто их ел. На ее красивом, спокойном лице отразился смутный ужас; и этот ужас внушал ей сидевший напротив человек, который питался такими отвратительными вещами.

– Да, скверно там жилось, – продолжал рассказчик, забывая о маленькой Полине и устремив рассеянный взгляд на дымившийся котел. – Ежедневно новые оскорбления, постоянный гнет, нарушение всякой справедливости, пренебрежение человеческим милосердием – все это донельзя раздражало узников, которых медленно сжигала лихорадка болезненного озлобления. Люди жили как животные, над которыми вечно занесен кнут. Эти негодяи хотели убить в человеке все человеческое… Этого нельзя позабыть, нет, невозможно. Такие мучения возопиют когда-нибудь о мести…

Флоран понизил голос, и веселое шипение кусочков сала в котле заглушило его. Однако Лиза расслышала последние слова Флорана, и ее испугало внезапно изменившееся выражение лица деверя: столько непримиримости было в нем. Он – лицемер, который умеет напускать на себя кротость.

Но Полину глухой голос Флорана привел в совершенный восторг. Она ерзала у него на коленях, восхищаясь рассказом.

– Ну а что же бедный человек, что же он? – допытывалась она шепотом.

Флоран, взглянув на девочку, вернулся к своим воспоминаниям, и на губах у него снова появилась грустная усмешка.

– Бедный человек, – ответил он, – был недоволен своею жизнью на острове. Одна мысль неотступно преследовала его: убежать, переплыть море, чтобы достигнуть берега, очертания которого белели в ясную погоду на горизонте. Сделать это оказалось не так-то легко. Надо было прежде всего построить плот. Но так как раньше уже бывали случаи побега узников, начальство распорядилось вырубить все деревья на острове, чтобы неоткуда было достать строевого леса. И остров был до того оголен, до того выжжен палящим солнцем, что пребывание на нем становилось еще ужаснее и страшнее. Тут бедняге и его двум товарищам пришло в голову воспользоваться бревнами, из которых были построены их шалаши. Однажды вечером они отплыли на нескольких плохих балках, связанных сухими ветками. Перед самым рассветом утлый плот наткнулся на песчаную отмель, ударившись о нее с такой силой, что распавшиеся бревна унесло волнами. Трое несчастных чуть было не остались навеки в песке: он доходил им до пояса, а один погрузился в него по самый подбородок, так что остальным пришлось вытаскивать его. Наконец им удалось добраться до скалы, где едва хватало места, чтобы сидеть. Когда взошло солнце, они увидели перед собою берег – ряд утесов, заграждавших часть горизонта. Двое беглецов, умевшие плавать, решили достигнуть этих утесов. Они предпочли рискнуть: уж лучше сразу утонуть, чем медленно умирать от голода на одиноком рифе. Эти двое обещали своему товарищу вернуться за ним, если им посчастливится доплыть до берега и достать там лодку.

– А, вот я и знаю! – воскликнула крошка Полина, радостно хлопая в ладоши. – Это и есть история о господине, которого скушали звери.

– Им удалось достичь берега, – продолжал Флоран, – но он оказался необитаемым, и они разыскали лодку лишь четыре дня спустя… Когда беглецы возвратились к рифу, они нашли товарища лежащим на спине с отъеденными руками и ногами, с обглоданным лицом; крабы кишели в животе мертвеца, и кожа на нем приподнималась, как будто страшное предсмертное хрипение сотрясало этот наполовину уничтоженный, но еще не разложившийся труп.

Шепот отвращения вырвался у Лизы и Огюстины. Леон, приготовлявший кишки для кровяной колбасы, скорчил гримасу. Кеню бросил работу и посмотрел на Огюста, которого стало тошнить. Одна только Полина смеялась. Этот живот, наполненный кишащими крабами, странным образом мерещился въявь посреди кухни, примешивая подозрительные запахи к благоуханию сала и лука.

– Подайте-ка мне кровь! – крикнул Кеню, который не следил за рассказом.

Огюст принес оба жбана и стал медленно, тонкими алыми струйками сливать в кастрюлю кровь, тогда как Кеню сильными движениями размешивал быстро сгущавшееся варево. Когда жбаны были опорожнены, хозяин, выдвигая один за другим ящички над плитой, стал брать оттуда щепотками пряности. Больше всего он положил перцу.

– Они оставили там покойника, не правда ли? – спросила Лиза. – А потом благополучно вернулись обратно?

– На обратном пути, – отвечал рассказчик, – ветер переменился и отнес их в открытое море. Волной у них унесло одно весло, и при каждом порыве ветра вода так яростно заливала лодку, что гребцам то и дело приходилось вычерпывать ее руками. Они боролись таким образом с волнами у самой суши: шквал относил их прочь от берега, а прилив снова прибивал обратно. Беглецы доели свои съестные припасы, и у них не осталось ни корочки хлеба. Это длилось три дня.

– Три дня! – воскликнула ошеломленная колбасница. – Три дня без еды?

– Да, они не ели три дня. Когда восточным ветром их прибило наконец к материку, один из гребцов до того ослабел, что пролежал на песке целое утро. Тщетно товарищ пробовал заставить его жевать листья. Вечером он скончался.

Тут Огюстина хихикнула; потом, устыдившись своего смеха и не желая прослыть бессердечной, она пробормотала:

– Нет-нет, я не над тем! Меня рассмешил Мутон… Взгляните, сударыня, на Мутона!

Лиза рассмеялась в свою очередь. Мутон, у которого под носом стояло блюдо с фаршем, почувствовал, вероятно, неприязнь и отвращение к этой груде мяса. Он поднялся и стал скрести лапой стол, как будто желая зарыть блюдо с той поспешностью, с какой обычно кошки стараются закопать свои нечистоты. Потом кот повернулся к фаршу спиной и лег на бок, потягиваясь, полузакрыв глаза и нагнув в блаженной неге голову. Тогда все стали расхваливать Мутона: кот никогда не ворует и его можно спокойно оставлять около мяса. Полина сбивчиво рассказывала, будто он лижет ей после обеда пальцы, лицо и не царапается.

Но Лиза вернулась к вопросу о том, можно ли пробыть трое суток без еды. Это немыслимо.

– Нет, – сказала она, – я этому не поверю… Впрочем, никому и не приходилось голодать по три дня. Когда говорят «он умирает с голоду» – это только так говорится. Все голодающие хоть сколько-нибудь да едят… Совсем нечего есть разве только всем покинутым, погибшим людям…

Она, вероятно, хотела прибавить – «негодным бродягам», но, взглянув на Флорана, сдержалась. И презрительная гримаса на ее губах, и ее ясный взгляд прямо говорили, что одни лишь мерзавцы могли голодать таким беспутным образом. Человек, способный пробыть три дня без пищи, был в ее глазах положительно опасным существом, потому что порядочные люди, несомненно, никогда не попадают в подобное положение.

Флоран задыхался теперь от жары. Плита, куда Леон подбросил несколько совков каменного угля, сопела против него, как задремавший на солнышке певчий. Духота в кухне усиливалась. Огюст, взявшийся наблюдать за котлами с топленым салом, обливался потом, а Кеню, вытирая рукавом лоб, дожидался, пока кровь станет достаточно жидкой. Всеми овладела сытая сонливость. В воздухе веяло пресыщением.

– Когда бедняк похоронил товарища, зарыв его в песок, – медленно начал Флоран прерванный рассказ, – он ушел один, не зная, куда направить путь. Голландская Гвиана, куда он попал, – лесистая страна, изрезанная реками и болотами. Беглец странствовал больше недели, не встретив человеческого жилья. На каждом шагу его подстерегала смерть. Часто, нестерпимо терзаемый голодом, он не решался попробовать румяных плодов, свешивавшихся с деревьев: он боялся их металлического блеска, узловатых клубней, которые заключали в себе яд. Целыми днями шел он под густым навесом зеленых ветвей, не видя ни клочка неба, в зеленоватом сумраке, полный животного ужаса. Над его головой пролетали большие птицы, страшно хлопая крыльями и испуская внезапные крики, напоминавшие предсмертное хрипение; перед его глазами, пересекая чащу, прыгали обезьяны, пробегали звери; они пригибали ветки, осыпая скитальца дождем листьев, точно сорванных порывом ветра; но особенно пугали его змеи: кровь застывала в нем от ужаса, когда он ступал ногою на колеблющуюся почву, покрытую сухими листьями, и видел тонкие головки змей, скользивших между чудовищными сплетениями древесных корней. Иные места, влажные и тенистые, кишели пресмыкающимися: черными, желтыми, фиолетовыми, полосатыми, пятнистыми, похожими на засохшие травы, – которые внезапно пробудились и пустились бежать. Тогда он останавливался, отыскивал камень, чтобы вылезть из мягкого грунта, куда погружались его ноги; порою путник простаивал по целым часам, не двигаясь с места, испугавшись удава, который лежал вдали, на лесной прогалине, обвившись хвостом вокруг дерева, подняв голову и покачиваясь, – похожий на громадный ствол, испещренный золотыми пластинками. Ночью беглец спал на деревьях, вздрагивая при малейшем шорохе: ему казалось, что в потемках скользит бесконечная чешуя. Он задыхался под необозримым лиственным сводом. В ночном мраке становилось жарко, как в раскаленной печи; и этот спертый воздух был насыщен ароматами пахучих цветов и благоухающих деревьев. Потом, когда он выбирался наконец на простор и после долгих часов ходьбы снова видел небо, – путь ему преграждали широкие реки; человек шел по их течению, следя за серыми спинами кайманов, пронизывая взглядом ползучие травы, переправляясь вплавь, когда ему удавалось напасть на более безопасное место. По другую сторону реки опять тянулись леса. В иных местах их сменяли обширные тучные равнины, пространства, покрытые густой растительностью, в которой то там, то здесь синело светлое зеркало маленького озера. Тогда человек делал большой обход; он подвигался не иначе, как ощупывая предварительно почву, потому что однажды едва не погиб: его чуть не засосало на одной из этих живописных луговин, где трава на каждом шагу хрустит под ногами. Гигантская растительность, питаемая громадными залежами чернозема, покрывает там пучины жидкой грязи и болота, дышащие заразой. Среди зеленеющих лугов, которые тянутся на необъятных просторах до самого горизонта и отливают аквамарином, можно найти лишь узкие полоски твердой земли; их надо знать, чтобы не исчезнуть бесследно. Однажды вечером человек погрузился в трясину по пояс. При каждой его попытке выкарабкаться грязь, казалось, подступала ему к горлу. Несчастный простоял без движения около двух часов, пока не взошла луна, и тут ему удалось уцепиться за ветку дерева, нависшую над его головой. Когда беглец добрался наконец до жилья, руки и ноги его были окровавлены, истерзаны, распухли от укусов вредных насекомых. Вид у него был такой жалкий и голодный, что вызывал ужас. Ему бросили пищу в пятидесяти шагах от дома, а хозяин сторожил у дверей с заряженным ружьем.

Флоран умолк, голос его прервался, глаза были устремлены в пространство. Казалось, он говорил теперь только с самим собою. Малютка Полина, которую одолевал сон, прижалась к нему, закинув голову, с трудом стараясь держать открытыми слипавшиеся восхищенные глаза. А Кеню тем временем сердился на своих подручных.

– Скотина, – кричал он на Леона, – ты даже не умеешь держать кишки!.. Ну чего ты пялишь на меня глаза? Не на меня надо смотреть, а на кишки… Ну, вот так. Теперь не шевелись.

Леон приподнимал правой рукой длинную пустую кишку, в отверстие которой была вставлена очень широкая воронка, а левой рукой обматывал готовую колбасу вокруг таза – круглой металлической посудины, – по мере того как колбасник набивал воронку горячей смесью, черпая ее большими ложками. Черная и дымящаяся начинка текла, раздувая мало-помалу кишку, которая падала затем мягкими изгибами. Так как хозяин снял кастрюльку с огня, то оба они – мальчик с тонким профилем и широколицый Кеню – были освещены ярким отблеском раскаленных углей, который придавал теплый алый колорит их бледным физиономиям и белой одежде.

Лиза и Огюстина с интересом наблюдали за всей этой процедурой, особенно Лиза; она, в свою очередь, бранила Леона за то, что он слишком зажимает пальцами кишку, отчего, по ее словам, на колбасе образуются узлы. Когда колбаса была начинена, Кеню осторожно уложил ее в кастрюлю с крутым кипятком. Он с облегчением перевел дух, потому что теперь колбасу оставалось только прокипятить.

– Ну а что же бедный человек, что же он? – снова пробормотала Полина, открывая глаза и удивляясь, почему Флоран замолчал.

Флоран качал ее у себя на колене, все более замедляя свой рассказ, говоря вполголоса, как поют колыбельную песню.

– Бедняк, – сказал он, – попал в большой город, где его сначала приняли за беглого каторжника и продержали несколько месяцев в тюрьме… Потом его освободили, и он стал заниматься чем придется: вел счетные книги, учил детей читать; однажды ему случилось даже наняться чернорабочим на земляные работы. Он только и мечтал вернуться на родину и уже накопил нужные деньги, как вдруг заболел желтой лихорадкой. Соседи сочли его умершим и поделили между собой его одежду; когда несчастный оправился от болезни, у него не осталось даже рубашки… Пришлось начать работу сызнова. Он чувствовал себя очень больным и боялся оставаться на чужбине… Наконец у него явилась возможность уехать, и он вернулся домой.

Голос рассказчика становился все тише и тише. С последним содроганием губ он замер. Маленькая Полина спала, убаюканная концом истории, положив головку на плечо Флорана. Он поддерживал ее рукой и незаметно потихоньку покачивал на колене. Никто больше не обращал на него внимания, и он сидел не двигаясь с заснувшим ребенком на руках.

Наступал решающий момент, как выражался Кеню. Колбасу вынимали из кастрюли. Чтобы не прорвать кожицы и не связывать вместе концов, хозяин навертывал колбасы на палку и выносил во двор, где они должны были быстро просохнуть на решетках из прутьев. Леон помогал ему, поддерживая слишком длинные концы. Гирлянды сочных колбас, которые проносили по кухне, оставляли за собою струи пахучего пара, отчего воздух становился еще тяжелее. Огюст, желая взглянуть в последний раз, как растапливается свиное сало, открыл два других котла, в которых ключом кипело варево, причем из обеих посудин последовали легкие взрывы едкого пара. Жирные испарения поднимались с самого начала вечерней стряпни; теперь они затуманивали свет газа, наполняли всю комнату и пробирались повсюду, окутывая мутной дымкой раскрасневшиеся лица и белую одежду Кеню и его помощников. Лиза с Огюстиной встали. Все отдувались, точно чрезмерно наевшись.

Огюстина взяла на руки заснувшую Полину. Кеню любил собственноручно запирать кухню; поэтому он отпустил Огюста и Леона, говоря, что сам уберет со двора вынесенную на холод колбасу. Ученик ушел весь красный: он спрятал за пазухой чуть не метр кровяной колбасы, которая, должно быть, немилосердно жгла ему тело. Оставшись одни, супруги Кеню и Флоран некоторое время молчали. Лиза стоя ела кусок горячей колбасы, откусывая по кусочку и раздвигая красивые губы, чтобы не обжечься, – черный конец постепенно исчезал в ее розовом ротике.

– Напрасно Нормандка подняла такой шум, – сказала она. – Отличная вышла сегодня колбаса.

В сенях послышался стук, и в кухню вошел Гавар. Он просиживал у Лебигра каждый вечер до двенадцати, а теперь явился за окончательным ответом насчет места надзирателя.

– Вы понимаете, – объяснил он, – Верлак не может дольше ждать. Он действительно очень нездоров. Флоран должен решать. Я обещал дать ответ завтра в первом часу.

– Но Флоран согласен, – спокойно отвечала Лиза, откусив еще кусочек горячей колбасы.

Флоран, как-то необычайно обмякший и не покидавший поэтому стула, напрасно пытался подняться и возразить.

– Нет-нет, это дело решенное, – продолжала колбасница. – Послушайте, дорогой Флоран, довольно вы страдали. То, что вы сейчас рассказывали, заставляет содрогаться от ужаса. Вам пора устроить свою жизнь. Вы принадлежите к почтенному семейству, получили образование, и, право, вам не пристало скитаться, как настоящему бродяге… Ребячество в ваши годы неуместно… Вы наделали глупостей, но их забудут, вам простят. Вы вернетесь в свое сословие, сословие порядочных людей, и вообще станете наконец жить как все.

Флоран удивленно слушал, не находя слов для возражения. Невестка была, без сомнения, права. Такая здравая, спокойная женщина, как Лиза, не могла желать дурного. Это он, тощая, мрачная, подозрительная личность, должно быть, гадок – ведь он мечтал о вещах, в которых нельзя признаться. Флоран теперь даже не понимал, зачем он до сих пор упорствовал.

А Лиза продолжала распространяться на эту тему, уговаривая его, точно провинившегося ребенка, которого пугают букой. Она была очень ласкова, приводила убедительные доводы и добавила наконец в виде последнего аргумента:

– Сделайте это для нас, Флоран. Мы занимаем в квартале известное положение, требующее большой осмотрительности… Говоря между нами, я опасаюсь, как бы не пошли сплетни. Место надзирателя все загладит. Вы будете официальным лицом и даже окажете нам честь.

Лиза становилась вкрадчивой. Флоран отяжелел: он точно пропитался запахом кухни, наелся до отвала всем съестным, которым здесь был насыщен воздух. Он опустился до трусливого благополучия среды, где прожил две недели, – той сытой среды, все существование которой ограничивалось беспрерывным пищеварением. Он чувствовал на поверхности кожи как бы щекотание нарастающего жира, чувствовал, как всем его существом овладевает спокойное довольство, присущее всем этим лавочникам. В поздний час ночи, в жаркой кухне озлобление его смягчалось, воля таяла; Флоран испытывал такую истому от этого мирного вечера, запаха кровяной колбасы и топленого сала, от близости толстушки Полины, заснувшей у него на коленях, что поймал себя на желании проводить такие же вечера и в будущем, без конца, чтобы наконец разжиреть. Но особенно сильно повлиял на его решение Мутон. Кот сладко спал, брюхом кверху, прикрыв лапкой морду, подвернув хвост, точно перинку; его сон был полон такого кошачьего блаженства, что Флоран пробормотал, глядя на спящее животное:

– Нет, это, наконец, глупо! Я согласен. Передайте, Гавар, я согласен.

Тут Лиза доела колбасу и обтерла пальцы краешком передника. Она стала сама заправлять для деверя подсвечник, пока Гавар и Кеню поздравляли его с принятым решением. Надо же было когда-нибудь поставить крест на прошлом: ведь от опасных политических дел ничего не наживешь, сыт ими не будешь. Лиза стояла перед Флораном с зажженной свечой и смотрела на него с довольным видом, напоминая своим спокойным лицом и красотой священную корову.

Через три дня все формальности были выполнены. Префектура без всяких затруднений согласилась принять Флорана по одной рекомендации Верлака, просто в качестве временного заместителя. Когда они пошли туда вдвоем, Гавар непременно захотел сопутствовать им. Оставшись вслед за тем наедине с Флораном на улице, он стал подталкивать его локтем в бок, молча посмеиваясь и лукаво подмигивая. Полицейские, встречавшиеся им на набережной Орлож, должно быть, казались Гавару очень смешными, потому что, проходя мимо них, он слегка горбил спину и строил гримасу, как человек, готовый прыснуть со смеху.

На следующий же день Верлак начал посвящать нового надзирателя в его обязанности. Ему предстояло по утрам в течение нескольких дней руководить Флораном среди суетливого народа, состоявшего под его надзором. Бедняга Верлак, как называл его Гавар, бледный, небольшого роста человечек, жестоко кашлял. Закутанный во фланель, в фуляровые платки и кашне, Верлак шагал в рыбном павильоне своими тощими, как у болезненного ребенка, ногами по сырости и потокам холодной воды.

В первое утро, явившись в семь часов на рынок, Флоран совсем растерялся; глаза у него блуждали, голова трещала. Вокруг девяти столов уже производились торги, уже бродили торговки-покупательницы, собирались служащие со своими бумагами. Агенты закупочных контор с кожаной сумкой через плечо ожидали уплаты, примостившись на перевернутых стульях у прилавков, где производилась продажа. Товар разгружали, распаковывали в огороженном пространстве между прилавками, вываливали даже на тротуар. Вдоль всей площади громоздились горы маленьких продолговатых ящиков и корзин, мешков, битком набитых морскими ракушками, откуда просачивалась вода, сбегавшая ручейками на землю. Озабоченные сдатчики товара торопливо перескакивали через кучи, вытаскивали разом солому из лукошек, опоражнивали их, бросали со стремительной быстротой прочь и в одну минуту распределяли партии на широких круглых корзинах, придавая товару более привлекательный вид. Когда он был разложен по корзинам, Флорану представилось, что перед ним на тротуаре мель с гибнущей рыбой, которая еще дышала, отливая розовым перламутром, рдея красным кораллом, белея молочным жемчугом, играя всеми переливами и зеленовато-бледными оттенками океана.

Тут трепетали в пестром смешении, как их случайно зацепил невод среди водорослей, где прячется таинственная жизнь морских глубин, разные сорта трески и камбалы; простая рыбешка грязно-серого цвета с белесыми пятнами; морские угри, похожие на крупных ужей цвета синеватой тени, с маленькими черными глазками, до того скользкие, что они словно ползали и казались живыми; распластанные скаты с бледным брюшком, окаймленным нежно-алой полоской, с великолепной спиной, на которой позвонки хребта отливают мрамором, а натянутые плавники похожи на пластинки киновари, изрезанные полосками флорентийской бронзы, темные и пестрые, как жабы или ядовитые цветы; акулы, страшные, отвратительные, с круглой головой, с пастью широкой, точно рот у китайского идола, с короткими мясистыми перепончатыми крыльями, – чудовища, которые, должно быть, оберегают своим лаем несметные сокровища, скрытые в морских гротах. Затем следовали рыбы-красавицы, положенные отдельно, по одной, в особую плетенку из ивняка: лососи узорчатого серебра, каждая чешуйка которых кажется гравированной по гладкому металлу; голавли с более толстой чешуей, с более грубыми насечками; большие палтусы; крупные камбалы с частой чешуей, белой, как творог; тунцы, гладкие и блестящие, похожие на мешки из черноватой кожи; круглые морские окуни, разевающие огромную пасть, как будто их слишком объемистая душа застряла в горле, оцепенев в агонии. И со всех сторон бросалось в глаза множество серой и желтой камбалы, лежавшей парами; тонкие, вытянутые пескорои были похожи на обрезки олова; у слегка изогнутых сельдей кровавые жабры рдели на их вышитой серебряной канителью коже; жирные золотые рыбки были тронуты кармином; золотистые макрели с зеленовато-коричневыми чешуйками на спине сверкали переливчатым перламутром боков, а розовые барвены с белым брюшком и ярким хвостом, разложенные головами к центру корзин, казались диковинными распустившимися цветами, исчерченными белым и яркоалым. Были тут и так называемые каменные барвены с нежным мясом, расписанные красные карпы, ящики мерланов с опаловым отливом, корзины корюшки – чистенькие корзиночки, распространявшие крепкий запах фиалок, красивые, точно из-под земляники. Розовые и серые, мягких тонов, креветки в лукошках блестели чуть заметными агатовыми бисеринками тысяч своих глазок; а лангусты, усеянные колючками, и омары с черным тигровым рисунком, еще живые, с шуршаньем и хрустеньем копошились на изломанных клешнях.

Флоран рассеянно слушал объяснения Верлака. Столб солнечного света, проникавший через стеклянный потолок крытого прохода, зажигал эти превосходные краски, омытые и смягченные волною, тронутые радужными, расплывчатыми тонами самоцветных раковин: опал мерланов, перламутр макрелей, золото барвенов, блестящую вышивку сельдей, крупные серебряные бляхи лососей. Можно было подумать, что морская царевна опустошила все свои ларчики с драгоценностями, которые свалили на землю в одну кучу, – тут сверкали невиданные причудливые уборы, целые потоки драгоценных камней, золота и серебра, груды ожерелий, чудовищных браслетов, гигантских брошей, причудливых украшений, неизвестно для чего предназначенных. На спине скатов и акул красовались темные камни – фиолетовые, зеленоватые, оправленные в оксидированное серебро; а тонкие пластинки пескороев, хвосты и плавники корюшки напоминали самые изящные ювелирные изделия.

В лицо Флорану веял знакомый прохладный морской ветер, горький и соленый. Он напоминал ему берега Гвианы, хорошую погоду во время переезда в Америку. Флорану представлялось, что он стоит у неглубокой бухты во время отлива, когда водоросли курятся на солнце, обнажившиеся утесы просыхают, а гравий издает сильный запах моря. Вокруг него необыкновенно свежая рыба распространяла прекрасный аромат, который действует на аппетит.

Верлак закашлялся. Сырость пронизывала его, и больной плотнее закутался в кашне.

– Теперь, – сказал он, – перейдем в отделение пресноводной рыбы.

Там, со стороны фруктового павильона, последнего к улице Рамбюто, вокруг стола для торгов шли садки, разгороженные на отделения чугунными решетками. Медные краны в виде лебединой шеи пускали в них тонкие струйки воды. В одном отделении копошились раки, в другом – мелькали черноватые спины карпов и неуловимые кольца угрей, беспрестанно свивавшиеся и развивавшиеся. Верлак почувствовал новый приступ упорного кашля. Здесь сырость была более стойкой – чувствовался запах реки, тепловатой воды, застоявшейся на песке.

В то утро из Германии прибыло большое количество раков в коробках и корзинках. Белая рыба из Голландии и Англии также заваливала рынок. У садков распаковывали рейнских карпов красновато-коричневого цвета, чешуя которых похожа на темную французскую эмаль; крупных щук, выставлявших свои свирепые головы, – шероховатых, железно-серых водяных разбойников; затем великолепных темных линей, напоминающих красную медь с зелеными пятнышками окиси. Среди этих строгих золотистых тонов круглые корзинки с пескарями и окунями, с партиями форели и кучками обыкновенных уклеек – плоских рыб, наловленных вершами, – блестели яркой белизной, спинками цвета закаленной стали, который, постепенно стушевываясь, переходил в прозрачную бледность брюшка; а широкие мелкие белоснежные усачи выделялись в этом громадном натюрморте своим резким светлым тоном. В садки осторожно опорожняли мешки с молодыми карпами; рыбки переворачивались, лежали одну минуту на боку, потом ныряли, пропадая в воде. Корзины мелких угрей опрокидывали разом: угри падали на дно садка, точно плотный клубок змей, а крупные, толщиной в детскую руку, сами скользили в воду гибкими движениями ужей, которые прячутся в кусты. И томившиеся без воды с самого утра рыбы медленно засыпали на запачканном ивняке корзин под оглушительный гам торгов. Они разевали пасть, втягивая бока, точно ловя влажный воздух, и эта безмолвная икота, повторявшаяся каждые три секунды, переходила в чудовищную зевоту.

Между тем Верлак повел Флорана обратно к прилавкам с морской рыбой. Он прохаживался с ним, посвящая его в крайне сложные подробности. Внутри павильона, с трех сторон, толпилась масса народа, образуя вокруг девяти бюро колыхающееся море голов, а возвышаясь над ним, сидели на высоких табуретах служащие, составлявшие списки.

– Неужели все эти люди служат у посредников? – спросил Флоран.

Тогда Верлак, обойдя павильон со стороны тротуара, ввел новичка за загородку одного из торговых помещений. Он указал Флорану на различные отделения и ознакомил с персоналом, разместившимся у большого желтого деревянного стола, вонявшего рыбой и забрызганного водою из рыбных корзин. На самом верху, в застекленной будке, агент муниципальных сборов записывал цифры надбавок. Пониже его, на высоких стульях, облокотившись на пюпитры, сидели две женщины, которые записывали на таблицах для посредников цены на товар. Помещение было разделено на две части; с каждой стороны на край длинного каменного прилавка перед столом оценщик ставил корзины, оценивал партии рыб и штучный товар, а табельщица с пером в руке выжидала результата торгов. Наконец надзиратель показал Флорану по ту сторону загородки, напротив, другую желтую деревянную будку, где кассирша, монументальная пожилая особа, расставляла столбиками су и монеты в пять франков.

– Тут существует два контроля, – объяснил Верлак, – один – от департамента Сена, другой – от полицейской префектуры. Последняя, назначая посредников, требует права наблюдать за ними. Администрация города, со своей стороны, желает присутствовать при торговых сделках, которые она регулирует таксою.

Надзиратель продолжал говорить своим бесстрастным голосом, пространно описывая распрю между обеими префектурами. Флоран совсем не слушал его. Он рассматривал табельщицу, сидевшую напротив, на одном из высоких стульев. Это была высокая брюнетка лет тридцати, с большими черными глазами, на вид очень положительная. Она писала, вытянув пальцы, как барышня, получившая образование.

Но тут его внимание было отвлечено визгливым голосом оценщика, выставившего для продажи великолепного палтуса.

– Имеется покупатель на тридцать франков?.. Тридцать франков! Тридцать франков!

Оценщик повторял эту цифру на все лады; голос его то повышался, то понижался, выводя целую гамму самых необычайных звуков. Горбатый, с перекошенным лицом и растрепанными волосами, в длинном синем фартуке с нагрудником, он выбрасывал вперед руки и яростно выкрикивал, кидая кругом молниеносные взгляды:

– Тридцать один! Тридцать два! Тридцать три, тридцать три! Тридцать три пятьдесят…

Горбун немного перевел дух и стал двигать корзину на край каменного прилавка, а торговки рыбой наклонялись над ней и слегка трогали палтуса кончиками пальцев. Потом оценщик опять принялся завывать с новым ожесточением, показывая цифру рукой каждому из торгующихся, ловя на лету малейшие знаки: движение бровей, глаз, подмигивание. И все это проделывалось с такой стремительностью, а слова так проглатывались, что Флоран, не успевавший следить за ним, был совершенно сбит с толку, когда горбун протянул более певучим голосом, точно певчий, заканчивающий стих:

– Сорок два! Сорок два… Палтус за сорок два франка!

Последнюю надбавку сделала красавица Нормандка. Флоран узнал ее среди торговок, стоявших у железных перил, которые отгораживали место торгов. Утро было свежее. У бюро выстроился ряд женских, подбитых мехом пелеринок, целая выставка белых передников, обтягивавших круглые животы, громадные бюсты и широчайшие плечи. Красавица Нормандка в высоком шиньоне из локонов выделялась и щегольским кружевным бантом, и нежным белым лицом среди лохматых голов, повязанных платками, красных носов любительниц рюмочки, нахально разинутых ртов, напоминавших треснувшие горшки. Луиза тоже узнала двоюродного брата госпожи Кеню и так удивилась, что стала перешептываться с соседками.

Шум и крики настолько усилились, что Верлак принужден был прекратить свои объяснения. На площадке мужчины предлагали своих крупных рыб протяжным ревом, который, казалось, выходил из гигантских рупоров. Один особенно неистово ревел: «Ракушки! Ракушки!» – таким хриплым, отрывистым голосом, что крыши рынка дребезжали. Ракушек из мешков ссыпали в корзины или же сгребали лопатой. То и дело перед глазами мелькали корзины с рыбой: скаты, камбала, макрели, морские угри, лососи приносились и уносились сдатчиками среди все возрастающего шума и давки. Торговки рыбой до того напирали на железные перила, что они трещали. Горбатый оценщик, пылая усердием, размахивал худыми руками и выпячивал нижнюю челюсть. Наконец он встал на скамеечку и принялся во все горло выкрикивать непрерывный ряд цифр. Рот у него перекосился, волосы разлетались, а из пересохшего горла вырывался один невнятный свист. Наверху чиновник муниципальных сборов, низенький старикашка, весь ушедший в воротник из поддельной мерлушки, выставлял наружу из-под черной бархатной шапочки один только нос. Высокая брюнетка-табельщица невозмутимо писала, сидя на высоком деревянном стуле, и ее глаза, такие спокойные на слегка разрумянившемся от холода лице, даже не моргали от трескотни горбуна, взлетавшей вверх вдоль ее юбок.

– Наш Логр великолепен, – прошептал с улыбкой Верлак. – Это лучший оценщик на всем рынке… Он способен продать подметки от сапог, выдав их за камбалу.

Надзиратель вернулся с Флораном в павильон. Проходя вторично мимо бюро по продаже пресноводной рыбы, где торги шли очень вяло, он сказал, что эта отрасль торговли падает: речной улов во Франции идет крайне плохо. Тщедушный белокурый оценщик монотонным голосом, без всякой жестикуляции, называл последнюю цену на партии угрей и раков, а вдоль садков прохаживались сдатчики, вылавливая рыбу сачками с короткой ручкой.

Между тем теснота вокруг бюро по продаже все увеличивалась. Верлак добросовестно исполнял обязанности руководителя, проталкиваясь вперед локтями и подводя своего преемника к тем местам, где торги шли особенно бойко. Там стояли торговки побогаче, спокойно выжидая самую лучшую рыбу; потом они нагружали на плечи носильщиков тунцов, палтусов, лососей. Уличные торговки делили между собой купленные сообща корзинки сельдей и мелкой камбалы. Тут же встречались и мелкие рантье из отдаленных кварталов. Они с четырех часов утра приходили на рынок, чтобы купить свежей рыбы, и в конце концов попадали впросак: им навязывали крупную партию, франков на сорок, на пятьдесят, морской рыбы, которую они в продолжение целого дня были принуждены потом распродавать по мелочам своим знакомым. Местами толпа внезапно подавалась от толчков. Торговка, которую чересчур стискивали, вырывалась на простор, подняв кулаки, разражаясь отборной руганью. Потом плотные ряды снова смыкались. Тут Флоран, задыхавшийся в толкотне, объявил, что теперь он достаточно видел и понял все, что нужно.

Когда Верлак помог ему выбраться из давки, они очутились лицом к лицу с красавицей Нормандкой. Остановившись против них, она обратилась к ним величественно, точно королева:

– Так это уже решено, господин Верлак, вы нас покидаете?

– Совершенно верно, – ответил маленький человечек. – Я поеду отдохнуть за город, в Кламар. Рыбный запах, надо полагать, мне вреден… Вот мой заместитель.

Он обернулся и указал на Флорана. У красавицы Нормандки захватило дух; а когда мужчины уходили, Флорану послышалось, что она шепнула на ухо соседке, сдерживая смех:

– Отлично! Значит, мы потешимся!

Торговки принялись раскладывать товар. На всех мраморных прилавках из отвернутых угловых кранов хлестала вода, шумя как проливной дождь; звонко ударяясь о камень, она била сильными струями и разлеталась брызгами во все стороны. С краев покатых прилавков грузно стекали крупные капли, напоминая журчанье ручейка. Целые потоки бежали в проходах, образуя у отверстий водостоков маленькие озерки, разветвляясь и бесчисленными струйками пробираясь по скату к улице Рамбюто. Воздух был насыщен сыростью, мелкой водяной пылью, и Флоран ощущал на лице знакомое дыхание моря, горькое и соленое; а рыбы, которых стали раскладывать по прилавкам, снова напоминали ему и розовый перламутр, и кровавый коралл, и молочный жемчуг – все переливы и бледно-зеленоватые цвета океана.

Это первое утро, проведенное здесь, вызвало у Флорана сильные сомнения. Он пожалел, что уступил настояниям Лизы. Когда сытая сонливость, навеянная на него накануне кухней Кеню, с наступлением дня рассеялась, бедняга обвинил себя в малодушии и чуть не заплакал от злости. Однако он не посмел взять обратно свои слова. Лиза внушала Флорану какой-то страх; ему так и мерещилась недовольная складка в углах ее рта, немой упрек на красивом лице. Он считал свою невестку женщиной слишком серьезной и слишком самодовольной, чтобы можно было ей противоречить. К счастью, Гавар внушил ему одну мысль, и она его утешила. В тот же вечер, после прогулки Флорана с Верлаком по торгам, торговец живностью отвел Флорана в сторону и с разными отступлениями намекнул ему, что бедный малый очень несчастлив. Потом, разразившись ругательствами против «подлого» правительства, которое заставляет своих служащих издыхать за работой, не давая им средств, даже чтобы спокойно умереть, Гавар сказал наконец Флорану, что было бы поистине добрым делом выделять часть жалованья в пользу прежнего надзирателя. Флоран с радостью ухватился за эту мысль. Действительно, это было вполне справедливо. Он смотрел на себя как на временного заместителя Верлака; кроме того, пользуясь бесплатно квартирой и столом у брата, он ни в чем не нуждался. Гавар прибавил, что из полутораста франков месячного оклада совершенно достаточно уделять больному пятьдесят, причем заметил кстати, понизив голос, что это продлится недолго, так как у несчастного чахотка в последней стадии. Они условились, что Флоран повидается с женою Верлака и уговорится об этом с нею, чтобы не задевать самолюбия мужа. Этот добрый поступок утешил Флорана. Он примирился с должностью надзирателя, поскольку мог принести кому-то пользу: у него на всю жизнь осталась потребность жертвовать собою для других. Он только взял с Гавара честное слово, что их соглашение останется для всех тайной; а так как либеральный торговец тоже побаивался Лизы, то и не проболтался насчет состоявшегося уговора, что было с его стороны большой заслугой.

После этого в колбасной водворилось полное счастье. Красавица Лиза очень дружелюбно относилась к деверю: она посылала его пораньше спать, чтобы ему легче было утром вставать; она разогревала Флорану завтрак, не стыдилась разговаривать с ним на улице, теперь, когда у него была фуражка с галунами. Кеню, восхищенный такими родственными отношениями, с особенным удовольствием усаживался по вечерам за стол между женою и братом. Обед зачастую затягивался до девяти часов, а в это время за прилавком хозяйку заменяла Огюстина. Супруги не спеша смаковали обед, перемежая еду рассказами о происшествиях в квартале и другими разговорами, причем колбасница высказывала весьма положительные мнения о политике. Флоран должен был сообщать о том, как шла торговля морской рыбой. Он постепенно втягивался в это существование и даже начинал наслаждаться удобствами упорядоченной жизни. Светло-желтая столовая отличалась мещанской опрятностью, в ней было так тепло – и это производило на Флорана размягчающее действие, едва он переступал ее порог. Заботливость красавицы Лизы окружала его как бы мягким пухом, в который он погружался с головой. В часы обеда особенно чувствовалось их полнейшее взаимное уважение и доброе согласие.

Но Гавар находил домашний круг Кеню-Граделей слишком сонным. Он еще прощал Лизе ее расположение к императору, считая совершенно лишним рассуждать о политике с женщинами. Кроме того, он питал искреннее уважение к красивой колбаснице за ее безупречную честность и деловитость в торговле. Тем не менее Гавар предпочитал проводить вечера у Лебигра, где у него была целая компания приятелей, людей с убеждениями. После того как Флоран получил должность надзирателя на рынке, Гавар стал его совращать, целыми часами водил по разным местам и доказывал, что ему необходимо жить как живут все холостяки.

У Лебигра было прекрасное заведение, обставленное с современной роскошью. Помещаясь на правом углу улиц Пируэт и Рамбюто, оно отлично гармонировало с обширной колбасной Кеню-Граделей на противоположном углу. По бокам у входа стояли в зеленых кадках четыре норвежские пихты. Пол был выложен большими черными и белыми плитками. Через зеркальные стекла виднелась зала, украшенная виноградными листьями и гроздьями по нежно-зеленому фону. В глубине, под винтовой лестницей с красной драпировкой, открывалось зияющее отверстие погреба. Лестница вела в бильярдную во втором этаже. Но особенно богата была стойка справа, блестевшая, точно полированное серебро. Цинковая обшивка спускалась на подножие из белого и красного мрамора широким бордюром с изогнутыми краями, окружая его волнистым блеском, металлической скатертью, точно церковный алтарь – пышными вышивками. На одном краю стойки дремали на газовой плите фарфоровые чайники с медным ободком, предназначенные для горячего вина и пунша. На другом – высокий мраморный фонтан со множеством скульптурных украшений бил в чашу такой непрерывной струей, что она казалась неподвижной. Посредине, между тремя цинковыми желобами, был вделан в стойку бассейн для ополаскивания стаканов, и оттуда торчали зеленоватые горлышки початых бутылок вина. По обе стороны выстроилась по ранжиру целая армия рюмок: маленькие рюмочки для водки, стаканчики из толстого стекла для вин, чашечки для фруктовых ликеров, рюмки для абсента, кружки, бокалы, опрокинутые кверху дном и отражавшие на своих бледных стенках блеск металла, покрывавшего стойку. Слева стояла большая мельхиоровая ваза на подставке, заменявшая кружку для опускания денег, а направо такая же ваза щетинилась веером чайных ложечек.

Обыкновенно хозяин Лебигр восседал за стойкой на мягкой скамье, обтянутой красной кожей. Тут у него были под рукой ликеры – графинчики граненого хрусталя, вставленные до половины в отверстие консоля. Своей круглой спиной Лебигр упирался в занимавшее весь простенок громадное зеркало, разделенное поперек двумя стеклянными полками, на которых стояли графины и бутылки. На одной темнели в графинчиках фруктовые сиропы: вишневый, сливовый, персиковый; на другой, между симметрично разложенными пачками бисквитов, стояли светлые бутылочки нежно-зеленого, нежно-красного и нежно-желтого цвета, которые, казалось, вмещали в себе какие-то небывалые напитки, цветочные экстракты дивной прозрачности. Эти яркие и точно светящиеся бутылочки как будто висели в воздухе на блестящем светлом фоне зеркала.

Чтобы придать своему заведению сходство с кафе, Лебигр поставил против стойки у стены два полированных чугунных столика и четыре стула. С потолка спускалась люстра с пятью газовыми рожками, под матовыми стеклянными шарами. Слева, над турникетом, вделанным в стену, помещались круглые позолоченные часы. А в глубине находился маленький кабинет, отделенный перегородкой из матового стекла с рисунком в мелкую клетку. Днем он освещался тусклым светом через окно, выходившее на улицу Пируэт, а вечером там горела газовая лампа над двумя столами, расписанными под мрамор. Тут-то и собирались по вечерам, после обеда, политические друзья Гавара. Они располагались как дома, и хозяин по привычке оставлял за ними их места. Когда последний из компании запирал за собою дверь стеклянной перегородки, они чувствовали себя в полной безопасности и смело рассуждали о том, как «выметут ненужный хлам». И ни один из посторонних посетителей не смел сунуть к ним носа.

В первый же день Гавар охарактеризовал Флорану Лебигра. По его словам, это был славный малый – он иногда приходил выпить с ними кофе. С ним не стеснялись, потому что однажды он сказал, что дрался в 48-м году. Лебигр говорил мало и казался человеком недалеким. Каждый из политиканов, являвшихся в погребок, проходя в кабинет, обменивался с ним молчаливым рукопожатием поверх бутылок и рюмок. Рядом с ним, на скамейке, обтянутой красной кожей, чаще всего сидела небольшого роста блондинка, девушка, взятая им для обслуживания посетителей за стойкой; кроме того, был еще гарсон в белом переднике, прислуживавший у столов и в бильярдной. Девушку звали Розой; она была очень кротка, очень покорна. Гавар, подмигивая, сообщил Флорану, что ее покорность патрону заходила очень далеко. Впрочем, вся компания пользовалась услугами Розы, и девушка с веселым и скромным видом входила в кабинет и выходила оттуда среди самых бурных политических споров.

В тот день, когда торговец живностью познакомил своих друзей с Флораном, они, войдя в кабинет, увидели лишь господина лет пятидесяти, тихого и задумчивого, в подозрительной с виду шляпе и длинном коричневом пальто. Он сидел перед нетронутой кружкой пива, опершись подбородком на костяной набалдашник толстой трости. Казалось, это был немой, человек без губ – настолько рот его закрывала густая борода.

– Ну, как дела, Робин? – спросил Гавар.

Робин, не ответив, молча пожал ему руку, и взгляд его стал еще ласковее от неопределенной улыбки, мелькнувшей на его лице в знак приветствия. Потом он снова уперся подбородком в набалдашник трости и посмотрел на Флорана поверх своей кружки. Флоран умолял Гавара не рассказывать о его приключениях во избежание опасной болтовни, а потому ему понравился оттенок недоверия, который чувствовался в осторожных манерах господина с густой бородой. Однако Флоран ошибся: Робин никогда не был разговорчивее. Он приходил всегда первым, едва пробьет восемь часов, и садился неизменно в один и тот же угол, не выпуская из рук палки, не снимая ни шляпы, ни пальто: никто никогда не видел Робина с обнаженной головой. Прислушиваясь к тому, что говорили другие, он просиживал до полуночи, употребляя четыре часа на то, чтобы выпить кружку пива, и посматривая попеременно на говоривших, точно он слушал глазами. Когда Флоран спросил потом Гавара об этой странной личности, оказалось, что тот придавал Робину большое значение. Он считал его замечательно умным человеком и одним из сторонников оппозиции, наиболее страшных правительству, хотя в то же время торговец не мог толком объяснить, на чем он основывает свое мнение, Робин жил на улице Сен-Дени, и в его квартире не бывала ни одна душа. Тем не менее Гавар хвастался, что однажды туда заходил. Натертый паркет у Робина был устлан зелеными полотняными половиками, мебель стояла в чехлах, а столовые часы из алебастра были украшены колонками. Госпожа Робин, чью спину он будто бы увидел в отворенную дверь, была весьма почтенной седой старушкой с буклями по английской моде, чего Гавар, впрочем, не брался утверждать. Странно было, что эти супруги поселились в шумном торговом квартале; муж решительно ничем не занимался, проводил дни неведомо где, жил неизвестно на какие средства и являлся каждый вечер в погребок как будто усталый и восхищенный странствованиями в область высшей политики.

– Читали тронную речь? – спросил Гавар, взяв со стола газету.

Робин пожал плечами. Но тут дверь стеклянной перегородки громко хлопнула, и вошел горбун-оценщик, умытый и чистенько одетый, в широком красном кашне, один конец которого спускался ему на горб наподобие закинутой полы венецианского плаща.

– А вот и Логр! – продолжал торговец живностью. – Он скажет нам сейчас свое мнение насчет тронной речи!

Но Логр был взбешен. Он чуть не вырвал розетку от занавеси, вешая на нее свою шляпу и кашне, после чего стремительно сел, стукнул рукой по столу и швырнул прочь газету со словами:

– Подите вы! Очень мне нужно читать их проклятое вранье!

Затем он разразился:

– Ну виданное ли дело, чтобы хозяева так измывались над служащими! Я два часа прождал своего жалованья. Нас сошлось в конторе человек десять. Ну что же, подождете, мол, голубчики!.. Наконец подкатывает в карете господин Манури, должно быть прямо от какой-нибудь шлюхи. Ведь эти перекупщики – сущие воры и любители попользоваться жизнью… Да еще надавал мне мелочи, свинья этакая!

Робин легким движением век выразил сочувствие гневу Логра. Горбун внезапно нашел себе жертву.

– Роза! Роза! – заорал он, высовываясь из кабинета.

И когда молодая женщина, вся дрожа, появилась перед ним, он обрушился на нее:

– Это что ж такое? Когда вам заблагорассудится обратить на меня внимание? Видите, что я вошел, и не думаете подать мне мазагран.

Гавар заказал еще две порции мазаграна, и Роза поспешила исполнить требование троих посетителей, причем Логр сердитыми глазами следил за всеми ее движениями, как будто изучал рюмки и маленькие подносики с сахаром. Хлебнув глоток, он немного успокоился.

– Вот кому, должно быть, приходится несладко, так это Шарве… – сказал он немного погодя. – Он на улице поджидает Клеманс.

Но тут вошел Шарве с Клеманс. Это был высокий костлявый человек, тщательно выбритый, с острым носом и тонкими губами. Он жил на улице Вивьен за Люксембургом, называл себя частным преподавателем, а в политике считал себя эбертистом[4]. У него были длинные волосы, загибавшиеся на концах кверху; потертый сюртук был тщательно отглажен. Шарве корчил из себя сторонника Конвента, любил едко и необыкновенно свысока разглагольствовать с такой эрудицией, что ему постоянно удавалось разбивать наголову своих оппонентов. Гавар боялся Шарве, хотя и не хотел в этом сознаться; а за его спиной говорил, что тот хватает через край. Робин все одобрял движением век. Один Логр спорил иногда с учителем по вопросу о заработной плате и горячо стоял на своем. Но Шарве все-таки оставался диктатором группы, превосходя остальных и самоуверенностью, и образованием. Уже более десяти лет Шарве жил с Клеманс как муж с женою на началах, подвергнутых зрелому обсуждению, и на основании уговора, который тщательно соблюдался обеими сторонами. Флоран, смотревший на молодую женщину с некоторым недоумением, вспомнил наконец, где он видел ее раньше: это была та самая высокая брюнетка, табельщица на рыночных торгах, которая писала, вытянув пальцы, точно барышня, получившая образование.

Роза вошла следом за новыми посетителями и, не говоря ни слова, поставила перед Шарве бокал, а перед Клеманс – поднос.

Молодая женщина тотчас же принялась с деловым видом приготовлять себе грог. Она обдавала кипятком ломтики лимона, которые давила чайной ложечкой, клала сахар, подливала ром, поднимая к свету графинчик, чтобы не налить больше положенной маленькой рюмочки. Тогда Гавар представил Флорана присутствующим, обратив на него особое внимание Шарве. Он отрекомендовал их друг другу как преподавателей, людей чрезвычайно талантливых, и заметил, что они непременно сойдутся. Но было похоже на то, что торговец еще раньше рассказал им о Флоране, так как новые знакомые выразительно и крепко, каким-то особым образом, точно по-масонски, пожимали ему руку. Сам Шарве обошелся с ним почти любезно. Впрочем, все избегали каких бы то ни было намеков.

– Ну что, Манури расплатился с вами звонкой монетой? – спросил Логр у Клеманс.

Она ответила утвердительно, вынула из кармана несколько свертков монет в один и два франка и принялась распаковывать их. Шарве смотрел на Клеманс, следя глазами за этими столбиками, которые исчезали у нее в кармане, по мере того как она проверяла их содержимое.

– Надо будет нам свести счеты, – заметил Шарве вполголоса.

– Конечно, сегодня же вечером, – прошептала Клеманс. – Впрочем, мы, кажется, квиты. Я завтракала с тобой четыре раза, помнишь? Но зато ты занял у меня на прошлой неделе сто су.

Удивленный Флоран отвернулся, чтобы не стеснять их. Спрятав последний сверток, Клеманс выпила глоток грога и, прислонившись к стеклянной перегородке, стала спокойно слушать разговоры мужчин о политике. Гавар снова взял газету. Стараясь придать словам шутовской оттенок, он стал читать отрывки тронной речи, произнесенной в тот день утром, при открытии Палаты. Тут Шарве стал разносить официальную фразеологию, не щадя ни одной строчки. Особенно рассмешила собеседников фраза: «Мы уверены, милостивые государи, что, опираясь на ваши просвещенные взгляды и на консервативные чувства народа, мы достигнем возможности изо дня в день увеличивать общее благосостояние». Логр стоя продекламировал эту фразу, очень удачно копируя невнятное произношение Наполеона.

– Нечего сказать, хорошо благосостояние, – сказал Шарве, – все дохнут с голоду!

– Торговля идет плохо, – подтвердил Гавар.

– И потом, что это за господин, «опирающийся на просвещенные взгляды», – вставила Клеманс, любившая похвастаться своим умением литературно выражаться.

Даже Робин потихоньку хихикнул себе в бороду. Разговор оживился. Собеседники напали на Законодательный корпус и жестоко изругали его. Логр горячился, лез вон из кожи. Флоран снова увидел в нем оценщика из павильона морской рыбы, с зычным голосом, выпяченной челюстью и жестикулирующими руками, которые как будто кидали слова в пространство, и весь он как-то подобрался, говорил отрывисто, точно лаял. Логр всегда рассуждал о политике с таким же неистовством, с каким предлагал на торгах камбалу. Шарве, напротив, становился хладнокровнее в атмосфере, насыщенной табачным дымом и копотью от газа, мало-помалу наполнивших тесный кабинет; его голос приобретал сухость, он словно рубил топором каждое слово. Робин же слегка кивал головою, не отнимая подбородка от набалдашника из слоновой кости. Потом, в связи с каким-то замечанием Гавара, зашла речь о женщинах.

– Женщина, – заявил Шарве, – равноправна мужчине. На этом основании она не должна стеснять его. Брак – товарищество… Все пополам, не так ли, Клеманс?

– Само собою разумеется, – ответила молодая женщина, прислонившись головою к перегородке и устремив глаза вверх.

Между тем Флоран увидел входивших в погребок разносчика Лакайля и грузчика Александра, приятеля Клода Лантье. Оба долгое время сидели в кабинете за вторым столом: они не принадлежали к господской компании. Однако политика постепенно сблизила их с остальными; они пододвинули свои стулья и присоединились к маленькому обществу. Шарве, в глазах которого Лакайль и Александр являлись представителями народа, принялся усердно поучать их, тогда как лавочник Гавар, чокаясь с ними, прикидывался человеком без предрассудков. Простодушный колосс Александр отличался веселым нравом и производил впечатление довольного ребенка. Лакайль, озлобленный, уже седеющий, усталый от ежедневных странствований по улицам Парижа, порою подозрительно поглядывал на буржуазную невозмутимость Робина, на его крепкие башмаки и толстое пальто. Александр с Лакайлем спросили себе каждый по рюмочке, и теперь, когда вся компания была в сборе, разговор стал более шумным и оживленным.

В тот же вечер Флоран увидел в полуотворенную дверь еще и мадемуазель Саже, стоявшую у прилавка. Она вытащила из-под передника бутылку и смотрела, как Роза наливала туда большую мерку черносмородинной настойки, разбавляя ее меркой водки поменьше. Потом бутылка снова исчезла под передником, и мадемуазель Саже, спрятав руки, занялась разговором; она стояла в широкой полосе света, отбрасываемой цинковой стойкой, как раз напротив большого зеркала, в котором графинчики и бутылки с ликером отражались, словно два ряда висячих венецианских фонарей. Вечером погребок чрезмерно нагревался и горел всеми своими металлическими приборами и хрусталем. Среди этого яркого света и блеска старая дева, вся в черном, казалась каким-то странным насекомым. Подметив, что Саже старается выпытать что-то у Розы, Флоран догадался: старая дева увидела его в непритворенную дверь. С тех пор как он поступил надзирателем на Центральный рынок, мадемуазель Саже попадалась ему на каждом шагу в крытых проходах, где она останавливалась чаще всего в компании госпожи Лекёр и Сарьетты. Все три женщины украдкой следили за ним и, по-видимому, не могли надивиться его новому назначению на место надзирателя. Роза, очевидно, не захотела пускаться с ней в разговоры, потому что старуха с минуту повертелась, не зная, как бы заговорить с самим Лебигром, который играл за лакированным столиком в пикет с одним из посетителей. В конце концов Саже незаметно прильнула к стеклянной перегородке, но тут ее увидел Гавар. Он терпеть не мог старой сплетницы.

– Да закройте же дверь, Флоран, – резко сказал торговец, – с какой стати к нам лезут посторонние!

В полночь, выходя из погребка, Лакайль сказал что-то по секрету Лебигру. Тот, прощаясь с ним, ловко сунул ему в руку четыре монеты по пять франков так, чтобы никто не увидел, и шепнул разносчику на ухо:

– Вы ведь знаете, завтра вам придется возвратить мне двадцать два франка. Лицо, которое ссужает вас, не соглашается брать меньше. Не забудьте также, что вы должны за трехдневное пользование тележкой. Надо за все рассчитаться.

Лебигр пожелал компании доброй ночи, сказав, что ему очень хочется спать. Хозяин слегка зевнул, показывая крепкие зубы; Роза смотрела на него с видом покорной служанки. Он толкнул ее и приказал погасить в кабинете газ.

– Черт возьми! – воскликнул он, чувствуя себя в ударе. – Вот что значит, когда не опираешься на просвещенный взгляд!

Все рассмеялись его шутке и разошлись. С этих пор Флоран стал часто заглядывать в погребок; он пристрастился к кабинету со стеклянной перегородкой, к упорному молчанию Робина, к горячности Логра и холодной ненависти Шарве. По вечерам, возвращаясь домой, он не сразу ложился в постель. Ему полюбилась его светелка под крышей, эта девичья комнатка, где Огюстина оставила лоскутки материи, милые и нелепые женские вещицы, валявшиеся по углам. На камине продолжали лежать головные шпильки, золоченые коробочки из картона с пуговицами и с таблетками, вырезанные картинки, пустые баночки из-под помады, от которых все еще пахло жасмином; в ящике некрашеного стола остались нитки, иголки, молитвенник рядом с испачканным экземпляром «Сонника»; на гвозде было забыто летнее платье, белое в желтый горошек, а на доске, служившей туалетом, за кувшином для воды осталось большое пятно от опрокинутого флакона с бандолином. Флоран страдал бы в женском алькове, но здесь от всей комнаты, от узкой железной кровати, от обоев бледно-серого цвета веяло невинной глупостью недалекой девушки. И он чувствовал себя счастливым, глядя на чистые занавески, на эти наивные золоченые коробочки и «Сонник», на эти пятна дешевой помады – следы невзыскательного кокетства. Такая обстановка освежала одинокого Флорана, приводила ему на память мечты молодости. Он предпочел бы не знать Огюстины, с ее жесткими каштановыми волосами, и воображать себя в комнате сестры, милой девушки, которая сообщает всему окружающему, даже самым незначительным мелочам, грацию формирующейся женщины.

Но поздно вечером ему становилось еще отраднее, когда он облокачивался на окно своей мансарды. Оно было прорублено в крыше и образовало в ней узкий балкон с высокими железными перилами, где Огюстина вырастила в ящике с землей гранатовое деревцо. С тех пор как ночи стали холодными, Флоран вносил растение в комнату и оставлял его до утра в ногах кровати. Несколько минут простаивал он у окошка, вдыхая всей грудью свежий воздух, доносившийся к нему с Сены поверх домов улицы Риволи. Внизу едва можно было различить серую гладь кровель Центрального рынка. Они были похожи на заснувшие озера, посреди которых робкий отблеск какого-нибудь окна играл серебристым отливом волны. Вдали крыши павильонов, где были мясной и птичий ряды, казались еще темнее, мрак, все более сгущаясь, словно раздвигал горизонт. Флоран любовался широким куском неба, который виднелся из окна, любовался рынком – он привольно раскинулся и смутно напоминал ему среди тесных улиц Парижа морской берег с мертвыми свинцовыми водами бухты, слегка вздрагивающими под отдаленный грохот прибоя. Флоран погружался в мечты, и каждый вечер ему грезился иной берег. От этого он становился очень печальным и в то же время чувствовал прилив глубокого счастья, возвращаясь мыслью к восьми полным отчаяния годам, проведенным вдали от Франции. Потом он закрывал окно, весь дрожа. Часто, когда Флоран, стоя у камина, снимал воротничок, его приводила в смущение фотография Огюста с Огюстиной: они смотрели на его ночной туалет с бледной улыбкой, держась за руки.

Первые недели службы в рыбном павильоне были для Флорана очень мучительными. Семья Мегюден относилась к нему с явной враждебностью, и это восстановило против него весь рынок. Красавица Нормандка замышляла отомстить красавице Лизе, и Флоран явился для нее подходящей жертвой.

Мегюдены были родом из Руана. Мать Луизы все еще рассказывала, как она явилась в Париж с корзинкой угрей. С тех пор она не оставляла рыбной торговли. В Париже она вышла замуж за сборщика податей, который умер, оставив ей двух крошечных девочек. Это она заслужила в былые годы, своими широкими бедрами и прекрасным цветом лица, прозвище красавицы Нормандки, перешедшее по наследству к ее старшей дочери. В настоящее время, расплывшаяся и отяжелевшая, она влачила свои шестьдесят пять лет, обратясь в матрону, у которой от постоянной сырости рыбного ряда голос охрип, а кожа посинела. Сидячая жизнь довела ее до чудовищной полноты; талия ее расползлась, голова, подпираемая громадной грудью и все растущим жиром, запрокидывалась назад. Старая Мегюден ни за что не хотела расстаться с модами своего времени. Она носила платье в крупных цветах с разводами, желтую косынку и чепчик с рюшем, подобно классическим рыбным торговкам с зычным голосом, стремительными телодвижениями, отборной руганью и вызывающим видом, который они принимали, подбоченившись перед схваткой. Старуха жалела о прежнем рынке Дезинносан, рассказывала о былых привилегиях рыночных торговок, вступавших в драку с полицейскими надзирателями и ездивших ко двору в царствование Карла X и Луи-Филиппа в шелковых нарядах, с громадными букетами в руках. Тетушка Мегюден, как ее называли, долгое время была хоругвеносицей братства Богородицы в Сен-Лё. Во время процессий и в церковь она надевала тюлевое платье, тюлевый чепец с атласными лентами и высоко держала распухшими пальцами позолоченное древко шелковой хоругви с богатой бахромой и вышитым изображением Пресвятой Девы.

В околотке ходила молва, что старуха Мегюден нажила крупное состояние. Это было заметно разве только по массивным золотым украшениям, которыми она обвешивала себе руки, шею и талию по большим праздникам. Когда ее дочери выросли, у них пошли нелады. Младшая, Клер, ленивая блондинка, жаловалась на грубость Луизы и говорила, томно растягивая слова, что не хочет быть у сестры на побегушках. Чтобы дело не дошло до драки, мать разделила их: Луизе она уступила свою торговлю морской рыбой; Клер, у которой от запаха скатов и сельдей поднимался кашель, устроилась в отделении пресноводных рыб. И хотя старуха дала зарок удалиться от дел, она все же переходила на рынке от прилавка к прилавку, продолжая вмешиваться в торговлю и постоянно надоедая дочерям своей невероятной наглостью.

Клер была причудливым существом, очень кротким и в то же время неуживчивым. Говорили, что она делает все, что ей взбредет в голову. Обладая мечтательным личиком непорочной девственницы, она отличалась молчаливым упорством и независимостью, заставлявшими ее жить особняком; она ко всему относилась по-своему, действуя сегодня с удивительным прямодушием, а завтра проявляя возмутительную несправедливость. Иногда, не покидая своего прилавка, она ни с того ни с сего будоражила весь рынок, то понижая, то повышая цены. К тридцати годам ее природное изящество, тонкая кожа, которую постоянно освежала вода из садков, мягкий рисунок маленького личика, гибкое тело неминуемо должны были огрубеть, опошлиться и она должна была превратиться в расплывшуюся рыночную матрону, лишь отдаленно напоминающую святую, как их изображают на церковных окнах. Но в двадцать два года Клер, по словам Клода Лантье, была среди своих карпов и угрей дивным Мурильо, зачастую, правда, растрепанным Мурильо, в грубых башмаках и топорно сшитых платьях, которые ее безобразили. Она не была кокеткой и относилась с полнейшим презрением к Луизе, когда сестра, приколов свои банты, принималась шутить над ее съезжавшей набок косынкой. Ходили слухи, будто сын богатого лавочника, их соседа, не добившись от Клер доброго слова, уехал с горя путешествовать.

Луиза, красавица Нормандка, не отличалась такой суровостью. Она была помолвлена с чиновником Хлебного рынка, как вдруг несчастного малого задавило насмерть упавшим мешком с мукою. Это не помешало, однако, невесте разрешиться семь месяцев спустя здоровенным мальчуганом. В среде Мегюденов красавицу Нормандку считали вдовою. Старая торговка так и говорила иногда: «Когда был жив покойный зять…»

Мегюдены были силой. Вводя Флорана в курс его новых обязанностей, Верлак посоветовал ему смотреть сквозь пальцы на некоторых торговок, если он не хочет попасть в затруднительное положение. Прежний надзиратель простер свою симпатию настолько, что раскрыл новичку тайны своего ремесла, как то: необходимость некоторых уступок, строгости для виду, а в иных случаях допускались даже подношения, от которых не следовало отказываться. Надзиратель играет на рынке одновременно роль полицейского комиссара и мирового судьи, он заботится о том, чтобы рынок содержался в порядке, улаживает споры между покупателями и продавцами. Флоран, заставляя себя, при своей слабохарактерности, быть требовательным, впадал в крайность, слишком усердствовал каждый раз, когда ему приходилось применять власть; кроме того, горечь долгих страданий наложила на него свою печать, и его мрачное лицо отверженного производило невыгодное впечатление.

Тактика красавицы Нормандки клонилась к тому, чтобы затеять с Флораном ссору. Она поклялась, что он не продержится на месте и двух недель.

– Вот еще, – сказала она госпоже Лекёр, встретив ее однажды поутру. – Неужели эта толстуха Лиза воображает, что нам нужны ее объедки?.. У нас вкуса-то побольше, чем у нее. Ее дружок просто отвратителен!

Когда Флоран начинал после торгов обход и медленно шел вдоль проходов, по которым текли потоки воды, он отлично замечал, как Нормандка провожает его своим наглым смехом. Ее прилавок во втором ряду слева, недалеко от прилавков пресноводной рыбы, был обращен к улице Рамбюто. Луиза оборачивалась, не спуская глаз со своей жертвы и пересмеиваясь с соседками. Когда же Флоран проходил мимо, глядя под ноги, она прикидывалась необычайно веселой, хлопала рыбой по прилавку, отвертывала вовсю кран и буквально затопляла проход водою. Флоран не обращал на это внимания.

Но однажды утром произошла неизбежная стычка. В тот день, приближаясь к прилавку красавицы Нормандки, новый надзиратель почувствовал страшную вонь. На мраморном прилавке Луизы лежал великолепный початый лосось, выставляя на вид свое желто-розовое мясо; белые, как сливки, палтусы, морские угри, утыканные черными булавками, которыми отмечаются порции, камбалы парами, барвены, окуни дополняли выставку товара – и все это было совершенно свежее.

Но среди рыб с блестящими глазами и красными жабрами Луиза положила на видном месте большого ската, красноватого, испещренного темными пятнами, отливавшего необычайными красками: он был совсем гнилой, с отвалившимся хвостом и плавниками, отстававшими от жесткой кожи.

– Этого ската надо выбросить, – произнес Флоран, подходя ближе.

Красавица Нормандка хихикнула. Он поднял глаза и увидел, что она стоит, опершись на бронзовый столб с двумя газовыми рожками, которые освещали четыре места на каждом прилавке. Луиза показалась ему очень высокой, потому что она встала на какой-то ящик, чтобы не промочить ноги. Молодая женщина сжала губы и была еще прекраснее, чем всегда: волосы ее были завиты, и она стояла, лукаво опустив головку, а слишком яркие розовые руки ее выделялись на белизне длинного передника. Никогда еще не видел он на ней столько драгоценностей: Луиза надела длинные серьги, шейную цепочку, брошь, унизала кольцами два пальца левой руки и один палец правой.

Так как она продолжала смотреть на него исподлобья, не говоря ни слова, Флоран снова сказал:

– Слышите? Уберите ската!

Но он не заметил старухи Мегюден, в рогатом чепце, грузно сидевшей на стуле в углу. Она поднялась и, упираясь руками в мраморный прилавок, нахально повысила голос:

– Что такое?! С какой стати ей бросать ската!.. Уж не вы ли заплатите нам за убытки?

Тут Флоран понял, в чем дело. Другие торговки усмехались. Он почувствовал в глубине души глухое возмущение: достаточно было одного слова, чтобы оно разразилось. Флоран сдержался, выдвинул сам из-под прилавка ведро для отбросов и швырнул туда гнилую рыбу. Тетка Мегюден уже подбоченилась, а красавица Нормандка, не раскрывавшая рта, снова злобно хихикнула; и Флоран ушел, сопровождаемый гиканьем, – лицо его было строгим, он делал вид, что ничего не слышит.

Каждый день рынок измышлял новые каверзы. Надзиратель ходил теперь по рядам, держась настороже, точно в неприятельской стране. То его обрызгивали из мокрых губок, то ему кидали под ноги рыбьи внутренности, чтобы он поскользнулся; носильщики старались задеть его по затылку корзинами. Однажды утром, когда две торговки разругались, а Флоран поспешил к ним, чтобы не допустить драки, он был принужден нагнуться, иначе ему попала бы в лицо мелкая камбала, которую женщины швыряли друг в друга прямо над его головой. Кругом помирали со смеху, и он решил, что поспорившие соседи были заодно с Мегюденами. Прежнее ремесло жалкого учителя вооружило Флорана ангельским терпением: он умел сохранять внушительное хладнокровие, когда в нем бушевал гнев и все его существо возмущалось незаслуженным унижением. Но никогда мальчишки с улицы Эстрапад не проявляли столько жестокости, как рыночные торговки, никогда они не набрасывались на него с таким остервенением, как эти разжиревшие мегеры с трясущимися от гомерического смеха животами и грудями, – стоило только Флорану попасться в какую-нибудь ловушку. Красные рожи впивались в него глазами. В крикливых интонациях, в широких бедрах, в раздувшихся шеях, во всем облике размахивавших руками торговок чувствовалось, что им не терпится излить на Флорана целый поток отборной ругани. Гавар млел бы от восхищения среди этих бесстыжих юбок с особенным резким запахом и только раздавал бы шлепки направо и налево, если бы на него слишком напирали. Флоран же, все еще стеснявшийся женщин, чувствовал, что он постепенно теряется в этом тревожном хороводе рыночных прелестниц с хриплыми голосами и голыми ручищами атлеток, один вид которых душил его, как кошмар.

Но среди этих разнузданных самок у Флорана нашлась доброжелательница. Клер решительно заявляла, что новый надзиратель очень мил. Когда он проходил мимо ее соседок, Клер улыбалась ему. Она сидела за своим прилавком в кое-как застегнутом платье, небрежная и беззаботная: пряди белокурых волос спускались ей на виски и шею. Чаще он видел ее у садков. Погрузив руки в воду, Клер перекладывала рыбу из одного бассейна в другой, шалила, повертывая маленьких медных дельфинов, изрыгавших из пасти водяные струи. Этот плеск и журчанье придавали ей трепетную грацию купальщицы на берегу ручья, еще не успевшей привести в порядок свою одежду.

Однажды утром Клер была особенно любезна. Она подозвала надзирателя, чтобы показать ему толстого угря, поразившего на торгах весь рынок, и открыла решетку, которой из предосторожности прикрыла бассейн: угорь казался уснувшим.

– Погодите, – сказала она, – вот увидите.

Девушка потихоньку опустила в воду обнаженную руку, немного худощавую, с синими жилками на атласной коже. Едва угорь почувствовал ее прикосновение, как свернулся и стал быстро извиваться, наполняя узкий чан зеленоватыми переливами своих колец. А как только угорь успокаивался, Клер снова щекотала его кончиками ногтей, – это забавляло ее.

– Экая громадина! – счел нужным заметить Флоран. – Я редко видел таких великолепных угрей.

Девушка призналась ему, что сначала побаивалась их. Но теперь она знает, как надо зажать в руке рыбу, чтобы та не выскользнула. И она взяла угря поменьше, лежавшего тут же. Он извивался по обеим сторонам ее сжатого кулачка. Напрасные усилия его смешили Клер. Она бросила одного угря и поймала другого: она рылась в бассейне, переворачивая тонкими пальчиками всю кучу этих змей.

Затем Клер, постояв еще с минуту, заметила, что продажа идет плохо. Разносчики, торговавшие на площадке крытого прохода, наносили большой ущерб торговкам. С ее обнаженной руки, которую она не вытерла, струилась вода, рука девушки была прохладной, и с каждого пальца сбегали крупные капли.

– Ах! – спохватилась Клер. – Надо еще показать вам моих карпов.

Она открыла третью решетку и вытащила обеими руками карпа, бившего в агонии хвостом. Но девушка стала искать другого, менее крупного, которого она могла бы удержать одной рукой; пальцы ее немного оттопыривались при каждом вдохе рыбы. Ей пришло в голову сунуть в разинутую пасть карпа большой палец.

– Они не кусаются, – прошептала она с тихим смехом, – они не злые… Раков я тоже не боюсь.

Она опять опустила руку в садок и вытащила из отделения, где кишела какая-то живая масса, рака, защемившего ей клешнями мизинец. Клер сначала старалась стряхнуть его, но, должно быть, рак причинял ей сильную боль, потому что она вся покраснела и, не переставая улыбаться, отломила ему резким, злобным движением клешню.

– Вот щуке я не доверюсь, – продолжала девушка, чтобы скрыть свое волнение. – Она порезала бы мне пальцы, как ножом.

И Клер показала на крупных щук, разложенных по величине на выщелоченных и необычайно чистых досках, рядом с окунями и кучками бронзовых линей. Руки у нее покрылись теперь слизью карпов, которых она отодвигала, стоя на сыром полу у садков и мокрых рыб, разложенных на прилавке. Ее окружал какой-то запах свежести, один из тех сильных запахов, какие поднимаются от тростников и тинистых местечек, где цветут кувшинки, когда рыба мечет икру, сладострастно нежась на солнышке. Клер вытирала передником руки и продолжала улыбаться с невозмутимым спокойствием, присущим этой зрелой, но холодной девушке.

Хорошее отношение младшей Мегюден к Флорану приносило ему мало радости. Оно вызывало только еще больше грязных шуточек на его счет, когда Флоран останавливался у прилавка поболтать с молоденькой девушкой. А та пожимала плечами, говоря, что ее мать – старая негодяйка, да и сестра не многого стоит. Несправедливость рынка к надзирателю выводила Клер из себя. Между тем борьба становилась с каждым днем все ожесточеннее. Флоран подумывал уже о том, чтобы бросить место; он не остался бы здесь и суток, если бы не опасение выказать перед Лизой малодушие. Его тревожила мысль о том, что скажет, что подумает Лиза. Невестка Флорана отлично знала о постоянной борьбе рыбных торговок с их надзирателем: крики женщин сотрясали звонкие своды рынка, а каждая новая схватка вызывала в квартале бесконечные толки.

– Нет уж, – часто говаривала она по вечерам после обеда, – я-то заставила бы их образумиться! Все они – скверные бабы; мне до них было бы противно дотронуться кончиком пальца, дрянь, грязные твари! А Нормандка – просто гадина… О, я бы ее проучила! Тут нужно употребить власть, поверьте мне, Флоран: ничто другое не поможет. Напрасно вы носитесь со своими идеями. Проберите их хорошенько разок, увидите, как все они подожмут хвосты.

Последняя буря была ужасной. Однажды утром в рыбный ряд пришла служанка булочницы госпожи Табуро: ей нужно было купить камбалу. Красавица Нормандка, видя, что девушка вертится около нее, стала зазывать и умасливать покупательницу:

– Зайдите ко мне, у меня найдется то, что вы желаете. Не хотите ли парочку мелкой камбалы, отличного палтуса?

Когда служанка наконец подошла и стала нюхать крупную камбалу с недовольной гримасой покупателя, желающего подешевле приобрести товар, Луиза продолжала:

– Посмотрите-ка, сколько в ней весу!

С этими словами она положила ей на протянутую ладонь большую рыбу, завернутую в лист толстой желтой бумаги.

Служанка, маленькая, тщедушная на вид оверньятка, взвешивала на руке камбалу, открывала ей жабры с прежней гримасой, не говоря ни слова. Вслед за тем она вымолвила как бы с сожалением:

– Ну а сколько?

– Пятнадцать франков, – отвечала торговка.

Тогда покупательница торопливо положила рыбу обратно на мраморный прилавок, словно собираясь уйти. Но красавица Луиза удержала ее:

– Ну скажите вашу цену.

– Нет-нет, это слишком дорого.

– Все-таки скажите!

– Хотите восемь франков?

Старуха Мегюден, точно проснувшись, засмеялась недобрым смехом:

– Видно, люди думают, что мы воруем товар. Восемь франков за такую крупную камбалу! Это тебе, может быть, голубушка, дадут столько за ночь, чтобы ты не завяла!

Луиза отвернулась в сторону с оскорбленным видом. Но служанка дважды возвращалась, предлагая девять и, наконец, десять франков. Потом, когда она уже совсем собралась уйти, ей неожиданно уступили:

– Ну ладно, будь по-вашему, давайте деньги!

Служанка подошла к прилавку и стала дружелюбно беседовать со старухой Мегюден. На госпожу Табуро так трудно угодить! Сегодня будут к обеду гости, родственники из Блуа, нотариус с женой. Ведь у госпожи Табуро вся родня такая важная, а сама она хоть и булочница, но дама образованная.

– Будьте так добры, выпотрошите! – сказала оверньятка, прерывая разговор.

Нормандка ловко распорола пальцем брюхо и выбросила внутренности в ведро. Она провела кончиком передника под жабрами, чтобы снять несколько приставших песчинок, после чего собственноручно положила покупку в корзину оверньятки, заметив:

– Ну вот, моя красавица, скажете мне спасибо.

Однако четверть часа спустя служанка прибежала, раскрасневшись, в слезах, и вся ее тщедушная фигурка тряслась от негодования. Швырнув камбалу на мрамор, девушка показала широкую дыру в мясе со стороны брюха, доходившую до хребта. Целый поток прерывистых фраз вырывался из ее сдавленного слезами горла:

– Госпожа Табуро не хочет брать вашей камбалы. Она сказала, что ее нельзя подать гостям… А меня выругала дурой, которую всякий обворовывает… Ведь вы сами видите, что рыба испорчена. Я не переворачивала ее на спину, поверила вам на слово… Отдайте мне назад десять франков!

– Надо смотреть, какой берешь товар, – спокойно ответила Нормандка.

Оверньятка возвысила голос, что заставило подняться с места старуху Мегюден.

– Оставьте нас в покое, слышите! Разве можно брать обратно рыбу, которая валялась у покупателей? Вот еще новости! Почем мы знаем, куда вы ее уронили, что отделали ее таким манером!

– Я!.. Я!..

Она задыхалась.

– Обе вы воровки, да, воровки! – крикнула наконец девушка, разразившись рыданиями. – Госпожа Табуро так и сказала.

Тут-то и грянул гром. Разъяренные мать и дочь разразились бранью, наступая на служанку с кулаками. Та, совсем опешив, разревелась громче прежнего. С двух сторон ее осыпали отборной руганью, хриплый голос старухи и пронзительный голос Луизы потрясали воздух. Торговки точно перебрасывали оверньятку, как мячик, одна к другой.

– Пошла, пошла! Это твоя госпожа Табуро протухла, а не наша рыба. Это твою хозяйку надо подправить, прежде чем подать гостям.

– Рыба без изъяна за десять-то франков! Как же, благодарю покорно! Ишь, чего захотели!

– А сколько ты заплатила за свои серьги?.. Сейчас видно, что ты их заработала в постели!

– Еще бы! Недаром она торчит по ночам на углу улицы Мондетур.

Флоран, за которым сбегал сторож, пришел в самый разгар перепалки. Павильон положительно взбунтовался. Торговки, готовые выцарапать одна другой глаза, когда дело идет о продаже селедки в два су, дружно отстаивают друг друга, если надо выступить против притязаний покупателей. Они орали: «У булочницы много денег, доставшихся ей даром!» – и топали при этом ногами, науськивая Мегюденов, как собак. Некоторые женщины на другом конце рядов выскакивали из-за своих прилавков, точно собирались вцепиться в волосы маленькой служанки, которую так и захлестывали волны жестокой брани.

– Верните этой девушке десять франков, – строго сказал Флоран, узнав, в чем дело.

Но тетка Мегюден закусила удила:

– А ты еще тут чего суешься, любезный? Убирайся-ка… Вот как я отдаю назад десять франков!

И она со всего размаха швырнула камбалу прямо в лицо оверньятке. У той хлынула из носа кровь, а распластавшаяся камбала шлепнулась на каменный пол, как мокрая тряпка. Эта дикая выходка вывела Флорана из себя. Красавица Нормандка струсила и попятилась, когда он закричал:

– Закрываю вашу торговлю на неделю! Я совсем лишу вас места на рынке, слышите!..

И так как за его спиной послышалось улюлюканье, он обернулся с таким угрожающим видом, что присмиревшие торговки прикинулись, будто они ни при чем. Когда Мегюдены возвратили десять франков, надзиратель заставил их тотчас же прекратить торговлю. Старуха задыхалась от ярости, а дочь молчала, сильно побледнев. Как! Ее, красавицу Нормандку, выгоняют вон! Клер заметила спокойным голосом, что Луизе так и надо, из-за чего вечером у себя дома, на улице Пируэт, сестры чуть не выцарапали друг другу глаза. Неделю спустя, когда Мегюдены возвратились на свое место, они держали себя тихо, церемонно, говорили мало, затаив бушевавшую в них злобу. К тому же они нашли на рынке большую перемену: весь павильон успокоился и в нем водворился порядок. С этого дня Луиза, должно быть, стала обдумывать план жестокой мести. Она чувствовала, что Флоран действовал по наущению красивой Лизы. Встретившись с красавицей Нормандкой, на другой день после баталии, Лиза взглянула на нее так высокомерно, что рыбная торговка поклялась: колбасница дорого ей заплатит за свой торжествующий взгляд! По всем закоулкам рынка пошли бесконечные совещания с мадемуазель Саже, госпожой Лекёр и Сарьеттой; но всем им надоело до тошноты рассказывать нелепые сказки про любовную связь Лизы с братцем и про волосы, попадающиеся у Кеню в колбасе, – из этого ровно ничего не выходило, и сплетни нисколько не утешали Луизу. Она стала придумывать что-нибудь особенно ядовитое, чтобы поразить свою соперницу прямо в сердце.

Сынишка Луизы рос на свободе в рыбном ряду. С трехлетнего возраста его сажали на какой-нибудь тряпке прямо среди морской рыбы. Он по-приятельски засыпал возле крупных тунцов и просыпался между макрелями и мерланами. От мальчишки до такой степени воняло селедочной бочкой, точно он вылез из брюха какой-нибудь громадной рыбы. Долгое время его любимой игрой было строить стены и домики из селедок. Стоило матери отвернуться, как он принимался за эту невинную забаву. Ребенок играл также на мраморном прилавке в сражение, выравнивал в линию друг против друга барвен, подталкивал их, заставлял стукаться головами, подражая губами звукам трубы и барабана, и, наконец, складывал рыб обратно в кучу, говоря, что они умерли. Когда мальчишка немного подрос, он стал вертеться около своей тетки Клер, чтобы доставать пузыри карпов и щук, которых она потрошила: он клал пузыри на землю и давил их, восхищаясь громким хлопаньем. Семилетним мальчиком он бегал в проходах, забивался под скамьи между деревянными ящиками, обитыми цинком, и сделался озорником, баловнем всех рыбных торговок. Когда те показывали ему какой-нибудь новый предмет, приводивший его в восторг, мальчик всплескивал ручонками и радостно бормотал: «Мюш!» Так за ним и осталось прозвище Мюш. «Мюш, сюда!», «Ну-ка, Мюш!». Все соседки зазывали его наперебой. Его можно было найти всюду: на торгах среди корзин, между ведрами с рыбьими потрохами. Мюш сновал по всему павильону, точно маленький барвен, розово-белый, неугомонный, юркий, привольно плещущийся в воде. Мальчик действительно страстно, точно рыбка, любил потеки воды. Мюш с наслаждением валялся в лужах, подставляя голову и руки, когда мраморные прилавки окатывали водой. Часто он отвертывал украдкой кран и был совершенно счастлив, когда его обдавало струей. Но излюбленным местом Мюша была площадка у водоемов, над лестницей, которая вела в погреб. Тут мать обыкновенно отыскивала его по вечерам и приводила домой промокшего насквозь, с посиневшими ручонками: его башмаки и даже карманы были полны воды.

В семь лет мальчишка был красив, как ангел, и груб, как ломовой извозчик. У него были курчавые каштановые волосы, чудные, нежные глаза, прелестный ротик, произносивший ругательства, которые застряли бы в глотке жандарма. Воспитанный в грязной атмосфере рынка, он так и сыпал забористыми словечками из лексикона рыбных торговок и, подбоченясь с вызывающим видом, копировал свою бабушку Мегюден в минуты ее гнева. Тогда он кричал своим чистым, как кристальная струя, голосом маленького певчего, стараясь картавить: «Потаскуха, сволочь, ступай вытри нос своему муженьку, сколько тебе платят за твою шкуру?» Так опошлялось восхитительное детство этого ребенка, который внешностью своей напоминал дитя, улыбающееся на коленях Богородицы. Торговки хохотали до слез, а он, поощряемый ими, не мог уже сказать и двух слов, чтобы не прибавить «черт побери!». Тем не менее сынишка Луизы был очарователен. Он не ведал смысла произносимых им непристойностей и продолжал цвести здоровьем благодаря свежим испарениям и крепким запахам морской рыбы, перебирая весь свой запас грубых ругательств с таким же восторгом, с каким читал бы молитвы.

Подходила зима. Мюш в этом году стал зябким. С первых же холодов любопытство потянуло его в контору надзирателя. Она находилась в левом углу павильона со стороны улицы Рамбюто, и ее меблировка состояла из стола, этажерки, кресла и двух стульев. Тут же была печь – предмет мечтаний Мюша. Увидев ребенка с промокшими ногами, который заглядывал к нему в окна, Флоран зазвал его к себе. Первый разговор с Мюшем очень удивил надзирателя. Мальчик сел перед печкой и преспокойно сказал:

– Я хочу капельку поджарить свои костыли, понимаешь? Сегодня дьявольский холод. – И, залившись жемчужным смехом, он прибавил: – Нынче утром моя тетка Клер сама на себя не похожа… Скажи-ка, барин, это правда, что ты греешь ее по ночам?

Флоран остолбенел и тем не менее почувствовал странное влечение к этому ребенку. Красавица Нормандка по-прежнему была уязвлена, однако отпускала к нему сынишку, не говоря ни слова. Тогда Флоран счел себя вправе его принимать: он стал звать к себе Мюша в свободное время после обеда и мало-помалу пришел к мысли исправить озорника. Ему казалось, что его брат Кеню снова стал маленьким, что они по-прежнему живут в большой комнате на улице Ройе-Коллар. Его отрадой, его заветной мечтой человека, жаждущего самопожертвования, было постоянно жить в обществе молодого существа, и ему хотелось, чтобы это существо оставалось юным вечно, чтобы он мог беспрестанно руководить им, черпая в его невинности любовь к человечеству. На третий же день знакомства Флоран принес азбуку. Мюш привел его в восхищение своей понятливостью. Он выучил буквы с жаром истого парижского уличного мальчишки. Картинки в азбуке необычайно забавляли ребенка. Чтобы отдохнуть после уроков, он устраивал себе в конторе бездну всяких развлечений. Печка неизменно оставалась его приятельницей, источником бесконечных удовольствий. Сначала Мюш пек в ней картошку и каштаны, но вскоре это показалось ему неинтересным. И вот он украл у тетки Клер окуней и, нанизав их на ниточку, зажарил поодиночке, держа над раскаленной топкой: кушанье было с наслаждением съедено им без хлеба. Однажды Мюш ухитрился притащить целого карпа, но рыбу не удалось зажарить: она так испортила воздух, что пришлось отворить настежь окно и дверь. Когда запах стряпни становился слишком сильным, Флоран выбрасывал рыбу на улицу. Но чаще всего он только смеялся. Через два месяца Мюш стал бегло читать, и его тетрадки для чистописания имели очень опрятный вид.

Между тем мальчишка прожужжал матери уши, рассказывая ей каждый вечер про своего приятеля. Его друг Флоран рисовал ему сегодня деревья и человечков в хижинах. Его друг Флоран сделал вот такой-то жест, говоря, что люди стали бы лучше, если бы все они умели читать. Таким образом, Нормандке постоянно приходилось слышать о человеке, которого она хотела бы сжить со света. Однажды она заперла Мюша дома, чтобы он не ходил к надзирателю, но ребенок так ревел с горя, что на другой день мать была принуждена возвратить ему свободу. Несмотря на могучую фигуру и смелое лицо, эта женщина отнюдь не обладала силой воли. Когда сынишка рассказывал ей, как ему было тепло, и возвращался в сухом платье, она смутно чувствовала признательность и удовольствие от сознания, что у ее ребенка есть прибежище и он может греть ноги у огня. Несколько времени спустя Луиза была очень растрогана, когда Мюш прочитал ей то, что было написано на обрывке старой газеты, в которую был завернут кусок морского угря. Мало-помалу, сама в том не сознаваясь, она пришла к убеждению, что Флоран, пожалуй, неплохой человек. Она стала питать к его образованности уважение, смешанное с возрастающим любопытством: ей захотелось посмотреть на него ближе, проникнуть в его жизнь. Затем вдруг Нормандка придумала благовидный предлог и убедила себя, что она только преследует прежний план мщения: надо быть любезней с двоюродным братом Кеню, чтобы вернее поссорить его с толстухой Лизой, – так выйдет куда забавнее.

– А что, твой приятель Флоран говорит с тобой обо мне? – спросила она однажды утром Мюша, одевая его.

– Нет, – отвечал ребенок, – мы с ним играем.

– Тогда скажи ему, что я на него больше не сержусь и очень благодарна, что он учит тебя читать.

С тех пор мальчику давали поручения. Он шел от матери к надзирателю, от надзирателя к матери, передавая любезные вопросы и ответы, которые он бессознательно повторял: его можно было бы заставить точно так же передавать самые гнусные вещи. Но красавица Нормандка боялась показаться застенчивой; она пришла однажды сама и села на свободный стул, пока Мюш занимался с Флораном чистописанием. Луиза держала себя очень чинно, говорила много лестного Флорану, а тот конфузился еще больше, чем она. Впрочем, они разговаривали только о ребенке. Когда Флоран выразил опасение, что ему будет, пожалуй, неудобно продолжать уроки в конторе, торговка предложила учителю приходить по вечерам к ним. Затем она упомянула о вознаграждении. Флоран покраснел и сказал, что не придет, если она будет поднимать вопрос о деньгах. Тогда Луиза дала себе слово отблагодарить его подарками, посылая самых лучших рыб.

Итак, они заключили мир. Красавица Нормандка даже взяла Флорана под свое покровительство. Впрочем, к надзирателю постепенно привыкли: рыбные торговки находили, что он добрее Верлака, несмотря на свои злющие глаза. Одна старуха Мегюден неприязненно пожимала плечами: матрона по-прежнему ненавидела «сухопарого верзилу», как она его презрительно называла. А когда однажды утром Флоран с улыбкой остановился перед рыбными садками Клер, девушка выпустила угря, которого держала в руках, и отвернулась от надзирателя, вспыхнув как зарево, взбешенная, задыхаясь от ярости. Это до такой степени удивило Флорана, что он спросил у Нормандки, почему ее сестра на него сердится.

– Оставьте ее, – сказала Луиза, – ведь она у нас с норовом… Клер никогда не соглашается с другими. Ей просто хочется чем-нибудь досадить мне.

Нормандка торжествовала. Она гордо стояла у своего прилавка, еще больше кокетничая, щеголяя необыкновенно сложными прическами. Встретив красавицу Лизу, торговка пренебрежительно взглянула на нее и даже фыркнула прямо ей в лицо. Уверенность, что она насолит колбаснице, если перетянет на свою сторону братца, придавала красивую звучность ее грудному смеху, от которого трепетала ее белая шея. Тут ей вздумалось нарядить Мюша в красивый шотландский костюмчик и бархатную шотландскую шапочку: до сих пор он вечно ходил в разорванной блузе. Но как раз в это время у Мюша проснулась былая страсть к воде. Лед растаял, наступила оттепель. Он искупал под краном, отвернутым вовсю, шотландскую блузочку, подставив под струю локоть так, чтобы вода стекала вдоль пальцев, – это он называл игрою в водосточную трубу. Мать застала его в компании двух других мальчишек, когда они втроем пускали плавать в бархатной шотландской шапочке двух беленьких рыбок, которых Мюш стащил у тетки Клер.

Флоран прожил на Центральном рынке около восьми месяцев в состоянии какой-то беспрерывной сонливости. Невозмутимое спокойствие и размеренная жизнь, которая наступила теперь, после семи лет страданий, вызывала у Флорана ощущение, что он не живет, а прозябает. Флоран отдавался этому мирному течению, чувствуя некоторую пустоту в голове, постоянно удивляясь, каким это образом он оказывается каждое утро на своем кресле в тесной конторе. Эта комнатка с голыми стенами, крошечная, как корабельная каюта, нравилась ему. Он уединялся там, удаляясь от света, под несмолкаемый грохот рынка, вызывавший у него мечты о каком-то безбрежном море, которое окружало его со всех сторон, изолируя от людей. Но мало-помалу в нем начала зарождаться неясная тревога, неудовлетворенность. Флоран упрекал себя в несуществующих грехах, возмущался пустотою в голове и в сердце, которая как будто все увеличивалась. Потом ему стал претить скверный запах испортившейся морской рыбы, вызывавший тошноту. То было медленное расстройство, неопределенная тоска, превратившаяся в сильное нервное раздражение.

Дни проходили с убийственным однообразием. Флорана встречали все те же звуки, все те же запахи. По утрам жужжание торгов оглушало его, как далекий звон колокола; часто, когда подвоз замедлялся, торги затягивались до позднего времени. Тогда Флоран не уходил из павильона до двенадцати часов, и его то и дело тревожили по поводу разных неурядиц и споров, причем он старался поступать как можно справедливее. Иногда приходилось по целым часам разбирать какую-нибудь пустячную историю, которая приводила в возбуждение весь рынок. Надзиратель прохаживался среди толкотни и гама торговли, медленно обходил ряды, останавливаясь иногда перед торговками, чьи прилавки тянутся вдоль улицы Рамбюто. У прилавков лежали большие розовые кучи креветок, стояли корзины с красными вареными лангустами, связанными, с закругленными хвостами; а живые лангусты засыпали, распластавшись на мраморе. Там Флоран смотрел на покупателей, господ в шляпах и черных перчатках, которые приценивались к товару и наконец уносили в карманах сюртука вареного лангуста, завернутого в газету. Далее, перед переносными столами, где продается дешевая рыба, Флоран узнавал женщин, живших по соседству, обитательниц рыночного квартала, которые приходили с непокрытыми головами, всегда в одно время. Иногда его начинала интересовать какая-нибудь нарядная дама в сопровождении служанки в белом переднике, волочившая кружева по мокрым камням. Надзиратель шел за нею на некотором расстоянии, видя, как торговка насмешливо пожимает плечами у нее за спиной в ответ на ее брезгливые гримасы. Корзины, кожаные сумки, плетенки, лукошки, все эти юбки, мелькающие среди потоков воды в проходах павильона, занимали Флорана, так что он незаметно дотягивал до завтрака, наслаждаясь журчанием водяных струй и веявшей от них свежестью, переходя от терпкого запаха морских раковин к горьким испарениям соленой рыбы. Он всегда кончал свой осмотр отделением соленой рыбы. Ящики копченых сельдей, свернутая треска, нантские сардины на подстилках из листьев, громоздившиеся перед толстыми противными торговками, напоминали ему о сборах в дорогу, о путешествии между бочками с соленьями. После полудня рынок стихал, впадая в дремоту, а Флоран запирался у себя в конторе, переписывая начисто бумаги и вкушая приятный отдых. Если ему случалось выйти и пробежать по рыбному ряду, он находил павильон почти пустым. Ни давки, ни толкотни, ни громкого крика, как это бывает в десять часов утра. Рыбные торговки, сидя за опустевшими столами, вязали, откинувшись назад, а редкие запоздавшие хозяйки бродили вокруг, неторопливо посматривая по сторонам, закусив губы, как люди, рассчитывающие про себя приблизительную стоимость обеда до последнего су. Наступали сумерки, раздавался стук передвигаемых ящиков, на ночь рыбу укладывали на лед. Тогда Флоран, дождавшись, чтобы при нем заперли решетки, уходил, унося с собою запах рыбного ряда в платье, бороде и волосах.

Первые месяцы он не особенно страдал от этого упорного запаха. Зима стояла суровая: гололедица обращала проходы в зеркала; ледяные сосульки украшали белым гипюром мраморные столы и водоемы. По утрам, чтобы потекла вода, надо было разжигать под кранами маленькие жаровни. Замерзшие рыбы с изогнутыми хвостами, жесткие и тусклые, как обтершийся, потерявший блеск металл, когда их кидали, звенели, точно раскаленный чугун. До февраля павильон казался пустынным – ощетинившийся, печальный в своем ледяном саване. Но вот началась оттепель, мокрая погода, мартовские туманы и дожди. Тогда рыба стала мякнуть и оттаивать: вонь тухлого рыбьего мяса смешивалась с противным запахом жидкой грязи, которую натаскивали с соседних улиц. Зловоние, пока еще не особенно чувствительное, отвратительно-приторная сырость по-прежнему носились в воздухе. Потом в жаркие июньские дни зловоние усилилось, отягчая воздух тлетворными испарениями. Стали отворять верхние окна: громадные шторы из серой парусины спускались для защиты от раскаленного неба; огненный дождь сыпался на рынок, нагревал его, точно железную печь; и ни малейшее дуновение ветерка не рассеивало испарений от гниющей рыбы. Прилавки, где производилась продажа, курились.

Тогда Флоран стал страдать от скученности съестных припасов, среди которых он жил. Его мутило гораздо больше, чем ранее, в колбасной. Правда, он терпел еще худшее зловоние: но оно исходило не от чрева. Когда надзиратель проходил мимо разложенной для продажи рыбы, которую то и дело обдавали потоками свежей воды, что не мешало ей, однако, портиться от жары, его желудок тощего человека протестовал. Вся эта снедь насыщала Флорана своими запахами, он задыхался, точно был не в состоянии переварить ее. Когда он запирался у себя в конторе, вонь преследовала его, проникая сквозь плохо пригнанные оконные рамы и двери. В пасмурные дни в комнатке было мрачно, как в поздние сумерки на дне вонючего болота. Часто в порыве безотчетного нервного беспокойства Флорана одолевала потребность двигаться, тогда он спускался в подвалы по широкой лестнице, устроенной в середине павильона. Там, в спертом воздухе, в полутьме, освещаемой только несколькими газовыми рожками, его овевала свежесть чистой воды. Он останавливался у большого садка, где держат про запас живую рыбу, и слушал беспрерывную песенку четырех водяных струй, ниспадавших по четырем углам центральной урны и разливавшихся с нежным журчанием проточной воды ровной гладью под решеткою запертых на ключ бассейнов. Этот подземный источник, этот ручей, лепечущий в потемках, успокаивал Флорана. Ему нравился также ясный закат солнца, когда черное тонкое кружево Центрального рынка выступало на ярком багрянце небес: предвечерний свет, летучая пыль последних лучей врывались во все пролеты, во все щели деревянных жалюзи. Это напоминало освещенный матовый транспарант, на котором выступали стройные разветвления пилястр, изящные изгибы сводов, геометрические фигуры крыш. Флоран не мог насмотреться на этот громадный архитектурный чертеж, точно исполненный китайской тушью на самосветящейся веленевой бумаге, и ему снова мерещилась какая-то колоссальная машина с колесами, рычагами, маятниками, выступавшая на темном пурпуре раскаленных углей, которые пылали под котлом. Каждый час игра света изменяла очертания рынка, утренняя синева сменялась густыми черными тенями полудня, пожар заходящего солнца погасал в сером пепле сумерек. Но в знойные вечера, когда зловоние поднималось, подобно горячим испарениям, проносясь трепещущими струями, пересекающими широкие желтые солнечные лучи, Флоран снова чувствовал приступы тошноты, его мечтания переходили в бред, и он представлял себе гигантские лохани, зловонные чаны на живодерне, где растапливался недоброкачественный жир сытой буржуазии.

Флоран страдал также от грубости окружающих его людей, слова и жесты которых приобрели свой специфический запах. Но он был добродушен и не робел. Только женщины стесняли его. Он чувствовал себя свободно лишь с госпожой Франсуа, которую он как-то снова встретил. Она так непритворно обрадовалась тому, что Флоран получил место, был счастлив и избавился от нужды, как выражалась зеленщица, что это глубоко его тронуло. Лиза, Нормандка и другие женщины тревожили его своим смехом. Госпоже Франсуа он бы все рассказал. Она смеялась не для того, чтобы поиздеваться, – то был смех женщины, счастливой радостью ближнего. Кроме того, она была честной труженицей: ей приходилось очень трудно зимою в морозные дни, а в дождливые – еще хуже. Ремесло ее было не из легких. Флорану случалось видеть зеленщицу и под жестоким ливнем, и под холодным мелким дождем, зарядившим на целые сутки. Колеса повозки по дороге из Нантера в Париж увязали в грязи по самые ступицы. У Валтасара бывало испачкано даже брюхо. И хозяйка, жалея коня, обтирала его стареньким передником.

– Лошадь – скотина нежная, – говаривала она, – у нее делается резь в животе от самых пустяков… Ах, мой бедненький старый Валтасар! Когда мы проезжали по мосту Нейльи, я думала, что мы спустились в Сену, до того нас поливало дождем.

И Валтасар отправлялся на постоялый двор, а госпожа Франсуа оставалась под страшным ливнем и продавала свои овощи. Базарная площадка превращалась в сплошную лужу жидкой грязи. Капуста, морковь, репа, через которые хлестала мутно-серая вода, тонули в этом грязном потоке, катившемся по мостовой. Овощи не красовались теперь так роскошно, как в ясные утра. Огородники горбились, закутавшись в плащи, и проклинали администрацию, которая после обследования объявила, что дождь не вредит овощам и нет нужды строить навесы.

Дождливые утра приводили Флорана в отчаяние. Он думал о госпоже Франсуа. Урвав время, надзиратель бежал перекинуться с ней словечком. Однако ему никогда не случалось видеть ее печальной. Она только отряхивалась, как пудель, и говорила, что никакие дожди ей не в диковинку – она не сахарная и не растает от нескольких капель воды. Флоран убеждал ее войти на минутку в крытый проход, много раз даже уводил зеленщицу к Лебигру, где оба они согревались горячим вином. Пока она дружески смотрела на Флорана, обратив к нему свое спокойное лицо, он чувствовал себя вполне счастливым, вдыхая здоровый запах полей, который крестьянка привозила с собою в испорченную атмосферу парижского рынка. От нее пахло землей, сеном, деревенским воздухом, сельским простором.

– Надо приехать к нам в Нантер, милый друг, – говорила она. – Вы увидите мой огород; я все грядки обсадила кругом тмином… А тут, в вашем негодном Париже, воняет.

С этими словами госпожа Франсуа удалялась, насквозь промокшая. Беседы с ней освежали Флорана. Он пытался также работать, чтобы заглушить нервные приступы тоски, от которых страдал. Флоран был человеком методического ума, и точное распределение времени доходило у него порою до мании. Два раза в неделю, по вечерам, он запирался у себя, чтобы писать большое сочинение о Кайенне. Флоран жил на полном пансионе, его комната действовала на него умиротворяюще и располагала, как он думал, к работе. Он растапливал камин, рассматривал гранатовое деревцо, поставленное в ногах кровати, потом подсаживался к маленькому столику и до полуночи работал. Отодвинув молитвенник и «Сонник» в глубину ящика, Флоран мало-помалу наполнил его заметками, отдельными листками и всякого рода рукописями. Сочинение о Кайенне совсем не подвигалось вперед; оно прерывалось другими проектами, планами гигантских работ, основные пункты которых Флоран набрасывал в нескольких строках. Последовательно он составил вчерне проект коренной реформы административной системы Центрального рынка, проект преобразования сборов за торговые сделки в таксу, проект нового распределения провизии в бедных кварталах – одним словом, целый гуманный закон, намеченный еще вчерне и сводившийся к устройству общественных складов для различных предметов подвоза с целью обеспечить ежедневно каждому семейству парижских обывателей минимальное количество съестных припасов. Углубленный в работу по разрешению всех этих важных вопросов, Флоран сидел сгорбившись, и его длинная черная тень сливалась с расплывающимися очертаниями мансарды. Зяблик, которого он подобрал на рынке в один из снежных дней, увидев свет лампы, приходил иногда в заблуждение и начинал щебетать в тишине, нарушаемой только скрипом бегающего по бумаге пера.

Флоран неизбежно вернулся к политике. Он слишком много из-за нее выстрадал, и она, естественно, сделалась самым любимым занятием в его жизни. В иной среде и при благоприятных условиях из него вышел бы отличный провинциальный учитель, удовлетворенный мирным спокойствием своего городка. Но с ним поступили как с волком, и ссылка как бы отметила его для борьбы. Его болезненная нервозность была вызвана лишь пробудившимися в нем мечтаниями, которым он долгое время предавался в Кайенне, и горечью, накопившейся от незаслуженных страданий; она была результатом данных некогда клятв отомстить за попранную справедливость, за унижение людей, с которыми обращались как со скотом. Исполинский Центральный рынок, изобилие снеди только ускорили развязку. Рынок представлялся Флорану олицетворением довольного, занятого своим пищеварением животного, олицетворением толстопузого Парижа, который обрастал жиром и втихомолку поддерживал Империю. Рынок обступал его со всех сторон громадными женскими бюстами, чудовищными бедрами, круглыми лицами – всеми этими осязаемыми доводами против его худобы, уподоблявшей его мученику, против его недовольного желтого лица. Это было чрево торгашества, чрево умеренной честности, которое раздувалось – счастливое, сияющее на солнце, уверенное, что все идет к лучшему, что никогда еще люди мирного нрава не жирели так славно. Флоран сжимал кулаки и чувствовал, что готов к борьбе. Теперь воспоминания о ссылке раздражали его гораздо больше, чем еще недавно, когда он только что возвратился во Францию. Ненависть захватила его целиком. Он часто ронял перо, увлекаясь мечтами. Угасающий огонь бросал на его лицо отблеск пламени, лампа коптила, а зяблик, спрятав голову под крыло, засыпал на одной лапке.

Иногда в одиннадцать часов Огюст, заметив под дверью свет, стучался к соседу перед тем, как идти спать. Флоран несколько нетерпеливо отворял ему. Подмастерье-колбасник усаживался, грелся у огня, говорил мало, никогда не объясняя, зачем он пришел, и все время не спускал глаз с фотографии, где они с Огюстиной, оба такие расфранченные, были сняты, держась за руки. Флоран наконец понял, что молодому человеку просто приятно побыть в комнате, где раньше жила девушка. Однажды вечером Флоран с улыбкой спросил Огюста, верно ли он угадал.

– Да, пожалуй, – отвечал подмастерье, очень удивленный таким открытием. – Я никогда об этом не думал и приходил к вам, сам не зная почему… То-то бы посмеялась Огюстина, если бы ей об этом рассказать!.. Когда люди собираются вступить в брак, им уже не лезут в голову всякие глупости.

Если Огюсту случалось разговориться, он обыкновенно распространялся о колбасной, которую мечтал открыть с Огюстиной в Плезансе. Он, по-видимому, заранее был так уверен в возможности устроить жизнь по своему вкусу, что Флоран проникся в конце концов чем-то вроде уважения к подмастерью, хотя в то же время эта самоуверенность раздражала его. Действительно, недалекий малый был по-своему сообразителен; он шел прямо к намеченной цели, и можно было думать, что Огюст достигнет ее без потрясений, в полнейшем блаженстве. В такие вечера Флоран уже не мог снова взяться за работу; он ложился спать недовольный и обретал духовное равновесие, только придя к такому выводу: «Но ведь этот Огюст – животное, и больше ничего!»

Раз в месяц Флоран ездил в Кламар навестить Верлака. Эти посещения доставляли ему почти удовольствие. Бедняга-больной тянул кое-как, к немалому изумлению Гавара, который утверждал в прошлом году, что его хватит самое большее на полгода. Каждый раз бывший надзиратель говорил Флорану, что чувствует себя лучше и очень хотел бы продолжать службу. Но проходило несколько дней, и чахоточному опять становилось хуже. Флоран усаживался у кровати больного и рассказывал о происшествиях в рыбном ряду, стараясь его развеселить. Посетитель клал на ночной столик пятьдесят франков, которые он выдавал из своего жалованья Верлаку, а тот всякий раз сердился, отказываясь от денег, хотя все было заранее условлено. Потом разговор переходил на другие предметы, и деньги преспокойно оставались на столе.

Когда Флоран уезжал, госпожа Верлак провожала его до ворот. Она была маленького роста, рыхлая, слезливая. Ее разговор вращался исключительно вокруг расходов, вызванных болезнью мужа; она толковала о куриных бульонах, о кровяных ростбифах, бифштексах, бутылках бордо, об издержках на лекарства и на гонорар доктору. Эта скорбная беседа крайне смущала Флорана. Сначала он не понимал, к чему клонились жалобы госпожи Верлак. Наконец, так как почтенная дама не унималась, плачась на то, что прежде они жили отлично, получая тысячу восемьсот франков жалованья, заместитель Верлака робко предложил выдавать ей еще денег, без ведома мужа. Она отказывалась, а потом вдруг сама заявила, что удовольствуется пятьюдесятью франками прибавки. Но в продолжение месяца госпожа Верлак часто писала тому, кого называла своим «благодетелем». У нее был мелкий английский почерк, легкий слог, и она наполняла смиренными жалобами ровно три страницы, чтобы попросить десять франков; таким образом, полтораста франков временного заместителя переходили к супругам почти целиком. Муж, без сомнения, не знал об этом, а жена чуть не целовала Флорану руки. Это доброе дело служило ему громадным утешением; он скрывал его, словно запретное наслаждение, которому предавался втихомолку, как настоящий эгоист.

– Этот негодник Верлак насмехается над вами, – говаривал иногда Гавар. – Он теперь балует себя, благо получает от вас ренту.

Наконец Флоран, пропускавший эти слова мимо ушей, сказал однажды:

– Между нами теперь решено, что я буду отдавать Верлаку всего двадцать пять франков.

Впрочем, Флоран ни в чем не нуждался. Он по-прежнему пользовался у Кеню комнатой и столом. Оставшихся у него нескольких франков было достаточно, чтобы платить по вечерам за напитки у Лебигра. Мало-помалу жизнь его стала размеренной, как часовой механизм. Он работал у себя в комнате, продолжал заниматься с маленьким Мюшем по два раза в неделю, дарил один вечер красавице Лизе, чтобы не рассердить ее, остальное же время проводил в застекленном кабинете в обществе Гавара и его друзей.

У Мегюденов Флоран держал себя как кроткий, немного суховатый учитель. Их квартира на старинный лад нравилась ему. Внизу, у торговца вареными овощами, его встречали приторные запахи кухни: в глубине маленького дворика остывали чашки со шпинатом и миски щавеля. Потом Флоран поднимался по скользкой от сырости винтовой лестнице, осевшие изрытые ступени которой покосились самым ненадежным образом. Мегюдены занимали весь третий этаж. Мать ни за что не хотела переменить квартиру, даже тогда, когда дела семьи поправились, и не обращала внимания на упрашивание дочерей, которые мечтали жить в новом доме, на широкой улице. Старуха упрямилась, говорила, что там и умрет, где прожила столько лет. Впрочем, она довольствовалась темной каморкой, предоставив светлые комнаты дочерям. Нормандка, по праву старшей, завладела комнатой окнами на улицу, просторной и красивой. Клер до такой степени обиделась на это, что не захотела поселиться в комнате рядом, с окном, выходившим во двор. Девушка устроила себе спальню на лестнице в светелке, по другую сторону площадки, не позаботившись даже оштукатурить ее и побелить. У нее был свой ключ от этой комнатушки; Клер пользовалась свободой и при малейшем противоречии со стороны родных запиралась у себя.

Флоран приходил к Мегюденам к концу обеда. Мюш бросался ему на шею, и учитель минуту-другую болтал с ребенком, стоявшим у него между коленями. Потом, когда клеенка была начисто вытерта, на краю стола начинался урок. Красавица Нормандка принимала учителя приветливо. Во время урока она вязала или чинила белье, придвигая поближе стул, чтобы пользоваться светом лампы; зачастую молодая женщина опускала иглу и начинала следить за уроком, который интересовал ее. Вскоре она прониклась глубоким уважением к ученому господину, который кротко, как женщина, говорил с ее мальчиком и с ангельским терпением повторял ему одни и те же наставления. Теперь Луиза вовсе не находила Флорана уродливым и даже понемногу начала почти ревновать его к красивой колбаснице. Она старалась подсесть к нему поближе и смотрела на него с улыбкой, приводившей учителя в смущение.

– Мама! Ведь ты меня толкаешь под локоть, мешаешь писать! – сердился Мюш. – Вот видишь: я сделал кляксу! Да отодвинься же подальше!

Мало-помалу Нормандка стала в своих разговорах очень плохо отзываться о красавице Лизе. По ее словам, колбасница скрывает свои годы, а шнуруется до такой степени, что не может в корсете дышать. Если она с самого утра приходит в магазин затянутая, прилизанная, волосок к волоску, то потому, должно быть, что на нее страшно поглядеть в утреннем неглиже. При этом Луиза слегка поднимала руки, показывая, что дома она не носит корсета; и молодая женщина продолжала улыбаться, выставляя вперед свою великолепную грудь, которая вздымалась и, казалось, жила под тонкой, небрежно застегнутой кофточкой. Урок прерывался. Заинтересованный Мюш смотрел, как мать поднимает руки. Флоран слушал, даже улыбался, думая про себя, что женщины – пресмешной народ. Соперничество между красавицей Нормандкой и красавицей Лизой потешало его.

Между тем Мюш доканчивал страницу чистописания. Флоран, обладавший прекрасным почерком, приготовлял прописи – полоски бумаги, на которых он крупными и мелкими буквами писал многосложные слова, занимавшие целую строку. Особенно он любил слова «тиранически», «свободоубийца», «антиконституционный», «революционный», а иной раз он заставлял мальчика переписывать фразы вроде: «Наступит день справедливого возмездия», «Страдания правого – приговор неправому», «Когда наступит время, виновный будет низвергнут». Заготовляя эти прописи, Флоран наивно повиновался идеям, бродившим у него в голове; он забывал и Мюша, и красавицу Нормандку, и все окружающее. А Мюш преспокойно переписал бы хоть весь «Общественный договор»[5]. Он добросовестно выводил на целых страницах слова «тиранически» и «антиконституционный», выписывая каждую букву.

До самого ухода учителя старуха Мегюден с недовольным ворчанием вертелась у стола. Она продолжала питать к Флорану непримиримую злобу. По ее мнению, бессмысленно было заставлять ребенка заниматься по вечерам, в такое время, когда детям пора ложиться спать. Она, без сомнения, вышвырнула бы «сухопарого верзилу» за дверь, если бы старшая дочь после бурной сцены не объявила ей напрямик, что переедет на отдельную квартиру, если ей не позволят принимать у себя, кого она хочет. Впрочем, этот спор возобновлялся каждый вечер.

– Что ты ни говори, – повторяла старуха, – а у него дурной глаз… Притом все тощие – народ лукавый. Тощий способен на все. Никогда не встречала я между ними путных людей… А у этого весь живот подтянуло, поверь слову: ведь он плоский как доска… Да и собой неказист! Даром что мне шестьдесят пять лет с хвостиком, я и то не польстилась бы на такого.

Она говорила это, замечая, к чему клонится дело, и рассыпалась в восторженных похвалах господину Лебигру. Тот действительно приударял за красавицей Нормандкой. Содержатель погребка чутьем угадывал богатое приданое и находил, что молодая женщина будет великолепна за стойкой. И тетка Мегюден без устали превозносила его: этот, по крайней мере, не сухарь и силен, должно быть, как турок. Она доходила до того, что восхищалась даже жирными икрами Лебигра. Однако дочь только пожимала плечами, колко замечая:

– Наплевать мне на его икры. Ишь, невидаль какая!.. Я делаю что хочу.

А если мать не унималась и высказывала напрямик свои соображения, дочь кричала с досадой:

– Да что вы ко мне пристали! Чего вы суетесь, когда вас не спрашивают! И притом это неправда; а если бы и так, то ведь я не стану просить у вас позволения. Отвяжитесь лучше!

Она уходила к себе в комнату, громко хлопнув дверью. Луиза забрала в доме власть и злоупотребляла этим. Заслышав подозрительный шорох, старуха вставала ночью босиком и подслушивала под дверью, не пришел ли к ее дочери Флоран.

Но Флоран нажил себе в доме Мегюденов еще большего врага. Клер часто, не говоря ни слова, вставала, брала свечу и шла в свою спальню по ту сторону площадки. Было слышно, как она, с затаенной злобой, запиралась, повернув два раза ключ. Однажды вечером, когда Нормандка пригласила учителя обедать, Клер состряпала себе кушанье на площадке лестницы и поела у себя в спальне. Часто она запиралась в своей светелке и не показывалась целую неделю. Она по-прежнему была мягкой, но упрямой в своих причудах и кидала на людей из-под руна своих бледно-рыжих кудрей взгляды недоверчивого зверька. Старуха Мегюден думала отвести с ней душу, но, заикнувшись о Флоране, довела дочь до бешенства. Тогда, окончательно отчаявшись, старая торговка стала кричать во всеуслышание, что ушла бы от дочерей, если бы не боялась, что без нее они загрызут друг друга.

Проходя как-то вечером мимо растворенной настежь двери Клер, Флоран увидел, что девушка, вся покраснев, пристально смотрит на него.

Враждебное отношение Клер огорчало его. Только крайняя робость в обращении с женщинами мешала Флорану объясниться с нею. В тот вечер он наверное завернул бы в комнату Клер, если бы не увидел на площадке верхнего этажа бледного лица мадемуазель Саже, перегнувшейся через перила. Флоран прошел мимо и не успел спуститься с десятка ступенек, как дверь младшей Мегюден захлопнулась с такой силой, что задрожали стены. Из этого мадемуазель Саже вывела заключение, что кузен госпожи Кеню живет с обеими сестрами.

А Флоран даже и не помышлял об этих красавицах. Он относился к женщинам как мужчина, не пользующийся у них ни малейшим успехом. К тому же отвлеченные мечтания поглощали его целиком, не оставляя места физической страсти. К Нормандке он стал постепенно питать искреннюю дружбу. У нее было доброе сердце, когда она не набивала себе голову глупостями. Но дальше этого Флоран не шел. Вечером у лампы, когда Луиза чересчур близко придвигала свой стул, как будто желая получше разглядеть страницу чистописания Мюша, Флорану была даже неприятна близость ее полного теплого тела. Луиза казалась ему громадной, слишком тяжеловесной, она почти внушала ему страх своей грудью великанши; Флоран отстранял свои острые локти и худые плечи в смутном страхе завязнуть в этих телесах. Его кости тощего человека ныли от соприкосновения с жирными бюстами. Он опускал голову и сжимался еще больше, чувствуя неловкость от крепкого запаха, исходившего от Луизы. Когда кофточка на ней слегка распахивалась, Флорану мерещилось, будто из промежутка между двумя белоснежными волнами поднимается и веет ему в лицо пар могучей жизни, дыханье здоровья, еще не остывшее и чуточку отзывавшее смрадом рынка в палящие июльские вечера. Этот упорный острый запах, пропитавший тонкую шелковистую кожу, жирный выпот морской рыбы, распространявшийся от этих пышных грудей, от этих царственных рук, от гибкого стана, примешивался к запаху женского тела. Не было такого ароматического масла, которое не испробовала бы Луиза. Она всегда тщательно мылась и обливалась водой; но едва только свежесть после купанья проходила, кровь опять разносила по всему ее телу до кончиков пальцев приторный запах лососины, мускусный, как у фиалок, аромат корюшки, едкий запах селедок и скатов. При каждом колыхании ее юбок от них сильнее выделялись приторные испарения; она двигалась, овеянная дыханием тинистых водорослей. Своей крупной фигурой богини, чистой и матовой белизной кожи Нормандка была похожа на античную мраморную статую, попавшую на морское дно и случайно возвращенную на берег неводом рыбака. Флоран страдал; Луиза не внушала ему никаких желаний, потому что его чувствам претили запахи рыбного ряда в дневную жару; красота дебелой Нормандки раздражала его; эта женщина была пропитана чем-то слишком соленым, слишком горьким и в то же время затхлым.

Тем не менее мадемуазель Саже клялась всеми богами, что Флоран – любовник Луизы. Старуха поссорилась с красавицей Нормандкой из-за камбалы в десять су и после этой ссоры проявляла самые дружеские чувства по отношению к красавице Лизе. Таким путем старая сплетница старалась вернее разузнать то, что она называла «шашнями Кеню». Флоран все еще не давался ей в руки, и хотя она не высказывала причины своих жалоб, но, по собственному ее выражению, была «телом без души». Молоденькая девушка, бегающая за мужчиной, меньше огорчалась бы своей неудачей, чем эта отвратительная старушонка, которая чувствовала, что тайна пресловутого «братца» от нее ускользает. Она подстерегала его, выслеживала, разоблачала, подсматривала за ним на каждом шагу с бешеной злобой, потому что ее ненасытное любопытство не могло быть удовлетворено. Как только Флоран появлялся у Мегюденов, Саже прилипала к перилам лестницы. Вскоре она поняла, что красавицу Лизу бесит знакомство Флорана с «этими женщинами». Тогда сплетница стала каждое утро сообщать в колбасной новости с улицы Пируэт. Она входила в лавку в холодные дни, сморщенная, съежившись от мороза, и клала свои посиневшие руки на мельхиоровую грелку, чтобы у нее отошли озябшие пальцы. Посетительница ничего не покупала, а, стоя у прилавка, повторяла своим дребезжащим голоском:

– Как же, как же, и вчера он там был; постоянно торчит у них… Нормандка назвала его на лестнице «мой ненаглядный»…

Саже немножко привирала, чтобы остаться подольше в тепле. На другой день после того, как ей показалось, будто Флоран вышел из комнаты Клер, она примчалась к Лизе и добрых полчаса расписывала эту небылицу. Какой срам! Теперь их двоюродный брат переходит из одной постели в другую.

– Я сама видела, – распиналась сплетница. – Когда Нормандка ему надоедает, он пробирается на цыпочках к белокурой крошке. Вчера, выйдя от нее, ваш братец, должно быть, хотел возвратиться к высокой брюнетке, да заметил меня и дал тягу. Целую ночь напролет я только и слышу, как хлопают обе двери, конца нет!.. А эта старуха Мегюден еще дрыхнет в каморке между комнатами дочерей!

Лиза делала презрительную гримасу. Она говорила мало, поощряя сплетни Саже только своим молчанием; но зато колбасница внимательно слушала. Когда старая дева вдавалась в чересчур грязные подробности, молодая женщина спешила сказать:

– Нет-нет, пожалуйста, избавьте… Возможно ли, что есть на свете такие женщины!

На это мадемуазель Саже отвечала ей, что ведь не все же такие порядочные, как госпожа Кеню. Затем старушонка прикидывалась крайне снисходительной к Флорану. Известно, мужчина гоняется за каждой встречной юбкой; к тому же ведь он, пожалуй, не женат? И как бы невзначай она задавала другие вопросы. Но Лиза никогда не осуждала Флорана; она только пожимала плечами и закусывала губу, а по уходе мадемуазель Саже с гадливым чувством поглядывала на крышку грелки, где на блестящем металле оставались тусклые пятна от маленьких рук старухи.

– Огюстина! – кричала хозяйка. – Принесите-ка тряпку обтереть шкафчик. Смотреть противно!

С той поры соперничество между красавицей Лизой и красавицей Нормандкой сильно обострилось. Рыбная торговка была убеждена, что отбила у своего врага любовника, а колбасница бесилась на эту «бездельницу», которая в конце концов обесславит их, перетянув к себе тихоню Флорана. Каждая из них вносила в эту вражду свой темперамент. Одна принимала спокойный и пренебрежительный вид порядочной особы, которая не желает прикасаться к грязи; другая, более вызывающая, разражалась наглым смехом, нарочно занимая всю ширину тротуара, как нахальный бретер, который ищет предлога для дуэли. Их встречи целый день привлекали внимание рыбного ряда. Увидев красавицу Лизу на пороге колбасной, красавица Нормандка делала крюк, чтобы пройти мимо и задеть ее своим передником; тогда их мрачные взгляды скрещивались, как шпаги, с блеском и быстрым мельканием стальных клинков. Когда же, со своей стороны, красавица Лиза являлась в рыбный ряд, то, приближаясь к прилавку старшей Мегюден, она с отвращением поджимала губы. Она покупала какую-нибудь крупную рыбу, палтуса или лосося, у соседней торговки, выкладывая деньги на мрамор, так как заметила, что это задевает за живое бездельницу Луизу, которая тотчас же переставала хохотать. Судя по словам одной, ее соперница продавала лишь тухлую рыбу, а по словам другой – в колбасной Кеню был только несвежий товар. Но главными военными позициями являлись для них прилавок Нормандки в рыбном павильоне и лавка Лизы, откуда они открывали боевой огонь через улицу Рамбюто. Обе царили тогда на своих местах, в длинных белых передниках, разодетые и унизанные драгоценностями. Сражение начиналось с самого утра.

– Посмотрите-ка, толстуха уже встала! – кричала красавица Нормандка. – Эта бабища шнурует себя, как колбасы… Скажите пожалуйста, колбасница надела субботний воротничок и вырядилась в старое поплиновое платье!

В это же время по другую сторону улицы красавица Лиза говорила своей приказчице:

– Взгляните, Огюстина, на эту тварь: как она таращит на нас глаза… Фигура у нее стала от беспутной жизни ни на что не похожа… А видите на ней серьги? Кажется, она надела свои большие груши, не так ли? Просто жалко видеть бриллианты на такой дряни.

– Да что они ей стоят! – услужливо ввертывала Огюстина.

Когда у кого-нибудь из них появлялась новая драгоценность, одна торжествовала, а другая готова была с досады лопнуть. В течение всего утра они ревновали друг к другу покупателей и были не в духе, если им приходило в голову, что у безобразной «толстухи напротив» торговля идет лучше. Потом каждая из них высматривала, что ест другая за завтраком. Они следили даже за пищеварением в неприятельском лагере. После полудня одна из них, сидя посреди вареных колбас и окороков, а другая – между своих рыб прихорашивались, желая порисоваться, без конца изощрялись, чтобы перещеголять друг друга. Этот час решал успех дня. Красавица Нормандка вышивала, выбирая самые изящные рукоделия, что приводило красавицу Лизу в бешенство.

– Лучше бы она заштопала чулки своему ребенку, – говорила Лиза, – он ходит разутый… Ишь, выискалась благородная барышня с красными ручищами, провонявшими рыбой!

Сама колбасница обыкновенно вязала.

– Все возится с одним и тем же носком, – замечала другая. – Она спит над работой: видно, много жрет… Плохо будет ее рогатому муженьку, если он надеется, что от этого ему станет теплее в постели!

До вечера они неумолимо следили одна за другой, пересуживали каждого посетителя, заходившего к сопернице, и обнаруживали при этом такую дальнозоркость, что замечали малейшие подробности, тогда как другие женщины признавались, что не могут ничего рассмотреть на таком расстоянии. Мадемуазель Саже пришла в восхищение от зорких глаз госпожи Кеню, когда та однажды разглядела царапину на левой щеке рыбной торговки. С таким зрением, сказала старуха, можно видеть сквозь запертые двери. Наступали сумерки, а исход сражения зачастую не был решен. Иногда одна из враждующих сторон оказывалась побежденной, но только до другого утра, когда следовал реванш. В квартале держали пари: кто – за красавицу Нормандку, кто – за красавицу Лизу.

Они дошли до того, что запретили своим детям разговаривать друг с другом. Прежде Мюш и Полина очень дружили: Полина – в накрахмаленных юбочках, как подобает приличной барышне, Мюш – растерзанный, вечно ругавшийся буян, который превосходно умел играть в ломового извозчика. Когда они резвились вдвоем на широком тротуаре против павильона морской рыбы, Полина изображала запряженную тележку. Но однажды, когда Мюш с самым невинным видом прибежал за своей маленькой товаркой, красавица Лиза выгнала его из лавки, обозвав уличным мальчишкой.

– Опасно знаться с невоспитанными детьми, – сказала она. – А у этого такие плохие примеры перед глазами: я всегда тревожусь, когда он играет с моей дочерью.

Мальчику было в то время семь лет. Мадемуазель Саже, которая была свидетельницей этой сцены, заметила:

– Вы правы. Этот постреленок вечно валандается с соседними девчонками… Недавно его накрыли в подвале с дочкой угольщика.

Мюш прибежал в слезах и рассказал матери про свое горе. Нормандка пришла в неистовую ярость. Она собиралась разнести всю колбасную Кеню-Граделей, но удовольствовалась тем, что отшлепала Мюша.

– Если только ты туда сунешься еще раз, – пригрозила она в бешенстве, – я тебе задам!..

Но подлинной жертвой обеих женщин был Флоран. В сущности, это он вооружил их друг против друга; они воевали единственно из-за него. С момента появления этого человека все пошло как нельзя хуже: он компрометировал, сердил, расстраивал этих людей, живших без него в сытом благополучии. Красавица Нормандка готова была вцепиться в него, если видела, что он долго задерживается в колбасной. Она хотела увлечь его из одного только воинственного задора, назло сопернице. А Лиза являлась как бы судьей скандального поведения своего деверя, связь которого с обеими сестрами Мегюден служила посмешищем для всего квартала. Колбасница была чрезвычайно раздражена; она старалась не показывать своей ревности – ревности совершенно особого рода. Однако, несмотря на свое презрение к Флорану и бесстрастие честной женщины, Лиза возмущалась всякий раз, как он уходил из колбасной и шел на улицу Пируэт, чтобы предаваться, по ее мнению, запретным удовольствиям.

По вечерам за обедом у Кеню уже не было прежней дружеской непринужденности. Чистота столовой принимала едкий и оскорбительный характер. Флоран чувствовал немой укор, нечто вроде осуждения в мебели светлого дуба, в слишком чистой лампе и совершенно новой циновке. Он почти не осмеливался теперь есть из опасения насорить хлебными крошками или запачкать тарелки и вместе с тем был настолько простодушен, что не замечал того, что творилось вокруг. Он расхваливал всем доброту невестки; действительно, Лиза продолжала быть очень кроткой и говорила ему, улыбаясь, как будто шутя:

– Странно, теперь вы хорошо питаетесь, а все не полнеете. Еда не идет вам впрок.

Кеню смеялся громче, хлопал брата по животу, уверяя, что, если бы Флоран съел даже всю колбасную, у него все равно не нарос бы слой жира толщиной и в два су. Между тем во всем поведении Лизы сказывалась та неприязнь и недоверие к тощим людям, которую старуха Мегюден выражала значительно грубее. Был тут и скрытый намек на развратную жизнь Флорана. Впрочем, Лиза никогда не заговаривала при нем о красавице Нормандке. Кеню однажды вздумал было пошутить на этот счет, но Лиза посмотрела на мужа так холодно, что добряк прикусил язык. После десерта все они оставались некоторое время в столовой. Флоран, подметивший, что невестке неприятно, когда он тотчас уходит, старался завязать разговор. Лиза сидела очень близко к нему, но Флоран находил, что в ней меньше тепла и жизни, чем в Луизе. От нее не отдавало запахом пряной морской рыбы высокого качества; Лиза вся пропахла салом, приторным запахом превосходных мясных блюд. Ни малейшей складочки, свидетельствующей о каком-то внутреннем трепете, не появлялось на ее туго натянутом корсаже, и вся фигура красивой колбасницы была такой твердой, что, казалось, малейшее прикосновение к ней куда больше встревожило бы кости тощего человека, чем нежная близость красавицы Нормандки. Гавар признался однажды Флорану под большим секретом, что госпожа Кеню, бесспорно, красавица, но ему нравятся женщины, «менее защищенные блиндажом».

Лиза избегала говорить с мужем о его брате. Обычно она старалась подчеркнуть свое неистощимое терпение. Кроме того, колбасница считала нечестным становиться между близкими родными без особо серьезного повода. По ее собственным словам, она была очень добра, но не следовало доводить ее до крайности. Она обнаруживала большую терпимость. Беспристрастная, безукоризненно учтивая, полная напускного равнодушия, она пока тщательно избегала делать находившемуся теперь на службе деверю намеки на то, что он безвозмездно пользуется у них комнатой и столом. Разумеется, она не приняла бы от него никакой платы, она была выше такой мелочности, но Флоран мог бы, по крайней мере, завтракать вне дома. Как-то Лиза заметила Кеню:

– Мы уже никогда не бываем одни. Если нам нужно поговорить с глазу на глаз, мы должны дожидаться ночи, когда ложимся спать.

Однажды вечером она сказала ему, лежа в постели:

– Ведь твой брат зарабатывает теперь полтораста франков, не так ли. Странно, что он не может ничего отложить на покупку белья. Я опять была вынуждена дать ему три твоих старые рубашки.

– Что за важность! – возразил Кеню. – Мой брат нетребователен. Пускай тратит свои деньги, на что хочет.

– Ну разумеется, – прошептала Лиза, не желая противоречить мужу, – я ведь не к тому говорю… С пользой он тратит деньги или зря – не наше дело.

Но колбасница была убеждена, что деверь проматывает свое жалованье у Мегюденов. Только один раз изменила она своему хладнокровию, своей сдержанности, которая объяснялась темпераментом и расчетливостью. Красавица Нормандка подарила Флорану великолепного лосося. Флоран, не зная, куда его девать, и не смея обидеть торговку отказом, принес рыбу красавице Лизе.

– Прикажите сделать из нее паштет, – сказал он простодушно.

Невестка посмотрела на него в упор, и губы у нее побелели.

– Что же, по-вашему, у нас есть нечего? – спросила она, стараясь сдержаться. – Слава богу, здесь и своего довольно!.. Унесите вашего лосося!

– Тогда, по крайней мере, велите сварить его для меня. Я сам полакомлюсь им, – продолжал Флоран, удивленный ее гневом.

Тут Лиза не выдержала:

– Кажется, наш дом не харчевня! Скажите тем, от кого вы получили подарок, пусть они сами варят вам вашу рыбу, если хотят: у меня нет ни малейшей охоты пачкать свои кастрюли… Унесите лосося, слышите!

Она готова была схватить рыбу и вышвырнуть ее на улицу. Флоран отнес лосося к Лебигру, и Роза получила приказ сделать паштет. А вечером он был съеден в застекленном кабинете всей компанией, причем Гавар заказал за свой счет устриц. Флоран постепенно втянулся в привычку проводить вечера в погребке. Там, в разгоряченной атмосфере споров, он давал волю своему политическому пылу. Теперь, когда он запирался у себя в мансарде, чтобы работать, его раздражала иногда мирная тишина этой комнаты. Теоретические искания свободы не удовлетворяли Флорана. Ему необходимо было зайти к Лебигру, где он отводил душу в беседах с друзьями, увлекаясь резкими выводами Шарве, горячими порывами Логра. В первые дни этот шум, этот поток речей коробили его; он еще чувствовал его пустоту; но потребность забыться, взвинтить себя взяла наконец верх. Флорану хотелось, чтобы его побудили сделать решительный шаг, способный успокоить его мучительные колебания. Воздух в кабинете, подогретый табачным дымом, запах ликеров опьяняли Флорана, приводили в состояние особого блаженства, приятного забвения, убаюкивали его до того, что ему начинали казаться возможными самые дикие вещи. Мало-помалу Флорану полюбились физиономии завсегдатаев кабинета; ему было приятно встречаться с ними и по привычке засиживаться в погребке. Кроткое бородатое лицо Робина, серьезный профиль Клеманс, худоба бледного Шарве, горб Логра, Гавар, Александр и Лакайль все более и более входили в его жизнь, занимали в ней уже значительное место. Флоран получал от этих встреч нечто вроде чувственного удовольствия. Когда он брался рукой за медную ручку двери кабинета, ему казалось, что она, как живая, согревает ему пальцы, поворачивается сама собою; он не испытывал бы более сильного ощущения, сжимая гибкую руку женщины.

Действительно, в кабинете происходили нешуточные вещи. Однажды Логр, разбушевавшись более обычного, принялся с остервенением колотить кулаками по столу, заявляя, что если бы они были настоящими мужчинами, то свергли бы правительство. Оценщик прибавил, что им необходимо сговориться теперь же, если они желают быть готовыми к моменту разгрома. Затем, усевшись в тесный кружок, понизив голос, присутствующие условились сформировать маленькую группу, которая была бы готова ко всем случайностям. С этого дня Гавар проникся убеждением, что он состоит членом тайного общества и принимает участие в заговоре. Кружок не расширялся, но Логр обещал свести его с другими группами, куда он имел доступ. Когда Париж будет у них в руках, они заставят Тюильри заплясать. Тут пошли бесконечные обсуждения, длившиеся несколько месяцев: разбирались организационные вопросы, друзья говорили о целях и средствах, выступили на сцену стратегия и вопрос о будущем правительстве. Как только Роза приносила грог для Клеманс и кружки с пивом Шарве и Робину, мазаграны Логру, Гавару и Флорану и маленькие рюмочки Лакайлю с Александром, кабинет тщательно запирался и открывалось заседание.

Шарве и Флоран, естественно, руководили прениями. Гавар, конечно, не удержался и мало-помалу рассказал историю ссылки в Кайенну, – это окружило Флорана ореолом мученика. Его слова свидетельствовали об его убеждениях. Однажды вечером торговец живностью не вынес нападок на своего друга, находившегося в ту минуту в отсутствии, и воскликнул:

– Оставьте Флорана в покое, он был сослан в Кайенну!

Но Шарве задело за живое такое преимущество.

– Кайенна, Кайенна! – процедил он сквозь зубы. – Да там вовсе не так уж плохо, как это кажется.

И он пытался доказать, что ссылка – пустяки, что величайшее страдание – оставаться в угнетенной стране, не смея раскрыть рта перед лицом торжествующего деспотизма. Если, впрочем, сам он не был арестован 2 декабря, то не по своей вине – Шарве даже намекнул, что попадаются впросак только дураки. Эта затаенная зависть сделала его постоянным противником Флорана. Прения обыкновенно сводились к обмену мнениями между ними двумя. Они говорили целыми часами, тогда как остальные хранили молчание, и ни один из спорщиков ни разу не признал себя побежденным. Одной из любимейших тем был вопрос о преобразовании страны после того, как они одержат победу.

– Ведь мы победим, не так ли? – начинал Гавар.

И каждый высказывал свое мнение, так как победа считалась делом решенным. Они разделились на два лагеря. К партии Шарве, проповедовавшего эбертизм, примкнули Логр с Робином. Флоран, неизменно носившийся со своими гуманитарными мечтами, считал себя социалистом и опирался на Лакайля и Александра. Что же касается Гавара, то он не протестовал против насильственных мер, но так как его иногда попрекали богатством, отпуская при этом ехидные шуточки, то он сердился и выдавал себя за коммуниста.

– Необходимо произвести капитальную чистку, – произносил Шарве отрывисто, точно отсекал каждое слово топором. – Ствол дерева сгнил, его надо срубить.

– Да-да! – подхватывал Логр, вставая, чтобы казаться выше, и задевая горбом перегородку, которая начинала дрожать. – Все полетит к черту, даю вам слово… А там – посмотрим!

Робин одобрительно мотал бородой. Его молчание становилось ликующим, когда предложения принимали вполне революционную окраску. При слове «гильотина» глаза у него делались необыкновенно нежными, он прикрывал их наполовину веками, будто видел перед собою орудие казни и это зрелище умиляло его. И молчаливый Робин тихонько терся подбородком о набалдашник трости, глухим мурлыканьем выражая полнейшее удовольствие.

– А все-таки, – замечал Флоран, в голосе которого всегда слышался отзвук затаенной печали, – если вы и срубите дерево, надо будет сохранить семена… Я, напротив, думаю, что дерево следует оставить, чтобы привить ему новые жизненные соки… Видите ли, политическая революция совершена; в данное время необходимо позаботиться о трудящемся, о рабочем. Наше движение должно быть исключительно социальным, и я не поверю, чтобы вам удалось остановить народ, когда он захочет взять свое. Народ устал, он требует своей доли!

Эти слова приводили в восторг Александра. Он утверждал с сияющим, добродушным лицом, что это верно – народ действительно устал.

– И мы требуем своей доли, – прибавлял Лакайль с угрожающим видом. – Все революции были на пользу буржуа. Довольно с нас. Теперь пришел наш черед.

Тут возникало разногласие. Гавар предлагал общий дележ. Логр возражал, говоря, что не дорожит деньгами. Затем Шарве, постепенно перекрыв своим голосом шум, продолжал ораторствовать один:

– Эгоизм общественных классов – одна из самых твердых опор тирании. Скверно, если народ станет эгоистом. Если он нам поможет, то получит свою долю… С какой стати мне драться за рабочего, когда сам он отказывается драться за меня?.. Да, собственно, вопрос не в этом. Для того чтобы приучить к пользованию свободой такую страну, как Франция, потребуется десяток лет революционной диктатуры.

– Тем более, – решительно добавляла Клеманс, – что рабочий еще не созрел, им надо руководить.

Она редко принимала участие в спорах. Эта серьезная статная женщина, одна в мужской компании, слушала политические разговоры с профессорским видом. Прислонившись к перегородке и посматривая на говоривших, она пила маленькими глотками грог. Брови ее хмурились, ноздри раздувались. Эти молчаливые признаки одобрения или протеста доказывали, что она все понимает, что у нее имеется совершенно определенное мнение о самых сложных предметах. Время от времени Клеманс скручивала папироску, пускала уголком рта тонкие струйки дыма и напрягала внимание. Можно было подумать, что она является арбитром в прениях и должна по окончании раздать спорящим премии. Она, вероятно, считала за лучшее оставаться только женщиной и воздерживалась от высказываний, находя непристойным горячиться, как мужчина. Только в пылу спора Клеманс бросала какое-нибудь замечание, делала вывод, заключавшийся в одном слове. По мнению Гавара, она могла заткнуть за пояс даже самого Шарве. В глубине души конторщица считала себя гораздо умнее этих господ. Она питала уважение к одному лишь Робину, любуясь его молчанием, и подолгу не сводила с него больших черных глаз.

Флоран и все остальные не обращали на Клеманс внимания. Для них она была мужчиной. Ей трясли руку так энергично, что рисковали вывихнуть плечо. Однажды Флоран присутствовал при знаменитом сведении денежных счетов: Клеманс получила жалованье, и Шарве вздумал занять у нее десять франков. Но она ему отказала, говоря, что прежде надо произвести расчет. Они жили на правах свободного супружества и денежной независимости: каждый из них аккуратно оплачивал свои издержки. При таких условиях, говорили они, ни один из них ничем не обязан другому и не становится рабом другого. Стоимость квартиры, стола, стирки, мелкие расходы – все у них записывалось, высчитывалось, и всему подводился итог. В тот вечер Клеманс после проверки доказала Шарве, что он уже задолжал ей пять франков. Она выдала ему вслед за тем десять франков, сказав:

– Запиши, что за тобой теперь пятнадцать франков… Ты должен возвратить мне их пятого числа, когда получишь за уроки маленькому Легюдье.

Когда звали Розу для расплаты, каждый из них вынимал из кармана несколько су, приходившихся по счету. Шарве шутя даже называл Клеманс аристократкой за то, что она пьет грог; он говорил, будто подруга хочет его унизить, давая понять, что он зарабатывает меньше. Так и было на самом деле, и в смехе Шарве звучал протест против этого более высокого заработка, который унижал учителя, хотя он и придерживался теории равенства полов.

Правда, споры ни к чему и не приводили, но они, по крайней мере, приятно возбуждали честную компанию. Из кабинета доносился ужасный гам; матовые стекла перегородки дребезжали, как барабанная дробь. Иногда шум принимал такие размеры, что Роза, наполняя за стойкой кружку какому-нибудь блузнику, встревоженно оборачивалась, несмотря на всю свою флегматичность.

– Ну, никак подрались, прошу покорно, – говорил блузник, ставя порожнюю посуду на цинковую обшивку и утирая рот тыльной стороной руки.

– Не страшно, – спокойно отвечал Лебигр. – Господа разговаривают.

Лебигр, не дававший поблажки другим посетителям и крайне бесцеремонный с ними, позволял политиканам орать сколько угодно, никогда не делая им ни малейшего замечания. Он просиживал целыми часами на скамейке за прилавком, без сюртука, прислонившись большой головой к зеркальному простенку и следя полусонными глазами за движениями Розы, которая откупоривала бутылки или вытирала тряпкой столы. Когда Лебигр бывал в хорошем расположении духа, а девушка стояла у стойки спиной к нему и, засучив рукава, ополаскивала рюмки, хозяин незаметно для посторонних больно щипал ее сзади за икры; Роза принимала эту фамильярность с довольной улыбкой, даже не вздрогнув, чтобы не выдать хозяина, и, если Лебигр щипал ее до крови, говорила, что не боится щекотки. Но, сидя среди винных паров и струившегося со всех сторон горячего блеска, действовавших на него усыпляюще, содержатель погребка напрягал слух, желая знать, что происходит в кабинете. Когда голоса повышались, он прислонялся к перегородке и даже, отворив дверь, входил и на минуту присаживался, хлопнув Гавара по ляжке. Там он все одобрял кивком головы. Торговец живностью говаривал, что хотя у этого черта Лебигра и нет ораторского таланта, зато на него можно будет рассчитывать, «когда начнется заваруха».

Но как-то утром на Центральном рынке между Розой и одной из торговок произошла жестокая баталия по поводу корзины с селедками, которую нечаянно опрокинула служанка виноторговца. Тут Флоран услыхал, как поносили почтенного Лебигра, называя его «подлым шпионом», «грязной тряпкой из префектуры». Когда надзиратель водворил наконец спокойствие, ему много чего наболтали насчет Лебигра: он служит в тайной полиции, – это было известно всему кварталу. Еще до того, как мадемуазель Саже стала посещать его погребок, она рассказывала, что встретила его однажды, когда он шел с доносами. К тому же он был человеком состоятельным, ростовщиком, ссужал разносчиков на короткий срок деньгами и давал им напрокат тележки, требуя за это безбожные проценты. Флоран был очень взволнован. В тот же вечер он счел своим долгом, понизив голос, передать слышанное всей компании. Но приятели Флорана только пожали плечами и подняли его на смех за излишнюю мнительность.

– Бедняга Флоран! – коварно заметил Шарве. – Он воображает, что если побывал в Кайенне, то вся полиция ходит за ним по пятам.

Гавар ручался честным словом, что Лебигр «порядочный человек» и «чистая душа». Но больше всех вскипятился Логр. Стул трещал под ним; он бранился и заявлял, что так продолжаться не может: если всех будут обвинять в сношениях с полицией, то он предпочтет сидеть дома и не заниматься больше политикой. Разве не осмелились сказать однажды того же о нем самом, о Логре! А ведь он дрался в 48-м году и в 51-м и два раза чуть не попал в ссылку! Выпятив нижнюю челюсть, горбун кричал во все горло, поглядывая на присутствующих, как будто хотел насильно вбить им в голову убеждение, что он непричастен к низкому шпионству. Его яростные взгляды вызывали у остальных протестующие жесты. Только Лакайль, услышав, что Лебигра обвиняют в ростовщичестве, молча потупил глаза.

Начались рассуждения о политике, и инцидент был забыт. С тех пор как Логр подал мысль организовать тайное общество, Лебигр крепче пожимал руку завсегдатаям кабинета. На самом же деле они приносили ему плохой барыш, никогда не требуя себе по второй порции. Перед уходом все они выпивали из своего стакана или рюмки последнюю каплю, благоразумно сберегая питье в пылу развития политических и социальных теорий. Когда друзья выходили на воздух, их пробирала дрожь от ночного холода и сырости. Компания останавливалась с минуту на тротуаре; глаза у всех были воспалены, в ушах шумело, они стояли, пораженные мраком и тишиною улицы. В кабачке Роза запирала ставни. Простившись друг с другом, исчерпав все слова, приятели молча расходились: каждый обдумывал про себя аргументы и сожалел, что не может внушить другому своих убеждений. Круглая спина Робина, покачиваясь, исчезала в направлении улицы Рамбюто, а Клеманс с Шарве шли рядом через Центральный рынок до Люксембургского сада, стуча по-военному каблуками и продолжая спорить насчет какого-нибудь пункта из области политики или философии. Они никогда не ходили под руку.

Заговор созревал медленно. В начале лета все еще обсуждали вопрос о необходимости «решительных действий». Флоран, вначале не соглашавшийся с другими, поверил наконец в возможность революционного движения. Он серьезно занялся этим, делал заметки, набрасывал на бумаге планы. Остальные продолжали только говорить; но бывший ссыльный мало-помалу отдался безраздельно своей идее, над которой мучительно ломал голову по вечерам. Эта идея до того овладела им, что он повел к Лебигру своего брата Кеню, разумеется не думая, что подвергает его опасности. Флоран по-прежнему смотрел на младшего брата отчасти как на своего ученика и, вероятно, счел даже своим долгом направить колбасника на добрый путь. Кеню был совершенным новичком в политике; но, просидев в погребке пять или шесть вечеров, он стал смотреть на вещи глазами Флорана. За спиною красавицы Лизы он послушно, с известного рода уважением, следовал советам брата. Впрочем, больше всего прельщало его мещанский вкус то обстоятельство, что он вместе со всеми принимает участие в попойках; ему нравилось уходить из колбасной, сидеть запершись в этом кабинете, где так много кричали и где присутствие Клеманс, по его мнению, придавало всему подозрительный и пряный душок. Теперь Кеню кое-как приготовлял колбасы, чтобы скорее бежать к Лебигру, так как ему не хотелось пропустить ни словечка из рассуждений, которые он находил необыкновенно умными, хотя зачастую и не мог до конца вникнуть в их смысл. Красавица Лиза отлично замечала, что он торопится уйти, но ничего пока не говорила. Когда Флоран уводил ее мужа, она стояла на пороге, немного бледная, и провожала их строгими глазами до дверей заведения Лебигра.

Однажды вечером мадемуазель Саже увидела со своего чердака силуэт Кеню на матовом стекле большого окна кабинета, выходившего на улицу Пируэт. Она открыла у себя великолепный наблюдательный пост напротив этого подобия молочного транспаранта, на котором вырисовывались тени заседавших мужчин с внезапно удлинявшимися носами, с выступавшими и вытягивавшимися челюстями, с громадными, неожиданно выраставшими руками, тогда как самих фигур не было видно. Это поразительное растягивание отдельных частей тела, эти немые и яростные профили, по которым наблюдатель с улицы мог судить о жарких спорах посетителей кабинета, заставляли старую деву торчать за кисейными занавесками до тех пор, пока транспарант не становился темным. Она чуяла здесь что-то «дьявольское». Мало-помалу Саже научилась распознавать тени по рукам, по волосам, по одежде. В этой путанице сжатых кулаков, разгоряченных голов, горбившихся плеч, которые точно отрывались и обрушивались друг на друга, она различала знакомые лица и говорила: «Вот это дылда-кузен, это старый скаред Гавар, а вот горбун и эта длинная жердь Клеманс». Когда же силуэты двигались оживленнее и в беспорядочном мелькании нельзя было ничего разобрать, у старухи являлась неодолимая потребность спуститься вниз и пойти к Лебигру посмотреть, что там творится. Саже покупала по вечерам настойку из черной смородины под предлогом, что поутру у нее ломота во всем теле и ей необходимо подкрепиться, как только она встает с постели. Когда старуха увидела массивную голову Кеню рядом с худой, нервно жестикулирующей рукой Шарве, она примчалась в погребок, вся запыхавшись, и с целью выиграть время попросила Розу прополоскать бутылку. Мадемуазель Саже уже собралась было уходить, когда услыхала голос Кеню, говорившего с наивной прямотой:

– Нет, они нам больше не нужны… Надо как следует вымести весь этот сброд, всю эту банду комедиантов, депутатов и министров!

На другое утро, в восемь часов, Саже была уже в колбасной. Она застала там госпожу Лекёр и Сарьетту, которые наклонились над шкафчиком с грелкой, выбирая горячие сосиски к завтраку. Кстати, старая дева втянула обеих приятельниц в ссору с красавицей Нормандкой из-за камбалы в десять су, и тогда они немедленно перешли на сторону красавицы Лизы. Теперь рыбная торговка, по их мнению, не стоила ни гроша. И обе женщины стали поносить на все лады Мегюденов, беспутных девок, которые зарились только на деньги мужчин. Дело в том, что мадемуазель Саже намекнула госпоже Лекёр, будто Флоран уступал иногда Гавару одну из сестер и тогда все они вчетвером кутили напропалую у Баратта, а расплачивался монетами в сто су, разумеется, торговец живностью. Госпожа Лекёр чуть не расхворалась, и даже глаза у нее пожелтели от разлития желчи.

В то утро старая сплетница решила сразить госпожу Кеню. Она повертелась возле прилавка и наконец вымолвила сладеньким голоском:

– А я видела вчера господина Кеню. Знаете, они ужасно веселятся в кабинете у Лебигра и поднимают страшный шум.

Лиза повернулась лицом к окну и чутко насторожилась, но, видимо, не хотела обнаружить явного любопытства. Мадемуазель Саже помолчала в надежде, что ее начнут расспрашивать, а потом прибавила тише:

– Там с ними бывает одна женщина… Ах, я не говорю про господина Кеню, я ничего не знаю…

– Это Клеманс, – перебила Сарьетта, – высокая сухопарая девка, которая важничает, потому что училась в пансионе. Она живет с голоштанным учителишкой… Я их встречала. У них всегда такой вид, точно они тащат друг друга в участок.

– Верно, верно, – продолжала старушонка, прекрасно знавшая Шарве и Клеманс и желавшая лишь встревожить колбасницу.

Та и бровью не повела, как будто всматриваясь во что-то очень интересное на Центральном рынке. Тут Саже прибегла к крайнему средству. Она обратилась к госпоже Лекёр:

– Я хотела вам вот что сказать: посоветуйте-ка вашему зятю быть осторожнее. Они такое кричат в этом кабинете, что волосы становятся дыбом. Право, мужчины со своей политикой – самый безрассудный народ. Если бы кто услыхал, то, воля ваша, им бы не поздоровилось.

– Гавар делает все, что ему вздумается, – со вздохом ответила вдова. – Только этого еще недоставало! Он совсем меня доконает, если угодит в тюрьму.

И в ее мутных глазах сверкнул огонек. Но Сарьетта хохотала, и ее посвежевшее от утреннего воздуха личико все заискрилось от смеха.

– Вот Жюль, тот здорово умеет разносить тех, кто поносит Империю!.. Всех их надо утопить в Сене; ведь ни один порядочный человек, как он мне объяснил, не действует с ними заодно.

– О, невелика беда, – продолжала мадемуазель Саже, – если неосторожные слова услышит такая женщина, как я. Вы знаете, я, скорей, дала бы отрубить себе руку… Вот, например, вчера господин Кеню говорил…

Она опять остановилась. Лиза сделала легкое движение.

– Господин Кеню говорил, что надо расстрелять всех министров, депутатов – всю банду.

На этот раз колбасница круто повернулась, вся побелев и стиснув руки поверх передника.

– Это сказал Кеню? – отрывисто спросила она.

– И еще многое другое, чего я не упомнила. Понимаете, ведь это слышала я… Поэтому не тревожьтесь так, госпожа Кеню. Вам известно, что от меня никто ничего не узнает: я ведь не маленькая и понимаю, что можно довести человека до больших неприятностей… Все останется между нами.

Лиза оправилась от испуга. Она гордилась своей примерной, тихой супружеской жизнью и не допускала с мужем ни малейшей размолвки. Поэтому она только пожала плечами, проговорив с улыбкой:

– Все это сущие пустяки, просто вздор.

Выйдя на улицу, покупательницы порешили между собой, что у красавицы Лизы презабавно вытянулось лицо. Все они – братец, Мегюдены, Гавар и супруги Кеню – со своими историями, в которых сам черт ногу сломит, добром не кончат. Госпожа Лекёр поинтересовалась узнать, что делают с людьми, арестованными за «политику». Мадемуазель Саже знала только, что они исчезают куда-то навсегда. Тут Сарьетта заметила, что их, пожалуй, кидают в Сену, как требовал Жюль.

За завтраком и обедом колбасница избегала всяких намеков на вчерашнее. Вечером, когда Флоран и Кеню отправились к Лебигру, у нее в глазах было не больше суровости, чем накануне. Но в тот вечер, как нарочно, разбирался вопрос о будущей конституции, и, когда публика решилась наконец оставить кабинет, был час пополуночи. Ставни были уже закрыты, и всей компании пришлось, согнув спину, выходить гуськом в заднюю дверь. Кеню вернулся домой с неспокойной совестью. Он как можно тише открыл в квартире три или четыре двери, пробираясь на цыпочках и вытянув руки, чтобы не наткнуться на мебель. Все спало. Когда он вошел в спальню, ему стало досадно, что Лиза оставила там зажженную свечу: свеча горела в глубокой тишине высоким меланхолическим пламенем. Пока хозяин разувался и ставил башмаки на уголок ковра, часы пробили половину второго так звонко, что он смущенно обернулся, боясь сделать движение, и свирепо взглянул на блестевшего позолоченного Гутенберга с пальцем на книге. Кеню видел только спину Лизы и утонувшую в подушке голову, но чувствовал, что жена не спит и, должно быть, лежит с широко раскрытыми глазами, отвернувшись лицом к стене. Громадная спина Лизы, очень жирная в плечах, была как бы полна сдержанного гнева, в ее тяжелой неподвижности чудилось безапелляционное обвинение. Кеню, совсем сконфуженный крайнею суровостью этой спины, которая, казалось, глядела на него осуждающим оком полноликого судьи, скользнул под одеяло, погасил свечу и замер. Он лег на край постели, чтобы не задеть жены. Она по-прежнему не спала: Кеню готов был в этом поклясться. Затем он стал засыпать в отчаянии от упорного молчания Лизы, не смея пожелать ей спокойной ночи, чувствуя себя бессильным перед этой неумолимой громадой, которая отвергала его покорность, загородив собою постель.

На другой день Кеню спал долго. Когда он проснулся, лежа на самой середине постели, укрытый до подбородка периной, он увидел, что Лиза сидит у письменного стола и приводит в порядок бумаги. После вчерашних бесчинств он спал так крепко, что и не заметил, как она встала. Кеню собрался с духом и подал голос из глубины алькова:

– Отчего же ты меня не разбудила?.. Что ты там делаешь?

– Прибираю в ящиках, – ответила она совершенно спокойным голосом. У него отлегло от сердца. Однако Лиза прибавила: – Ведь не знаешь, что может случиться, если вдруг нагрянет полиция.

– Вот выдумала: полиция! С чего это?

– С того, что ты теперь занимаешься политикой.

Вне себя, Кеню сел на кровати, огорошенный непредвиденным и суровым нападением.

– Это я занимаюсь политикой, занимаюсь политикой? – повторял Кеню. – Полиции нет до этого никакого дела: я себя не компрометирую.

– Конечно нет, – заметила Лиза, пожимая плечами, – ты просто болтаешь о том, что следует расстрелять всех министров.

– Я? Я?

– И кричишь об этом в винном погребке… Мадемуазель Саже слышала твои слова. Всему кварталу теперь известно, что ты «красный».

Колбасник разом снова улегся в постель. Он еще не совсем очнулся от сна. Слова Лизы отдавались у него в ушах, точно стук грубых сапог жандарма за дверьми спальни. Глядя на жену в ее обычном платье, причесанную и затянутую в корсет, он совсем растерялся: какая благопристойность при подобных драматических обстоятельствах.

– Ты знаешь, я предоставляю тебе полную свободу, – сказала Лиза после некоторого молчания, продолжая разбирать бумаги, – я не хочу, как говорится, командовать в доме. Ты полный хозяин и можешь рисковать нашим положением, подрывать наш кредит, разорять дом… Впоследствии я буду только обязана оградить интересы Полины. – Кеню стал возражать, но жена остановила его жестом и прибавила: – Нет, молчи, я не хочу вызывать тебя ни на ссору, ни даже на объяснения… Ах, если бы ты спросил моего совета, если бы мы переговорили обо всем раньше, было бы совсем другое дело! Напрасно воображают, будто женщины ничего не смыслят в политике… Хочешь, я открою тебе мою собственную политику?

Она поднялась и стала прохаживаться от кровати к окну, сметая пальцами пылинки, осевшие на блестящее красное дерево зеркального шкафа и на комод, служивший также туалетом.

– Это политика порядочных людей… Я благодарна правительству, когда моя торговля идет успешно, когда я могу спокойно обедать и спать, не боясь, что меня разбудит ружейная пальба… Хорошо было в сорок восьмом, а? Дядя Градель, достойный человек, показывал нам свои книги за это время. Он потерял свыше шести тысяч франков… А теперь, когда у нас Империя, всему есть сбыт, все продается. Ты не можешь этого оспаривать. Так чего же вы хотите? Какая вам будет корысть от того, что вы всех расстреляете?

Лиза остановилась у ночного столика, скрестив руки и глядя в упор на Кеню, которого под периной почти не было видно. Он пытался объяснить, чего хотели его приятели, но запутался в политических и социальных системах Шарве и Флорана. Колбасник говорил о непризнанных принципах, о наступлении демократической эры, о возрождении общества, смешивая все это самым странным образом. Лиза только пожала плечами, она ничего не поняла. Наконец он уклонился от дальнейших объяснений, принявшись громить Вторую империю, это царство разврата, темных дел и вооруженного грабежа.

– Видишь ли, – сказал он, припомнив одну из фраз Логра, – мы – жертва шайки авантюристов, которые расхищают, насилуют и убивают Францию… Они нам не нужны!

Лиза по-прежнему пожимала плечами.

– И это все, что ты хотел сказать? – спросила она с невозмутимым хладнокровием. – Что мне за дело до всего этого? Да если бы даже это было верно, ну так что же. Разве я советую тебе быть непорядочным? Разве я заставляю тебя не платить по обязательствам, надувать покупателей, слишком торопливо копить недобросовестно нажитые деньги? В конце концов ты меня разозлишь. Мы честные люди, мы никого не грабим, никого не убиваем. Этого достаточно. А до других мне нет дела: пускай они будут подлецами, если им это угодно!

Лиза была великолепна и торжествовала. Она снова принялась ходить по комнате, высоко держа бюст.

– Значит, в угоду тем, у кого ничего нет, не надо зарабатывать деньги?.. – продолжала она. – Само собою разумеется, что я пользуюсь благоприятным моментом и поддерживаю правительство, которое дает ход торговле. Если оно и делает гадости, я знать этого не хочу. Мне известно про себя, что я от них в стороне, и я не боюсь, что на меня станут указывать пальцем в нашем квартале. Слишком глупо воевать с ветряными мельницами. Помнишь, во время выборов Гавар говорил, будто кандидат, которого поддерживал император, был банкротом и замешан в грязные дела? Возможно, это правда, не отрицаю. Тем не менее ты поступил весьма благоразумно, подав за него голос; ведь вопрос был не в этом – у тебя не просили для него денег взаймы, не предлагали вести дела с этим господином, тебе надо было только показать правительству, что ты доволен нынешним процветанием колбасной торговли.

Тут Кеню вспомнил одну фразу Шарве. Учитель говорил, что «откормленных буржуа, разжиревших лавочников, оказывающих поддержку правительству, которое не могут переварить все прочие классы общества, следует бросить первыми в помойную яму». Только благодаря им, благодаря их эгоизму чрева в стране водворился деспотизм, который подтачивает нацию. Кеню пытался договорить до конца, но возмущенная Лиза перебила его:

– Оставь, пожалуйста! У меня совесть чиста. Я никому не должна ни единого су, я не замешана ни в каких мошеннических проделках, я покупаю и продаю доброкачественный товар и не требую за него дороже соседа… То, что ты сейчас говорил, применимо к нашим родственникам Саккарам. Вот они делают вид, будто даже не знают, что я живу в Париже, но я имею право гордиться побольше их и смеюсь над их миллионами. Говорят, Саккар наживается на снесении старых зданий и обворовывает всех и каждого. Это меня не удивляет; он к этому стремился. Он любит деньги для того, чтобы утопать в золоте, выбрасывать их как дурак за окно. Вот если доберутся до людей такого сорта, как он, людей, которые наживают баснословные состояния, – это я понимаю. Коли хочешь знать, я не уважаю Саккара… Но к чему трогать нас! Мы живем тихо, мирно; нам понадобится пятнадцать лет на то, чтобы обеспечить себе скромное благосостояние; мы не занимаемся политикой, и у нас одна забота – воспитать нашу дочь и благополучно приплыть к тихой пристани! Полно, смеешься ты, что ли! Мы – люди порядочные!

Она присела на край постели. Кеню был совершенно сбит с толку.

– Выслушай меня хорошенько, – продолжала жена более внушительным тоном. – Ты, надеюсь, не желаешь, чтобы разграбили нашу лавку, чтобы опустошили твой погреб, украли твои деньги? А если б эти люди, собирающиеся у Лебигра, действительно восторжествовали, неужели ты думаешь, что на другой день ты лежал бы, как сейчас, в теплой постели? А спустившись в кухню, принялся бы готовить галантиры? Признайся, ведь нет?.. Тогда зачем же ты болтаешь о свержении правительства, которое ограждает твои права и позволяет тебе откладывать деньги на черный день? У тебя жена, дочь; ты прежде всего обязан позаботиться о них. Ты был бы преступником, если бы рискнул их счастьем. Только бездомные бродяги, которым нечего терять, могут желать резни и беспорядков. Но ведь ты, конечно, не намерен остаться в дураках! Так сиди лучше дома, глупенький; спи спокойно, ешь вдоволь, наживай деньги, наслаждайся тем, что у тебя чистая совесть, и знай, что Франция сама сумеет за себя постоять, если Империя станет ей поперек горла. Отечество в тебе не нуждается!

Лиза смеялась своим восхитительным смехом. Кеню был вполне убежден. В сущности, жена права. Кроме того, она была такой красивой и сидела на краю постели причесанная с самого раннего утра, чистенькая, свеженькая, в ослепительном белье. Слушая Лизу, муж посматривал на их портреты в золоченых рамах, висевшие по обеим сторонам камина. Само собою разумеется, они люди порядочные. Одетые в черное платье, они выглядели такими благопристойными! Да и самая спальня показалась Кеню комнатой в доме людей почтенных. Гипюровые квадратики на мягкой мебели придавали обстановке чрезвычайно приличный вид; ковер, занавеси, фарфоровые вазы с пейзажами говорили о трудолюбии хозяев и любви к комфорту. Кеню глубже зарылся под перину и сладостно потел под ней, точно в теплой ванне. И ему так ясно представилось, что, зачастив к Лебигру, он едва не лишился всего: огромной кровати, спокойной комнаты, колбасной, о которой он думал теперь с умилением и с угрызениями совести. А от Лизы, от этой мебели, от всех милых вещиц вокруг веяло благосостоянием, от которого у него радостно спирало дыхание.

– Глупенький, – продолжала жена, заметив, что он сдался, – на хорошую же дорогу ты попал! Но видишь ли, тебе пришлось бы перешагнуть через наши трупы: мой и Полины… Так ты не будешь больше вмешиваться в эту политику, осуждать правительство? Все правительства на один лад. Мы поддерживаем одно и стали бы в силу необходимости поддерживать другое. Самое главное – спокойно жить на старости лет, получать ренту и твердо знать, что твой капитал нажит добросовестно.

Кеню кивнул в знак одобрения головой. Желая оправдаться, он пробормотал:

– Это все Гавар…

А Лиза сделалась вдруг серьезной и сердито перебила его:

– Совсем не Гавар… Я знаю кто. Ему следовало бы лучше позаботиться о своей собственной безопасности, вместо того чтобы компрометировать других.

– Ты намекаешь на Флорана? – робко спросил муж после некоторого молчания.

Она ответила не сразу, а встала и подошла к письменному столу, делая вид, что сдерживается. Потом молодая женщина отчетливо сказала:

– Да, на Флорана. Ты знаешь, как я терпелива. Ни за что на свете не хотела бы я становиться между тобой и братом. Узы родства священны. Но чаша терпения наконец переполнилась. С тех пор как он поселился у нас, все пошло вверх дном… Впрочем, что я?.. Лучше замолчать.

Опять наступила пауза. Видя, что муж в смущении рассматривает потолок алькова, Лиза с сердцем продолжала:

– Да что говорить! Он, по-видимому, даже не замечает, сколько мы для него делаем. Мы стеснили себя, отдали ему комнату Огюстины; бедная девушка безропотно спит теперь в чуланчике, где ей не хватает воздуха. Мы пичкаем его с утра до вечера, очень внимательны к нему… И хоть бы что! Он принимает это как должное. Он зарабатывает деньги, и неизвестно, куда они идут, или, пожалуй, слишком хорошо известно.

– Он получил наследство, – возразил Кеню, которому стало больно выслушивать обвинения против Флорана.

Лиза выпрямилась, как будто слова мужа ошеломили ее. Гнев ее прошел.

– Ты прав, у него наследство… Счет вон в том ящике. Но ведь твой брат сам от него отказался; помнишь, ты был при этом? Уже одно это доказывает, что он безмозглый и непорядочный человек. Если бы у него была хоть капля ума в голове, он давно бы пустил эти деньги в оборот… Мне очень бы хотелось избавиться от них: это нас развязало бы… Я уже два раза заговаривала с ним, но он и слышать не хочет… Тебе следовало бы уговорить его взять свой капитал… Попытайся завести с ним разговор об этом, хорошо?

Кеню проворчал что-то в ответ. Лиза не стала настаивать, сделав, по ее мнению, все, что предписывала ей честность.

– Нет, Флоран не похож на других, – начала она снова. – Как хочешь, а на него нельзя положиться! Я это говорю, потому что так пришлось к слову… Я не слежу за его поведением, которое и без того вызывает в квартале много сплетен. Пусть он у нас столуется, пусть живет и всех стесняет, – с этим еще можно примириться. Но я ему не позволю втягивать нас в политику. Если он будет по-прежнему набивать тебе голову разными пустяками, если он навлечет на нас хоть малейшее подозрение, говорю тебе заранее, я разделаюсь с ним без дальнейших рассуждений… Так вот, имей в виду, я тебя предупредила!

Флоран был осужден. Лизе действительно пришлось сделать усилие, чтобы не отвести душу взрывом негодования, чтобы не излить всю злобу, накипевшую у нее на сердце. Деверь оскорблял все ее инстинкты, возмущал ее, пугал – она стала поистине несчастной. Потом она прибавила, понизив голос:

– Человек, у которого бывали самые мерзкие приключения, человек, не сумевший обзавестись даже собственным домом… О, я понимаю, что он жаждет кровопролития. Ну и пускай в него стреляют, если ему это угодно; но пусть он не отнимает порядочных людей у семьи… К тому же он мне не нравится, вот и все! Вечером за столом от него несет рыбой. Это портит мне аппетит. А ему все равно; он ест преисправно, да хоть бы пища, по крайней мере, шла ему впрок! Несчастный не в состоянии даже пополнеть – до такой степени его грызет злоба.

Лиза подошла к окну и увидела Флорана. Он переходил улицу Рамбюто, направляясь на рынок. В то утро был обильный привоз морской рыбы: рыбные корзины отливали серебром, на торгах стоял гул. Колбасница следила взглядом за острыми плечами деверя, вступавшего в атмосферу Центрального рынка с его терпкими запахами: Флоран сгорбил спину, ощущая приступы тошноты, от которой у него мучительно болели виски. И во взгляде, которым Лиза провожала его, была видна воинственная решимость женщины, заранее торжествующей победу.

Когда она обернулась, Кеню вставал с постели. В одной рубашке, утопая босыми ногами в мягком гарусном ковре, еще теплый от сна под пуховой периной, он был, однако, бледен, потому что разлад между братом и женой огорчал его. Но Лиза подарила мужу одну из своих чарующих улыбок, и он был глубоко тронут, когда она подала ему носки.

Маржолена нашли на рынке Дезинносан в куче капусты, под громадным белым кочаном: один из больших отогнутых листьев скрывал румяное личико спящего ребенка. Так никогда и не узнали, чья гнусная рука положила его туда. Он был уже довольно большим мальчишкой, лет двух или трех, очень толстым, жизнерадостным, но глуповатым; он едва лепетал и умел только улыбаться. Когда одна из зеленщиц нашла его под большим белым кочаном, она так громко вскрикнула от неожиданности, что все соседки сбежались на ее крик и были удивлены находке; а крошка, одетый в платьице и завернутый в обрывки одеяла, протягивал меж тем ручонки. Он не мог объяснить, кто его мать, и только смотрел вокруг удивленными глазами, прижимаясь к плечу толстой торговки требушиной, взявшей его на руки. До самого вечера найденыш развлекал весь рынок. Он успокоился и ел хлеб с маслом, улыбаясь всем женщинам. Сначала толстая торговка требушиной оставила его у себя; затем он перекочевал к соседке; месяц спустя мальчик поселился у третьей. Когда у него спрашивали: «Где твоя мама?» – он делал восхитительный жест, обводя кругом рукою и указывая на всех торговок разом. Он стал приемышем Центрального рынка, бегал, цепляясь за юбку то одной, то другой женщины, находил всегда местечко на чьей-нибудь кровати и ел почти у всех. Одет он был во что Бог послал, но зато в дырявых карманах у него всегда звенели медяки. Красивая рыжая девушка, торговавшая лекарственными травами, ни с того ни с сего прозвала мальчика Маржоленом[6].

Маржолену исполнилось почти четыре года, когда тетушка Шантмесс, в свою очередь, нашла на тротуаре улицы Сен-Дени, на углу рынка, маленькую девочку. Малютка была не старше двух лет, но болтала без умолку, коверкая по-своему слова. Тетушка Шантмесс все же разобрала из лепета крошки, что ее зовут Кадиной, что мать посадила ее накануне вечером в подворотне и велела дожидаться ее. Там девочка и уснула. Она не плакала и рассказывала, что дома ее били. Потом она пошла за торговкой и была очень довольна: ее приводила в восторг большая площадь, где было столько народу и столько овощей. Тетка Шантмесс, торговавшая вразнос, была очень нелюдимая почтенная женщина лет шестидесяти и обожала детей; она потеряла трех мальчиков, когда они были еще малютками. Старуха решила, что «эта потаскушка слишком большая дрянь, чтобы околеть», и взяла Кадину к себе.

Но однажды вечером, когда тетушка Шантмесс уходила с рынка домой, ведя за руку свою воспитанницу, Маржолен преспокойно взял торговку за другую руку.

– Эге, любезный, – сказала тетушка Шантмесс, остановившись, – место уже занято!.. Ты что же, ушел уже от долговязой Терезы? Ишь ты, какой непоседа!

Ребенок смотрел на торговку, смеясь как всегда, и не выпускал ее руки. Она перестала ворчать: уж очень был красив этот кудрявый мальчишка.

– Ладно, – сказала старуха. – Ступайте, ребятишки, со мной оба… Уложу вас вместе.

Она пришла к себе домой на улицу О-Лар, ведя за руки двух крошек. Маржолен прижился у старухи Шантмесс. Когда дети слишком шумели, она шлепала их, радуясь, что ей есть теперь на кого кричать и сердиться, что она может их умывать и укладывать под одно одеяло. Она устроила детям постельку в кузове старой тележки, снятой с колес и без оглобель. Этот кузов напоминал широкую колыбель, немного жесткую, еще благоухавшую овощами, которые старуха Шантмесс подолгу сохраняла там свежими, прикрывая мокрым холстом. Кадина и Маржолен спали здесь в объятиях друг друга.

И вот они вместе росли и повсюду бегали, обнявшись. По ночам тетушка Шантмесс слышала, как они тихонько болтали. Кадина тоненьким голоском целыми часами рассказывала разные разности. Маржолен слушал втихомолку и удивлялся. Девочка была очень злая. Она выдумывала небылицы, чтобы напугать его, говорила ему, например, что прошлую ночь видела в ногах их постели человека во всем белом; он смотрел на детей, высунув длинный красный язык. Маржолен обливался холодным потом, расспрашивал у нее подробности, а она насмехалась над ним и в конце концов называла «дурачиной». Иной раз ребятишки шалили, брыкаясь под одеялом ногами; Кадина поджимала ноги и фыркала в подушку, когда Маржолен попадал мимо и изо всех сил ударял пятками в стену. В таких случаях старухе волей-неволей приходилось вставать, чтобы подоткнуть одеяло и заставить спать лежавших на общей подушке детей, шлепнув разом их обоих. Таким образом, постель долгое время служила им местом забавы; они брали туда с собой игрушки, ели там краденую морковь и репу. Каждое утро их приемная мать поражалась, находя на импровизированном ложе странные предметы: камешки, листья, огрызки яблок, кукол, сделанных из лоскутков. А в большие холода она оставляла ребятишек спящими. Черная шапка волос Кадины смешивалась с белокурыми локонами Маржолена, а их губы так сближались, что они согревали друг друга своим дыханием.

Комната зеленщицы на улице О-Лар была ветхой светелкой с единственным окном, стекла которого потускнели от непогоды. Дети играли там в прятки, забиваясь в высокий ореховый шкаф и под огромную кровать тетушки Шантмесс. Здесь стояли еще два или три стола, под которыми они ползали на четвереньках. Полумрак комнаты и валявшиеся по темным углам овощи придавали особую прелесть играм детей. Да и сама улица О-Лар была довольно забавной: узкая, безлюдная, с широкой аркадой, выходящей на улицу Ленжери. Низенькая входная дверь, отворявшаяся только наполовину, помещалась у самой аркады; сейчас же за дверью начинались скользкие ступени винтовой лестницы. Этот почерневший от сырости дом, с выпяченным вперед навесом, с позеленевшими желобами для стока воды у каждого этажа, дети тоже обратили в большую игрушку. По утрам Кадина с Маржоленом забавлялись, швыряя снизу камешки таким образом, чтобы они попадали в желоб водосточной трубы; и камешки скатывались оттуда вниз с веселым грохотом. Но дети разбили два оконных стекла и до того засорили трубы, что старуху Шантмесс, прожившую в доме сорок три года, едва не выселили.

Затем Маржолен и Кадина принялись за фургоны, телеги и тележки: на этой пустынной улице была их стоянка. Дети влезали на ступицы колес, качались на концах цепей, карабкались на ящики и корзины, во множестве здесь нагроможденные. Большие и мрачные склады экспедиционных контор с улицы Потри выходили на улицу О-Лар. Они наполнялись и опустошались в один день; каждый час там открывались новые очаровательные уголки и укромные местечки, где детвора наслаждалась запахом сушеных фруктов, апельсинов и свежих яблок. Когда им это надоедало, они шли к тетушке Шантмесс на площадку рынка Дезинносан. Они являлись туда под ручку, со смехом переходя улицу и не боясь попасть под колеса. Дети отлично знали мостовую и смело брели, утопая по колено в отбросах овощей; они так наловчились, что ноги их никогда не скользили, и они хохотали до упаду, когда какая-нибудь ломовая лошадь с тяжелыми подковами падала с размаху, наступив на листик артишоков. Ребятишки носились по скользким улицам, точно розовые бесенята, и чувствовали себя здесь как дома. Они всем мозолили глаза. В дождливые дни Маржолен с Кадиной важно прогуливались под громадным изорванным зонтом, который двадцать лет укрывал лоток розничной торговки… Они с серьезным видом устанавливали его где-нибудь в углу рынка и называли «своим домиком». В ясную погоду дети к ночи не чувствовали под собою ног от беготни; они принимали ножные ванны в водоемах, строили шлюзы, перегораживая водосточные канавки, прятались под горами овощей и лежали там в холодке, болтая, как ночью в постели. Люди, проходившие мимо куч латука или салата ромен, зачастую слышали приглушенную болтовню. Когда раздвигали салат, ребят находили лежащими рядышком на лиственном ложе; глазенки у них бегали, как у потревоженных в кустах птичек. Теперь Кадина не могла обойтись без Маржолена, а Маржолен принимался реветь, когда терял из виду Кадину. Если им случалось разойтись, они тотчас принимались разыскивать друг друга за всеми рыночными юбками, в ящиках, под капустой. Они и росли, и нежились больше всего под капустой.

Маржолену исполнилось восемь, а Кадине было шесть лет, когда тетушка Шантмесс пристыдила их за леность. Она объявила, что делает их участниками своей торговли овощами, и обещала платить им по одному су в день, если они согласятся помогать ей чистить зелень. В первые дни дети проявляли примерное усердие. Они устроились по обе стороны лотка с узкими ножичками в руках и относились к своей работе очень внимательно. Специальностью старухи Шантмесс были чищеные овощи. На ее столе, обтянутом куском черной шерстяной материи, смоченной водой, были разложены картофель, репа, морковь, лук, пирамидками по четыре штуки в каждой, три снизу и одна сверху: овощи были в совершенно готовом виде, так что запоздавшим хозяйкам оставалось лишь положить их в кастрюлю. Торговка продавала также перевязанные пучки зелени, подобранные для супа: четыре корешка порея, три морковки, один корень пастернака, две репы и два пучка сельдерея, не говоря уже о свежей зелени для супа-жюльен, очень тонко накрошенной на листах бумаги, о кочанах капусты, разрубленных на четыре части, о кучках помидоров и ломтях тыквы, которые выступали красными звездами и золотыми полумесяцами на однообразной белизне других овощей, обильно спрыснутых водою. Кадина обнаруживала гораздо больше ловкости, чем Маржолен, хотя и была моложе его. Она срезала такой тонкий слой кожицы с картофелины, что сквозь него был виден свет; она так мило перевязывала пучки кореньев для супа, что они были похожи на букеты; наконец, она умела так искусно укладывать маленькие кучки овощей, что они казались большими, хотя состояли всего из трех морковок и трех реп. Прохожие, смеясь, останавливались, когда девочка кричала тоненьким голоском:

– Сударыня, сударыня, зайдите ко мне, сделайте милость!.. По два су маленькая кучка!

У нее были свои покупатели, и ее кучки овощей славились. Старуха Шантмесс, сидя между двумя детьми, заливалась беззвучным смехом, от которого ее грудь тряслась вместе с подбородком, – до того была забавна серьезность ребятишек, занятых своим делом. Старуха аккуратно давала каждому из них ежедневно по одному су. Но мелочная торговля чищеными овощами скоро надоела им. Дети становились старше, мечтали о более прибыльном промысле. Впрочем, Маржолен долго еще оставался ребенком, и это выводило из терпения Кадину. «У него ума что у кочана капусты», – говорила она. И действительно, сколько ни придумывала для него подруга разных средств заработать деньги, он не только не умел ничего приобрести, но даже не мог исполнить поручения. Сама же она была большой пройдохой. Восьми лет Кадина поступила к одной из тех торговок, которые усаживаются с корзиной лимонов на скамьях вокруг рынка, а целая ватага девчонок продает этот товар под их надзором. Кадина предлагала публике лимоны из своих рук по три су за пару, догоняя прохожих, подсовывая женщинам товар под самый нос, возвращаясь за новым запасом, когда у нее все разбирали. Девочка получала по два су за каждую дюжину распроданных лимонов, что при хорошем сбыте давало ей заработок в пять или шесть су в день. На следующий год она торговала чепчиками по девяти су; барыш был лучше, но тут приходилось быть крайне осмотрительной, потому что ручная торговля на открытом месте запрещена. Кадина чуяла полицейских за сто шагов: чепчики немедленно исчезали у нее под юбками, сама же она принималась с самым невинным видом грызть яблоко. Потом девочка продавала в ивовой плетенке пирожки, лепешки, торты из вишен, печенье, толстые и желтые маисовые сухари. Но Маржолен проедал все ее деньги. Наконец, когда ей минуло одиннадцать лет, она осуществила великий план, который очень долго не давал ей покоя: Кадина скопила за два месяца четыре франка, приобрела маленькую корзинку, какие носят на спине, и стала продавать корм для птиц. Это было крупное предприятие. Девочка вставала с зарею и покупала у оптовых торговцев запас проса и муравьиных яиц; после этого она отправлялась в путь, переезжала Сену и обходила Латинский квартал от улицы Сен-Жак до улицы Дофины и до самого Люксембурга. Маржолен сопутствовал ей. Она не позволяла ему даже нести корзину, говоря, что ее приятель годен только на то, чтобы кричать. И мальчик выкрикивал грудным, тягучим голосом:

– Корм для птичек!

Дети шли по противоположным тротуарам, посматривая вверх. В то время Маржолен носил доходивший ему до колен длинный красный жилет покойного старика Шантмесса, бывшего легкового извозчика. На Кадине было клетчатое платьице, синее с белым, перешитое из поношенного тартана тетушки Шантмесс. Чижики во всех мансардах Латинского квартала знали их. Когда дети проходили, выкрикивая свою фразу, повторяя друг за другом, точно эхо, слова, в птичьих клетках поднималось громкое пение.

Кадина продавала также кресс-салат. «По два су пучок! По два су пучок!» Маржолен входил при этом в лавки, предлагая: «Прекрасный родниковый кресс-салат, здоровье тела!» Но тут выстроили Центральный рынок. Маленькая Кадина пришла в восторг от цветочного ряда, пересекающего фруктовый павильон. Там, вдоль прилавков для продажи, точно куртины по краям тропинки, цветут и распускаются большие букеты. Это – душистая жатва, две густые изгороди роз, вдоль которых любят ходить улыбающиеся девушки из ближнего квартала, немного задыхаясь от слишком сильного аромата; в верхнем ряду на выставках красуются искусственные цветы с бумажными листьями, где капельки гуммиарабика заменяют капли росы, и кладбищенские венки из белого и черного бисера, отливающего синевой. Кадина раздувала ноздри своего розового носика с чисто кошачьим сладострастием. Она останавливалась, вдыхая приятную свежесть, впитывая в себя как можно больше благоухания. Когда Кадина подставляла свой затылок под нос Маржолену, тот уверял, что от ее волос пахнет гвоздикой. Девочка клялась, что не употребляет больше помады, что ей достаточно вместо этого пройтись по цветочному ряду. Затем Кадина пустила в ход всевозможные хитрости и добилась, что одна из торговок взяла ее к себе. Тогда Маржолен нашел, что она благоухает с головы до ног. Она жила среди роз, сирени, левкоев и ландышей. Мальчик долго нюхал забавы ради ее юбку, точно стараясь что-то разобрать, и наконец объявлял: «Это пахнет ландышем». Затем он подвигался к талии, к корсажу, нюхал сильнее: «Вот здесь пахнет левкоем». Дойдя до рукавов, до сгиба у кисти рук, он говорил: «Тут пахнет сиренью». У затылка, вокруг шеи, на щеках, на губах Маржолен чувствовал запах розы. Кадина смеялась, называла его дурачиной и приказывала перестать, потому что он щекотал ее кончиком носа. От ее дыхания веяло ароматом жасмина, а сама она была букетом, теплым и живым.

Теперь девочка вставала в четыре часа, чтобы помогать своей хозяйке при закупках товара. Каждое утро они покупали у садоводов из предместий охапки цветов, мох, связки листьев папоротника и барвинка, чтобы отделывать ими букеты. Кадину приводили в восторг бриллианты и кружева, которые украшали приезжавших за розами дочерей крупных садоводов из Монтрейля. В праздник Богородицы и особо чтимых святых – апостола Петра, праведного Иосифа – продажа начиналась с двух часов. На рынке расходилось тогда более чем на сто тысяч франков срезанных цветов, а торговки в несколько часов наживали до двухсот франков. В такие дни из-за пучков анютиных глазок, резеды и маргариток виднелись только кудри Кадины. Она утопала, исчезала под цветами и день-деньской насаживала их на стебли тростника. В несколько недель девочка приобрела в своем ремесле большой навык и своеобразную грацию. Ее букеты нравились не всем; они вызывали улыбку и тревожили оттенком наивной жестокости. Выделялись красные цвета вперемежку с другими яркими тонами – голубым, желтым, фиолетовым; сочетания не лишены были грубоватой прелести. В те дни, когда Кадина щипала Маржолена и дразнила его до слез, она составляла хищные букеты – букеты разгневанной девушки – с резким запахом, раздражавшие глаза своей пестротой. А иной раз, если маленькая цветочница была растрогана каким-нибудь горем или радостью, в ее букетах преобладали серебристо-серые тона, необычайно мягкие, незаметные, а цветы отличались скромным запахом. Иногда она помещала розы, кровавые, точно разверстое сердце, среди озер белой гвоздики; рыжие шпажники вздымались над присмиревшей зеленью, подобно огненным султанам; она ткала смирнские ковры со сложным рисунком, подбирая цветок к цветку, точно на канве, делала переливчатые раздвигающиеся веера, нежные, как кружева. От ее творений временами веяло восхитительной непорочностью; иногда же они напоминали располневший стан. Это были мечты, предназначавшиеся для рук селедочниц или для рук маркиз; в них сказывалась порой неловкость девственности, а иногда чувственный пыл куртизанки – богатая игра утонченной фантазии двенадцатилетней девочки, в которой пробуждалась женщина.

Лишь два сорта цветов пользовались уважением Кадины: белая сирень, пучок которой в восемь-десять стеблей стóит зимой от пятнадцати до двадцати франков, и камелии, еще более дорогие, чем сирень, – они привозились дюжинами в коробках на подстилках из мха, покрытые слоем ваты. Кадина прикасалась к ним, точно к драгоценностям, затаив дыхание из боязни испортить их дуновением; потом с бесконечными предосторожностями девочка привязывала их короткие стебли к тростниковым палочкам. Она говорила о них серьезным тоном, сообщая Маржолену, что прекрасная белая камелия без малейшего пятнышка ржавчины – большая редкость и хороша необыкновенно. Когда Кадина заставила его как-то полюбоваться этим цветком, мальчик сказал ей:

– Да, он очень мил, но мне больше нравится вот это местечко у тебя под подбородком – оно гораздо нежнее и прозрачнее твоей камелии. Там есть голубые и розовые жилки, похожие на жилки цветка.

И Маржолен погладил подбородок Кадины кончиками пальцев; потом, приблизив к нему нос, он прошептал:

– Сегодня ты пахнешь померанцем.

У Кадины был очень плохой характер. Роль служанки была не по ней, и она решила торговать самостоятельно. В ту пору ей минуло уже тринадцать лет, но девочка, разумеется, не могла мечтать о крупной торговле, о месте в цветочном ряду. Она продавала по одному су букетики фиалок, воткнутые в подстилку из мха на ивовом лотке, который висел у нее на шее. Целыми днями бродила она по Центральному рынку и вокруг него со своей миниатюрной цветущей лужайкой. Эта постоянная прогулка была ее отрадой; от нее у Кадины разминались ноги. Девочке не надо было больше просиживать долгие часы с согнутыми коленями на низеньком стуле, составляя букеты. Свои фиалки она скручивала на ходу, точно крутя веретено, с необыкновенным проворством и ловкостью. Кадина отсчитывала от шести до восьми цветков, смотря по сезону, перегибала надвое стебелек камыша, прибавляла листик и обматывала все это мокрой ниткой, которую обрывала потом своими острыми, как у волчонка, зубами. Букетики вырастали на мху лотка как бы сами собою – до такой степени быстро изготовляла их цветочница. Прохаживаясь по тротуарам среди уличной толкотни, Кадина не глядя работала проворными пальцами, а ее дерзкое приподнятое личико было обращено к лавкам и прохожим, которых она с любопытством разглядывала. Потом она отдыхала в каком-нибудь подъезде. На краю водосточных канав, жирных от кухонных помоев, она водворяла уголок весенней красы и приволья, создавала иллюзию лесной опушки с зеленой травой, испещренной смеющимися цветами. На ее букетах по-прежнему отражались и сердитое ее настроение, и порывы нежности: пучки фиалок то злобно щетинились в измятой лиственной трубочке, то казались кроткими влюбленными и улыбались в своем чистеньком зеленом жабо. Проходя, Кадина оставляла за собой нежный аромат. Маржолен с наслаждением следовал за девочкой. Теперь от нее пахло с головы до ног только фиалками. Всякий раз, как мальчик обнимал ее, касаясь юбок и корсажа, рук и лица, он говорил, что его подруга обратилась в большую фиалку. Он зарывался с головой в ее одежду и повторял:

– Помнишь тот день, когда мы ездили в Роменвиль? Сейчас – как тогда, в особенности тут, в твоем рукаве… Не меняй больше торговли. Уж очень от тебя хорошо пахнет.

И она не переменила ремесла, оно оказалось последним. Но дети подрастали, и порою Кадина забывала о своем лотке, чтобы побегать по кварталу. Постройка Центрального рынка служила им постоянным поводом к шалостям. Дети пролезали в самую гущу лесов через какую-нибудь щель в дощатой загородке; они спускались к месту закладки фундамента и карабкались кверху по первым чугунным столбам. Тогда-то они и оставили частицу себя, своих игр, своих драк в каждой яме, в каждом срубе. Павильоны воздвигались под их маленькими ручонками. Отсюда возникла и любовь Маржолена и Кадины к Центральному рынку и громадного Центрального рынка к ним. Они сроднились с этим гигантским кораблем, точно старые друзья, которые видели, как в нем укрепляли первые болты. Дети не боялись чудовища и смело колотили по его громаде своими тощими кулачками, обращались с ним как с добродушным существом, приятелем, с которым не стесняются. И рынок словно улыбался уличным ребятишкам. Они были свободной песней, дерзкой идиллией его гигантского чрева.

Кадина и Маржолен не спали больше вдвоем у тетушки Шантмесс в тележке разносчика. Старуха, слыша, что они постоянно болтают по ночам, устроила мальчику отдельную постель на полу подле шкафа. Но на следующее утро она нашла детей опять вместе: они лежали обнявшись под одним одеялом. После этого тетушка Шантмесс стала отсылать Маржолена ночевать к соседке. Разлука очень огорчала детей. Днем, когда торговки не было дома, они укладывались, не раздеваясь, на каменном полу, как на постели, что очень забавляло их. Затем дети обратили это в шалость; они искали в комнате укромные темные уголки, но чаще прятались в складских помещениях на улице О-Лар, за кучами яблок и ящиками апельсинов. Ребятишки чувствовали себя непринужденно и не знали стыда, как воробьи, которые соединяются на краю крыши.

Кадина и Маржолен нашли еще один приют, где им удобно было спать вдвоем, – подвал павильона с птицей. Им очень не хотелось расставаться с милой привычкой, с ощущением приятного тепла, с обыкновением засыпать, прижавшись друг к другу. Возле столов, где режут птицу, стояли большие корзины с перьями, в которых Маржолену с Кадиной было очень привольно. Как только смеркалось, они спускались вниз и проводили там целый вечер в тепле, наслаждаясь мягкостью своего ложа, утопая с головой в нежном пуху. Обыкновенно дети тащили свою корзину подальше от газового фонаря. Они были одни среди крепких запахов птицы и не спали из-за беспрестанного пения петухов в темноте. Они смеялись, обнимали друг друга в порыве глубокой привязанности, не зная, как ее проявить. Маржолен был очень туп. Кадина колотила его, беспричинно сердясь на своего товарища. Эта уличная девчонка умела расшевелить мальчика своей удалью. Мало-помалу они многому научились, лежа в корзинах с перьями. То была игра. Петухи и куры, спавшие рядом, могли поспорить с ними в невинности.

Впоследствии Маржолен с Кадиной наполнили громадный Центральный рынок своей беспечной любовью. Они жили как счастливые, предоставленные инстинкту молодые зверьки, удовлетворяя свои желания среди груд снеди, где эти ребятишки выросли, подобно растениям из плоти. В шестнадцать лет Кадина была отчаянной девчонкой, смуглой уличной цыганкой, большой обжорой и очень чувственной. Восемнадцатилетний Маржолен был уже тучным подростком с порядочным брюшком; он стоял на самой низкой ступени умственного развития и жил только чувствами. Молоденькая девушка часто не ночевала дома, проводя ночи с Маржоленом в подвале живности, а на следующее утро, дерзко смеясь в глаза тетушке Шантмесс, увертывалась от половой щетки, с которой та гонялась за ней по комнате, ударяя по чему попало. Старухе никогда не удавалось отдуть негодницу, насмехавшуюся над ней с невообразимой наглостью. Кадина заявляла, что не спала потому, что хотела посмотреть, не растут ли у луны рога. Что касается Маржолена, то он бродяжничал по ночам, когда с ним не было Кадины, проводил время со сторожами, охранявшими павильоны, спал на мешках, на ящиках, в первом попавшемся углу. И вот оба они не покидали больше рынка. Он сделался их птичником, конюшней, огромными яслями, где они спали, любили друг друга, жили на необъятном ложе из мяса, овощей и масла.

Но у них сохранилась особенная привязанность к большим корзинам с перьями. Маржолен и Кадина проводили в них ночи любви. Перья не были рассортированы. Тут лежали длинные черные индюшечьи перья и гусиные, белые и глянцевитые; при каждом движении подростков, проводивших в корзинах ночь, перья щекотали их за ушами. Маржолен и Кадина погружались в утиный пух, как в вату; легкие куриные перышки, золотистые и пестренькие, взлетали при каждом их вздохе, точно мухи, жужжащие на солнце. Зимою им служил ложем и пурпур фазанов, и серый пепел жаворонков, и крапчатый шелк перепелов, куропаток и дроздов. Перышки еще хранили в себе жизнь и, застревая случайно на губах проказников, приносили с собой трепет крыльев, теплый запах гнезда. Перья представлялись Маржолену и Кадине широкой спиной птицы, на которую они ложились и которая уносила их, упоенных, в объятиях друг друга. Поутру Маржолен отыскивал Кадину, опустившуюся на дно корзины, засыпанную перьями, точно снегом. Кадина поднималась растрепанная, отряхивалась, выходила из пухового облака со спутанными волосами, где непременно торчал султан из петушиных перьев.

Маржолен и Кадина нашли еще одно отрадное убежище – в павильоне оптовой продажи масла, яиц и сыра. Там каждое утро воздвигались целые стены из пустых корзин. Подростки пролезали туда, проделывали в этой подвижной стене отверстие, прорывали себе укромный уголок. Затем, устроив среди груды корзин комнатку, Маржолен и Кадина укрывались в ней, поставив вынутую корзину на прежнее место. Тут они были у себя дома, у них было жилище, где они могли обниматься безнаказанно. Мысль, что лишь тонкие перегородки из ивовых прутьев отделяют их от рыночной толпы, громкий говор которой они слышали вокруг себя, давала им повод глумиться над всеми. Часто проказники фыркали от смеха, когда прохожие останавливались в двух шагах, не подозревая об их присутствии. Они проделывали нечто вроде крепостных бойниц и смело припадали к ним глазами. Когда созревали вишни, Кадина ловко стреляла косточками в нос всем проходившим мимо старухам; это тем более потешало подростков, что опешившие женщины оглядывались растерянно по сторонам, не догадываясь, откуда летел град вишневых косточек. Шалуны бродили также в глубине подвалов, зная там наперечет все темные ямы, и умели пролезать сквозь наглухо запертые решетки.

Самым любимым местом их экскурсий было полотно подземной железной дороги. Предполагалось подвести пути к различным станциям; некоторые участки этой линии были проложены под крытыми проходами, отделяя подвалы каждого павильона; а на всех перекрестках были даже установлены готовые для использования вращающиеся платформы. Кадина с Маржоленом отыскали в толстой дубовой загородке, преграждавшей доступ к дороге, одну неплотно пригнанную доску и сделали ее подвижной, что дало им возможность входить туда без помехи. Здесь они были отделены от мира и беспрерывного топота Парижа вверху, на площадке рынка. Проходы и пустынные галереи, по которым шло полотно железной дороги, были испещрены пятнами света, проникавшего сквозь отверстия в сводах, защищенных чугунной решеткой; в темных глубинах проходов горел газ. Маржолен и Кадина прогуливались тут, точно в собственном замке, уверенные, что никто их не потревожит, радуясь гулкой тишине, тусклым проблескам света, молчанию подземелья, где их любовь подростков-зубоскалов проникалась трепетом мелодрамы. Из соседних погребов до них доносились сквозь толстые доски всякого рода запахи: приторный запах овощей, терпкий запах морской рыбы, вонь сыров, живая теплота птицы. То были беспрерывные питательные волны, которые парочка вдыхала между поцелуями, подолгу лежа в темном алькове поперек рельсов. А ясными ночами, при свете утренней зари, Маржолен с Кадиной карабкались на крыши, влезали по крутым лестницам башенок на углах павильонов. Вверху простирались цинковые поля, аллеи, площади, целая гористая область, где они были полными хозяевами. Они обходили кругом четырехугольные крыши павильонов, прогуливались по продолговатым кровлям крытых проходов, поднимались и спускались по склонам, блуждали без конца. Когда им надоедали низменности, они взбирались еще выше, отважно лазали по висячим железным лестницам, где юбки Кадины развевались, словно флаги. Подростки бегали по второму этажу кровель под открытым небом. Над ними были теперь одни звезды. Из глубины гулкого рынка до них долетали страшные раскаты, грохот и шум, гул отдаленной грозы, рокочущей по ночам. На этой высоте утренний ветер разгонял тлетворные миазмы, зловонное дыхание пробуждающейся рыночной торговли. При наступлении рассвета Маржолен и Кадина миловались у края водосточных труб, точно вольные пташки, расшалившиеся под черепицами. Утренняя заря заливала их алым светом, и они становились совсем розовыми. Кадина смеялась, и ее грудь отливала муаром, точно шея голубки. Маржолен наклонялся, чтобы заглянуть в еще темные улицы, ухватившись руками за край цинковой крыши, точно уцепившийся лапками вяхирь. Когда молодые люди сходили на землю, освежившись на вольном воздухе, улыбаясь, как влюбленные, выходящие в измятой одежде из густой ржи, они говорили, что возвращаются из деревни.

С Клодом Лантье Маржолен и Кадина свели знакомство в требушином ряду. Они отправлялись туда каждый день: им было забавно смотреть на отрубленные головы, и в этом сказывалась жестокость, свойственная уличным ребятам, которых всегда увлекают кровавые зрелища. Вокруг павильона с требушиной текли потоки крови; Маржолен и Кадина бросали туда груды листьев, чтобы запрудить ручьи, разливавшиеся красными лужами. Подвоз мясных туш в пахнувших кровью одноколках, которые обдавали ведрами воды, сильно занимал ребят. Они смотрели, как выгружают оттуда связанные бараньи ноги, большие одеревеневшие бычьи языки с кровавыми разрывами горла, толстые бычьи сердца, болтающиеся, как немые колокола, и складывают в кучи на землю, точно грязные булыжники мостовой. Но сильнее всего на них действовал вид сочившихся кровью корзин, наполненных бараньими головами, с рогами, покрытыми слизью, с черными мордами, с клоками шерсти на мясе; при этом зрелище мороз пробегал у них по коже. Маржолен и Кадина мечтали о небывалой гильотине, бросающей в эти корзины головы бесконечных стад. Они провожали корзины в подвалы, по рельсам, положенным на ступеньки лестниц, и прислушивались к скрипу колес этих вагонов из ивовых прутьев, похожему на свист пилы. Внизу их охватывал сладостный ужас. Там пахло бойней; подростки бродили по темным лужам, где порою словно загорались пурпуровые глаза; подошвы ребят прилипали к полу, и они шлепали по этой отвратительной жиже, встревоженные и восхищенные ею. Газовые рожки горели коротким пламенем, точно мигающее окровавленное веко. Обходя водоемы при бледном свете, проникавшем из отдушин, Кадина и Маржолен подходили к тискам. Тут они наслаждались, любуясь, как торгующие требушиной мясники в заскорузлых от кровяных брызг фартуках разбивали колотушками одну за другой бараньи головы. И подростки простаивали целыми часами, поджидая, когда опорожнятся корзины; их удерживал здесь треск раздробляемых костей; им хотелось досмотреть до конца, как вырывали языки, как вынимали мозг из черепов. Иногда позади них проходил сторож, обливая подвал водою из шланга. По каменному полу с шумом бежали водопады, точно вода, прорвавшаяся из шлюза; упругая струя из рукава сдирала кору с плит, но не могла все же ни смыть кровавой ржавчины, ни удалить зловония крови.

Маржолен и Кадина были уверены, что к вечеру, между четырьмя и пятью часами, они встретят Клода около оптовой продажи бычьего ливера. Он стоял там среди тележек с требушиной, пододвинутых задками к тротуару, в толпе людей в синих блузах и белых передниках; его толкали, его оглушали громкие голоса торгующихся. Но художник даже не чувствовал толчков: его приводил в экстаз громадный ливер, подвешенный на крюках против стола оценщика. Художник часто объяснял Маржолену и Кадине, что красивее этого ничего не может быть. Ливер был нежнорозового цвета, постепенно переходившего в более густой, с ярко-красной каймой внизу. Клод говорил, что он сделан из переливчатого атласа, и не находил слов, чтобы описать эту шелковистую нежность, эти длинные свежие борозды, это воздушное мясо, ниспадавшее широкими складками, точно подоткнутые юбочки танцовщиц. Он говорил о газе, о кружевах, сквозь которые просвечивает бедро красивой женщины. Когда солнечный луч, задевая громадный ливер, опоясывал его золотом, Клод Лантье млел от восторга; и если бы перед его глазами прошли все нагие богини Греции или романтические владелицы замков в парчовых платьях, он, пожалуй, был бы не более счастлив.

Художник очень подружился с подростками. Клод любил красивых животных. Он подолгу мечтал о громадной картине, где была бы увековечена любовь Маржолена и Кадины на Центральном рынке, среди овощей, морской рыбы и мяса. Он посадил бы их на это ложе из съестного, причем они обнимали бы друг друга за талию, обмениваясь идиллическим поцелуем. Клод видел в этом художественный манифест, позитивизм в искусстве, новейшую живопись, чисто экспериментальную и материалистическую; он усматривал здесь и сатиру, созданную идейной живописью, пощечину старым школам. Однако уже около двух лет он только начинал эскизы, не находя настоящего тона. Он разорвал до пятнадцати полотен и бесился на себя, продолжая дружить со своими двумя моделями, связанный с ними чем-то вроде безнадежной любви к своей неудававшейся картине. Часто после полудня, встречая их блуждающими без цели, художник сам принимался бродить по рыночному кварталу, заложив руки в карманы, глубоко заинтересованный уличной жизнью.

Все трое брели, волоча ноги, по тротуару, занимая всю его ширину и заставляя прохожих сворачивать в сторону. Они вдыхали парижские запахи, подняв нос кверху, и могли бы с закрытыми глазами узнать каждый угол – по винным испарениям, доносившимся из погребков, по теплой струе воздуха, вырывавшейся из булочных и кондитерских, по приторной сладости лотков с фруктами. То были долгие прогулки. Друзьям нравилось проходить через ротонду Хлебного рынка, громадную и тяжелую каменную клетку, битком набитую белыми мешками с мукой, и прислушиваться в тишине гулкого свода к звуку собственных шагов. Они любили пустынные в этот час углы соседних улиц, мрачных и печальных, как в заброшенном городе: улицу Бабиль, улицу Соваль, улицу Дезекю, улицу Виарм, мертвенно-белую от соседства с мельниками, – там в четыре часа утра кишит людьми биржа зернового хлеба. Обыкновенно обход начинался с этого пункта. Клод, Маржолен и Кадина медленно шли по улице Вовилье, останавливаясь перед подозрительными притонами и со смехом показывая друг другу глазами на крупный желтый номер дома со спущенными жалюзи. В узком пространстве улицы Прувер Клод, прищурившись, смотрел на боковой портал церкви Святого Евстафия с розеткой и двумя этажами окон с арками, выступавший перед ними в конце крытого прохода рынка, точно в рамке, образуемой этим громадным зданием, похожим на современный вокзал. Художник самонадеянно утверждал, что все памятники Средних веков и Возрождения могут уместиться под кровлей Центрального рынка. Затем, проходя по широким новым улицам Пон-Нёф и Рыночной, он рассказывал подросткам о новой жизни, о великолепных тротуарах, высоких домах, роскошных магазинах. Клод говорил им, что чувствует то своеобразное искусство, которое только еще возникает, и приходил в отчаяние от своего бессилия воплотить его в художественных образах. Однако Кадина и Маржолен предпочитали провинциальное затишье улицы Бурдоне, где можно играть в шары, не рискуя быть раздавленным. Кадина прихорашивалась, проходя мимо оптовых складов шляп и перчаток. Там у каждой двери стояли приказчики; за ухом у всех было по перу, и они со скучающим видом провожали глазами молоденькую девушку. Подростки предпочитали также уцелевшие уголки старого Парижа, улицы Потри и Ленжери с их пузатыми домами и лавчонками, где торговали маслом, сыром и яйцами, улицы Феронри и Эгюильри с их темными узкими магазинами, которые считались в былые времена шикарными. В особенности им пришлась по сердцу мрачная грязная улица Курталон, идущая от площади Сент-Опортюн до улицы Сен-Дени, пробуравленная зловонными проходами; в глубине их Маржолен и Кадина занимались шалостями, когда были поменьше. Начиная с улицы Сен-Дени, наши фланеры вступали в область лакомств. Они улыбались сушеным яблокам, палочкам лакрицы, черносливу, леденцам, продающимся у торговцев бакалейными и аптекарскими товарами. Их бесцельная ходьба по улицам всегда сводилась к помыслам о чем-нибудь вкусном, желанию полакомиться глазами всем, что выставлено здесь для приманки покупателя. Квартал был для них как бы постоянно накрытым столом, вечным десертом, в который они не прочь были запустить пальцы. Друзья лишь мельком заглядывали в другой край, где ютились расшатанные, сбившиеся в кучу домишки, – на улицы Пируэт, Мондетур, Петит-Трюандри, Гранд-Трюандри, – мало интересуясь складами улиток, лавочками вареных овощей, конурами требушинников и торговцев водкой. На улице Гранд-Трюандри находилась, однако, мыловаренная фабрика, являвшаяся приятным исключением среди соседних зловонных заведений. Маржолен всегда останавливался, выжидая, чтобы кто-нибудь вошел в помещение фабрики или вышел оттуда, потому что любил запах духов, которым его обдавало из раскрывавшейся двери. Затем все трое поспешно возвращались на улицу Пьер-Леско и на улицу Рамбюто. Кадина обожала соленые закуски. Она останавливалась в восхищении перед связками копченых селедок, перед бочонками анчоусов и каперсов, перед бочками корнишонов и оливок, где плавали деревянные ложки. Запах уксуса приятно щекотал ей горло; терпкий вкус трески, копченой семги, сала и ветчины, острая кислота лимонов, наваленных в корзинах, заставляли ее высовывать кончик влажного от разыгравшегося аппетита языка, которым она облизывала губы. Она любила также штабели жестянок с сардинами, образующие посреди мешков разукрашенные металлом колонны. Кроме того, на улице Монторгейль и на улице Монмартр были прекрасные бакалейные лавки, рестораны, из отдушин которых пахло вкусным, витрины с домашней птицей и дичью, очень аппетитные с виду, лавки консервов, где у дверей стояли открытые бочки с шинкованной кислой капустой, желтой, точно старинный гипюр. А на улице Кокильер приятели мешкали, упиваясь запахом трюфелей. Там была большая съестная лавка, из которой на тротуар доносились такие ароматы, что Кадина и Маржолен закрывали глаза, воображая, будто они едят чудесные вещи. Клоду становилось не по себе; он уверял, что тощает от всего этого, и возвращался к Хлебному рынку по улице Облен, изучая торговок салатом под воротами и простую фаянсовую посуду, расставленную на тротуаре, и предоставив «обоим скотам» доканчивать прогулку среди запаха трюфелей, самого острого во всем квартале.

То были большие прогулки. Кадина бродила одна со своими букетиками фиалок; она любила уходить подальше, посещала некоторые магазины, которые ей особенно нравились. Так, ее необыкновенно восхищала булочная Табуро, где целая витрина была занята кондитерскими изделиями; девушка шла по улице Тюрбиго, возвращалась по десяти раз, чтобы пройти мимо миндального печенья, сент-оноре, саваренов, сдобных лепешек, фруктовых тортов, баб, пирожных с кремом и со сбитыми сливками. Она в умилении останавливалась перед вазами с печеньем, миндальными крендельками и мадленами. Булочная была очень светлая, с широкими зеркальными окнами, мрамором, позолотой и ящиками для хлеба из фигурного железа; в другом окне наклонно стояли продолговатые глянцевитые хлеба, упиравшиеся одним концом в хрустальную полочку, а вверху поддерживаемые медной перекладиной. Из булочной распространялась приятная теплота свежевыпеченного теста, от которой Кадина вся расцветала, когда, поддавшись искушению, она входила купить себе булочку за два су. Другая лавка, против сквера Дезинносан, возбуждала в ней жадное любопытство и разжигала пыл неудовлетворенных желаний. Это была паштетная. Кадина останавливалась, любуясь обыкновенными паштетами, паштетами из щуки и паштетами из гусиной печенки с трюфелями. Замечтавшись, она долго стояла перед ними, говоря себе, что надо когда-нибудь попробовать эти прелестные вещи.

У Кадины были свои часы кокетства. Тогда она мысленно покупала себе великолепные наряды на выставке «Французских фабрик», которые пестрили площадь перед церковью Святого Евстафия громадными кусками материй, висевшими, развеваясь, от антресолей до самого тротуара. Рыночные торговки в грязных передниках стояли перед витриной, где выставлены были туалеты, в которых им предстояло щеголять в воскресный день, а Кадина, которую немного стеснял ее лоток, щупала шерстяные материи, фланели и бумажные ткани, чтобы хорошенько оценить их добротность и мягкость. Она намеревалась купить себе платье из яркой фланели, из ситца с разводами или из красного поплина. Иногда ее выбор останавливался на каком-нибудь остатке, выставленном в витрине и красиво собранном рукою приказчика, – ее привлекала нежная шелковая материя небесного или яблочно-зеленого цвета, которую она мечтала отделать розовыми лентами. По вечерам Кадина шла взглянуть на ослепительную игру драгоценных камней у крупных ювелиров на улице Монмартр. Эта страшная улица оглушала ее грохотом бесконечной вереницы экипажей. Девушку немилосердно толкали в толпе; но Кадина продолжала стоять, устремив взгляд на великолепие витрин, сверкавших при свете целого ряда фонарей, подвешенных снаружи у магазинов. Сначала шла матовая белизна и яркий блеск серебра: карманные часы, цепочки, столовые приборы, положенные крест-накрест, кубки, табакерки, кольца для салфеток, гребни, размещенные на этажерках; но больше всего нравились Кадине серебряные наперстки, расставленные на фарфоровой горке под стеклянным колпаком. А по другую сторону, в зеркальных стеклах, отражался желтый блеск золота. Длинные цепочки спускались сверху целым занавесом, отливая красными молниями; маленькие дамские часики, обращенные к зрителю крышкой, напоминали своей круглой формой и блеском упавшие на землю звезды; обручальные кольца были нанизаны на тонкие прутья; браслеты, брошки, драгоценные уборы сверкали на черном бархате открытых футляров; в перстнях, разложенных на большой четырехугольной доске, вспыхивали синие, желтые, фиолетовые огоньки, а со всех этажерок свешивались в два или три ряда серьги, крестики и медальоны, придавая краям хрустальных полочек вид богатой бахромы со скиний. Отблеск всего этого золота, точно яркий луч солнца, освещал улицу до середины мостовой. И Кадине чудилось, будто она приближается к чему-то священному, входит в императорскую сокровищницу. Она подолгу созерцала тяжеловесные драгоценности, соответствовавшие вкусам рыбных торговок, прилежно прочитывая цены, проставленные крупными цифрами на ярлычках у каждого предмета. Наконец Кадина решила приобрести серьги с подвесками из поддельного коралла в виде груш, прикрепленных к золотым розам.

Однажды утром Клод застал ее в экстазе перед парикмахерской на улице Сент-Оноре. Она с глубокой завистью рассматривала выставку накладных волос. Сверху струились гривы, мягкие хвосты, расплетенные косы, локоны, ниспадавшие дождем, трехэтажные валики – целый поток шелковистых и жестких волос: пылающих рыжих прядей, толстых черных жгутов, блеклобелокурых локонов и, наконец, седых шевелюр для шестидесятилетних влюбленных модниц. Внизу в картонных коробках дремали скромные пучки, английские букли, напомаженные и причесанные шиньоны. А в этой рамке, в глубине своеобразной часовни, под растрепавшимися кончиками подвешенных волос, вращался манекен женщины. Он был задрапирован вишнево-красным шарфом, заколотым медной брошкой в углублении между грудей; голова манекена была в очень высоком подвенечном уборе из тюля, приподнятого ветками флердоранжа; лицо улыбалось, светлые стеклянные глаза были обрамлены чересчур длинными торчащими ресницами, восковые щеки и плечи словно потемнели от загара и копоти от газовых рожков. Кадина ждала, пока манекен со своей застывшей улыбкой повернется к ней; радость ее росла по мере того, как в окне обрисовывался профиль и красавица медленно поворачивалась слева направо. Клод пришел в негодование. Он стал тормошить Кадину и спросил, что она тут делает перед этой мерзостью, перед «дохлой девкой, подобранной в морге». Он возмущался при виде этой трупной наготы, этого безобразия с претензией на красоту, говоря, что теперь таким образом причесываются только женщины известного сорта. Но Кадину трудно было разубедить: она находила манекен очаровательным. Потом, вырываясь от художника, который тянул ее за руку, и ероша с досады свои курчавые черные волосы, она указала ему на громадный рыжий хвост, должно быть вырванный у какой-нибудь здоровенной кобылы, и наконец созналась, что ей ужасно хотелось бы купить эти волосы.

Во время больших прогулок, когда Клод, Кадина и Маржолен бродили втроем вокруг Центрального рынка, в конце каждой улицы перед ними вырастал то один, то другой край чугунного исполина. Это были неожиданно открывавшиеся виды, странные архитектурные перспективы, тот же самый горизонт, но беспрерывно меняющийся под разными углами зрения. Клод оборачивался, особенно на улице Монмартр, миновав церковь. Издали рынок, видневшийся теперь сбоку, приводил его в восторг. Глазам представлялись большая аркада и высокие, распахнутые настежь ворота; дальше высились павильоны с двумя этажами кровель, беспрерывными рядами жалюзи и громадными шторами – точно это были профили домов и дворцов, нагроможденных друг на друга, Вавилонская башня из металла, легкая, как индийские постройки, опоясанная висячими террасами, воздушными коридорами и летучими мостами, переброшенными над пустотой. Друзья постоянно возвращались сюда, к этому городу, возле которого они кружили, не будучи в состоянии удалиться от него и на сотню шагов. Их охватывало приятное тепло, царившее после полудня на Центральном рынке. Вверху жалюзи затворены, шторы спущены, воздух в крытых проходах дремлет, там сгущаются серые потемки, пересеченные желтыми полосами солнечного света, падающего из продолговатых окон. Из рядов доносится приглушенный говор; на тротуарах гулко раздаются шаги редких прохожих, занятых своим делом, а носильщики с бляхами сидят рядком на каменных выступах по углам павильонов и, сняв толстые башмаки, обтирают и перевязывают натертые ноги. Это – сон отдыхающего колосса, прерывающийся порою пением петухов из подвалов с птицей. Трое приятелей часто ходили смотреть, как нагружают пустые корзины на телеги, которые каждый вечер являются за ними, чтобы отвезти их обратно к отправителям. Корзины, помеченные черными буквами и цифрами, лежат целыми горами против экспедиционных контор на улице Берже. Их устанавливали симметрично одну на другую. Но когда куча на телеге достигала высоты второго этажа, работнику, остававшемуся внизу, приходилось бросать с размаху целую стопу корзин, а другой, стоявший на возу, растопырив руки, на лету подхватывал корзины. Клод, любивший силу и ловкость, наблюдал целыми часами за полетом ивовых плетенок и хохотал, когда от слишком сильного размаха они перелетали через воз на середину мостовой. Он обожал также тротуар улицы Рамбюто и улицы Пон-Нёф, на углу фруктового павильона, где идет мелочная торговля. Художника восхищали овощи, разложенные под открытым небом на столах, обтянутых влажными черными тряпками. В четыре часа солнце зажигало весь этот зеленеющий уголок. Клод шел по рядам, с любопытством рассматривая пестрые головы торговок; молодые, с волосами, покрытыми сеткой, уже огрубели от суровой жизни; старухи, прятавшие под желтыми фуляровыми чепцами покрасневшие морщинистые лица, гнулись в три погибели. Кадина и Маржолен отказывались идти дальше за Клодом, завидев издали старуху Шантмесс, которая грозила им кулаком, взбешенная тем, что они опять вдвоем и бьют баклуши. Подростки присоединялись к художнику на противоположном тротуаре. Там, через улицу, он находил великолепные сюжеты для картин: мелочных торговок овощами под огромными полинялыми зонтами, красными, синими, фиолетовыми, привязанными к палкам. Эти зонты казались на площади какой-то грядой холмов, а мощные, разжиревшие фигуры женщин рдели в зареве яркого заката, алые тона которого догорали на связках моркови и репы. Какая-то торговка, неряшливая столетняя карга, укрывала три жалких кустика салата под дырявым зонтиком из розового шелка, обратившимся в лохмотья.

Кадина и Маржолен познакомились с Леоном, учеником из колбасной Кеню-Граделей. Однажды, когда он нес куда-то по соседству паштет, они увидели, как в темном углу улицы Мондетур мальчик поднял крышку кастрюли и осторожно вытащил пальцами кусок. Подростки с улыбкой переглянулись: они поняли, какого он поля ягода. У Кадины тотчас созрел план удовлетворить наконец одно из своих самых пламенных желаний. Когда она опять встретила Леона с кастрюлей, то сумела так подластиться к нему, что он поднес ей кусок паштета; девочка взяла его, посмеиваясь и облизывая пальцы. Но Кадину постигло некоторое разочарование: она воображала, что угощение это гораздо вкуснее. Однако мальчишка, с хитрой мордочкой лакомки, весь в белом, точно девушка, идущая к причастию, показался ей забавным. Она пригласила его на пиршество, которое устроила среди корзин павильона, где торговали маслом. Они укрылись втроем – она, Маржолен и Леон – в четырех стенах из ивовых прутьев, вдали от людей. Стол был накрыт на широкой плоской корзине. Тут были груши, орехи, белый сыр, креветки, жареный картофель и редиска. Сыр был получен в подарок от одного сыровара с улицы Косонри. Торговец жареным с улицы Гранд-Трюандри отпустил в кредит на два су жареного картофеля. Остальное – фрукты, креветки, редиска – было наворовано по всем углам рынка. Угощение удалось на славу. Леон, в свою очередь, не захотел оставаться в долгу и, в благодарность за приглашение к завтраку, угостил новых знакомых в час ночи ужином в своей комнате. Он подал холодную кровяную колбасу, ломтики других колбас, кусок соленой свинины, корнишоны и гусиное сало. Всем этим его снабдила колбасная Кеню-Граделей. С тех пор так и пошло: тонкие ужины следовали за изысканными завтраками, приглашения за приглашениями. Три раза в неделю происходили интимные пиршества в темном углу за корзинами и в той мансарде, откуда Флоран в бессонные ночи слышал до рассвета заглушенное чавканье и юный смех.

С тех пор любовь Кадины и Маржолена нашла себе еще новый приют. Парочка была совершенно счастлива. Маржолен изображал любезного кавалера: он уводил подругу в отдельный кабинет – грызть неспелые яблоки и сердцевину сельдерея в каком-нибудь темном углу подвалов. Однажды он украл копченую селедку, и они с Кадиной с наслаждением съели ее на крыше павильона морской рыбы, у края водосточной трубы. На рынке не было ни одного темного закоулка, где бы Маржолен и Кадина не скрывали своих нежных трапез влюбленных. Квартал – ряды ларьков, наполненных фруктами, пирожками, консервами, – перестал быть для них недоступным раем, перед которым блуждал их голод лакомок, раздразненный подавляемым желанием. Мимоходом они протягивали руку к лоткам и ухитрялись стащить где сливу, где горсть вишен, где кусок трески. Они запасались провизией также на рынке, наблюдая за проходами между прилавками с разными товарами, подбирая все, что падало, зачастую даже нарочно сбрасывая корзины, толкнув их как бы невзначай плечом. Несмотря на это мародерство, страшные счета у торговца жареным с улицы Гранд-Трюандри все росли. У этого торговца жареным, чья лавчонка упиралась в покосившийся, расшатанный дом, продавались вареные ракушки, плавающие в прозрачной воде в больших фаянсовых мисках, мелкая камбала, желтая и сухая под слишком толстым слоем теста, и потроха, варившиеся на слишком медленном огне с края плиты, и жареные селедки, черные, обуглившиеся, твердые, как дерево. Иной раз Кадина успевала задолжать до двадцати су за неделю; долг угнетал ее; ей нужно было продать бесчисленное множество букетиков фиалок, потому что она совершенно не могла рассчитывать на Маржолена. К тому же Кадине приходилось платить Леону любезностью за любезность; она даже немного стыдилась, что не могла угостить его хоть каким-нибудь мясным блюдом. А он уже тащил чуть ли не целые окорока. По привычке мальчишка прятал все себе за пазуху. Поднявшись вечером из колбасной в свою комнатку, он вытаскивал из-под рубашки куски колбасы, ломтики паштета из печенки, свертки со свиной кожей с окороков. Ни хлеба, ни питья при этом не полагалось. Однажды во время ночной пирушки Маржолен заметил, что Леон целует Кадину во время еды. Это его рассмешило. Он мог бы убить тщедушного мальчишку ударом кулака; но Маржолен нисколько не ревновал Кадину, он относился к ней как к доброй старинной приятельнице.

Клод не присутствовал на этих пиршествах. Поймав однажды Кадину на месте преступления, когда она воровала свеклу и прятала ее в маленькую корзиночку с сеном, он выдрал молоденькую цветочницу за уши и назвал негодяйкой. По его словам, это было верхом гадости; но тем не менее художник против воли восхищался этими чувственными животными, вороватыми и жадными, которые наслаждались всем, что валялось, подбирая крошки, упавшие со стола исполина.

Маржолен поступил к Гавару, радуясь, что там ничего не надо делать, а только выслушивать бесконечные рассказы хозяина. Кадина продавала букеты, привыкнув к ругани старухи Шантмесс. Маржолен и Кадина все еще жили как дети, не ведая стыда и совершенно наивно предаваясь порокам. Они взросли, как цветы, из той жирной почвы рыночного квартала, где даже в сухую и ясную погоду не выводилась жидкая черная грязь. Девушка в шестнадцать лет и юноша в восемнадцать отличались чисто детским бесстыдством, поступая как маленькие дети, которые не стесняясь поднимают рубашонку у тротуарной тумбы. Между тем Кадину обуревали тревожные мечты, когда она бродила по улице, вертя пальцами букетики фиалок, точно это было веретено. И Маржолен тоже испытывал томление, которого не мог себе объяснить. Он бросал иногда свою подругу, убегал с прогулки, не приходил на угощение, чтобы пойти взглянуть на госпожу Кеню сквозь зеркальные окна ее колбасной. Она была так красива, так дородна, так кругла, что при виде ее Маржолену становилось необыкновенно хорошо. В ее присутствии он чувствовал сытость, точно поел и выпил что-то очень вкусное, а уходя, уносил с собой желание увидеть ее вновь, желание настоятельное, как голод и жажда. Так продолжалось целые месяцы. Сначала Маржолен почтительно поглядывал на колбасницу, как на витрины в бакалейных и фруктовых лавках; потом, когда они с Кадиной начали воровать, Маржолен стал мечтать при виде красавицы Лизы о том, как приятно было бы обнять ее полную талию и жирные плечи; для него это было так же заманчиво, как запускать пальцы в бочонки с оливками и в ящики с сушеными яблоками.

С некоторых пор он стал видеть госпожу Кеню каждое утро: она проходила мимо лавки Гавара, останавливаясь на минуту поболтать с торговцем живностью. Колбасница вздумала сама ходить на рынок – для того, говорила она, чтобы ее меньше обворовывали. На самом же деле ей хотелось вызвать Гавара на откровенность. В колбасной Кеню-Граделей он был осторожен, а в своей лавке ораторствовал и болтал о чем угодно. Лиза решила узнать от него в точности все, что происходило в погребке Лебигра, потому что мадемуазель Саже, ее тайная полиция, внушала ей мало доверия. Таким путем она выпытала у неисправимого болтуна много непонятных вещей, которые очень напугали ее. Через два дня после объяснения с мужем в супружеской спальне колбасница вернулась с рынка очень бледная и знаком попросила Кеню следовать за ней в столовую. Затворив дверь, Лиза сказала ему:

– Твой брат, видно, хочет отправить нас на эшафот!.. Зачем ты скрыл от меня то, что тебе известно?

Кеню уверял, что ровно ничего не знает. Он дал великую клятву, что больше не ходит к Лебигру и впредь никогда туда даже не заглянет. Пожав плечами, Лиза продолжала:

– И хорошо сделаешь, если не хочешь погубить себя… Флоран, наверное, замешан в какую-нибудь скверную историю, – я чувствую это. Я только что достаточно узнала. И мне нетрудно догадаться, что его ждет. Он вернется на каторгу, ты понимаешь?

Затем после небольшого молчания колбасница снова заговорила более спокойным тоном:

– Ах, несчастный! Ведь здесь, у нас, ему было так хорошо; он как сыр в масле катался и мог бы опять сделаться честным человеком, имея перед глазами одни хорошие примеры. Но нет, это уж у него в крови; он сломит себе шею со своей политикой… Я хочу положить этому конец – слышишь, Кеню? Помни, я тебя предупредила.

Она сделала ударение на последних словах. Кеню, склонив голову, ожидал приговора.

– Во-первых, – продолжала жена, – он перестанет пользоваться у нас столом; достаточно, что мы даем ему ночлег. Он получает жалованье, пускай кормит себя сам.

Кеню хотел возразить, но Лиза не дала ему произнести ни слова и повысила голос:

– Иначе выбирай между ним и нами. Клянусь, если он останется здесь, я уйду от тебя вместе с дочерью. Скажу тебе напрямик: этот человек способен на все; он явился сюда, чтобы расстроить нашу семейную жизнь. Но я этого не допущу и поверну все по-своему, можешь быть уверен… Итак, ты слышал: или он, или я.

Она оставила онемевшего мужа и вернулась в колбасную. Там с приветливой улыбкой красивая колбасница отпустила покупателю полфунта паштета из гусиной печенки. Лиза искусно сумела вызвать Гавара на спор о политике, в пылу которого тот сболтнул, что она еще увидит, какие будут дела: они всё ниспровергнут, и достаточно двух решительных людей, таких, как ее деверь и он сам, чтобы началась перепалка. Это и была та скверная история, о которой говорила Лиза; она подозревала какой-то политический заговор, на который постоянно намекал торговец живностью с таинственным видом и многозначительными улыбками, заставлявшими многое угадывать. Лиза уже представляла себе, как к ним врывается шайка полицейских, захватывает колбасную, затыкает ей, Кеню и Полине рот и бросает их всех в подземелье.

Вечером, за обедом, хозяйка держала себя с ледяной холодностью; она не потчевала Флорана и даже сказала несколько раз:

– Удивительно, как много хлеба мы стали съедать с некоторых пор.

Флоран наконец понял. Он почувствовал, что с ним обращаются как с родственником, от которого хотят избавиться. Последние два месяца Лиза заставляла его ходить в старых брюках и сюртуках Кеню; а так как он был настолько же худ, насколько его брат жирен, широкое платье болталось на нем как на вешалке. Невестка давала ему также старое белье младшего брата, двадцать раз починенные носовые платки, истрепанные полотенца, простыни, годные только на тряпки, рваные рубашки, растянутые животом Кеню и до того короткие, что они могли служить Флорану только в качестве фуфаек. Вообще, его перестали окружать мягкой предупредительностью, как в первое время. Все домашние только пожимали плечами, следуя примеру хозяйки. Огюст с Огюстиной поворачивались к Флорану спиной, а маленькая Полина с жестокостью избалованного ребенка в глаза осуждала его за пятна на платье и дыры в белье. В последние дни Флоран особенно страдал за столом, не осмеливаясь есть, потому что заметил, как мать и дочь смотрят на него, когда он отрезает себе хлеба. Кеню сидел, уткнувшись носом в тарелку, стараясь не поднимать глаз, чтобы не вмешиваться в происходящее. Тогда Флорана стал мучить вопрос, как ему уйти. Целую неделю он обдумывал фразу, в которой хотел сказать, что больше не будет обедать дома, но у него не хватало духа произнести ее.

Этот мягкий от природы человек, живший иллюзиями, боялся оскорбить брата и невестку отказом от их стола. Ему понадобилось два месяца, чтобы заметить затаенную неприязнь Лизы, да и то бывали минуты, когда он боялся ошибиться, находя, что она очень добра к нему. Бескорыстие доходило у него до забвения собственных нужд; оно перестало уже быть добродетелью, перейдя в крайнюю степень – равнодушие, полное обезличение. Даже чувствуя, что его мало-помалу вытесняют из дома, Флоран ни разу не вспомнил о наследстве дяди Граделя, об отчете, который хотела представить ему невестка. Впрочем, он заранее обдумал свой бюджет: из денег, которые госпожа Верлак оставляла ему от его жалованья, и из тридцати франков за урок, что ему раздобыла красавица Нормандка, чудак рассчитывал тратить восемнадцать су на завтрак и двадцать шесть на обед. Этого было вполне достаточно. Однажды утром он наконец решился объясниться с родными; новый урок послужил ему благовидным предлогом, и он заявил, что ему невозможно являться в колбасную к завтраку и обеду. Эта с трудом придуманная ложь заставила его покраснеть; при этом Флоран прибавил в извинение:

– Вы не должны на меня сердиться: мой ученик свободен только в это время. Я стану где-нибудь закусывать, а по вечерам буду заходить к вам посидеть.

Красавица Лиза встретила заявление деверя очень холодно, что смутило его еще больше. Она не хотела ему отказывать, чтобы ее ни в чем не могли обвинить, и предпочла выждать, пока Флорану самому надоест быть в тягость родным. Теперь он уходил, она благополучно избавлялась от него, а потому избегала всякого проявления дружеского участия, которое могло бы удержать Флорана. Однако младший брат не выдержал и воскликнул, немного взволнованный:

– Не стесняйся, обедай где хочешь, если тебе это удобней! Ты ведь понимаешь, черт возьми, что мы не выживаем тебя! А по воскресеньям заходи иногда к нам пообедать.

Флоран поспешил выйти. На сердце у него было тяжело. После ухода деверя у красавицы Лизы не хватило духу упрекнуть мужа в малодушии за это приглашение на обед по воскресеньям. Она торжествовала; теперь наконец она могла свободно вздохнуть в столовой светлого дуба. Молодая женщина готова была выкурить жженым сахаром запах безнравственной худобы, который она чувствовала вокруг. Впрочем, Лиза держалась оборонительной тактики. К концу недели ее беспокойство возросло. Теперь она видела Флорана лишь изредка по вечерам, а потому ей стали мерещиться всякие ужасы: адская машина, изготовленная наверху, в комнате Огюстины, или сигналы, которые подавались с балкона и служили призывом к постройке баррикад в квартале. Гавар напустил на себя загадочную мрачность и по целым дням оставлял лавку на попечение Маржолена; когда же его о чем-нибудь спрашивали, он только качал головой. Красавица Лиза решила выяснить, что это значит. Она узнала, что Флоран взял однодневный отпуск и намеревается провести его с Клодом Лантье у госпожи Франсуа в Нантере. Так как он хотел отправиться из города рано утром и вернуться только к ночи, колбасница решила пригласить Гавара к обеду в надежде, что вкусная еда развяжет ему язык. Однако все утро она не могла нигде найти торговца живностью. После полудня госпожа Кеню снова пошла на рынок.

Маржолен сидел в лавке один. Он дремал там по целым часам, отдыхая от продолжительных прогулок. Обыкновенно юноша усаживался, протянув ноги на другой стул и прислонившись головой к маленькому шкафу у задней стены. Зимой его восхищала выставленная дичь: дикие козы, подвешенные вниз головой, с перебитыми передними ногами, связанными поверх шеи; ожерелья из жаворонков, гирляндой обвивавшие лавку, точно украшения дикарей; крупные рыжие зайцы, крапчатые куропатки, водяная птица цвета серой бронзы; рябчики из России, которые привозятся в овсяной соломе, перемешанной с древесным углем, и фазаны, великолепные фазаны, с ярко-красным хохлом, зеленой атласной шейкой, плащом из золота с чернью и с огненного цвета хвостом, волочащимся по земле наподобие шлейфа придворной дамы. Все эти перья напоминали Маржолену Кадину и ночи, проведенные внизу, в набитых мягким пухом корзинах.

В тот день красавица Лиза застала юношу среди живности. Погода стояла теплая; в узких проходах павильона веял ветерок. Лизе пришлось наклониться, чтобы увидеть Маржолена, забившегося в дальний угол лавки, под выставленным сырым товаром. Сверху, с крючьев железной перекладины, свисали жирные гуси, зацепленные за вытянутую длинную шею с кровавыми ранами; их громадное округлое брюхо алело, точно нагое тело, сквозь тонкий пух, выделяясь среди белизны хвоста и крыльев, напоминавшей белье. Ниспадая с той же перекладины, висели кролики с серой спинкой – лапы их были раскинуты, уши заложены назад, словно перед большим прыжком, пушистый серый хвост торчал кверху, а мордочка с оскаленными острыми зубами и помутившимися глазами смеялась смехом мертвого животного. На прилавке ощипанные цыплята выпячивали мясистую грудку с натянутой на кости кожей; на ивовых плетенках лежали, тесно прижавшись друг к другу, голуби, с голой и нежной кожей невинных созданий; утки, с более грубой кожей, растопыривали перепончатые желтые лапы; три превосходные индюшки с зашитым горлом, с синеватыми пятнышками на ощипанном животе, точно на свежевыбритом мужском подбородке, спали на спине, распустив хвосты черным веером. Возле них были разложены на тарелках потроха – печень, пупок, шея, лапки, крылья, – а на овальном блюде лежал ободранный и выпотрошенный кролик, раскорячив лапы, с окровавленной головой, с распоротым брюхом, в котором виднелись почки; вдоль спины до самого хвоста текла струйка крови и капля за каплей окрашивала белесоватую поверхность фарфора. Маржолен даже не вытер доски для разрубания мяса, возле которой еще валялись кроличьи лапки. Он полузакрыл глаза, окруженный грудами живности, наваленной на трех полках внутри лавки; битая птица лежала там в бумажных обертках наподобие букетов – бесконечные ряды подогнутых ног и выпуклых грудок смутно обрисовывались под бумагой. Среди всей этой снеди крупное белое тело Маржолена, его щеки, руки и могучая шея с рыжеватым пушком напоминали нежное мясо откормленных индюков и толстое брюхо жирных гусей.

Увидев красавицу Лизу, юноша поспешно вскочил, покраснев оттого, что она застала его развалившимся в такой позе. Маржолен всегда терялся и конфузился в ее присутствии. Когда же госпожа Кеню спросила, в лавке ли господин Гавар, он смущенно пробормотал:

– Право, не знаю, кажется, нет. Он сейчас был здесь, но ушел.

Лиза, улыбаясь, смотрела на него. Маржолен всегда нравился ей. Опустив руку, она почувствовала вдруг теплое прикосновение и слегка вскрикнула. Из ящика под прилавком к ней тянулись живые кролики, обнюхивая ее платье.

– Ах, – со смехом сказала она, – это твои кролики щекочут меня!

Лиза наклонилась, хотела погладить беленького кролика, но тот со страху забился в угол ящика. Колбасница выпрямилась и спросила:

– А что, скоро придет господин Гавар?

Маржолен снова ответил, что не знает. Его руки немного дрожали; потом он сказал нерешительным тоном:

– Пожалуй, хозяин в кладовых. Он как будто говорил, что пойдет туда.

– Тогда я хотела бы его подождать, – заметила госпожа Кеню. – Можно за ним сходить… Не спуститься ли мне самой? В самом деле! Вот уж пять лет, как я собираюсь осмотреть подвалы… Ты меня проводишь, Маржолен, не правда ли? И все мне объяснишь.

Маржолен густо покраснел. Он быстро вышел из лавки и, бросив товар на произвол судьбы, пошел вперед, повторяя:

– Конечно… Все, что вам угодно, госпожа Лиза.

Но внизу, в темном подвале, красивой колбаснице стало душно. Она остановилась на последней ступеньке, подняла глаза и окинула взглядом свод с перемежающимися белыми и красными полосками кирпича; он состоял из приплюснутых арок, скрепленных чугунными скобами и опирающихся на колонки. Еще более, чем темнота, колбасницу остановил теплый сильный запах испарений живых животных, пропитанный щелочью, от которой щекотало в носу и горле.

– Здесь ужасно скверно пахнет, – прошептала она. – Тут было бы нездорово жить.

– А я – ничего, здоров, – отвечал удивленный Маржолен. – И запах не противен, когда к нему привыкнешь. А зимой здесь тепло и можно отлично устроиться.

Госпожа Кеню пошла за ним, говоря, что этот резкий запах птицы внушает ей отвращение, что она, наверное, месяца два после этого не станет есть цыплят. Кладовые – тесные каморки, где торговцы держат живую птицу, – тянулись правильными рядами вдоль узких проходов, пересекающихся под прямым углом. Газовые рожки были редки, коридоры спали в молчании, как сельские закоулки, когда вся провинция погружается в сон. Маржолен предложил Лизе потрогать проволочную сетку из мелко сплетенных петель, натянутую на чугунные рамы. Продвигаясь по проходу, она читала имена владельцев этих клеток, написанные на голубых дощечках.

– Кладовая господина Гавара в самом конце, – сказал Маржолен, продолжая идти вперед.

Они свернули влево и дошли до такого темного закутка, куда не проникала ни малейшая полоска света. Гавара тут не было.

– Это ничего, – продолжал Маржолен. – Я и без него покажу вам наших зверюшек; у меня есть ключ.

Красавица Лиза пошла вслед за юношей в густые потемки; вдруг Маржолен запутался в ее юбках; она подумала, что слишком близко придвинулась к нему, и сделала шаг назад, сказав со смехом:

– Неужели ты воображаешь, что я увижу твоих зверюшек в такой темноте?

Он не сразу ответил, а потом пробормотал, что в кладовой всегда есть запасная свеча. Однако Маржолен долго возился, не находя в замке отверстия. Помогая ему, колбасница почувствовала на своей шее горячее дыхание. Когда он отворил наконец дверь и зажег огонь, она заметила, что его трясет лихорадка, и воскликнула:

– Дуралей! Неужели можно так волноваться из-за того, что тебе не удалось сразу отпереть дверь? Ты, право, настоящая барышня, несмотря на свои здоровенные кулаки.

Лиза вошла в чулан. Гавар снимал два отделения и, убрав перегородку, обратил их в общий птичник. На полу возились в помете крупные птицы: гуси, индейки, утки; вверху, на трех полках, в плоских ящиках с дырочками сидели куры и кролики. Решетка чулана была вся в пыли и до того затянута паутиной, точно на ней висели серые занавеси; моча кроликов проела пол; птичий помет покрывал доски беловатыми брызгами. Но Лиза не хотела огорчать Маржолена явным отвращением. Она просунула пальцы между перекладинами ящиков, сожалея об участи несчастных кур, которых здесь было набито так много, что они не могли стоять. Лиза погладила присевшую в углу утку со сломанной лапкой, между тем как Маржолен объяснял ей, что эту утку зарежут сегодня же вечером, так как она может околеть ночью.

– Но как же их тут кормят? – спросила колбасница.

Тогда юноша объяснил ей, что птица не станет есть в потемках. Торговцы вынуждены держать свечи зажженными до тех пор, пока не съеден заданный корм.

– Это меня забавляет, – продолжал он, – иногда я держу у них огонь по целым часам. Надо видеть, как они набрасываются на пищу. Но если я загораживаю свет рукой, птицы останавливаются, вытянув кверху шеи, точно перед ними закатилось солнце… Здесь ведь запрещено оставлять огонь и уходить. Одна торговка, тетка Палет, – вы ее знаете – чуть не наделала как-то пожара; говорят, будто курица опрокинула у нее свечу прямо на солому.

– Ну, птице здесь раздолье, если ей зажигают люстры за каждым обедом и ужином! – сказала Лиза.

Эти слова рассмешили Маржолена. Молодая женщина вышла из чулана, отирая ноги, приподняв немного платье, чтобы не запачкать подол. Ее провожатый погасил свечу и запер дверь на замок. Лизе стало страшно, когда она снова очутилась в темноте рядом с этим рослым юношей. Она прошла вперед, чтобы не наткнуться на него вторично. Когда Маржолен догнал ее, колбасница сказала:

– Но я довольна, что все видела. Под рынком есть вещи, о которых мы и не догадываемся. Спасибо тебе… Я пойду поскорее наверх; в лавке, вероятно, не знают, куда я делась. Когда господин Гавар вернется, передай ему, что я хочу сейчас же с ним переговорить.

– Да он, должно быть, у камней, где режут живность, – сказал Маржолен. – Если хотите, пойдем туда.

Она не отвечала, задыхаясь в этом теплом воздухе, от которого у нее горело лицо. Щеки Лизы разрумянились, а натянутый корсаж, обыкновенно такой неподвижный, обнаруживал теперь признаки жизни. Колбасница волновалась; ей было неприятно слышать за собой торопливые шаги запыхавшегося, как ей казалось, Маржолена. Она посторонилась и пропустила его вперед. Городок с его темными переулками по-прежнему спал. Молодая женщина заметила, что ее спутник намеренно выбрал самый длинный путь. Когда они вышли к полотну подземной железной дороги, Маржолен сказал, что хочет показать ей эту диковину, и они остановились там на минуту, заглядывая в щели между толстыми досками загородки. Маржолен предложил пройти на полотно. Госпожа Кеню отказалась, говоря, что это лишнее – она и без того хорошо все рассмотрела. Возвращаясь назад, они наткнулись на тетушку Палет: она развязывала перед своим чуланом веревку на широкой четырехугольной корзине, откуда раздавался отчаянный шум, который производили птицы, бившие крыльями и лапками. Когда женщина развязала последний узел, из корзины вдруг высунулись, приподняв крышку, длинные гусиные шеи. Гуси выскочили испуганные, вытянув вперед шеи, шипя, щелкая клювами и производя во мраке подвала страшный переполох. Лиза не могла удержаться от смеха, несмотря на полные отчаяния жалобы торговки, ругавшейся, как ломовой извозчик, и тащившей за шею двух гусей, которых ей удалось поймать. Маржолен пустился вдогонку за третьим гусем. Было слышно, как он топал, носясь по проходам, сбиваясь со следу, тешась этой охотой; потом где-то вдалеке раздался шум борьбы, и юноша вернулся, неся с собою птицу. Тетушка Палет, пожелтевшая старушонка, взяла гуся на руки и с минуту стояла в позе античной Леды, прижимая его к своему животу.

– Ну что, если бы ты тут не подвернулся! – проговорила она. – Один раз я как-то подралась с гусем; при мне был нож, и я перерезала ему горло.

Маржолен совсем запыхался. Когда они подошли к камням, где режут птицу, Лиза увидела при более ярком свете газа, что юноша весь вспотел, а глаза у него горят огнем, которого она прежде в них не замечала. Обыкновенно он опускал перед ней ресницы, словно красная девица. Он показался ей в эту минуту очень красивым мужчиной – широкоплечим, с крупным румяным лицом, обрамленным белокурыми локонами. Лиза смотрела на него благосклонно, с видом откровенного восхищения, какое можно выказать только по отношению к очень юным мальчикам. От этого Маржолен снова оробел.

– Вот видишь, и тут нет господина Гавара, – сказала Лиза. – Ты только понапрасну заставляешь меня терять время.

Тогда он наскоро рассказал ей о том месте, где режут птиц. Тут стояли пять громадных каменных прилавков, тянувшихся вдоль улицы Рамбюто и освещенных желтым светом из отдушин и газовыми рожками. На одном конце женщина резала цыплят, и Маржолен заметил, что она ощипывает птиц еще почти живыми, потому что так легче. Тут он предложил Лизе взять несколько горстей перьев, валявшихся громадными кучами на каменных прилавках. Юноша объяснил, что их сортируют и продают, причем цена на них доходит до девяти су за фунт, в зависимости от мягкости. Госпожа Кеню должна была также засунуть руку в большие корзины, наполненные пухом. Затем Маржолен отвернул краны водоемов, устроенных у каждого каменного столба. Он был неистощим в объяснении подробностей. Кровь стекала вдоль прилавков, образуя на каменном полу лужи; каждые два часа сторожа обливали плиты водой, оттирая жесткими щетками кровавые пятна. Лиза наклонилась над отверстием трубы, служившей для стока, и тут Маржолен рассказал ей любопытные вещи: после грозы вода из этого отверстия заливает подвал; однажды она поднялась даже на тридцать сантиметров, так что пришлось убрать птицу на другой конец подземелья, где пол выше. Юноша и сейчас еще смеялся, вспоминая страшный гвалт, поднятый испуганными птицами. Покончив с этим, он не знал, про что еще рассказать, как вдруг вспомнил о вентиляторе. Он повел молодую женщину в самую глубь подвала и предложил ей взглянуть наверх. Она увидела внутренность одной из угловых башенок – нечто вроде широкой выводной трубы, куда поднимался смрад из кладовых.

В этом углу, зараженном притоком запахов, которые отличались щелочной едкостью гуано, Маржолен умолк. Однако юноша был явно возбужден. Ноздри у него раздувались: он с силой втягивал в себя воздух, точно вместе с ним возвращалась к нему и смелость. Юноша четверть часа находился в подвале с красавицей Лизой, и этот смрад, это тепло живых птиц постепенно опьянили его. Теперь Маржолен уже не робел; он был полон вожделения, согретого запахом навоза в курятнике под низким сводом, где было почти темно.

– Ну, пойдем, – сказала красавица Лиза. – Ты славный мальчик, как мило с твоей стороны, что ты показал мне это… Когда ты придешь к нам в колбасную, я тебя угощу.

Она взяла его за подбородок, как это делала часто, не замечая, что Маржолен уже вырос. Лиза сама была немного взволнована подземной прогулкой; но ее волнение было приятно, и она с удовольствием наслаждалась им как чем-то дозволенным, что не может привести к дурным последствиям. Ее рука, пожалуй, долее обыкновенного замешкалась под подбородком подростка, таким нежным на ощупь. Тогда, под влиянием этой ласки, уступая порыву инстинкта, но предварительно убедившись, что поблизости никого нет, Маржолен собрался с духом и ринулся на красавицу Лизу с силой быка. Он схватил ее за плечи и опрокинул в одну из больших корзин с перьями, куда она повалилась, как сноп, с задранными юбками. Маржолен хотел обхватить ее за талию, как брал Кадину, с грубостью животного, не знающего удержу, но молодая женщина, не вскрикнув, вся побледнев от неожиданного нападения, проворно выскочила из корзины. Она подняла руку тем жестом, какой видела сейчас при убое птиц, сжала свой здоровенный кулак и хватила им Маржолена между глаз. Юноша свалился на пол, раскроив себе голову об острый угол каменного прилавка. В эту минуту в потемках раздалось хриплое и протяжное пение петуха.

Красавица Лиза похолодела. Она закусила губы, и грудь ее приняла обычную неподвижную округлость, придававшую этому женскому бюсту сходство с животом. Лиза услыхала над головой глухой рокот рынка. В отдушины, выходившие на улицу Рамбюто, доносился с тротуара стук, который нарушал глубокую тишину подвала. И Лиза подумала, что ее спасли только сильные руки. Она стряхнула несколько перышек, приставших к юбкам. Потом, боясь, как бы ее кто-нибудь здесь не застал, колбасница ушла, даже не взглянув на Маржолена. Когда она миновала решетчатую дверь, яркий дневной свет, заливавший лестницу, принес ей громадное облегчение.

Лиза вошла в колбасную совершенно спокойная, немного бледная.

– Однако ты замешкалась, – сказал Кеню.

– Я не нашла Гавара, хотя везде искала его, – спокойно ответила она. – Придется есть баранину без него.

Госпожа Кеню как ни в чем не бывало велела наполнить топленым свиным салом банку, оказавшуюся пустой, и нарезала котлет для своей приятельницы, госпожи Табуро, которая прислала в колбасную служанку. Удары ножом по мясу, зажатому в тиски, напоминали ей о Маржолене, которого она оставила внизу, в подвале. Однако Лиза не чувствовала угрызений совести. Она поступила как честная женщина. Стоило ли рисковать своим душевным спокойствием из-за какого-то мальчишки! Нет, ей слишком хорошо жилось с мужем и дочерью. И все же она посмотрела на Кеню: кожа на его затылке была грубой и красноватой, как у свиньи, а выбритый подбородок напоминал своей шероховатостью корявое дерево, тогда как затылок и подбородок юноши были похожи на розовый бархат. Но об этом не следовало думать; Лиза не станет его больше трогать, потому что малый забрал себе в голову разные глупости. Она сожалела только, что лишилась маленького дозволенного удовольствия, говоря себе, что дети, право, растут слишком быстро.

Щеки ее зарделись, и Кеню нашел, что его жена «чертовски здорова». Подсев на минуту к ней за прилавок, он твердил:

– Тебе следовало бы почаще гулять. Тебе это полезно… Если хочешь, сходим как-нибудь вечером в театр, хотя бы в «Гетэ»; госпожа Табуро видела там такую хорошую пьесу…

Колбасница улыбнулась, сказала, что там видно будет. Потом она опять скрылась. Кеню подумал, что его жена слишком добра, – это животное Гавар не заслуживает, чтобы она за ним бегала. Колбасник не заметил, как его жена поднялась по лестнице. Она вошла в комнату Флорана, ключ от которой висел в кухне на гвозде. Лиза надеялась разузнать что-нибудь в этой комнатке, так как перестала рассчитывать на торговца живностью. Она медленно обошла комнату, осмотрела кровать, камин, все углы. Окно, выходившее на маленький балкон, было отворено, и гранатовое деревцо, покрытое почками, купалось в золотой пыли заходящего солнца. Тогда Лизе показалось, что ее приказчица не покидала этой светелки, что она ночевала тут еще накануне, – до такой степени здесь не было заметно присутствия мужчины. Это удивило Лизу, которая ожидала, что наткнется на ящики подозрительного вида, на сундуки с тяжелыми замками. Колбасница даже ощупала летнее платье Огюстины, по-прежнему висевшее на стене; наконец она села к столу и принялась читать начатую страницу, где два раза повторялось слово «революция». Лиза струсила, выдвинула ящик и увидела, что он полон бумаг. Но тут, перед лицом этой тайны, которую так плохо охранял жалкий столик некрашеного дерева, пробудилась ее честность. Молодая женщина сидела, склонившись над бумагами, и старалась, не дотрагиваясь до них, понять смысл написанного, как вдруг раздалось пронзительное пение зяблика в клетке, которую внезапно осветил косой луч солнца. Лиза вздрогнула. Она поспешно задвинула ящик, чувствуя, что собиралась поступить очень дурно.

Госпожа Кеню в раздумье стояла у раскрытого окна, решая про себя посоветоваться с аббатом Рустаном, человеком весьма разумным, как вдруг она увидела внизу, на рыночной площадке, толпу народа, окружавшую носилки. Наступали сумерки; однако Лиза отлично узнала Кадину, плакавшую в кружке любопытных, а также разговаривавших на тротуаре Флорана и Клода Лантье, с побелевшими от пыли сапогами. Колбасница поспешно спустилась, удивленная их возвращением. Едва успела она занять свое обычное место за прилавком, как в колбасную вошла мадемуазель Саже со словами:

– Ведь это негодяя Маржолена подняли в подвале с разбитой головой. Вы не пойдете взглянуть на него, госпожа Кеню?

Лиза перешла улицу, чтобы посмотреть на беднягу. Юноша лежал, вытянувшись во весь рост, страшно бледный, с закрытыми глазами. На одной из прядей его белокурых волос запеклась кровь. В толпе говорили, что рана не опасна, – малый сам виноват, что постоянно выкидывает в подвале разные штуки. Предполагали, что он хотел перепрыгнуть через один из столов, где резали птицу, – это была его любимая игра – и ударился головой о камень. Мадемуазель Саже прошептала, указывая на плачущую Кадину:

– Должно быть, вот эта плутовка толкнула его. Они всегда прячутся вдвоем по разным закоулкам.

Маржолен, очнувшийся на свежем воздухе, широко раскрыл удивленные глаза. Он обвел взглядом всех присутствующих и, увидев лицо склонившейся над ним Лизы, кротко и виновато улыбнулся ей с ласковой покорностью. Пострадавший как будто не помнил, что произошло между ними. Лиза, успокоившись, сказала, что его необходимо сейчас же отнести в больницу; а она придет его навестить и принесет ему апельсинов и бисквитов. Голова Маржолена в изнеможении снова опустилась. Когда понесли носилки, Кадина пошла проводить их, повесив на шею свой лоток, эту лужайку из зеленого мха с натыканными на ней букетиками фиалок; на них катились теперь жгучие слезы цветочницы, не замечавшей, что она сжигает бедные цветы своим тяжким горем.

Возвращаясь к себе в колбасную, госпожа Кеню услыхала, как художник, пожимая руку ее деверю Флорану, говорил ему вполголоса:

– Ах, проклятый мальчишка! Он испортил мне сегодняшний день. Впрочем, мы все-таки погуляли на славу!

Клод и Флоран вернулись действительно измученные, но счастливые. От них пахло вольным воздухом полей. В тот день, еще до рассвета, госпожа Франсуа продала все свои овощи, и они отправились втроем за повозкой на улицу Монторгейль, в харчевню «Золотой компас». Это было как бы предвкушением деревни в стенах Парижа. Позади ресторана «Филипп», до второго этажа разукрашенного деревянной резьбой с позолотой, расположен двор, какие бывают на фермах, темный и полный жизни, пахнущий свежей соломой и лошадиным навозом. Стаи кур копаются клювом в мягкой земле; постройки из позеленевшего дерева, лестницы, галереи, дырявые крыши примыкают к соседним старым домам. В глубине двора, под грубо сколоченным навесом, дожидался Валтасар в полной упряжи, спокойно жуя овес в привязанном к недоуздку мешке. Добрый конь мелкой рысью спустился по улице Монторгейль, радуясь быстрому возвращению в Нантер. Но он отправлялся не порожняком. Зеленщица заключила договор с компанией, взявшей на себя очистку Центрального рынка. Два раза в неделю госпожа Франсуа увозила полный воз листьев, которые брали большими вилами из кучи отбросов, засорявших площадку. Они являлись прекрасным удобрением. Несколько минут спустя повозка была наполнена до краев. Клод с Флораном растянулись на этом пышном ложе из зелени. Госпожа Франсуа взяла в руки вожжи, и Валтасар тронулся неторопливым шагом, склонив немного голову, так как ему приходилось везти порядочную тяжесть.

Поездка была задумана давно. Зеленщица смеялась от удовольствия; она любила обоих приятелей и обещала угостить их такой яичницей с салом, какой не достанешь в «негодном Париже». А гости предвкушали удовольствие оттого, что проведут в лени и скитаниях целый день, едва занимавшийся на востоке. Нантер манил издали, как поджидавшая их чистая радость.

– Ну как, удобно вам, по крайней мере? – спросила госпожа Франсуа, сворачивая на улицу Пон-Нёф.

Клод поклялся, что подстилка мягка, «как матрац новобрачной». Растянувшись на спине, заложив руки за голову, они смотрели на бледное небо, в котором гасли звезды. Проезжая улицей Риволи, Клод и Флоран молчали, пережидая, пока скроются из виду дома, и слушая, как почтенная огородница ласково разговаривает с Валтасаром:

– Не торопись, старина, не надрывайся… Нам некуда спешить, потихоньку доедем…

На Елисейских Полях художник, который видел теперь по обеим сторонам дороги одни лишь вершины деревьев, выступающие на фоне зеленой стены Тюильрийского сада, вдруг очнулся. Проезжая мимо улицы Руль, Клод посмотрел на боковой портал церкви Святого Евстафия, видневшийся вдали под гигантским навесом одного из крытых проходов Центрального рынка. Клод постоянно возвращался к рынку, пытаясь найти в нем известный символ.

– Какое странное сочетание, – сказал он, – этот кусочек церкви в рамке чугунного пролета… Одно убьет другое, железо убьет камень, и этого недолго дожидаться… Вы верите в случайность, Флоран? Мне кажется, не одни практические соображения привели к тому, что розетка храма попала в середину Центрального рынка. Тут, видите ли, целое откровение: современное искусство – реализм, натурализм, назовите как угодно, – выросло бок о бок со старинным искусством… Вы не разделяете моего мнения?

Флоран хранил молчание, и художник продолжал:

– Впрочем, эта церковь не отличается чистотой архитектурного стиля; умирание Средних веков сочеталось здесь с младенческим лепетом эпохи Возрождения… Заметили вы, какие теперь строят церкви? Они похожи на все, что угодно: на библиотеки, обсерватории, голубятни, казармы; но конечно, никто не думает о том, что в них обитает Господь Бог. Прежние каменщики, служившие Господу Богу, перемерли, и умнее всего было бы не строить больше этих безобразных каменных громад, куда нам некого поселить… За все наше столетие, с самого его начала, у нас был сооружен единственный оригинальный памятник, – памятник, не являющийся ничьей копией, который вырос вполне естественно из почвы нашей эпохи. Это Центральный рынок, Флоран, смелое произведение, что ни говорите; но оно является пока лишь робким проблеском двадцатого века… Вот почему, клянусь честью, церковь Святого Евстафия отошла на задний план. Святой Евстафий со своей розеткой пустует без набожных молельщиков, а рынок рядом с ним расширяется и грохочет, полный жизни… Так мне это представляется, милейший!

– Однако и мастер же вы точить лясы, господин Клод, – заметила, смеясь, тетушка Франсуа, – даже Валтасар навострил уши… Ну, пошел, Валтасар!

Повозка медленно поднималась в гору. В этот ранний час улица с чугунными стульями вдоль обоих тротуаров и с лужайками, которые прерывались зеленой чащей кустов, уходившей вдаль, в синеватую тень деревьев, была пустынна. На круглой площадке им встретился всадник с амазонкой, ехавшие мелкой рысью. Флоран, устроивший себе изголовье из кучи капустных листьев, по-прежнему смотрел на небо, разгоравшееся ярким заревом. Время от времени он закрывал глаза, чтобы лучше чувствовать утреннюю свежесть, бесконечно счастливый, что может уйти подальше от рынка и подышать чистым воздухом. Приятное настроение до того захватило Флорана, что он молчал, даже не слушая рассуждений Клода.

– Еще те, кто вкладывает свое искусство в коробку для игрушек, пожалуй, лучше других, – продолжал Клод после некоторого молчания. – Это они придумали афоризмы: «Наука не создает искусства, промышленность убивает поэзию»; и вот все глупцы начинают плакать над цветами, точно кто-нибудь помышлял непочтительно относиться к цветам… В конце концов, это меня положительно раздражает. Мне хотелось бы ответить на это хныканье вызывающими произведениями. Было бы забавно произвести маленький переполох среди этих добрых людей… Хотите знать, какое было самое лучшее из моих произведений с тех пор, как я работаю, произведение, о котором я вспоминаю с полным удовлетворением? Это целая история… В прошлом году, в канун Рождества, я был у своей тетки Лизы; приказчик Огюст, знаете, этот идиот, устраивал праздничную витрину! Ах, негодяй!.. Увидев, как бездарно он группирует тона, я вышел из себя. Я попросил его убраться оттуда и сказал, что изображу ему эту штуку по-настоящему. Вы понимаете, у меня были в распоряжении самые яркие колеры: красный цвет языков в шпике, желтизна маленьких окороков, лазурь бумажных обрезков, розовый цвет початой ветчины, зелень вереска; но особенно хорош был черный цвет кровяных колбас, великолепный колорит, которого я потом ни за что не мог добиться на своей палитре. А бараньи сальники, сосиски, печеночные колбасы, свиные ножки в сухарях давали мне серые тона необыкновенно изящных оттенков. Тогда я создал настоящее произведение искусства. Я взял блюда, тарелки, миски, вазы; я стал накладывать краски; я воздвиг удивительный натюрморт, взвивавшийся яркими красочными ракетами, которые рассыпались искуснейшей гаммой тонов. Красные языки высовывались со жгучей алчностью, а черные кровяные колбасы врывались мрачной нотой в светлое пение сосисок, словно предостерегая от жесточайшего несварения. Я изобразил обжорство сочельника, полночный час, посвященный жратве, жадность желудков, истощенных песнопениями. Наверху я поместил огромную индюшку – под кожей ее белой груди проступали темные пятна трюфелей. Выставка – нечто вроде чрева, окруженного сиянием, – получилась варварской и великолепной, и мазки были брошены с такой жестокой насмешкой, что публика, взбудораженная ярко пылавшей витриной, не отходила от окна… Когда тетка Лиза вернулась из кухни, она испугалась, вообразив, что я поджег в ее лавке сало. Индюшка же показалась моей тетушке до того непристойной, что она вытолкала меня за дверь, а Огюст тем временем стал приводить витрину в прежний порядок, обнаружив при этом всю свою глупость. Конечно, этим грубым животным никогда не понять всей прелести красного пятна рядом с серым пятном… Но все равно: это был мой шедевр. Я никогда не создавал ничего лучшего.

Клод с улыбкой умолк, погруженный в воспоминания. Повозка достигла Триумфальной арки. Из широких улиц, окружающих громадную площадь, лились на эту возвышенность сильные струи воздуха. Флоран поднялся и сел, вдыхая впервые аромат травы, поднимавшийся от городских укреплений. Он повернулся в ту сторону и не смотрел больше на Париж; его прельщали сельские виды вдали. Недалеко от улицы Лоншан госпожа Франсуа показала ему место, где она его подобрала. Флоран погрузился в глубокую задумчивость. Он смотрел на зеленщицу: она держала в слегка вытянутых руках вожжи и казалась такой здоровой, спокойной, гораздо красивее Лизы; голова ее была повязана платком, низко спускавшимся на лоб, кожа загорела, а лицо дышало грубоватой добротой. Когда госпожа Франсуа слегка щелкала языком, Валтасар, навострив уши, бодрее шагал по мостовой.

По прибытии в Нантер повозка свернула влево, въехала в узкую уличку, стиснутую между каменными оградами, и остановилась в самом конце тупика. Здесь, как выражалась зеленщица, был край света. Надо было выгрузить капустные листья. Клод с Флораном не позволили оторвать от дела работника, занятого рассадкой салата. Они вооружились вилами, чтобы сбросить всю кучу в навозную яму. Это их забавляло. Клод очень любил навоз. Кожура овощей, нечистоты рынка, отбросы, падавшие с этого гигантского стола, словно продолжали жить, возвращаясь туда, где произрастали овощи, чтобы согреть теплым перегноем новые поколения капусты, репы и моркови. Они вырастали вновь в виде превосходных плодов и опять попадали на рыночную площадку. Париж все гноил и все отдавал обратно земле, которая без устали возмещала ущерб, нанесенный смертью.

– Постойте, – сказал Клод, в последний раз взмахнув вилами, – вот капустная кочерыжка; я ее узнаю. Она по крайней мере в десятый раз вырастает вон там, в углу, возле абрикосового дерева.

Эта острота рассмешила Флорана. Но он снова стал серьезен и принялся медленно прохаживаться по огороду, пока Клод зарисовывал конюшню, а госпожа Франсуа приготовляла завтрак. Огород представлял собою длинную полосу земли, разделенную посредине узкой дорожкой. Он шел немного в гору, и на самом верху, если поднять голову, можно было видеть низкие казармы Мон-Валериена. Живые изгороди отделяли огород от других участков; очень высокие стены боярышника замыкали горизонт зеленой завесой, так что во всей окрестности один только Мон-Валериен как бы вытягивался из любопытства, чтобы заглянуть через забор во владения госпожи Франсуа. Необыкновенная тишина царила на этих невидимых просторах. Над огородом, окруженным со всех четырех сторон изгородями, поднимался горячий воздух, до одури нагретый майским солнцем; слышалось только жужжание насекомых, чуялась сонливость счастливого произрастания. По какому-то потрескиванию, по каким-то легким вздохам можно было, казалось, проследить рождение и рост овощей. Квадраты, засаженные шпинатом и щавелем, грядки моркови, редиски, репы, большие грядки картофеля и капусты расстилались правильными полосами чернозема, зеленеющего султанами листьев. Далее ровные борозды салата, лука-порея, сельдерея напоминали оловянных солдатиков на параде, а зеленый горошек и бобы начинали уже обвивать своими тонкими стебельками голый лес прутьев, который в июне обещал обратиться в густую чащу. Тут нельзя было найти ни одной сорной травинки. Огород похож был на два параллельно положенных ковра с аккуратным зеленым рисунком на красноватом фоне, которые тщательно чистили каждое утро щеткой. Дорожку же обрамлял по обе стороны серый бордюр из тмина.

Флоран прохаживался взад и вперед, вдыхая запах тмина, согретого солнцем. Его глубоко радовали покой и опрятность земли. Уже более года видел он только измятые от толчков в повозках овощи, вырванные накануне и еще сочившиеся кровью. Ему было приятно видеть, как они спокойно живут у себя дома, в черноземе, совершенно здоровые. У капусты была широкая добродушная физиономия, морковь выглядела весело, листья салата бежали гуськом с ленивой беззаботностью. После этого Центральный рынок, который Флоран покинул утром, показался ему обширным складом костей, вонючим обиталищем смерти, где валялись только трупы живых существ и происходил процесс разложения. Флоран замедлил шаги; он отдыхал на огороде госпожи Франсуа, словно после долгой ходьбы среди оглушительного шума и отвратительных миазмов. Галдеж и зловонная сырость павильона морской рыбы были далеко; Флоран возрождался на чистом воздухе. Клод был прав: все умирало на рынке. Земля – это жизнь, извечная колыбель, здоровье мира!

– Яичница готова! – крикнула зеленщица.

Усевшись втроем за стол на кухне, дверь которой была распахнута навстречу солнцу, они так весело принялись за еду, что госпожа Франсуа с восхищением смотрела на Флорана, повторяя при каждом куске:

– Вы стали совсем другим: у вас точно десять лет свалилось с плеч. Это негодный Париж придает вам такой мрачный вид. Мне кажется, что в ваших глазах отражается теперь солнышко… Знаете, большие города ничего не стоят, вам следовало бы перебраться сюда.

Клод смеялся, говорил, что Париж великолепен. Он защищал даже его канавы, несмотря на всю свою любовь к деревне. После полудня госпожа Франсуа и Флоран очутились одни на краю огорода, в уголке, где росло несколько фруктовых деревьев. Они уселись на траву и занялись серьезным разговором. Огородница давала ему дружеские советы. Она подробно расспрашивала Флорана о его жизни, о том, что он рассчитывает делать впоследствии, искренне предлагая свою помощь, если она когда-нибудь понадобится для его счастья.

Флоран был глубоко тронут. Никогда еще женщина не говорила с ним так тепло. Госпожа Франсуа производила на него впечатление здорового и крепкого растения, выросшего, как и ее овощи, на черноземе огорода, тогда как разные Лизы, Нормандки – красавицы рынка – представлялись ему подозрительным мясом, разукрашенным для витрины. Он насладился здесь несколькими часами полного благополучия, избавившись от сводивших его с ума запахов пищи, возродившись в здоровых соках на лоне природы, подобно той капусте, которая, по словам Клода, более десяти раз вырастала на его глазах.

Около пяти часов приятели распрощались с госпожой Франсуа. Они решили возвратиться пешком. Зеленщица проводила их до конца узкой улицы и, удержав на минуту руку Флорана в своей руке, тихо сказала ему:

– Приезжайте, если у вас будет какое-нибудь горе.

С четверть часа Флоран шел молча; на душе у него опять становилось мрачно, и он говорил себе, что оставляет здесь частицу своего здоровья. Дорога от Курбвуа была покрыта белой пылью. Они с Клодом любили отдаленные прогулки, и их толстые сапоги громко стучали по твердой почве. При каждом шаге от каблуков поднимался маленький дымок. Солнце освещало дорогу косыми лучами; тени обоих пешеходов вытягивались поперек мостовой так несоразмерно, что их головы доходили до другого края и мелькали на противоположном тротуаре.

Клод размахивал руками, шел широким, ровным шагом и, довольный, с улыбкой смотрел на обе тени; во время ходьбы он раскачивался всем корпусом, делая плечами движения, которые еще усиливали раскачивание; потом, как бы очнувшись от задумчивости, художник произнес:

– А знаете ли вы «Борьбу Толстяков с Тощими»?

Удивленный Флоран ответил отрицательно.

Тогда Клод увлекся и принялся расхваливать эту серию эстампов. Он привел несколько эпизодов: готовые лопнуть Толстяки собираются приступить к вечернему жранью, а Тощие, похожие на жерди, скрючившись от голода, завистливо заглядывают к ним с улицы. Или еще другая картина: Толстяки сидят за столом, надув щеки, и выгоняют вон Тощего, похожего на кеглю среди шаров, который осмелился смиренно войти. Художник видел в этом целую житейскую драму и в конце концов разделил всех людей на Тощих и Толстяков, на две враждебные группы, из которых одна пожирает другую, отращивает себе брюхо и благоденствует.

– Наверно, – заметил художник, – Каин был Толстяком, а Авель – Тощим. Начиная с первого убийства, ненасытная жадность высасывала кровь у меньших людей… Это беспрерывная пирушка, где сильный пожирает слабого, где каждый стремится проглотить другого, а его в свою очередь проглатывает сосед. Знаете что, милейший, остерегайтесь Толстяков.

Клод на минуту умолк, продолжая следить за двумя тенями, которые еще больше удлиняло заходящее солнце. Наконец он прошептал:

– Ведь мы с вами Тощие, понимаете… Скажите, много ли займешь под солнцем места с такими плоскими животами, как у нас?

Флоран с улыбкой взглянул на обе тени, но Клод рассердился и воскликнул:

– Напрасно вы смеетесь; что касается меня, то я страдаю, принадлежа к разряду Тощих! Будь я Толстяком, я бы спокойно писал, у меня была бы прекрасная мастерская, а свои картины я продавал бы на вес золота. А между тем я – Тощий, то есть я хочу сказать, что выбиваюсь из сил в поисках необычайного, а Толстяки пожимают плечами. Когда я буду умирать, от меня, без сомнения, останутся лишь кожа да кости, я так отощаю, что, когда придет пора меня хоронить, я умещусь между двумя листами книги. А вы-то! Ваша худоба просто феноменальна – вы настоящий царь Тощих, клянусь честью! Вспомните вашу ссору с рыбными торговками: как великолепны были эти гигантские бюсты, наседавшие на вашу узкую грудь! А ведь они действовали по инстинкту, они охотились на Тощего, как кошки охотятся на мышей… Видите ли, в принципе Толстяк питает такое отвращение к Тощему, что чувствует потребность прогнать его с глаз долой при помощи зубов или пинка ногой. Вот почему на вашем месте я принял бы меры предосторожности. Кеню-Градели – Толстяки, Мегюдены – Толстяки, – одним словом, вы окружены со всех сторон Толстяками. Меня бы это встревожило.

– Ну а Гавар, мадемуазель Саже, а ваш приятель Маржолен? – спросил Флоран, продолжая улыбаться.

– О, если хотите, я расклассифицирую всех наших знакомых. У меня в мастерской давно хранятся в одной из папок их портреты с обозначением, к какому разряду они принадлежат. Это целая глава из естественной истории… Гавар, например, Толстяк, но Толстяк, прикидывающийся Тощим, – довольно часто встречающаяся разновидность… Мадемуазель Саже и госпожа Лекёр – Тощие, впрочем очень опасного разряда – отчаянные Тощие, способные на все, только бы разжиреть… Мой друг Маржолен, юная Кадина, Сарьетта – трое Толстяков, еще невинных, наделенных скромным аппетитом молодости. Надо заметить, что Толстяк, не успевший состариться, – очаровательное существо… Но вот Лебигр – настоящий Толстяк, верно? Что же касается ваших политических друзей, то это в большинстве Тощие: Шарве, Клеманс, Логр, Лакайль. Я делаю исключение только для толстого дуралея Александра и для этого необычайного Робина. Вот кого мне было трудно раскусить.

Художник продолжал разглагольствовать в том же духе на всем пути от моста Нейльи до Триумфальной арки. Он возвращался то к одному, то к другому и заканчивал некоторые портреты обрисовкой какой-нибудь характерной черты: Логр, по его мнению, был Тощим с животом между плеч, красавица Лиза вся ушла в живот, а красавица Нормандка – в бюст; мадемуазель Саже, наверное, пропустила в жизни случай разжиреть, потому что ненавидела Толстяков, презирая в то же время Тощих; Гавар подвергает риску свой жир и кончит тем, что умрет плоским, как клоп.

– Ну а госпожа Франсуа? – спросил Флоран.

Клод пришел в большое замешательство от этого вопроса. Он подумал и сказал:

– Госпожа Франсуа, госпожа Франсуа… Нет, мне не приходило в голову причислять ее к какому бы то ни было разряду: она – славная женщина, вот и все. Она не принадлежит ни к Толстякам, ни к Тощим, черт возьми!

Оба рассмеялись. Приятели дошли до Триумфальной арки. Солнце стояло на горизонте так низко, в уровень с Сюренскими холмами, что громадные тени обоих пешеходов протянулись на белом памятнике двумя черными полосками очень высоко, выше громадных статуй, точно две черты, проведенные углем. Это еще больше рассмешило Клода; он стал размахивать руками, согнулся и наконец проговорил, удаляясь:

– Вы заметили? Когда солнце село, наши головы коснулись неба.

Однако Флоран перестал смеяться. Париж снова овладел им. Париж, который теперь пугал его, тогда, как прежде, в Кайенне, стоил ему стольких слез. Когда он дошел до Центрального рынка, сумерки сгустились, в воздухе стоял удушливый смрад. Флоран опустил голову, вступая в кошмар гигантской снеди, сопутствуемый приятным и меланхолическим воспоминанием о проведенном дне, полном здоровья и пропитанном благоуханием тмина.

На другой лень, часов около четырех, Лиза отправилась в церковь Святого Евстафия. Чтобы перейти площадь, она выбрала строгий туалет – черное шелковое платье и ковровую шаль. У красавицы Нормандки, провожавшей ее глазами от рыбного ряда до самой церковной паперти, захватило дух.

– Вот тебе раз! – злобно воскликнула она. – Толстая корова начинает бегать за попами. Ну что ж, – добавила она, – пускай освежит себе задницу святой водой!

Нормандка ошибалась – Лиза вовсе не была святошей. Она не ходила в церковь и говорила обычно, что старается во всем поступать честно, а этого вполне достаточно. Но в то же время она не терпела, когда при ней дурно отзывались о религии, и часто останавливала Гавара, который любил рассказывать анекдоты про священников и монахинь, про шалости духовных лиц в ризнице. Подобные вещи госпожа Кеню находила совершенно непристойными. По ее словам, каждого надлежало предоставить его верованиям и следовало уважать религиозные убеждения всех людей. Кроме того, священники большей частью – люди почтенные. Лиза была знакома с аббатом Рустаном из церкви Святого Евстафия, человеком благородным, способным подать благой совет; она очень дорожила его расположением. Вообще, колбасница доказывала, что для большинства людей религия абсолютно необходима; Лиза видела в ней нечто вроде полиции, потому что религия помогала поддерживать порядок и без нее невозможно было никакое правительство. Когда Гавар в этом вопросе хватал через край, говоря, что следует вытурить всех попов и запереть их лавочки, Лиза, пожимая плечами, возражала:

– Что же вы надеетесь этим выиграть?.. Через какой-нибудь месяц на улицах поднялась бы резня и пришлось бы выдумать другого бога. В девяносто третьем году оно так и было… Вы ведь, конечно, знаете, что я не любительница попов, но тем не менее я говорю, что они нужны, потому что так следует.

И когда Лиза попадала в церковь, она держалась там благоговейно. Она купила красивый молитвенник, и, хотя никогда не открывала его, он сопутствовал ей на всех похоронах и свадьбах. Во время церемонии колбасница, когда следовало, опускалась на колени, вставала и старалась сохранять приличный вид, как того требовала благопристойность. Для нее это было чем-то вроде парадной формы, которую должны надевать люди порядочные, коммерсанты и собственники, чтобы оказать уважение религии.

В тот день красивая колбасница, войдя в церковь Святого Евстафия, осторожно затворила за собою двойную дверь, обитую полинялым зеленым сукном, истертым руками набожных молельщиц. Она омочила пальцы в чаше со святой водой и не спеша перекрестилась. Потом, стараясь ступать неслышно, Лиза направилась к приделу Святой Агнесы, где две женщины, стоя на коленях и закрыв лицо руками, дожидались своей очереди, а голубое платье третьей виднелось из исповедальни. Госпоже Кеню стало немного досадно; она обратилась к церковному сторожу в черном клобуке, который медленной походкой проходил мимо:

– Разве аббат Рустан принимает сегодня исповедующихся?

Тот ответил, что господин аббат скоро кончит, так как остались всего две дамы, и посоветовал Лизе присесть в ожидании своей очереди. Она поблагодарила, не сказав, что пришла не для исповеди, и, решив подождать, направилась мелкими шажками по церковным плитам к главному входу. Отсюда молодая женщина стала разглядывать центральный свод, высокий и строгий, без всяких украшений, и ярко расписанные боковые приделы. Она слегка вздернула подбородок, находя главный алтарь слишком простым, не понимая холодного величия камня; ей гораздо больше нравились позолота и завитушки боковых приделов. Со стороны улицы Дюжур приделы утопали в сероватом сумраке и освещались только через пыльные окна, тогда как со стороны рынка закат зажигал цветные стекла, расписанные нежными красками, преимущественно зеленой и желтой, до того прозрачными, что они напоминали молодой женщине бутылки с ликерами перед зеркалом у Лебигра. Лиза перешла на эту сторону, как бы согретую ярким пламенем, и на минуту залюбовалась ракой со святыми мощами и разукрашенным алтарем, с рисунками, на которых играли радужные переливы преломленных лучей. Церковь была пуста; под сводами – трепетная тишина. Несколько женских платьев темнели пятнами на матовой желтизне стульев, а из запертых исповедален слышался шепот. Вторично проходя мимо придела Святой Агнесы, колбасница увидела голубое платье, по-прежнему расстилавшееся у ног аббата Рустана. «Если бы я захотела, то могла бы исповедаться в десять секунд», – подумала Лиза, гордясь своей честностью.

Она вошла вглубь храма. Позади главного алтаря, в тени двойного ряда колонн утопал, окутанный мраком и тишиной, придел Богоматери. На темной живописи окон выступали лишь одежды святых, ниспадавшие широкими красными и фиолетовыми складками, горевшими в немом молитвенном экстазе среди благоговейного сумрака, точно пламя мистической любви. Это был уголок тайны, сумеречный уголок рая, где теплились звездочками две восковые свечи, где чуть видимые четыре люстры с металлическими лампадами, спускаясь со свода, напоминали большие золотые кадильницы, колеблющиеся в руках ангелов над ложем Пресвятой Девы. Там, между колонн, всегда можно увидеть млеющих от мрачного сладострастия женщин, которые опираются локтями на сиденье перевернутого стула.

Лиза совершенно спокойно стояла и смотрела. Она вовсе не была нервной и находила, что напрасно здесь не зажигают люстр – при свете было бы гораздо веселее. В этих потемках было даже что-то неприличное, как бы полумрак и веяние алькова, которые казались ей неуместными. Свечи, горевшие около нее в подсвечнике, согревали ей лицо; какая-то старуха соскабливала большим ножом оплывший воск, сгустившийся бледными слезками. И в благоговейном трепете часовни, в этом молчаливом упоении любовью, колбасница отлично различала позади святых в красных и фиолетовых одеяниях, нарисованных на оконных стеклах, грохот фиакров, выезжавших с улицы Монмартр. А вдали беспрерывно гудел Центральный рынок.

Когда Лиза уже собиралась выйти из придела, она увидела входившую Клер, младшую из сестер Мегюден, торговку пресноводной рыбой. Клер зажгла свечу и опустилась за колонной на каменный пол; ее белокурые волосы были небрежно причесаны, а бледностью она походила на мертвую. Думая, что ее никто не видит, девушка дала волю тоске и залилась горькими слезами, сгибаясь в горячей молитве, точно ее клонил ветер, стремясь куда-то всей душой с самозабвением отдающейся женщины. Красивая колбасница была поражена, потому что Мегюдены не отличались набожностью, а Клер в особенности, она говорила всегда о религии и священниках в таких выражениях, что у слушателей волосы вставали дыбом. «Что это ее так разобрало? – подумала Лиза, возвращаясь к приделу Святой Агнесы. – Должно быть, эта негодяйка кого-нибудь отравила».

Наконец аббат Рустан вышел из исповедальни; это был красивый мужчина лет сорока, с улыбающимся, добродушным лицом; узнав Лизу, он пожал ей руку, назвал ее «дорогая госпожа Кеню» и повел в ризницу; там он снял с себя стихарь, говоря, что сейчас будет весь к ее услугам. Они вышли: он – в сутане, с обнаженной головой, она – кутаясь в свою ковровую шаль, – и стали прохаживаться вдоль боковых приделов со стороны улицы Жур. Священник и Лиза разговаривали, понизив голос. Солнце на цветных стеклах догорало, в церкви становилось темно, шаги последних молельщиц тихо шуршали по каменным плитам.

Красавица Лиза стала излагать аббату Рустану свои сомнения. Между ними никогда не было речи о религии. Госпожа Кеню не являлась на исповедь, а просто советовалась с аббатом в трудных случаях как с человеком неболтливым и рассудительным, которого предпочитала, по ее словам, сомнительным дельцам, похожим на каторжников. Аббат проявлял к госпоже Кеню неистощимую любезность: рылся для нее в своде законов, давал ей указания, как выгоднее поместить деньги, с большим тактом разрешал нравственные затруднения, рекомендовал колбаснице поставщиков, умел отвечать на самые разнообразные сложные вопросы и делал это как нельзя проще, не приплетая сюда Господа Бога, не стараясь извлечь из своих бесед какой-либо пользы ни для себя, ни для религии. Слово благодарности, улыбка были для него достаточной наградой. По-видимому, он был очень рад оказать услугу красивой госпоже Кеню, о которой экономка аббата часто почтительно упоминала как о женщине, пользующейся в квартале большим уважением. В этот день их совещание было особенно деликатного свойства. Лиза желала узнать, какого достойного образа действия держаться ей в отношении своего деверя; имеет ли она право наблюдать за ним, дабы помешать ему погубить ее вместе с семейством, и что ей делать в случае неминуемой опасности? Она не ставила вопросов ребром и излагала их в таких строго обдуманных выражениях, что аббат мог толковать с ней об этом предмете, не касаясь личностей. Он приводил множество противоречивых аргументов. В общем, он считал, что праведная душа имеет право, даже обязана противиться злу и вольна выбирать необходимые средства, чтобы доставить торжество добру.

– Вот каково мое мнение, дорогая госпожа Кеню, – сказал он под конец. – Но вопрос о средствах представляет всегда важную статью. Средство – это пагубные сети, в которых запутываются люди заурядно добродетельные… Но я знаю вашу безупречную совесть. Взвешивайте каждый свой поступок и, если внутренний голос не осуждает его, действуйте смело… Натуры честные одарены чудесной благодатью вносить свою честность во все, что они предпринимают! – И, переменив тон, аббат продолжал: – Кланяйтесь от меня, пожалуйста, господину Кеню. Я как-нибудь заверну к вам, чтобы поцеловать милую крошку Полину… До свидания, госпожа Кеню, весь к вашим услугам.

Он вернулся в ризницу. Лиза, уходя, взглянула из любопытства, молится ли еще Клер; но торговка рыбой уже вернулась к своим карпам и угрям. Перед приделом Богородицы, где водворился совершенный мрак, виднелись только стулья, перевернутые и опрокинутые в пылу благочестивого усердия женщинами, которые становились там на колени. Когда красивая колбасница снова переходила площадь, красавица Нормандка, поджидавшая, пока Лиза выйдет, узнала в сумерках соперницу по ее широким юбкам.

– Ай да славно! – воскликнула она. – Толстуха пробыла в церкви больше часа. Когда попы выкачивают из нее грехи, мальчишки-клирошане образуют цепь, чтобы выплескивать ведрами грязь на улицу.

На следующее утро Лиза поднялась прямо в комнату Флорана. Она спокойно расположилась там в полной уверенности, что ее не потревожат, решившись солгать, если бы Флоран застал ее у себя, будто она пришла посмотреть, есть ли у него чистое белье. Лиза видела, что он очень занят внизу, в рядах морской рыбы. Присев к столику, она выдвинула ящик, поставила его к себе на колени и с большими предосторожностями опорожнила, заметив, как лежат бумаги, чтобы положить их потом обратно в том же порядке. Сначала Лиза нашла первые главы сочинения о Кайенне, затем всевозможные проекты и планы: проект замены сборов и реформы административной системы Центрального рынка, а также разные другие планы. Эти исписанные мелким почерком страницы, которые Лиза старалась прочесть, нагнали на нее ужасную скуку. Она уже собиралась задвинуть ящик, убедившись, что Флоран прятал куда-нибудь в другое место улики своих преступных намерений, и мечтала уже перерыть его тюфяки, как вдруг ей попался под руку конверт с портретом Нормандки. Фотография вышла немного темноватой. Рыбная торговка снялась стоя, опершись правой рукой на усеченную колонну. На ней были все ее драгоценности и пышное новое шелковое платье; она нагло улыбалась. Лиза тотчас забыла своего деверя, свои страхи и самую цель своего прихода сюда; погрузившись в созерцание соперницы, она рассматривала ее не торопясь, не боясь быть пойманной врасплох. Никогда еще не удавалось ей видеть так близко Луизу Мегюден. Лиза разглядывала ее волосы, нос, рот, то отдаляла, то приближала фотографию. Потом, закусив губу, колбасница прочла на обороте надпись крупными каракулями: «Луиза своему другу Флорану». Это возмутило Лизу и показалось ей признанием. Ей захотелось взять карточку и сохранить ее как оружие против своего врага. Однако колбасница медленно положила фотографию обратно в конверт, подумав, что это было бы нехорошо; она все равно найдет здесь портрет и после.

Потом, снова перелистывая разрозненные страницы и укладывая их по порядку, госпожа Кеню вздумала заглянуть в самую глубь ящика, куда Флоран отодвинул иголки и нитки Огюстины. Тут между молитвенником и «Сонником» она нашла то, что искала: очень компрометирующие заметки, завернутые просто в серую бумагу. Идея восстания, ниспровержения Империи путем насильственного переворота, выдвинутая однажды вечером Логром в погребке Лебигра, постепенно созрела в пылком мозгу Флорана. Вскоре он увидел в этом свой долг, свое назначение. Он нашел наконец цель своего побега из Кайенны и возвращения в Париж. Вообразив, что он призван отомстить за свою худобу этому разжиревшему городу, который отъедался, пока защитники права подыхали с голоду в ссылке, беглец взял на себя роль судьи и мечтал подняться во весь рост на самом Центральном рынке, чтобы раздавить это царство обжорства и пьянства. Навязчивая мысль легко засела в голове этого человека с чувствительным темпераментом, все принимало в его воображении грозные, преувеличенные размеры; ему рисовались самые невероятные истории; Флоран вбил себе в голову, что, когда он возвратился из ссылки, Центральный рынок овладел им, чтобы сделать его малодушным и отравить своими запахами. Затем ему стало казаться, будто Лиза вздумала довести его до скотского состояния; последние два-три дня он избегал невестки, как растворяющего средства, от которого могла бы растаять его твердая воля, он боялся приближаться к ней. Приступы нелепого страха, сильнейшее негодование глубоко возмущенного человека постоянно сменялись порывами большой нежности, потребности в любви, которую он скрывал с чисто детской стыдливостью. Особенно по вечерам мозг Флорана отуманивали вредные пары. Измучившись за день, чувствуя, что нервы его напряжены до крайности, и отказываясь от сна в силу безотчетного страха перед этим подобием небытия, он дольше засиживался у Лебигра или Мегюденов, а возвратившись домой, вместо того чтобы лечь спать, садился писать, подготовляя план пресловутого восстания. Мало-помалу у него выработался целый проект организации. Он разделил Париж на двадцать секторов, по одному на каждый район, во главе с начальником, чем-то вроде главнокомандующего, имевшего двадцать помощников, которым давалось по двадцать рот. Начальники секторов должны были еженедельно держать совет, каждый раз в ином помещении. Для большей безопасности единомышленникам открывали имя их ротного командира, не больше, а тот, в свою очередь, вступал в переговоры только с начальником своего сектора. Кроме того, с целью сбить с толку полицию Флоран находил полезным, чтобы все эти роты считали, что на их обязанности лежат различные воображаемые функции. Пустить же в дело эти силы не представляло ни малейшего затруднения. Нужно было лишь дождаться полного сформирования кадров, а затем воспользоваться первым политическим волнением. Так как в распоряжении заговорщиков могло быть для начала лишь несколько охотничьих ружей, то прежде всего следовало овладеть караулами, обезоружить пожарных и полицейских, избегая, насколько возможно, вооруженной схватки и стараясь повлиять на этих людей увещаниями, предлагая им действовать заодно с народом. После этого восставшие должны были отправиться прямо к зданию, где заседал Законодательный корпус, а оттуда к городской ратуше. Этот план, к которому Флоран возвращался каждый вечер, как к сценарию драмы, разряжавшей его нервное возбуждение, был набросан на клочках бумаги; помарки показывали, что автор шел пока ощупью, и позволяли проследить постепенное развитие его ребяческой и в то же время ученой затеи. Когда Лиза пробежала найденные заметки, в которых толком мало что поняла, ее бросило в дрожь, и она не осмелилась больше прикасаться к этим бумагам из боязни, что они произведут у нее в руках выстрел, точно заряженное огнестрельное оружие.

Последняя заметка напугала колбасницу больше других. Здесь, на полулисте бумаги, Флоран нарисовал форму значков, по которым можно будет различать начальников различных секторов и их помощников; рядом с ними были помещены ротные значки. В пометках карандашом были обозначены даже цвета для всех двадцати секторов. Отличительными признаками начальников были красные шарфы, а помощников – красные повязки на рукаве. Лизе это казалось немедленным осуществлением бунта; она уже видела, как эти люди с красными кусками материи проходят мимо ее колбасной, посылая пули в зеркала и мраморную облицовку, воруя с окошка колбасы и сосиски. Гнусные проекты деверя были покушением на нее самое, на ее благополучие. Колбасница задвинула ящик и осмотрела комнату, подумав, что она сама поместила у себя этого человека, который спал на ее простынях, портил ее мебель. И Лиза приходила в отчаяние при мысли, что он скрывает отвратительную адскую машину в этом маленьком некрашеном столе, которым она пользовалась когда-то, при жизни дядюшки Граделя, до ее замужества, – в невинном столике с расшатанными ножками.

Она стояла, думая о том, что теперь делать. Прежде всего бесполезно посвящать в эту историю Кеню. Ей пришло в голову объясниться с Флораном; однако Лиза боялась, как бы он тогда не вздумал осуществить свой преступный план в другом месте, оговорив по злобе своих родных. Она мало-помалу успокоилась, предпочитая наблюдать за ним. При первых же признаках опасности видно будет, как поступить, благо теперь средство спровадить его обратно на каторгу у нее в руках. Вернувшись в колбасную, хозяйка нашла Огюстину в большом волнении: маленькая Полина исчезла более получаса назад. На тревожные расспросы матери приказчица могла только ответить:

– Право, я ничего не знаю, сударыня… Она сию минуту была тут, на тротуаре, с каким-то маленьким мальчиком… Я на них смотрела; потом мне пришлось начать окорок для одного господина, а тем временем оба они куда-то исчезли.

– Бьюсь об заклад, что это Мюш! – воскликнула колбасница. – Ах, негодный мальчишка!

Действительно, это был Мюш. Как раз в тот день Полина обновила платьице с голубыми полосками и захотела в нем пощеголять. Она стояла выпрямившись у своей лавки, такая благоразумная, закусив губку с важной гримасой шестилетней маленькой женщины, которая боится запачкаться. Ее коротенькие, туго накрахмаленные юбочки топорщились, как юбки балетной танцовщицы; на ней были аккуратно натянутые беленькие чулочки, глянцевитые ботинки нежно-лазурного цвета и широкий передник, начинавшийся от открытой шеи и отделанный на плечах узким вышитым воланом, ниспадавшим на восхитительные детские ручки, пухленькие и розовые. В ушах у Полины были бирюзовые серьги, на гладко причесанных волосах – голубая бархатка, на шее блестел золотой крестик; девочка, толстенькая и нежная, очень походила на свою мать и обладала чисто парижским изяществом новой куклы.

Мюш увидел ее издали. Он спускал в канаву маленьких уснувших рыбок и, любуясь, как их уносит вода, шел за ними следом по тротуару. Ребенок говорил, что они плавают. Но, увидев Полину, такую чистенькую и нарядную, он решил перейти на ту сторону улицы. Он пошел как был – без фуражки, в разорванной блузе; штанишки с него спадали, и виднелась белая сорочка. Вообще, вид у семилетнего Мюша был растерзанный, как у истого уличного мальчишки. Мать строго-настрого запретила ему играть с этой толстой дурой – девчонкой, которую родители так пичкают, что она того и гляди «лопнет». Мальчик с минуту нерешительно повертелся, потом подошел к девочке и вздумал дотронуться до хорошенького платьица в голубую полоску. Полина, сначала польщенная, отодвинулась с брезгливой гримасой и сказала:

– Отстань… Мама не позволяет…

Это рассмешило маленького Мюша, который был очень бойким и предприимчивым.

– Дурочка ты, и больше ничего!.. Эка важность, что твоя мама не позволяет… Давай играть! Хочешь толкаться?

У него, очевидно, было злое намерение выпачкать девочку. Полина, видя, что он собирается толкнуть ее в спину, отодвинулась еще дальше, делая вид, что уходит домой. Тогда он подтянул штанишки с видом светского человека и стал очень ласков.

– Глупенькая! Ведь я шучу… Ты сегодня такая милашка. Это крестик твоей мамы?

Полина приосанилась и сказала, что крестик ее собственный. Мюш между тем незаметно довел девочку до угла улицы Пируэт; он трогал ее юбки, удивляясь, что они такие тугие; его похвалы доставляли крошке бесконечное удовольствие. Она вышла на улицу показать свой наряд, и ей было досадно, что никто не обращает на нее внимания. Однако, несмотря на комплименты Мюша, маленькая Кеню не хотела идти с ним дальше.

– Скажите, фря какая! – воскликнул он опять грубо. – Вот как толкну тебя, так ты и шлепнешься в грязь, даром что расфуфырилась!

Полина испугалась. Тогда Мюш взял девочку за руку и, поняв свою ошибку, снова стал с нею ласков; торопливо порывшись в кармане, он сказал:

– У меня есть су.

Вид денег успокоил девочку. Мюш держал кончиками пальцев монету перед Полиной, и она последовала за этим су, даже не заметив, что сошла с тротуара на мостовую. Мальчику решительно везло.

– Ты что любишь? – спросил он.

Она не сразу ответила, потому что не нашлась, что сказать, и любила слишком многое. Он стал перечислять разные лакомства: лакрицу, патоку, сахарную пудру, тянучки. Сахарная пудра заставила Полину серьезно призадуматься; в сахар ткнешь пальцем и оближешь его: очень вкусно! Лицо крошки сделалось необыкновенно серьезным. Наконец она решила: «Нет, я люблю тюрики».

Тут он взял ее под руку и повел за собой, причем девочка и не думала сопротивляться. Они пересекли улицу Рамбюто и пошли по широкому тротуару Центрального рынка, направляясь в бакалейную лавку на улице Косонри. Лавочка славилась тюриками. Это не что иное, как тонкие бумажные трубочки, куда торговцы насыпают обломки конфет, раскрошившиеся каштаны в сахаре, – подозрительные подонки ваз со сластями. Мюш вел себя как любезный кавалер: он предоставил Полине выбрать кулечек из синей бумаги, оставил его у нее в руках и заплатил лавочнику су. Выйдя на улицу, девочка высыпала сахарные крошки самого разнообразного рода в оба кармана своего передника, которые были до того малы, что наполнились до краев. Полина была в восторге и грызла потихоньку крошку за крошкой, мусоля палец, чтобы подобрать мельчайшую пыль. Конфеты от этого растаяли, и на переднике появилось уже два коричневых пятна. Мюш лукаво улыбнулся. Он держал девочку за талию, мял ее, сколько ему было угодно, и незаметно уводил Полину за угол улицы Пьер-Леско, в сторону площади Дезинносан, говоря ей:

– Ну что, хочешь теперь играть?.. Ведь сласти, что у тебя в карманах, ужасно вкусные. Ты видишь, глупенькая, я не хотел тебя обижать.

И он сам запускал пальцы в ее карманы. Они вошли в сквер. Вероятно, здесь Мюш мечтал одержать задуманную победу. Он стал показывать подруге сквер, точно это были его собственные владения, очень красивые, где он носился по целым дням. Никогда еще Полина не заходила так далеко: она, наверное, расплакалась бы, как барышня, которую похитили, если бы у нее не было в кармане сладкого. Посреди лужайки, испещренной куртинами цветов, плескал фонтан, и его струйки разбегались, подергивая рябью поверхность воды, а нагие нимфы работы Жана Гужона, белевшие на сером фоне камня, склонив урны, оживляли мрачную атмосферу квартала Сен-Дени своей грацией. Дети обошли фонтан кругом, любуясь, как вода падает из шести бассейнов, разглядывая траву, мечтая, вероятно, пробежаться по центральной лужайке или залезть в густой остролистник и рододендроны на грядке, тянувшейся вдоль решетки сквера. Между тем маленький Мюш, которому удалось уже измять сзади красивое платьице Полины, сказал ей, смеясь исподтишка:

– Давай бросаться песком, ладно?

Полина не устояла против такого соблазна. Зажмурив глаза, они стали бросаться песком. Песок попадал девочке за открытый корсаж, сыпался по спине, проникал в чулки и ботинки. Мюша забавляло, что ее белый передник сделался совсем желтым. Но ему показалось этого мало. Он находил, должно быть, наряд приятельницы все еще слишком чистым.

– Знаешь что? – сказал он вдруг. – Давай сажать деревья. Я умею устраивать прехорошенькие садики!

– Правда, наделаем садиков! – согласилась Полина, замирая от восхищения.

Сторож при сквере куда-то отлучился, и Мюш заставил девочку рыть в грядке ямки. Она стояла на коленях в разрыхленной земле, ползала на животе, зарываясь по локоть в чернозем своими восхитительными голыми ручонками. Мюш собирал прутики, отламывал ветки. Они изображали деревья сада, которые он втыкал в ямки, приготовленные Полиной. Только мальчик все находил их недостаточно глубокими и грубо распекал подругу, точно требовательный хозяин нерадивого работника. Когда Полина встала, она была черной с головы до ног; земля застряла у нее в волосах, все лицо было вымазано, и она оказалась до того смешной, с грязными, как у угольщика, руками, что Мюш захлопал в ладоши и воскликнул:

– Теперь давай их поливать!.. Понимаешь, а то деревья не вырастут.

Это было верхом забавы. Дети выходили за калитку сквера, черпали пригоршнями воду из канавки и возвращались бегом поливать свои прутики. ДорÓгой у Полины, не умевшей бегать из-за толщины, вся вода выливалась сквозь пальцы и текла по юбкам, так что при очередном путешествии у нее был такой вид, будто она искупалась в канаве. Когда девочка вся перепачкалась, Мюш нашел, что она очень мила. Он усадил ее рядом с собой под рододендрон возле устроенного ими садика и принялся рассказывать, что их деревца уже растут. Он взял Полину за руку, называя ее своей женушкой.

– Ведь ты не жалеешь, что пришла сюда, правда, вместо того чтобы стоять на тротуаре, где ты, кажется, смертельно скучала? Ты увидишь, сколько я знаю разных уличных игр. Приходи сюда еще, хорошо? Только не надо говорить об этом твоей маме. Зачем быть такой дурочкой! Если ты что-нибудь скажешь, так и знай, я оттаскаю тебя за волосы, когда буду проходить мимо вашего дома.

Полина со всем соглашалась, а Мюш, в виде последней любезности, наполнил землей оба кармана ее передника. Озорник прижимал Полину к себе, стараясь со свойственной мальчишкам жестокостью причинить ей теперь боль. Конфеты у Полины все вышли, игра прекратилась, и она начала тревожиться. А так как Мюш принялся ее щипать, то девочка заплакала и стала проситься домой. Это очень рассмешило Мюша, который выказал себя мужчиной: он вздумал пугать Полину угрозами, что не отведет ее к родителям. Та помертвела от страха, сдерживая судорожные рыдания, точно красавица, покинутая соблазнителем на произвол судьбы в какой-нибудь глухой таверне. Мюш, вероятно, отколотил бы ее в конце концов, чтобы заставить замолчать, как вдруг возле них раздался визгливый голос мадемуазель Саже:

– Ах, прости господи, да ведь это Полина!.. Оставишь ли ты ее в покое?

Старая дева взяла Полину за руку, громко ахая над плачевным видом ее наряда. Мюш нисколько не струсил; он шел за ними, злорадно посмеиваясь над делом своих рук, и уверял, что девочка сама захотела с ним идти и выпачкалась, потому что упала. Мадемуазель Саже была постоянной посетительницей сквера Дезинносан. Ежедневно после полудня она просиживала там не меньше часа, слушая, о чем болтает простой народ. Тут, по обе стороны, стоит полукругом длинный ряд сдвинутых скамеек. Сквер заполняют бедняки, задыхающиеся в своих конурах на тесных соседних улицах: старухи – иссохшие, зябкие, в измятых чепцах; молодые – в кофточках, простоволосые, со впалой грудью, преждевременно поблекшие от нищеты; а также мужчины, хотя и в меньшем числе: чистенькие старички, носильщики в засаленных куртках, подозрительные господа в черных шляпах. А в аллеях копошится детвора – возит тележки без колес, играет в песке, плачет, дерется, кусается, – вызывающая ужас детвора в грязных лохмотьях, с плохо вытертыми носами, которая кишит на солнышке, точно черви. Мадемуазель Саже была так худа, что всегда находила себе на скамейке местечко. Она прислушивалась к толкам и сама вступала в разговоры с соседкой. Чаще всего это бывала жена рабочего, пожелтевшая, занятая починкой белья, которое она вынимала из корзиночки, скрепленной веревками: носовые платки и чулки, дырявые, как решето. У старой девы были здесь и знакомые. Под невыносимый писк ребятишек и беспрерывный грохот экипажей позади сквера, на улице Сен-Дени, тут шли бесконечные пересуды, сплетни, касавшиеся поставщиков, бакалейщиков, булочников, мясников, – настоящая газетная хроника целого квартала, порожденная очередным отказом в кредите и глухой завистью бедняков. Саже особенно любила выпытывать у этих несчастных отвратительные истории, выходившие из подозрительных притонов, из мрачных конур привратниц, грязное злословие, служившее как бы острой приправой к пище, которой старая сплетница питала свое ненасытное любопытство. Кроме того, когда Саже садилась лицом к Центральному рынку, перед ней открывались с трех сторон площади фасады домов, испещренные множеством окон, куда старуха пыталась проникнуть взором. Она, казалось, тянулась кверху, обводила глазами этаж за этажом, вплоть до слуховых окон мансард, точно смотрела в стекла панорамы. Старуха пристально разглядывала каждую оконную занавесь, и одно появление какой-нибудь головы в отверстии между ставнями давало ей возможность восстановить целую драму. В конце концов Саже узнала биографии всех жильцов в этих домах только путем внимательного неослабного наблюдения с улицы. Больше всего подстрекал ее любопытство ресторан Баратта, с его винным погребом, с резным и раззолоченным навесом, образующим террасу, откуда спускалась зелень ползучих растений в горшках, с его четырьмя узкими этажами, разукрашенными орнаментом и пестро разрисованными. Ей нравились нежно-голубой фон, желтые колонны, столб, увенчанный раковиной, – вся эта декорация картонного храма, намалеванная на переднем фасаде обветшалой постройки и заканчивавшаяся вверху, на краю крыши, обитой цинком галереей, выкрашенной масляной краской. В воображении мадемуазель Саже рисовались за гибкими жалюзи в красную полоску приятные завтраки, тонкие ужины, отчаянные кутежи. Она пускалась даже в сочинительство на эту тему: именно здесь пировали Флоран с Гаваром, прихватив с собою обеих развратниц, сестер Мегюден, причем за десертом у них творились неслыханные гнусности.

Между тем Полина расплакалась еще сильнее, после того как старуха взяла ее за руку. Саже направилась было к выходу из сквера, как вдруг передумала. Она села на край скамьи, стараясь унять плачущую девочку:

– Полно, перестань реветь, а то тебя заберут полицейские… Мы пойдем с тобой к папе и маме. Ведь ты меня знаешь, верно? Ведь я «милая бабуся», помнишь?.. Ну-ка, улыбнись.

Но слезы душили ребенка. Полина рвалась домой. Тогда Саже терпеливо дала ей выплакаться, выжидая, пока девочка успокоится. Бедняжка вся дрожала от холода в мокрых юбках и чулках; вытирая глаза кулачками, она размазывала грязь по лицу до самых ушей. Когда она немного успокоилась, старуха заговорила сладеньким голосом:

– Ведь мама у тебя добрая, не правда ли? И любит свою дочку?

– Да-да, – отвечала Полина, продолжая всхлипывать.

– А папа тоже не злой; он тебя не бьет, не ссорится с мамой?.. О чем они говорят по вечерам, когда ложатся спать?

– Ах, не знаю. Мне тепло в моей кроватке.

– Они говорят про кузена Флорана?

– Не знаю.

Мадемуазель Саже строго посмотрела на нее, делая вид, что собирается встать и уйти:

– Ты лгунья, и больше ничего… А ведь ты знаешь, что лгать не следует. Если ты будешь лгать, я тебя брошу здесь, и Мюш опять будет тебя щипать.

Мюш, бродивший возле скамьи, вмешался в разговор, заметив своим решительным тоном маленького мужчины:

– Ну, она чересчур глупа, чтобы понимать… Вот я так заметил вчера, какой дурацкий вид был у моего приятеля Флорана, когда мама сказала ему, так, ради шутки, что он может ее поцеловать, если ему это приятно.

Полина, испугавшись, что ее бросят, снова заревела благим матом.

– Да замолчи же, замолчи, дрянь ты этакая! – прошипела мадемуазель Саже, толкая и дергая девочку. – Полно, я не уйду, я куплю тебе ячменного сахару, слышишь? Ячменного сахару!.. Так ты любишь кузена Флорана?

– Нет, мама говорит, что он нечестный человек.

– А, значит, мама что-нибудь да говорила.

– Один раз вечером у меня в постельке был Мутон, я спала с Мутоном… Она и говорит вдруг папе: «Твой брат только для того и убежал с каторги, чтобы нас всех сослали туда вместе с ним».

Мадемуазель Саже тихонько вскрикнула. Она вскочила с места, вся дрожа. Точно яркая молния сверкнула ей прямо в лицо. Она опять взяла Полину за ручонку и потащила ее чуть не бегом в колбасную, не говоря ни слова, закусив губы и чему-то улыбаясь; в ее пронизывающем взгляде мелькнула скрытая радость. На углу улицы Пируэт Мюш, следовавший за ними вприпрыжку, в восторге оттого, что Полина ковыляет в испачканных грязью мокрых чулках, счел более благоразумным исчезнуть. Лиза находилась в смертельном беспокойстве. Когда колбасница увидела свою дочь такой грязной, она была до того поражена, что стала поворачивать девочку во все стороны, даже не думая ее прибить. Между тем старуха тянула своим противным голосом:

– Это маленький Мюш… Я привела ее поскорее домой… Я их нашла вдвоем в сквере под деревом. Не знаю, что они там делали… На вашем месте я осмотрела бы ее. Сын этой потаскухи на все способен.

Лиза была не в силах выговорить ни слова. Она не знала, с какой стороны взяться за свою дочь, – такое отвращение внушали ей грязные ботинки, вымазанные чулки, разорванные юбки, выпачканное лицо и руки. Голубая бархатка, бирюзовые серьги и золотой крестик исчезли под слоем грязи. Но что окончательно привело в отчаяние мать – это карманы Полины, наполненные землей. Она нагнулась и выбросила землю, не жалея мраморного розового с белым пола в своей лавке. Затем колбасница не нашлась сказать ничего другого, как только: «Идем, грязнуха!» – и увела девочку прочь.

Мадемуазель Саже, натешившись этой сценой под прикрытием своей широкополой черной шляпы, живо перешла улицу Рамбюто. Ее крошечные ноги едва касались мостовой: она неслась на крыльях радости, точно ее поднимало ветерком, полным щекочущей ласки. Наконец-то она узнала! Уже целый год ее томило жгучее желание, и вот теперь Флоран попался ей в руки, он принадлежал ей весь целиком, и все это произошло так внезапно. Она получила неожиданное удовлетворение, исцелившее ее от какого-то злого недуга, так как Саже чувствовала, что этот человек, уклоняясь и дальше от страстных домогательств ее любопытства, заставил бы ее изнывать до смерти. Теперь она владела всем рыночным кварталом, в ее голове не было больше пробела; она могла рассказать историю каждой улицы, перебрав лавку за лавкой. С легким вздохом, млея от наслаждения, она вошла во фруктовый павильон.

– А, мадемуазель Саже! – воскликнула Сарьетта, стоявшая у прилавка. – Чему это вы так радостно улыбаетесь?.. Уж не достался ли вам главный выигрыш в лотерее?

– Нет-нет… Ах, милочка, если бы вы только знали!..

Сарьетта, в небрежной одежде юной красавицы, была очаровательна среди фруктов своего ларька. Вьющиеся волосы ниспадали ей на лоб, точно венок из виноградных листьев. Голые руки, голая шея – все обнаженное и розовое, чем разрешала любоваться плутовка, ласкало взор свежестью персиков и вишен. Она шаловливо повесила себе на уши шпанские вишни, черные вишни, прыгавшие у нее по щекам, когда она наклонялась, заливаясь звонким смехом. Ее очень забавляло есть смородину, припадая к ягодам и пачкая ими не только губы, но и подбородок и нос. Рот у нее был красный, свежий от сока смородины, как будто накрашенный губной помадой и надушенный благовониями сераля. От юбок Сарьетты исходил запах сливы, а от небрежно повязанного шейного платочка пахло земляникой.

В тесной лавочке вокруг нее были навалены горы плодов. Сзади на полках лежали рядами дыни канталупы с бородавчатыми рубцами, огородные дыни, словно покрытые серым гипюром, «кюльдесенж» с голыми шишками. Прекрасные фрукты на выставке, красиво уложенные в корзинки, походили на прячущиеся полные щечки, на личики миловидных детей, выглядывающие из-за лиственной занавески. В особенности соблазнительны были персики, румяные монтрейли с кожей тонкой и светлой, как у девушек-северянок, и южные персики, желтые, опаленные солнцем, с загаром, как у дочерей Прованса. Абрикосы, лежавшие на мху, отливали янтарем, горячими тонами заходящего солнца, которое золотит затылок брюнеток в том месте, где курчавятся волоски. Вишни, подобранные ягода к ягоде, напоминали слишком узкие губы улыбающихся китаянок; монморанси были похожи на толстые губы жирной женщины; английские вишни – более продолговатые и серьезные; шпанские – заурядные, в синяках, измятые поцелуями; черешни с белыми и розовыми пятнышками – точно смеющиеся веселым и вместе с тем сердитым смехом. Яблоки и груши громоздились среди листьев папоротника архитектурно правильными пирамидами, напоминая расцветкой розоватый оттенок формирующихся грудей, золото плеч и бедер, таинственную наготу. Мелкие румяные яблочки точно из колыбельки, вялые рамбурги, кальвили в белом платьице, кровавые канады, каштановые, купоросового цвета, желтовато-золотистые ранеты с мелкими темными крапинками – у всех этих плодов была различная кожура. Затем шли разные сорта груш: бланкеты, английские, желтое масло, мессиржаны, дюшесы, приземистые, продолговатые, с лебединой шеей или апоплексическими плечами, с желтыми и зелеными животами, тронутыми кармином. Возле них щеголяли малокровной нежностью девственниц прозрачные сливы: ренклоды – королевские сливы бледнели цветом невинности; мирабель напоминала золотые бусы четок, забытых в коробочке с палочками ванили. А земляника благоухала свежим ароматом юности – особенно мелкая, лесная, еще более душистая, чем крупная садовая, что отдает приторностью поливки. Малина также прибавляла свой букет к этому чистому запаху. Красная и черная смородина, лесные орехи смеялись с задорным видом, а тяжелые виноградные гроздья, полные пьянящего сока, млели на краю ивовой плетенки, свешивая с нее свои ягоды, пожелтевшие от слишком горячих ласк солнца.

Сарьетта жила здесь точно во фруктовом саду с его опьяняющими запахами. Дешевые фрукты – вишни, сливы, земляника, – наваленные перед нею в плоских корзинах, украшенных бумагой, мялись, пачкая прилавок соком, крепким соком, который испарялся на жаре. В июле, в знойные послеполуденные часы, когда дыни окружали девушку сильными мускусными испарениями, у нее даже кружилась голова. Тогда, опьяненная ими, еще больше открывая косынку на груди, едва созревшая и вся дышащая свежестью весны, девушка соблазняла, внушала чувственные желания. Ведь сама Сарьетта, ее руки, ее шея придавали плодам влюбленную жизнь, атласистую теплоту женщины. Рядом с нею, в соседнем ларьке, старая торговка, отвратительная пьяница, выставляла одни сморщенные яблоки, груши, отвислые, как пустые груди, абрикосы трупного цвета, отливавшие противной желтизной, как кожа колдуньи. А молоденькая Сарьетта обращала свою выставку в одно громадное нагое наслаждение. Это ее губы положили здесь одну за другой румяные вишни, точно следы поцелуев; это она выронила из своего корсажа шелковистые персики; она поделилась со сливами самой своей нежной кожей – кожей на висках, на подбородке, в углах рта; она перелила немного своей алой крови в жилки красной смородины. Страстный пыл красавицы заставлял созревать и наливаться эти плоды земли, все эти семена, любовь которых заканчивалась на этом лиственном ложе, в глубине мшистых альковов – в маленьких корзинках. Цветочный ряд позади ее лавки издавал тусклый запах в сравнении с ароматом жизни, исходившим из этих початых плетенок и ее растрепанной одежды.

В тот день Сарьетта совсем опьянела от мирабели, наполнявшей рынок. Она отлично видела, что у мадемуазель Саже припасена какая-то крупная новость, и хотела навести ее на разговор; однако старуха отвечала, топчась на месте от нетерпения:

– Нет-нет, мне некогда… Я бегу к госпоже Лекёр. Ах, что я только узнала!.. Пойдемте, если хотите.

В самом деле, она завернула во фруктовый павильон лишь для того, чтобы завербовать Сарьетту. Та не могла устоять против искушения. Господин Жюль был тут же и раскачивался на перевернутом стуле, выбритый и свежий, как херувим.

– Посторожи минуту ларек, – сказала она ему. – Хорошо?.. Я сейчас вернусь.

Девушка уже сворачивала в проход, когда он встал и крикнул своим басом ей вдогонку:

– Ну уж извини!.. Знай, я ухожу… У меня нет никакой охоты дожидаться тебя здесь битый час, как это было недавно… Кроме того, от твоих слив у меня начинает болеть голова.

И он преспокойно ушел, заложив руки в карманы. Лавочка осталась без присмотра. Мадемуазель Саже бегом потащила Сарьетту. В павильоне молочных продуктов соседка сказала им, что госпожа Лекёр в подвале. Сарьетта тотчас спустилась вниз на поиски, а старуха расположилась посреди сыров.

Внизу, в подвале, очень темно; вдоль проходов, из боязни пожара, кладовые затянуты частой металлической сеткой; редкие газовые рожки образуют в сгущающихся под низким сводом зловонных испарениях желтые пятна без лучей. Однако госпожа Лекёр приготовляла здесь масло на одном из столов, расставленных со стороны улицы Берже. Слуховые окна пропускают лишь тусклый свет. Столы, которые постоянно в изобилии поливаются водой из кранов, белы как новые. Повернувшись спиной к насосу у задней стены, торговка сбивала в дубовом ящике масло. Она брала образцы различного масла из стоявшей возле нее посуды и перемешивала их, сдабривая одни сорта другими, как это делают при разливе вин. Согнувшись вдвое, вздернув острые плечи, обнажив худые узловатые руки, похожие на тычины, она с яростью вдавливала кулаки в жирное месиво, принимавшее белесоватый цвет мела. Пот лил с нее градом, и она громко пыхтела при каждом усилии.

– Тетушка, с вами хочет поговорить мадемуазель Саже, – сказала фруктовщица.

Госпожа Лекёр остановилась и поправила масляными пальцами чепчик на волосах, очевидно не боясь сальных пятен.

– Ей надо сообщить вам что-то очень интересное.

– Сию минуту, крошка.

И она снова запустила в масло руки по самый локоть. Предварительно размягченное в теплой воде, оно облипало ее жесткое, как пергамент, тело, отчего у нее выступили толстые фиолетовые жилы, бороздившие кожу и похожие на лопнувшие от расширения вены. Сарьетте стало ужасно противно смотреть на эти отвратительные руки, с ожесточением месившие сочную массу. Но девушка вспомнила свое прежнее ремесло: в былое время племянница госпожи Лекёр сама погружала в масло свои восхитительные руки, работая иногда до полудня; оно даже заменяло ей миндальную пасту, служило мазью, смягчавшей кожу, сохранявшей ее белизну и розовый цвет ногтей, придавая нежность пальцам. Помолчав немного, девушка снова заговорила:

– А масло-то выйдет у вас, тетушка, неважное… Вы взяли чересчур твердые сорта.

– Прекрасно знаю, – со стоном ответила торговка. – Но как же иначе? Ведь надо его сбыть. Есть люди, которым нужен дешевый товар, вот им такой и приготовляешь… Да что там! И это чересчур хорошо для покупателей.

Сарьетта подумала, что она не стала бы есть месива, приготовленного руками тетки. Она заглянула в горшочек с разведенной в нем красящей жидкостью.

– Ваш рокур слишком светел, – заметила она.

Рокур придает сфабрикованному вручную маслу красивый желтый цвет. Торговки воображают, что им одним известен способ его приготовления и что они хранят свой секрет в нерушимой тайне, тогда как эта краска добывается просто из зерен растения року или орлеана; но правда и то, что его нередко заменяют соком моркови или ноготков.

– Ну, идете вы наконец! – воскликнула отвыкшая от смрада подвалов племянница, начиная терять терпение. – Мадемуазель Саже уже, пожалуй, ушла. Она, должно быть, узнала очень важные вещи насчет дяди Гавара.

Госпожа Лекёр моментально бросила все – и масляное месиво, и рокур. Она даже не вытерла рук, а только легким шлепком поправила чепец и пошла следом за племянницей; поднимаясь по лестнице, она повторяла в тревоге:

– Ты думаешь, что она не стала нас дожидаться?

Однако, увидев мадемуазель Саже между сырами, торговка успокоилась. Та и не думала уходить. Все три женщины уселись в глубине тесной лавчонки, чуть не на колени друг к другу, и заговорили, близко наклонившись одна к другой. Впрочем, старая дева предварительно добрых две минуты хранила молчание; потом, убедившись, что обе ее собеседницы сгорают от любопытства, она сказала наконец язвительным тоном:

– Знаете, Флоран-то… Теперь я могу вам объяснить, откуда он взялся.

И она протомила их еще минуту, а они не спускали с нее жадных глаз.

– Он бежал с каторги, – отрезала Саже, страшно понизив голос.

Сыры всевозможных сортов распространяли вокруг них острые запахи. На двух полках в глубине лавки стояли рядами глыбы масла: бретонское масло вылезало из корзин; нормандское, обернутое полотном, было похоже на слепки животов, на которые скульптор набросил мокрые полотенца; другие, початые глыбы, изрезанные широким ножом наподобие заостренных скал с долинами и трещинами, напоминали обрушившиеся вершины, позолоченные бледными вечерними лучами осеннего солнца. Под прилавком красного мрамора белели, как мел, корзины яиц, были здесь и ящики с соломенными плетенками, на которых лежали творожные сыры, сложенные верхушка к верхушке, и плоские, как медали, гурнейские сыры, более темные, испещренные зеленоватыми пятнами. Но в особенности много сыров громоздилось на прилавке. Тут, рядом с фунтовыми плитками масла, завернутыми в листья свеклы, распластался гигантский кантальский сыр, как бы разрубленный ударами топора; затем шел честер золотистого цвета; швейцарский сыр, похожий на колесо, отвалившееся от какой-нибудь колесницы варваров; голландские сыры, круглые, как отрубленные головы, перепачканные запекшейся кровью, твердые, точно пустые черепа, за что их и называют «мертвыми головами»; среди этой тяжелой тестообразной массы выделялся своим острым запахом пармезан. Три сыра бри лежали на круглых дощечках с унылым видом потухших лун; два из них, очень сухие, изображали полнолуние; третий, во второй четверти, – сочился белой, как сливки, жидкостью, образовавшей лужицу, несмотря на тонкие дощечки, при помощи которых старались сдержать эту жидкую массу. Пор-салю, похожие на античные диски, были помечены внизу клеймом фабрикантов. Романтур, обернутый в серебряную бумагу, напоминал кусок нуги или какой-то засахаренный сыр, попавший невзначай между этими сырами, выделявшими испарения. Рокфоры под хрустальными колпаками важничали, как богачи с жирными физиономиями, испещренными голубыми и желтыми жилками, точно пораженные постыдной болезнью людей, съевших на своем веку слишком много трюфелей. А лежавшие рядом на блюде козьи сыры, с детский кулачок, твердые и сероватые, напоминали булыжники, которые катятся из-под ног козла-вожака на крутых каменистых тропинках. Потом начинались неприятные запахи: от светло-желтых мондоров пахло чем-то сладким; еще более острые сыры – очень толстые труа, приплюснутые с боков, прибавляли к этому затхлость сырого погреба; камамберы с пряным запахом совершенно протухшей дичи, невшательские и лимбургские сыры, мароли, понлевеки четырехугольной формы – каждый вносил свою характерную остроту в грубую гамму, доводившую до тошноты; а над всеми господствовал ливаро с красноватым оттенком, дравший горло, как серные пары; и, наконец, оливе, завернутые в листья орешника, подобно падали, которую крестьяне прикрывают ветвями на краю поля, когда она смердит на солнце. Послеполуденная жара размягчала сыры; плесень на их корках таяла, лоснилась богатыми тонами красной меди и зеленой медной окиси, как на незаживших струпьях; корка сыров оливе вздувалась под листьями, приходя в движение, точно грудь заснувшего человека, волнуемая медленными и тяжелыми вздохами; струя жизни продырявила один из этих сыров, который разрешился через трещину массою червей. А позади весов, в плоской коробке, сыр жероме с анисом распространял такое зловоние, что мухи дохли вокруг него и падали на красный с серыми жилками мрамор.

Этот жероме лежал как раз под носом у мадемуазель Саже. Она отодвинулась и прислонилась головой к листам белой и желтой бумаги, висевшим на задней стене лавки.

– Да, – повторила она с брезгливой гримасой, – Флоран бежал с каторги… Этим Кеню-Граделям нечего задирать нос!

Госпожа Лекёр и Сарьетта заахали от удивления. Это невозможно! Что же он сделал, чтобы попасть на каторгу? Могла ли госпожа Кеню, добродетелью которой гордился весь квартал, взять себе в любовники каторжника?

– Эх, да вы не туда хватили! – с досадой воскликнула старуха. – Выслушайте меня хорошенько… Я отлично помню, что видела где-то раньше этого верзилу.

Она рассказала им историю Флорана. Теперь ей пришел на память носившийся в былое время слух о каком-то племяннике старика Граделя, которого сослали в Кайенну за убийство шестерых жандармов на баррикаде. Мадемуазель Саже даже видела его однажды на улице Пируэт. Он-то и был мнимым кузеном. И старуха разразилась жалобами, говоря, что теряет память, тупеет и скоро ничего не будет знать. Она горевала об этой потере памяти, как ученый, у которого неожиданно разлетелись по ветру заметки, собиравшиеся им в течение всей его трудовой жизни.

– Шестерых жандармов! – с восхищением прошептала Сарьетта. – Ну и здоров же, видно, парень!

– То ли еще он проделывал, – прибавила мадемуазель Саже. – Не советую вам встречаться с ним в полночь.

– Какой негодяй! – пробормотала совершенно испуганная госпожа Лекёр.

В павильон пробирались косые лучи солнца. В эту минуту преобладало зловоние маролей; они выбрасывали его из себя сильными струями; от них воняло старой подстилкой; сюда же врывался приторный запах брусков масла. Затем ветер как будто переменился: внезапно до женщин стали доноситься вздохи лимбургского сыра, кислые и горькие, точно они вырывались из груди умирающего.

– Тогда, значит, этот Флоран приходится толстухе Лизе деверем… Следовательно, он не живет с ней, – заметила госпожа Лекёр.

Женщины с недоумением переглянулись, пораженные этой новой стороною дела. Им было досадно, что приходилось отказаться от первоначальной версии. Но старая дева рискнула заметить, пожимая плечами:

– Одно другому не мешает… Хотя, по правде говоря, мне это кажется уж чересчур… А все-таки я не поклялась бы в противном.

– Ну уж если это и было, то давно, – вставила Сарьетта, – ведь не живет же он больше с колбасницей, раз вы его видели с обеими Мегюден.

– Конечно видела, как сейчас вижу вас, моя красавица! – воскликнула задетая за живое мадемуазель Саже, вообразив, что ей не верят. – Он каждый вечер путается в юбках сестриц Мегюден… Впрочем, нам-то все равно. Пускай живет с кем хочет – верно? Мы женщины честные, нас это не касается… Но каков он-то, мошенник!

– Да уж что и говорить, – заключили остальные. – Настоящий злодей!

История принимала, однако, трагический оборот. Женщины утешали себя тем, что если у них не было больше повода чернить красавицу Лизу, зато они могли рассчитывать, что Флоран доведет дело до какой-нибудь ужасной катастрофы. Очевидно, у него дурные намерения. Подобные люди возвращаются из ссылки только затем, чтобы повсюду сеять смуту; и, наконец, такой человек не мог поступить на службу в Центральный рынок без какого-нибудь преступного умысла. Тут пошли самые чудовищные предположения. Обе торговки заявили, что они повесят на своих кладовых по второму замку. Сарьетта припомнила даже, что у нее на прошлой неделе украли корзину персиков. Но мадемуазель Саже привела их в ужас, сообщив, что «красные» действуют не так; для них корзина персиков – плевое дело: они собираются шайками в двести-триста человек, чтобы всех перебить, а потом без помехи грабить. Это у них называется политикой, говорила она тоном превосходства, как человек сведущий.

Госпоже Лекёр даже сделалось дурно; ей уже мерещился объятый пламенем Центральный рынок в ту ночь, когда Флоран со своими сообщниками заберется в подвалы, чтобы броситься оттуда на Париж.

– Ах, я думаю, что тут еще замешано наследство старика Граделя! – спохватилась вдруг Саже. – Этим Кеню, должно быть, не до смеху.

Она совсем просияла. Сплетни перешли на другую почву. Когда старая дева рассказала историю клада, найденного в кадке для соленья, женщины напали на супругов Кеню. Это происшествие было известно мадемуазель Саже до мельчайших подробностей. Она называла даже цифру: восемьдесят пять тысяч франков, хотя ни Лиза, ни ее муж не могли припомнить, чтобы они хотя бы единым словом кому-нибудь обмолвились насчет денег. Все равно Кеню, очевидно, не отдали «тощему верзиле» его доли, иначе он получше был бы одет. Может быть, он даже и не знает ни о каком наследстве. Все они воры, эти людишки. Затем три женщины, приблизив друг к другу головы, решили про себя, понизив голос, что нападать на красавицу Лизу, пожалуй, опасно, но за «красного» надо приняться, чтобы он не промотал все же денег бедного господина Гавара.

При имени Гавара наступило молчание. Приятельницы осторожно переглянулись; они немного задыхались, и им особенно сильно бросился в нос камамбер. Запах его, напоминавший запах крупной дичи, победил менее сильные запахи мароля и лимбургского сыра; он распространял смрад, заглушая все остальные поразительным изобилием зловония. В этот мощный аккорд тонкой струйкой, подобно звуку пастушьей свирели, врывался порою запах пармезана, а сыры бри вносили сюда приторную сладость влажных тамбуринов. Потом опять поднялся удушливый смрад от ливаро, и эта симфония задержалась минуту на пронзительной ноте жероме с анисом, протяжной, как у органа.

– А я виделась с госпожой Леонс, – снова начала мадемуазель Саже, многозначительно подмигнув.

Ее слушательницы насторожились. Госпожа Леонс была привратница Гавара на улице Косонри. Он жил там в старом доме, немного осевшем. Нижний этаж этого строения был занят под склад апельсинов и лимонов; владелец его распорядился выкрасить голубой краской фасад до третьего этажа. Госпожа Леонс вела хозяйство Гавара, хранила ключи от шкафов и приносила ему наверх лекарственный отвар, когда он бывал простужен. Это была строгая женщина пятидесяти с лишком лет, говорившая медленно, растягивая слова; она рассердилась однажды, когда Гавар ущипнул ее за талию, что, однако, не помешало ей поставить ему пиявки на одно очень деликатное место, когда он как-то раз ушибся. Мадемуазель Саже, аккуратно являвшаяся по средам в ее каморку распивать вечерний кофе, свела с ней еще более тесную дружбу с тех пор, как в их доме поселился торговец живностью. Целыми часами беседовали они об этом почтенном человеке. Они очень его любили и желали ему счастья.

– Как же, я видела госпожу Леонс, – повторяла старуха. – Мы пили с ней вчера кофе. И застала я ее в большом огорчении. Оказывается, господин Гавар возвращается теперь не раньше часу. В воскресенье она даже носила ему в комнату бульон, заметив, что он совершенно изменился.

– Э, поверьте, она себе на уме, – возразила госпожа Лекёр, которую тревожила заботливость привратницы.

Мадемуазель Саже сочла нужным заступиться за свою приятельницу:

– Ну уж извините, вы ошибаетесь… Госпожа Леонс выше своего положения. Женщина она вполне приличная… Ах, боже мой, уж если бы она захотела нагреть себе руки около господина Гавара, так давно бы это сделала! У него, говорят, все валяется… Об этом, собственно, я и хочу с вами потолковать. Только уж, прошу покорно, не проболтайтесь! Я сообщаю вам все по секрету.

Женщины поклялись всеми святыми, что рта не раскроют. Они вытянули шеи и приготовились слушать. Тогда старая дева торжественно начала:

– Так знайте, что господин Гавар с некоторых пор на себя не похож. Он накупил оружия, большой пистолет, который разбирается, понимаете? Госпожа Леонс говорит, что это просто ужас: пистолет вечно лежит или на камине, или на столе, так что она боится вытирать пыль… Да это еще ничего. Его деньги…

– Деньги! – подхватила госпожа Лекёр, у которой пылали щеки.

– Так вот, все свои акции он теперь продал, и у него в шкафу лежит куча золота…

– Куча золота! – с восхищением повторила Сарьетта.

– Да, и преогромная. Оно так и навалено на одной полке: взглянешь – глаза слепит. Госпожа Леонс рассказывала мне, что однажды утром он отворил при ней шкаф – так у нее даже заболели глаза от блеска.

Снова наступила пауза. Все три женщины усиленно заморгали, точно увидели перед собой груды золота. Сарьетта первая засмеялась и сказала:

– Если бы дядя отдал эти деньги мне, мы бы с Жюлем отлично попировали… Всё бы валялись в постели и требовали себе из ресторана самых вкусных вещей.

Госпожа Лекёр была совершенно подавлена этим открытием, этим золотом, которое так и стояло перед ее глазами. Зависть сводила ей все нутро. Наконец она всплеснула худыми руками с костлявыми пальцами, с остатками масла на ногтях, и только пробормотала в смертельной тоске:

– Нет, уж лучше и не думать: слишком это больно!

– Да ведь в случае какой беды капитал-то достанется вам, – заметила мадемуазель Саже. – Я бы на вашем месте оберегала свои интересы… Поймите, этот пистолет не предвещает ничего хорошего… Господина Гавара сбивают с толку. Все это плохо кончится.

Они опять вернулись к Флорану и набросились на него с удвоенной яростью. Затем они стали не торопясь обсуждать, куда могут завести его с Гаваром эти скверные истории. Наверно, очень далеко, если будут болтать. Тут приятельницы поклялись, что ни одна из них не раскроет рта; хотя каналья Флоран и не заслуживает ни малейшей пощады, но достойного Гавара надо во что бы то ни стало выгородить перед всеми, иначе он может пострадать. Женщины встали; мадемуазель Саже собралась уходить.

– Однако, если случится беда, – спросила торговка маслом, – можно положиться на госпожу Леонс, как вы думаете?.. Ведь ключи-то от шкафа, чего доброго, у нее?

– Вот уж не могу вам этого объяснить, – отвечала старуха. – Я считаю ее очень честной женщиной, но, как знать, бывают обстоятельства… Одним словом, я вас предупредила: остальное – ваше дело.

Женщины стояли, прощаясь друг с другом. Запах сыров обострился. В этот час все они заявляли о себе. То была какофония зловонных испарений, начиная с мягкой тяжести вареного месива, швейцарского и голландского сыров и кончая щелочной остротой оливе. Слышалось глухое хрипение кантала, честера, козьих сыров, напоминавшее низкие басовые голоса, среди которых выделялись отрывистыми нотами тонкие, внезапные струйки невшателя, труа и мондора. Затем все эти испарения сыров – пор-салю, лимбургского, жероме, мароля, ливаро, понлевека – начинали переплетаться, нагромождались один на другой, сгущались, мало-помалу смешивались и разражались взрывом зловония. Запахи то расходились, то сливались в общем хоре; отдельных запахов отличить уже было невозможно, от них кружилась голова, делалось тошно, они могли вызвать ужасный приступ удушья. И казалось, что это злобные слова госпожи Лекёр и мадемуазель Саже распространяли такое зловоние.

– Премного вам благодарна, – сказала торговка маслом, – если я когда-нибудь разбогатею, то не забуду вас.

Но старуха медлила уходить. Она взяла творожный сыр, повертела его и положила обратно на мраморный стол, спросив, сколько он стоит.

– Для меня, – с улыбкой прибавила старая сплетница.

– Для вас – ничего, – ответила госпожа Лекёр, – я вам его дарю. – И повторила: – Ах, если бы я была богатой!

Тогда мадемуазель Саже сказала, что со временем так и будет. Творожный сыр уже исчез в ее корзинке. Торговка маслом опять спустилась в подвал, а старая дева пошла провожать Сарьетту до лавки. Там они еще потолковали о господине Жюле. Фрукты распространяли вокруг свежий аромат весны.

– Ну, у вас получше пахнет, чем у вашей тетушки; меня чуть не стошнило сейчас. Как это она ухитряется жить в таком смраде. Здесь, по крайней мере, приятно и хорошо. От этого-то, красавица, вы и румяная.

Сарьетта рассмеялась. Она любила комплименты. Потом она продала подошедшей даме фунт мирабели, говоря, что ягода – чистый сахар.

– Я бы тоже купила мирабели, – пробормотала мадемуазель Саже, – но мне надо такую малость… Я женщина одинокая, понимаете?

– Так возьмите горсточку! – воскликнула хорошенькая брюнетка. – Будьте так добры, пошлите мне Жюля, если его увидите. Он, должно быть, курит сигару на первой скамейке в большом проходе справа.

Мадемуазель Саже растопырила пальцы, чтобы захватить побольше мирабели, которая присоединилась в ее корзинке к творожному сыру. Она сделала вид, будто хочет уйти с рынка, но вместо этого обошла его кругом по одному из крытых проходов, медленно шагая и раздумывая про себя, что мирабель и сыр, в сущности, составят довольно скудный обед. Обыкновенно после своего дневного обхода, когда Саже не удавалось наполнить корзинку от щедрот торговок, которым она льстила и которых занимала разными историями, старая дева принуждена была довольствоваться объедками. Она незаметно вернулась к павильону молочных продуктов. Там, со стороны улицы Берже, за конторами комиссионеров, поставляющих устрицы, находятся ларьки с вареным мясом. Каждое утро маленькие крытые фургоны в форме ящиков, обитые цинком и снабженные отдушинами, останавливаются у дверей больших кухонь и привозят сюда остатки кушаний из ресторанов, посольств и министерств. Сортировка происходит в подвале. С девяти часов в ларьке выставляются тарелки с едою на три или на пять су: ломтики мяса, остатки дичи, рыбьи головы или хвосты, овощи и колбасы, даже сладкое – едва начатое пирожное и почти нетронутые конфеты. Голодающий люд, мелкие служащие, женщины, которых трясет лихорадка, стоят здесь гуськом, и уличные мальчишки зачастую преследуют свистками мертвенно-бледных скряг, покупающих эту провизию, подозрительно оглядываясь из боязни, что их кто-нибудь увидит. Мадемуазель Саже проскользнула к одной лавке, владелица которой хвасталась, что продает объедки только из Тюильри. Однажды она продала старой деве ломтик баранины, уверяя, будто он с тарелки самого императора. Этот ломтик, съеденный с некоторой гордостью, послужил тщеславной старухе как бы утешением. Если она пряталась, то только ради того, чтобы не лишиться права входить в магазины рыночного квартала, никогда ничего не покупая. Ее тактика состояла в том, чтобы ссориться с торговками, как только ей удавалось выведать их историю. Потом она шла к другим, бросала их и мирилась с прежними, обходя весь рынок; это помогало ей сделаться повсюду своим человеком. Можно было подумать, что она закупает массу провизии, тогда как на самом деле старая дева питалась подачками и объедками, которые она покупала в случае неудачи на собственные деньги.

В тот вечер перед лавкой стоял только высокий старик; он обнюхивал тарелку, где была рыба и говядина. Мадемуазель Саже, в свою очередь, стала нюхать кусок застывшего топленого сала. Он стоил три су. Она поторговалась, ей уступили за два. Топленое сало также исчезло в корзинке. Но подошли другие покупатели; все они одинаковым движением приближали к тарелке носы; от выставленного товара отвратительно пахло жирной посудой и плохо вымытым столом.

– Заходите ко мне завтра, – сказала торговка старой деве. – Я оставлю вам что-нибудь вкусное… Сегодня вечером в Тюильри большой обед.

Мадемуазель Саже обещала зайти, как вдруг, обернувшись, увидела Гавара, который все слышал и смотрел на нее. Она страшно покраснела, съежила свои костлявые плечи и ушла, притворившись, будто не узнает его. Однако он с минуту шел за ней следом, пожимая плечами и бормоча, что злоба этой сварливой бабы больше не удивляет его, «раз она отравляется мерзостями, отрыжкой Тюильри».

На другой же день по рынку пошла глухая молва. Так госпожа Лекёр и Сарьетта сдержали свою великую клятву о молчании. В данном случае мадемуазель Саже обнаружила большую ловкость: она молчала, предоставляя тетке с племянницей распространять историю о Флоране. Сначала это был краткий рассказ, который в самых простых словах передавали на ухо; потом возникли различные версии, эпизоды удлинились, сложилась легенда, в которой Флоран играл роль страшного привидения. Он убил десятерых жандармов на баррикаде улицы Гренета и вернулся с каторги на корабле пиратов, которые убивали в море всех, кто им попадался; после возвращения беглеца многие видели, как он блуждал по ночам с подозрительными личностями, состоявшими у него под началом. Тут воображение торговок разгулялось на свободе, создавая самые драматические образы: говорилось о шайке контрабандистов в центре Парижа или об обширном сообществе, главари которого заправляли всеми грабежами, производившимися на рынке. Кеню-Граделей очень жалели, злобно намекая в то же время на наследство. Это наследство разжигало всех. Общее мнение было таково, что Флоран вернулся с целью получить свою долю клада; но так как трудно было объяснить, почему еще не состоялся раздел наследства, то выдумали, будто каторжник ожидал только удобного случая, чтобы все забрать в свой карман. Несомненно, в один прекрасный день Кеню найдут убитыми. Рассказывали, будто уже каждый вечер между обоими братьями и красавицей Лизой происходят ужасные ссоры. Когда эти россказни дошли до ушей красавицы Нормандки, она, смеясь, пожала плечами.

– Да ну вас, – сказала она, – вы совсем не знаете Флорана… Это милейший человек, он кроток как овечка.

Луиза наотрез отказала Лебигру, который попробовал сделать ей официальное предложение. Вот уже два месяца, как он каждое воскресенье дарил Мегюденам по бутылке ликера. Роза с покорным видом сама приносила этот подарок. Она всегда передавала от хозяина какие-нибудь любезности, повторяя их в точности и, по-видимому, нисколько не сердясь на него за такое странное поручение. Когда Лебигр получил отказ, он захотел показать, что нисколько не обиделся и не потерял надежды. В следующее воскресенье содержатель погребка послал Розу с двумя бутылками шампанского и громадным букетом. Девушка передала все это красавице Луизе в собственные руки, выпалив одним духом следующий мадригал:

– Господин Лебигр просит вас выпить вино за его здоровье, которое сильно пострадало от известного вам обстоятельства. Он надеется, что со временем вы согласитесь исцелить его и будете к нему так же милы и хороши, как эти цветы.

Нормандку очень рассмешил восхищенный вид служанки. Она поцеловала девушку и заговорила с ней об ее хозяине, который, по слухам, был человеком очень требовательным. Рыбная торговка спросила девушку, сильно ли она любит господина Лебигра, носит ли он помочи и храпит ли по ночам. Затем она велела Розе унести обратно и шампанское, и букет.

– Передайте господину Лебигру, чтобы он вас больше не посылал. Вы слишком добры, моя милая. Мне досадно, когда я вас вижу с бутылками под мышкой. Вы такая тихая, неужели бы не можете хорошенько вцепиться в вашего хозяина?

– Господи, да если он посылает меня! – отвечала Роза, уходя. – Но вы напрасно обижаете его… Он такой красивый мужчина.

Нормандку покорил мягкий характер Флорана. Она по-прежнему присутствовала на уроках Мюша, по вечерам у лампы, мечтая о замужестве с этим малым, который так любил детей. Она продолжала бы торговать рыбой, а Флоран занял бы со временем на Центральном рынке какой-нибудь значительный административный пост. Но мечты Луизы разбивались об уважение, которое питал к ней учитель; он с ней любезно раскланивался, однако держался от нее на почтительном расстоянии, тогда как ей хотелось бы посмеяться с ним, позволить поухаживать за собой, наконец, любить так, как она умела любить. Упорное сопротивление Флорана и заставляло Луизу постоянно мечтать о браке; она воображала, что союз с ним принесет большое удовлетворение ее честолюбию. Флоран жил иной жизнью, он стоял выше ее, и она хотела подняться до него. Он, пожалуй, и уступил бы ее желаниям, если бы не привязался так сильно к Мюшу; кроме того, мысль иметь любовницу в этом доме, где рядом жили мать и сестра, была ему противна.

Нормандка с большим удивлением выслушала историю Флорана. До сих пор он никогда никому ее не рассказывал. Луиза стала его упрекать. Необыкновенные приключения Флорана придали больше пикантности ее любви к нему. Он несколько вечеров кряду должен был описывать все, что с ним произошло. Луиза боялась, что полиция в конце концов нападет на его след, но Флоран успокаивал ее, говоря, что все это было слишком давно и власти не станут заниматься им. Однажды вечером он рассказал Луизе о женщине на бульваре Монмартр, о той даме в розовой шляпке с лентами, даме с простреленной грудью, кровь которой обагрила ему руки. Он еще часто думал о ней. Скорбный облик ее рисовался ему в светлые ночи в Гвиане; Флоран вернулся во Францию с безумной мечтой встретить ее где-нибудь на улице в прекрасный солнечный день, хотя и не переставал ощущать поперек своих ног тяжесть мертвого тела. Может быть, она ожила… Иногда, бродя по улицам, Флоран чувствовал вдруг удар в самое сердце: ему казалось, что он узнал ее в толпе. С трепетом в сердце бегал он за розовыми шляпками, за шалями, спускавшимися с плеч. Когда он закрывал глаза, то видел, будто незнакомка идет, приближается к нему, но шаль у нее соскальзывала и на косынке проступали два красных пятна; молодая женщина представала перед ним бледная как воск, с остановившимся взглядом, с судорожно искривленными губами. Флоран долго страдал оттого, что не знал ее имени, что в воспоминаниях его осталась одна ее тень, как бы воплощенное сожаление. Когда Флорану приходила в голову мысль о женщине вообще, перед ним непременно вставала она – единственно хорошая, единственно чистая. Он часто ловил себя на странной мысли, что она искала его на том бульваре, где ее убили, и он был уверен, что она подарила бы ему полную радости жизнь, если бы они встретились несколькими секундами раньше. И он не стремился к другой женщине, других для него больше не существовало. Когда Флоран говорил о ней, его голос дрожал так, что Нормандка все поняла инстинктом влюбленной, и в ней проснулась ревность.

– Черт побери, – промолвила она, стараясь больнее задеть его, – вам гораздо лучше не видеть ее больше. Теперь уж она далеко не красавица.

Флоран страшно побледнел в ужасе от того образа, который вызвали в нем слова рыбной торговки. Его любовные воспоминания приводили к кладбищу. Он не простил Нормандке жестоких и грубых слов, благодаря которым перед ним рисовались теперь под очаровательной розовой шляпкой оскаленные зубы и зияющие глазные впадины скелета. Когда Луиза начинала дразнить его дамой, «которая лежала с ним на углу улицы Вивьен», он становился резким и почти грубо обрывал ее. Но особенно поразило красавицу Нормандку в этих признаниях то обстоятельство, что она ошибалась, считая, будто отбила у красавицы Лизы любовника. Это настолько умаляло ее победу, что в продолжение целой недели она любила Флорана гораздо меньше прежнего. Ее утешила история с наследством. Красавица Лиза из бесстыдницы превратилась в воровку, которая присвоила имущество деверя, лицемерно щеголяя перед людьми своей честностью. Теперь каждый вечер, пока Мюш списывал в тетрадку прописи, разговор переходил на деньги старика Граделя.

– Ну видана ли подобная глупость! – со смехом говорила рыбная торговка. – Он, видно, хотел засолить свои деньги, если положил их в кадку для соленья!.. Восемьдесят пять тысяч франков – хорошенький капиталец; да наконец, Кеню, наверно, соврал; им, пожалуй, досталось вдвое-втрое больше… Доведись мне, я бы скорехонько вытребовала свою долю.

– Мне ничего не надо, – неизменно отвечал Флоран. – Я не знал бы даже, куда девать эти деньги.

Тогда Нормандка начинала горячиться:

– Послушайте, вы совсем не мужчина – ведь на вас жаль смотреть… Значит, вы не понимаете, что Кеню насмехаются над вами. Толстуха подсовывает вам старое белье и старое платье своего мужа. Не в обиду будь вам сказано – все это замечают… Ведь вот теперь на вас заскорузлые от сала брюки, которые весь квартал видел в продолжение трех лет на господине Кеню. Я бы на вашем месте швырнула им в лицо их лохмотья и потребовала свою долю. Ведь это составит сорок две тысячи пятьсот франков, не так ли? Я не сошла бы с места, пока не получила бы всего сполна.

Напрасно Флоран старался объяснить, что невестка предлагала ему его часть наследства и держит эти деньги наготове, чтобы выдать их по первому его требованию, но он сам не хочет их брать. Он входил в мельчайшие подробности, стараясь убедить Нормандку в честности супругов Кеню.

Она только смеялась, иронически повторяя: «Держи карман шире», и продолжала:

– Знаю я их честность. Толстуха каждый день складывает ее и убирает в зеркальный шкаф, чтобы она не запачкалась… Право, мне жаль вас, мой бедный друг. А должно быть, им приятно вас дурачить. Ведь вы в этом деле ничегошеньки не смыслите, совсем как пятилетний ребенок… Эта женщина когда-нибудь положит вам в карман ваши деньги и опять возьмет их назад, – такую штуку проделать нетрудно. Хотите, я пойду и потребую от вашего имени то, что вам принадлежит? Посмотрим, что будет; это вышло бы презабавно, могу вас уверить. Уж я получила бы денежки или переколотила бы у них все, что попадется под руку, честное слово!

– Нет-нет, вам это совсем ни к чему, – спешил успокоить ее перепуганный Флоран. – Посмотрим, может быть, мне самому скоро понадобятся деньги.

Нормандка сомневалась; она пожимала плечами, говорила, что он мягкотелый. Теперь ее постоянно занимало желание натравить Флорана на Кеню-Граделей; с этой целью Луиза пускала в ход всякое оружие: гнев, насмешку, нежность. Затем у нее сложился другой план. Если бы она вышла замуж за Флорана, то отхлестала бы красавицу Лизу по щекам в случае ее отказа выдать наследство. Вечером, в постели, она мечтала об этом, не смыкая глаз; ей представлялось, как она входит в колбасную, садится посреди лавки в самый разгар торговли и устраивает ужаснейшую сцену. Нормандка до того лелеяла эту мысль, перспектива унизить соперницу до такой степени соблазняла ее, что она готова была выйти замуж с единственной целью – потребовать сорок две тысячи франков старика Граделя.

Старуха Мегюден, обозленная отказом Луизы Лебигру, кричала везде, что ее дочь рехнулась, – тощий верзила, должно быть, приворожил ее, опоил каким-нибудь пакостным снадобьем. Узнав, что он был сослан в Кайенну, старуха пришла в ярость, обругала надзирателя каторжником, убийцей, говорила, что нет ничего удивительного, если он совсем высох от своих злодейств. Это она распространяла по кварталу его историю в самой ужасной версии. Но у себя в квартире старая торговка ограничивалась ворчаньем и нарочно запирала ящик комода с серебром, как только приходил Флоран. Однажды, разругавшись со своей старшей дочерью, старуха закричала:

– Так не может продолжаться! Сознайся, что этот негодяй вооружает тебя против матери! Смотри не доводи меня до крайности, не то я пойду и донесу на него в префектуру. Это так же верно, как то, что теперь божий день.

– Вы пойдете доносить на него? – повторяла Нормандка, вся дрожа и сжимая кулаки. – Не накликайте беды… Ах, если бы вы не были моей матерью!..

Клер, свидетельница этой ссоры, стала смеяться нервным смехом, раздиравшим ей горло. С некоторых пор она стала еще мрачнее, еще порывистее, вся бледная, с покрасневшими глазами.

– Ну а что же тогда? – спросила она. – Ты ее отколотила бы? И меня ты тоже отколотила бы, меня, свою сестру? Знай, что дело этим кончится. Я избавлю от него наш дом, я сама пойду в префектуру вместо мамы. – И, видя, что Нормандка, задыхаясь от злости, бормочет угрозы, девушка прибавила: – Только тебе не придется колотить меня… Я брошусь в воду, возвращаясь обратно по мосту.

Крупные слезы катились у нее из глаз. Она убежала к себе в комнату, громко хлопнув дверью. Старуха Мегюден больше не заикалась о доносе на Флорана; только Мюш рассказывал своей матери, что бабушка перешептывалась с Лебигром на всех перекрестках.

Соперничество между красавицей Нормандкой и красавицей Лизой приняло еще более скрытый и угрожающий характер. После полудня, когда над окном колбасной спускался тент из серого тика в розовую полоску, рыбная торговка кричала, что толстуха струсила и что она прячется. За витриной имелась также внутренняя штора, и Нормандка приходила в отчаяние, когда она была спущена. Живописец изобразил на ней завтрак охотников на лесной прогалине, где господа в черных фраках и декольтированные дамы ели, сидя на желтой траве, красный пирог величиной с них самих. Конечно, красавица Лиза ничего не боялась. Как только солнце садилось, она поднимала штору и, занимаясь вязаньем, спокойно смотрела со своего места на обсаженную платанами площадку перед рынком. Там копошились маленькие бездельники, роя землю у решеток, окружавших деревья; на скамейках курили трубку носильщики; по обеим сторонам тротуара два столба для объявлений пестрели, как платье арлекина, зелеными, желтыми, красными и голубыми квадратами театральных афиш. Удобно расположившись, красивая колбасница наблюдала за красавицей Нормандкой, делая вид, что смотрит на проезжающие экипажи. Иногда Лиза делала вид, будто следит за омнибусом, который останавливался на площади перед церковью Святого Евстафия, – омнибус ходил от Бастилии до Ваграмской площади. На самом деле колбасница вовсе не интересовалась им, а хотела получше разглядеть рыбную торговку, которая в отместку за штору накрывала голову и свой товар широкими листами серой бумаги под предлогом защиты от лучей заходящего солнца. Однако преимущество было теперь на стороне красавицы Лизы. Она сохраняла полное хладнокровие в ожидании решительного удара, тогда как Нормандка, несмотря на усилия держаться с благородным достоинством, всегда кончала какой-нибудь грубой, наглой выходкой, о которой потом жалела. Луизе больше всего хотелось казаться вполне приличной особой. Самым неприятным для нее было слышать похвалы хорошим манерам своей соперницы. Старуха Мегюден подметила слабую струнку своей дочери и с тех пор этим и донимала ее.

– Я видела госпожу Кеню у дверей колбасной, – говаривала она иногда по вечерам. – Удивительно, как сохранилась эта женщина. И какая она всегда опрятная – ни дать ни взять настоящая дама!.. А все оттого, что сидит за прилавком: это, видишь ли, поддерживает женщину, придает ей благородный вид.

В этих словах заключался косвенный намек на предложение Лебигра. Красавица Нормандка не отвечала, но все же на минуту задумалась. Она мысленно видела себя на другом углу улицы Пируэт, за стойкой винного торговца, под стать красавице Лизе. Это был первый шаг к охлаждению ее любви к Флорану.

Действительно, ей становилось ужасно трудно защищать Флорана. Весь квартал ополчился против него. Казалось, будто каждый был лично заинтересован в его удалении. Теперь на рынке одни клялись, что он продался полиции, другие утверждали, что видели его в подвале, где хранится масло: он старался проделать отверстие в металлической перегородке кладовых, чтобы бросить туда зажженные спички. Клевета разрасталась; то был целый поток брани, источник которой все расширялся, хотя никто хорошенько не знал, откуда он брал начало. Павильон морской рыбы примкнул к общему восстанию последним. Рыбные торговки любили Флорана за его кротость. Они защищали его некоторое время, но наконец, подстрекаемые торговками, приходившими из павильона молочных продуктов и из фруктового павильона, поддались и они. Тогда опять вспыхнула борьба громадных животов и чудовищных бюстов с Тощим. Флоран снова затерялся между юбками и готовыми лопнуть корсажами, яростно кружившимися вокруг его костлявых плеч. А он ничего не видел и шел прямо к осуществлению неотвязно владевшей им мысли.

Теперь, в этой ожесточенной сутолоке, всюду ежечасно мелькала черная шляпка мадемуазель Саже. Ее маленькое бледное лицо, казалось, умножилось. Она поклялась в непримиримой ненависти к компании, собиравшейся в застекленной комнатке Лебигра. Старая дева обвиняла этих господ в том, что они распространяли историю об объедках. И в самом деле, Гавар рассказал однажды вечером, что старая кляча, приходившая шпионить за ними, питается всякой дрянью, оставшейся от стола бонапартистской клики. Клеманс стошнило. Робин поспешно отхлебнул глоток пива, как бы желая ополоснуть горло. Между тем торговец живностью все повторял:

– Эта мерзостная отрыжка Тюильри.

Он говорил с гримасой отвращения. Ломтики мяса, взятые с тарелки императора, были для него невообразимой мерзостью, политическими помоями, гнилыми отбросами всех непристойностей Империи. С тех пор в погребке Лебигра стали относиться к мадемуазель Саже с гадливостью. Она сделалась как бы живой навозной кучей, нечистым животным, питавшимся падалью, от которого отвернулись бы даже собаки. Клеманс с Гаваром разнесли эту историю по всему Центральному рынку, что очень отразилось на хороших отношениях старой девы с торговками. Когда она копалась в товарах и болтала, ничего не покупая, ее отсылали к торговке объедками. И поэтому источник ее сведений иссяк. Бывали дни, когда она не знала даже, что делается вокруг, и плакала от бешенства. Наконец Саже отрезала однажды Сарьетте и госпоже Лекёр:

– Нечего меня травить, красавицы… Я вот возьму да и удружу вашему Гавару.

Ее угроза немного огорошила их; однако они ничего не возразили. Впрочем, на другой день старуха, несколько успокоившись, снова стала сожалеть о бедном господине Гаваре, которого сбивали с пути, так что он стремительно катился к гибели.

А Гавар действительно сильно компрометировал себя. С тех пор как стал назревать заговор, он всюду таскал с собой в кармане револьвер, которого так боялась его привратница госпожа Леонс. Револьвер этот был порядочной махиной, и купил он его с самыми таинственными ужимками у лучшего парижского оружейника. На другой день он показывал эту штуку в павильоне живности всем торговкам, точно школьник, прячущий в своем пюпитре запрещенный роман. Гавар слегка высовывал из кармана дуло, подмигивая, указывал на него, говорил полуфразами, намеками, разыгрывал целую комедию, как человек, который с восхищением притворяется, будто ему страшно. Пистолет придавал ему невероятную важность, окончательно причисляя его к разряду опасных людей. Иногда в дальнем углу своей лавки он соглашался вынуть пистолет из кармана, чтобы показать его двум-трем женщинам. При этом торговец требовал, чтобы они встали против него и заслонили оружие своими юбками. Тогда он его заряжал, вертел им во все стороны и прицеливался в гуся или в индюшку, висевших над прилавком. Испуг женщин приводил Гавара в восторг; он успокаивал их, объявляя в конце концов, что пистолет не заряжен. Однако он также носил при себе патроны в коробочке, которую открывал с бесконечными предосторожностями. Зрительницы взвешивали на руке патроны, после чего торговец решался наконец убрать свой арсенал. И, скрестив с торжествующим видом руки, он целыми часами ораторствовал.

– Мужчина только тогда настоящий мужчина, когда у него есть вот это, – хвастливо распространялся Гавар. – Теперь мне наплевать на фараонов… В воскресенье мы ходили с одним приятелем пробовать мой пистолет на полях в Сен-Дени. Вы понимаете, нельзя же рассказывать первому встречному, что у тебя есть такие игрушки… Ах, мои милые крошки, мы стреляли в дерево и каждый раз – паф! – попадали в него… Вот увидите, через некоторое время еще заговорят про Анатоля.

Анатолем он прозвал свой револьвер. Гавар действовал так ловко, что спустя неделю весь павильон знал о его револьвере и патронах. Да и дружба его с Флораном казалась подозрительной. Гавар был слишком богат, слишком жирен, чтобы возбудить такую же ненависть, какую вызывал тощий надзиратель. Но он потерял уважение деловых людей и даже успел запугать трусливых. Убедившись в этом, торговец не помнил себя от радости.

– Неосторожно носить при себе оружие, – говорила мадемуазель Саже, – такая штука не пройдет ему даром.

В погребке Лебигра Гавар торжествовал. Перестав обедать у Кеню, Флоран почти безвыходно жил в застекленной комнатке. Он завтракал там, обедал, приходил туда во всякие часы дня и запирался, как у себя дома. Надзиратель устроил здесь нечто вроде собственной конторы, где валялись его старые сюртуки, книги, бумаги. Господин Лебигр допускал все это; он даже вынес один из столов и поставил в тесной комнате мягкую скамейку, на которой Флоран мог при случае заснуть. Когда тот стеснялся, хозяин просил его располагаться без церемоний, говоря, что предоставляет в его распоряжение все свое помещение. Логр также обнаруживал дружеские чувства к Флорану. Он сделался его помощником и постоянно вел с ним беседы о «деле», отдавал ему отчет в принятых мерах, сообщал имена новых участников заговора. В этом предприятии он взял на себя роль организатора. Логр должен был сводить людей, создавать отделы, изготовлять каждую петлю в той сети, которою по данному сигналу следовало опутать Париж. Флоран оставался начальником, душою заговора. Впрочем, горбун, казалось, выбивался из сил, а ощутимых результатов не достигал. Хотя он и клялся, что знает в каждом квартале две или три группы надежных людей, подобных компании, собиравшейся у Лебигра, но пока не доставил никаких точных сведений; он лишь называл наобум фамилии, рассказывал о громадных концах, которые он делал, причем всюду народ встречал его якобы с энтузиазмом. Определеннее всего он сообщал об оказанных ему знаках внимания. Такой-то, с которым он на «ты», пожал ему руку, говоря: «Рассчитывай на меня». В Гро-Кайю один великан, из которого выйдет великолепный начальник отдела, вывихнул ему от усердия руку; на улице Попенкур целая толпа рабочих обнимала его. Судя по ежедневным рассказам, можно было бы насчитать до ста тысяч его единомышленников. Когда он приходил в кабинет с изможденным видом и падал на скамейку, принимаясь в который раз рассказывать небылицы, Флоран делал заметки и всецело полагался на то, что горбун осуществит свои обещания.

Скоро в кармане Флорана заговор ожил: заметки обратились в действительность, в неоспоримые данные, на основе которых строился целый план; оставалось только выждать удобный случай. Логр распинался, порывисто жестикулировал, говоря, что все пойдет как по маслу.

В этот период Флоран был совершенно счастлив. Он как будто поднимался над землей, окрыленный могучей мыслью воздать за все зло, которое совершалось на его глазах. Он соединял в себе легковерие ребенка с доверчивостью героя. Расскажи ему Логр, что гений с Июльской колонны спустился со своего пьедестала, чтобы стать во главе избавителей народа, он нисколько не удивился бы. По вечерам в погребке Лебигра Флоран изливал свои чувства, говорил о предстоящей битве как о празднике, на который будут приглашены все честные люди. Но когда восхищенный Гавар принимался при этом играть револьвером, Шарве ехидничал, посмеивался, пожимал плечами. Главенство в заговоре, взятое на себя его соперником, бесило учителя, вызывало отвращение к политике. Однажды вечером, явившись ранее обыкновенного и оставшись с глазу на глаз с Логром и Лебигром, Шарве отвел наконец душу.

– Малый ни бельмеса не понимает в политике, – сказал он. – Лучше бы он поступил учителем чистописания в пансион для девиц… Было бы прямо несчастьем, если бы он осуществил свой план, потому что с его социальными бреднями он навязал бы нам этих проклятых рабочих. Подобные люди и портят всю музыку. Не надо нам чувствительных плакс, мечтательных поэтов, людей, которые обнимаются при малейшей царапине… Только он не достигнет своей цели. Его прихлопнут – вот и все!

Логр и виноторговец не моргнув глазом давали Шарве высказаться.

– И давно бы его прихлопнули, – продолжал тот, – если бы Флоран был таким опасным человеком, за какого он себя выдает. Знаете, когда он начинает важничать своим побегом из Кайенны, просто жаль на него смотреть. Уверяю вас, полиция с первого же дня знала, что Флоран вернулся в Париж. Если она оставила его в покое, то потому, что ей на него наплевать.

Логр слегка вздрогнул.

– За мной следят в продолжение пятнадцати лет, – начал опять эбертист с некоторой гордостью. – Однако я не стану кричать об этом на всех перекрестках. Только я не намерен впутываться в его идиотскую затею; я не дурак, чтобы подставлять свою голову!.. Пожалуй, за ним ходит по пятам полдесятка сыщиков, которые сгребут его за шиворот, когда он понадобится префектуре…

– Ну вот еще выдумали! – возразил Лебигр, который обыкновенно отмалчивался.

Он немного побледнел и взглянул на Логра, тершегося потихоньку горбом о стеклянную перегородку.

– Это только предположения, – пробормотал горбун.

– Да, если хотите, предположения, – отвечал учитель. – Однако мне известно, как это делается… Во всяком случае, и на этот раз я не дамся в руки шпиков. Поступайте как знаете, но я не советовал бы вам, особенно господину Лебигру, соваться в эту кашу: ведь у вас первым делом закроют заведение.

Логр не мог удержаться от улыбки. Шарве несколько раз говорил с ним в этом смысле; вероятно, он имел в виду путем запугивания заставить их отступиться от Флорана. Но они оставались невозмутимыми, что очень его удивляло. Однако пока он довольно аккуратно являлся по вечерам к Лебигру вместе с Клеманс. Высокая брюнетка больше не служила табельщицей в рыбном ряду. Господин Манури отказал ей от места.

– Все эти комиссионеры – канальи, – ворчал Логр.

Клеманс, прислонившись спиною к перегородке и крутя папиросу своими длинными тонкими пальцами, отвечала свойственным ей решительным голосом:

– Э, мы не поладили!.. Наши политические убеждения расходятся, вот и все. Этот Манури, загребающий золото лопатой, готов лизать императору сапоги. Ведь если бы у меня была контора, я тоже не продержала бы его и суток у себя на службе.

Действительно, Клеманс позволяла себе иногда неуместные шутки и в одно прекрасное утро ради собственной потехи вздумала написать на таблицах против названий камбал, скатов и макрелей имена самых известных придворных дам и кавалеров. Эти рыбьи клички, данные высшим сановникам, эта оценка графинь и баронесс, которых продавали по тридцати су за штуку, привели господина Манури в ужас. Гавар до сих пор хохотал над ее выходкой.

– Ничего, – говорил он, хлопая Клеманс по руке, – зато вы у нас настоящий мужчина!

Клеманс изобрела новый способ приготовления грога. Сначала она наливала в стакан горячую воду; потом, подсластив ее сахаром, лила на плавающий кружочек лимона по капле ром, не давая ему смешиваться с водой; после этого она зажигала его и, медленно пуская клубы дыма, смотрела, как он горит; а высокое пламя алкоголя отбрасывало на ее лицо зеленоватый отблеск. Однако теперь, когда она потеряла место, это угощение становилось ей не по карману. Шарве с язвительным смехом заметил своей подруге, что она больше не богачка. Все ресурсы Клеманс ограничивались в настоящее время уроками французского языка, которые она давала ранним утром в конце улицы Миромениль одной молодой особе, желавшей пополнить свое образование потихоньку даже от собственной горничной. И Клеманс стала довольствоваться по вечерам одной кружкой пива. Впрочем, она пила ее с философским хладнокровием.

Вечерние собрания в застекленном кабинете утратили свой шумный характер. Шарве внезапно умолкал, бледнея от сдержанной злобы, когда о нем забывали и слушали его соперника. Мысль о том, что он некогда царил здесь, что до появления Флорана он деспотически властвовал над этой кучкой людей, глодала ему сердце. Учитель страдал, как свергнутый монарх, и если еще приходил сюда, то только потому, что его грызла тоска по этой тесной комнатке, напоминавшей ему такие сладостные часы тирании над Гаваром и Робином. Самый горб Логра был тогда в его власти, как и здоровенные руки Александра и мрачная физиономия Лакайля. При помощи одного слова он заставлял их преклоняться перед собою, разделять свое мнение; он обламывал свой скипетр об их плечи. Но теперь ему было слишком больно. Шарве умолкал, сгорбившись, и презрительно насвистывал: он считал ниже своего достоинства оспаривать глупости, которые обсуждались в его присутствии. Больше всего Шарве приводила в отчаяние мысль, что его устранили прежде, чем он успел опомниться. Эбертист не мог объяснить себе, в чем заключался секрет превосходства Флорана. Он часто говаривал после того, как кроткий и немного печальный голос ссыльного целыми часами подряд раздавался в комнате:

– Да этот малый ни дать ни взять священник, ему недостает только скуфьи.

Но остальные, по-видимому, упивались словами оратора. Шарве, видя одежду Флорана на всех розетках от занавесей, прикидывался, будто не знает, куда повесить свою шляпу, чтобы не запачкать ее. Он сердито отодвигал валявшиеся бумаги, говорил, что нынче нельзя тут расположиться по-домашнему, с тех пор как этот господин забрал всю комнату. Учитель даже жаловался виноторговцу, спрашивая, принадлежит ли комната одному гостю или всей компании. Этот захват его владений был для Шарве окончательным ударом. Люди стали казаться ему скотами. Он начинал жестоко ненавидеть человечество, когда замечал, что Логр с Лебигром любовно смотрят на Флорана. Гавар приводил его в озлобление своим револьвером. Робин, обыкновенно упорно молчавший за кружкой пива, представлялся ему положительно самым умным из всей компании; тот наверное знал настоящую цену людям, и его нельзя было подкупить фразами. А Лакайль с Александром лишь подкрепили мнение Шарве, утверждавшего, что народ слишком глуп и ему нужна десятилетняя революционная диктатура, чтобы он научился вести себя как следует.

Между тем Логр уверял, что отделы скоро будут окончательно созданы. Флоран начал распределять роли. Тогда однажды вечером, после решительного спора, в котором Шарве потерпел поражение, учитель поднялся, взял шляпу и сказал:

– Прощайте, можете, если угодно, сломать себе шею… Я вам не товарищ, понимаете? Я никогда не работал ради чужого честолюбия!

Клеманс, надевая шаль, прибавила холодным тоном:

– Ваш план нелеп.

Видя, что Робин благосклонно смотрит на их сборы, Шарве спросил, не пойдет ли он вместе с ними. Но Робин, у которого оставалось в кружке еще несколько глотков пива, ограничился тем, что протянул ему руку. Парочка не возвращалась более. Однажды Лакайль сообщил компании, что Шарве с Клеманс теперь посещают пивную на улице Серпант; он видел в окно, как они с жаром размахивали там руками, в центре внимательной группы очень молодых людей.

Флорану никак не удавалось завербовать Клода. Он мечтал одно время внушить ему свои политические идеи, сделать его своим учеником и помощником в революционной работе. Чтобы посвятить художника в свои заветные планы, он привел его как-то вечером в погребок Лебигра. Клод просидел там несколько часов, делая набросок с Робина, в шляпе и пальто коричневого цвета, уткнувшегося бородой в набалдашник трости. Затем, выходя с Флораном, он сказал ему:

– Нет, меня, видите ли, совсем не интересует то, что вы там рассказываете! Оно, пожалуй, очень умно, но мне непонятно… Однако что за великолепный экземпляр этот проклятый Робин!.. Этот человек глубок, как колодезь… Я туда еще заверну, только не ради политики: мне хочется зарисовать Логра и Гавара, чтобы поместить их с Робином на одну великолепную картину, о которой я думал, пока вы обсуждали вопрос о… как бишь его? Вопрос о двух палатах – кажется, так?.. Ну вот, представьте Гавара, Логра и Робина, рассуждающих о политике в засаде из пивных кружек. Это имело бы в Салоне успех, дорогой мой, ошеломляющий успех, – настоящая картина в современном духе!

Флоран был огорчен политическим скептицизмом своего приятеля. Он зазвал художника к себе наверх и продержал до двух часов утра на узком балконе перед синеющей громадой Центрального рынка. Флоран читал художнику наставления, говорил, что он не мужчина, если обнаруживает такую беспечность к благосостоянию своей страны. Но Клод отрицательно качал головою и отвечал:

– Вы, пожалуй, правы. Я эгоист. Я не могу даже сказать, что занимаюсь живописью для своей родины, во-первых, потому, что мои эскизы приводят всех в ужас, а во-вторых, когда я пишу, я думаю исключительно о собственном удовольствии. Это все равно как если бы я щекотал самого себя; когда я пишу, у меня во всем теле такое ощущение, что мне так и хочется смеяться… Что делать! Уж так я создан – не топиться же из-за этого! Кроме того, Франция не нуждается во мне, как говорит моя тетка Лиза… А потом, позвольте мне быть откровенным… Так вот, я вас люблю именно за то, что вы занимаетесь политикой, точно так же как я занимаюсь живописью. Вы себя, милый мой, щекочете.

А так как Флоран протестовал, он добавил:

– Оставьте, пожалуйста! Вы в своем роде художник, мечтатель в сфере политики; держу пари, что вы проводите здесь вечера, любуясь звездами, принимая их за избирательные бюллетени, голосующие за бесконечность… Одним словом, вы щекочете себя своими идеями о справедливости и правде. Ваши идеи, как и мои наброски, несомненно, вызывают у буржуа жестокий страх. Потом, говоря между нами, если бы вы были Робином – неужели вы думаете, что мне было бы интересно водить с вами дружбу?.. Ах вы, поэт!

Потом Клод стал шутить, говоря, что политика ничуть его не беспокоит; он привык к ней в пивных и в мастерских художников. По этому поводу он заговорил об одном кафе на улице Вовилье, которое помещалось в нижнем этаже того дома, где жила Сарьетта. Эта прокопченная табачным дымом зала, уставленная скамейками с потертой бархатной обивкой и мраморными столиками, пожелтевшими от следов кофе с коньяком, служила обычным местом сборища для шикарной молодежи с Центрального рынка. Здесь господин Жюль царил над бандой носильщиков, приказчиков из магазинов, кавалеров в белых блузах и бархатных фуражках. Сам он носил сверху у бакенбард по прядке волос, прилепленной к щеке в виде завитка. Каждую субботу Жюль подравнивал себе на затылке волосы и подбривал их так, чтобы была видна белая шея. Эта операция проделывалась у парикмахера с улицы Дезекю, где он платил помесячно. Сожитель Сарьетты задавал тон всем завсегдатаям кафе, когда он с заученной грацией играл на бильярде, выставляя бедра, округляя руки и ноги, наполовину ложась на сукно и выгибаясь, чтобы можно было оценить его спину. По окончании партии завязывались разговоры. Банда была весьма светской и настроена весьма реакционно. Господин Жюль почитывал бульварные газетки… Он вел знакомство с персоналом маленьких театров, был на «ты» со злободневными знаменитостями и постоянно бывал осведомлен о провале или успехе шедшей накануне пьесы. Но Жюль питал также слабость к политике: его идеалом был Морни, которого он так и называл без титула. Он прочитывал отчеты заседаний Законодательного корпуса и заливался хохотом при малейшей остроте Морни. Этот Морни отлично умел поднять на смех республиканскую сволочь! И, развивая свою мысль, Жюль доказывал, что только разный сброд ненавидит императора, потому что тот желает доставить удовольствие всем приличным людям.

– Я иногда заходил в их кафе, – сказал Клод Флорану. – Презабавный у них вид, когда, сидя со своими трубками, они толкуют о придворных балах, точно их туда приглашают… Этот малый – знаете, который живет с Сарьеттой – ужасно потешался недавно над Гаваром. Он зовет его дядюшкой… Когда Сарьетта зашла за Жюлем, ей пришлось за него заплатить. С нее взяли шесть франков, потому что Жюль проиграл на бильярде угощение. А ведь красивая девушка эта Сарьетта, верно?

– Э, да вы, я вижу, жуир! – заметил, улыбаясь, Флоран. – Кадина, Сарьетта, ну и другие, надо полагать?

Художник пожал плечами.

– Ошибаетесь, уверяю вас! – отвечал он. – Женщин мне совсем не нужно: с ними такая возня. Я даже не знаю, на что пригодна женщина, мне всегда было страшно подступиться… Прощайте, спокойной ночи. Если вы со временем сделаетесь министром, я стану подавать вам советы касательно украшения Парижа.

Флоран принужден был отказаться от мысли приобрести в его лице послушного ученика. Это его огорчало, потому что, несмотря на благородное ослепление фанатика, он почувствовал наконец вокруг себя атмосферу враждебности, с каждым часом все более сгущавшуюся. Даже у Мегюденов надзиратель стал встречать более холодный прием. Старуха исподтишка посмеивалась; Мюш перестал слушаться; красавица Нормандка смотрела на Флорана с внезапным раздражением, когда, подвигая к нему свой стул, она не могла добиться, чтобы учитель отбросил свою сдержанность. Однажды Луиза сказала Флорану, что она, должно быть, ему опротивела, а он не нашелся, что ей ответить, и только смущенно улыбнулся, так что молодая женщина сердито уселась по другую сторону стола. Флоран лишился также расположения Огюста. Поднимаясь на ночь в свою мансарду, колбасник-подмастерье не заглядывал больше перед сном к нему в комнату. Малый был сильно напуган слухами, носившимися о человеке, с которым прежде он не боялся до полуночи оставаться с глазу на глаз в запертой комнате.

Огюстина взяла с жениха клятву, что он не станет больше позволять себе такой неосторожности. А госпожа Кеню окончательно разозлила обрученных, попросив их отложить свадьбу, пока не освободится комната кузена наверху: хозяйка не хотела уступать новой приказчице чистенькую комнату во втором этаже. С тех пор Огюст стал желать, чтобы «каторжника поскорее законопатили». Он подыскал колбасную, о которой мечтал, хотя и не в Плезансе, а немного подальше, в Монруже. Торговля свиным салом становилась выгодной. Глупенькая толстушка Огюстина говорила, заливаясь ребяческим смехом, что она лично готова переехать. Немудрено, что каждую ночь при малейшем шуме подмастерье просыпался и понапрасну радовался, воображая, что полиция явилась наконец арестовать Флорана.

У Кеню-Граделей об этом совсем не говорили. Между персоналом колбасной установилось молчаливое соглашение не намекать ни одним словом хозяину на то, что ожидало Флорана. Кеню, немного огорченный ссорой между женой и братом, утешался, перевязывая колбасы и занимаясь солением ломтиков сала. Он появлялся иногда на пороге лавки, выставляя свое красное рыло, смеявшееся поверх белизны передника, обтягивавшего живот, и не подозревал, что его появление дает еще больше пищи сплетням на рынке. Колбасника жалели, говорили, что он спал с тела, хотя он был необъятен; другие, напротив, осуждали его за то, что он не похудел от стыда за такого беспутного брата. А Кеню, подобно обманутым мужьям, которые последними узнают о нарушении их супружеских прав, находился в блаженном неведении и бывал трогательно весел, когда останавливал на улице какую-нибудь соседку и спрашивал, как понравился ей купленный у него итальянский сыр или свиной студень. Соседка жалобно глядела, точно хотела утешить его, – как будто все свиньи, мясо которых попало в колбасную, переболели желтухой.

– Что с ними со всеми, чего они смотрят на меня с таким погребальным видом? – спросил он однажды у Лизы. – Уж не кажусь ли я больным, как ты думаешь?

Жена успокоила его, сказав, что он свеж как роза, потому что Кеню ужасно боялся всяких болезней, хныкал и поднимал все вверх дном при малейшем недомогании. Но в большой колбасной Кеню-Граделей действительно становилось мрачно: зеркала тускнели, белизна мрамора казалась ледяною, вареное мясо на прилавке дремало в пожелтевшем жире, в озерах мутного желе. Клод даже зашел туда однажды, чтобы сказать своей тетке, что ее витрина выглядит «совсем скучной». Это была правда. На подстилке из тонких голубых обрезков бумаги страсбургские нашпигованные языки принимали белесоватый, меланхолический оттенок нездоровых языков; добродушные желтые маленькие окорока производили впечатление совсем хилых, а увенчивавшие их зеленые помпоны были как будто бы очень огорчены. Да и покупатели, которые входили в лавку, не могли спросить куска кровяной колбасы, на десять су шпика или полфунта топленого масла, не понизив при этом страдальчески голоса, точно в комнате умирающего. Перед остывшей грелкой вечно торчали две или три плаксивые юбки. Красавица Лиза носила траур по своей колбасной с немым достоинством. Она надевала на черное платье еще более безукоризненные передники; ее чистые руки, стянутые у кистей широкими нарукавниками, ее лицо, еще более похорошевшее от подобающей случаю грусти, ясно говорили целому кварталу, всем любопытным, с утра до вечера совавшим сюда нос, что хозяев постигло незаслуженное несчастье, но что госпоже Кеню известны его причины и она сумеет над ним восторжествовать. По временам колбасница наклонялась, обещая взглядом лучшие дни двум красным рыбкам, также встревоженным и плавающим в явной истоме в аквариуме на витрине.

Красавица Лиза позволяла себе только одно удовольствие. Она без страха гладила теперь рукою атласный подбородок Маржолена. Юноша только что вышел из больницы, с зажившим черепом, такой же толстый и веселый, как прежде, но еще более поглупевший, обратившийся в совершенного идиота. Трещина, должно быть, затронула мозг. Маржолен обратился в животное. Он обладал наивностью пятилетнего ребенка и телом колосса, смеялся, сюсюкал, коверкал слова и повиновался Кадине с овечьей кротостью. Девушка совершенно забрала его в свои руки; сначала она этому удивлялась, а потом почувствовала себя счастливой, оттого что могла делать с этим великолепным животным все, что ей вздумается. Кадина укладывала его в корзины с перьями, тащила с собою гулять, распоряжалась им по своему усмотрению, обращалась с Маржоленом то как с собакой, то как с куклой, то как с возлюбленным. Он принадлежал ей, точно лакомство, точно жирный уголок Центрального рынка, и Кадина пользовалась его золотистым телом с утонченностью кутилы. Но хотя девушка всего добивалась от своего товарища и всюду таскала его за собою, как покорного исполина, она не могла помешать ему заглядывать к госпоже Кеню. Она даже колотила его своими нервными кулачками, а он, по-видимому, оставался нечувствительным к ее побоям. Как только девушка надевала на шею лоток и шла с фиалками на улицу Пон-Нёф или на улицу Тюрбиго, он отправлялся бродить перед колбасной.

– Что же ты не войдешь? – кричала ему Лиза.

Она чаще всего угощала Маржолена корнишонами. Он их обожал и с невинным смехом лакомился ими у прилавка. Красивая колбасница приводила дурачка в восхищение: глядя на нее, он хлопал в ладоши от радости. Потом он принимался прыгать, потихоньку вскрикивая, точно маленький мальчик перед чем-нибудь очень вкусным. Первые дни Лиза боялась, как бы он не вспомнил, что произошло между ними.

– А голова у тебя все еще болит? – спросила она.

Он ответил «нет», покачиваясь всем корпусом, смеясь все громче.

– Ведь ты тогда упал, – тихонько продолжала колбасница.

– Да, упал, упал, упал, – начал он напевать довольным голосом, хлопая себя ладонью по голове.

Затем, по-настоящему приходя в экстаз, Маржолен повторял медленнее, не спуская с Лизы глаз: «Красавица, красавица, красавица». Это очень трогало молодую женщину. Она потребовала у Гавара, чтобы тот оставил юношу у себя. Потом, когда Маржолен оканчивал свою песню смиренной любви, госпожа Кеню нежно гладила юноше подбородок, называла его славным мальчиком. Ее рука медлила, согретая скромным наслаждением; эта ласка снова сделалась дозволенным удовольствием, знаком дружбы, которую колосс принимал совершенно по-детски. Он раздувал немного шею, щурил глаза от приятного ощущения, точно животное, которое гладят. Чтобы оправдать себя в собственных глазах за то вполне пристойное наслаждение, которому она предавалась с Маржоленом, красивая колбасница убеждала себя, что этим она искупает жестокий удар кулаком, которым чуть не убила беднягу в подвале, у кладовых с птицей.

Между тем в колбасной по-прежнему было печально. Флоран изредка еще заходил туда пожать руку брату, невестка хранила при этом ледяное молчание. Время от времени, в воскресные дни, он даже обедал у Кеню-Граделей. Тогда Кеню выбивался из сил, стараясь придать общей беседе оживление; однако обед проходил очень натянуто. Еда не шла ему в горло, и под конец колбасник начинал сердиться. Однажды вечером, после такой семейной трапезы, он сказал жене чуть не плача:

– Да что такое со мной? Как по-твоему, я не болен? Ты не замечаешь во мне перемены? Меня точно давит что-то. И мне грустно, сам не знаю отчего, честное слово… Скажи, что бы это значило?

– Ты, должно быть, не в духе, – отвечала Лиза.

– Нет-нет, это продолжается со мной уже слишком давно, я задыхаюсь… А между тем наши дела идут неплохо, большого горя у меня нет, и живется мне как всегда… Да и ты, моя дорогая, что-то переменилась, как будто приуныла… Если так будет продолжаться, я пошлю за доктором.

Красивая колбасница серьезно посмотрела на мужа.

– Не надо тут никакого доктора, – сказала она, – это пройдет… Теперь у нас дурное поветрие – все в квартале чувствуют себя нехорошо…

И вдруг, как бы уступая порыву материнской нежности, она прибавила:

– Не тревожься, толстячок. Я не хочу, чтобы ты расхворался. Этого еще недоставало.

Жена обыкновенно отсылала его на кухню, зная по опыту, что стук сечек, кипение сала и звон кастрюль возвращали ему веселое настроение. Кроме того, она удаляла его таким путем и от назойливости мадемуазель Саже, проводившей теперь в колбасной все утро. Старуха поставила себе целью запугать Лизу, принудить ее к какому-нибудь решительному шагу. Сначала она добилась откровенности колбасницы.

– Ах, ведь столько на свете злых людей, – начала старая дева, – людей, которым лучше было бы заниматься своими собственными делами!.. Если бы вы знали, дорогая госпожа Кеню… Впрочем, я никогда не осмелюсь повторить вам то, что слышала!

Но колбасница заметила, что это не может ее задеть, и тогда Саже прошептала ей на ухо, наклонившись над ветчиной, которая лежала на прилавке:

– Вообразите, говорят, что господин Флоран вовсе не приходится вам кузеном…

И мало-помалу старуха дала понять, что знает все. Для нее это было только средством держать Лизу в своих руках. Когда же та открыла правду, тоже из тактических соображений, чтобы иметь под рукой человека, через которого можно быть в курсе сплетен квартала, старая дева поклялась, что будет нема как рыба и станет отрицать слышанное от Лизы, хотя бы ей пришлось положить голову на плаху. После того она стала с наслаждением смаковать эту драму. Каждый день мадемуазель Саже сообщала тревожные новости.

– Вам следовало бы принять меры предосторожности, – нашептывала она колбаснице. – Я опять слышала, как две женщины в требушином ряду разговаривали, знаете, о том… Не могу же я говорить людям, что они врут, поймите. Меня подняли бы на смех… Молва так и растет, так и растет, ее больше не остановить. Когда-нибудь тайна должна обнаружиться.

Несколько дней спустя старушонка произвела настоящую атаку. Она прибежала перепуганная, выждала, нетерпеливо жестикулируя, пока посторонние выйдут из лавки, и заговорила шипящим голосом:

– Представьте себе, что рассказывают… Эти люди, которые собираются у Лебигра, накупили себе ружей и только ждут, чтобы начать то же самое, что было в сорок восьмом году. Ну не жалость ли видеть, как господин Гавар, человек достойный, богатый, с хорошим положением, связывается со всяким сбродом!.. Я хотела вас предупредить насчет вашего деверя.

– Это все пустяки, тут нет ничего серьезного, – сказала Лиза, чтобы подстрекнуть ее.

– Ничего серьезного? Прошу покорно! Почему же вечером, когда проходишь по улице Пируэт, оттуда, из погребка, доносится страшный шум? Они, видите ли, совсем не стесняются. Помните, как эта компания хотела сбить с пути вашего мужа? А из окна своей комнаты я вижу, как они изготовляют патроны. Неужели и это пустяки?.. Впрочем, я предупреждаю вас для вашей же пользы.

– Конечно, я вам очень благодарна. Только и выдумывают достаточно много.

– Ну, это не выдумки, к несчастью, нет!.. Да что и толковать, когда весь квартал твердит об этом! Говорят, что если их накроет полиция, то многие пострадают. Вот хотя бы господин Гавар…

Однако колбасница пожала плечами, точно хотела сказать, что Гавар – старый дурак, туда ему и дорога.

– Я говорю о нем, как и о других, например о вашем девере, – продолжала хитрая старуха. – Ведь господин Флоран, кажется, их начальник… Это очень для вас неприятно. Мне от души вас жаль, потому что если полиция явится к вам, то, пожалуй, и господину Кеню несдобровать. Его также арестуют. Два брата – как два пальца на руке.

Красавица Лиза стала протестовать, но тем не менее сильно побледнела. Своими тревогами мадемуазель Саже задела ее за живое. С тех пор Саже угощала колбасницу только рассказами о невинно пострадавших людях, которые попадали в тюрьму единственно за то, что давали у себя приют злодеям. По вечерам, отправляясь в погребок за наливкой из черной смородины, старая дева заготовляла себе наутро целый ворох фактов. Роза вовсе не была болтливой. Но старуха пускала в ход собственные глаза и уши. Она прекрасно подметила особое расположение Лебигра к Флорану, его старания удержать надзирателя у себя, его любезность, так плохо оплачиваемую теми небольшими деньгами, которые тот тратил в погребке. Снисходительность Лебигра тем более удивляла мадемуазель Саже, что ей было известно отношение обоих мужчин к красавице Нормандке.

«Право, можно подумать, – соображала она, – что виноторговец откармливает его на убой… Но кому же имеет он в виду его продать?»

Однажды вечером, когда мадемуазель Саже зашла в погребок, она увидела, как Логр бросился в кабинете на скамейку, говоря, что он обегал все предместья и устал хуже собаки. Она тотчас взглянула ему на ноги: на обуви аукционщика не было ни пылинки. Тогда старуха улыбнулась про себя и, поджав губы, унесла наливку из черной смородины.

Обыкновенно мадемуазель Саже дополняла добытый запас сведений, стоя у собственного окошка. Оно находилось очень высоко над соседними домами и служило ей источником бесконечных радостей. Старая дева располагалась у окна во всякое время дня, как в обсерватории, и следила оттуда за целым кварталом. Сначала она ознакомилась, вплоть до самых мельчайших подробностей меблировки, со всеми комнатами, которые были прямо перед ней, вправо и влево. Она могла бы рассказать, не пропустив ни одной детали, о привычках их обитателей; она знала даже, кто приходит к ним в гости. Затем отсюда у нее открывался вид на Центральный рынок, так что ни одна женщина квартала не могла перейти улицу Рамбюто, не будучи замечена ею. Мадемуазель Саже безошибочно определяла, куда и откуда эта женщина идет, какую несет в корзине провизию; она знала историю этой женщины, знала ее мужа, ее туалеты, ее детей и ее состояние. Вот госпожа Лоре – она дает прекрасное образование своему сыну. А это госпожа Гютен, бедная женщина, которой пренебрегает муж; вот это мадемуазель Сесиль, дочь мясника, такая золотушная, что ее невозможно выдать замуж. И мадемуазель Саже была готова проводить таким образом целые дни, нанизывая услышанные фразы, необыкновенно забавляясь мелкими фактами, не представлявшими ничего интересного. Но с восьми часов вечера она занималась только окном с матовыми стеклами, где вырисовывались черные тени постоянных посетителей кабинета. От нее не ускользнул происшедший раскол и уход Шарве с Клеманс, сухие силуэты которых не показывались больше на молочном транспаранте. В погребке не происходило ни одного события, которого бы ей не удалось разгадать по внезапным и бесшумным движениям рук и голов. Саже сделалась очень проницательной: она отлично умела толковать значение вытянутых носов, растопыренных пальцев, разинутых ртов, презрительно поднятых плеч. Таким путем она следила шаг за шагом за политическим заговором до того внимательно, что каждый день могла сказать, как далеко зашли дела. Однажды вечером ей ясно представилось, какой жестокой будет развязка. Старая дева увидела на бледных стеклах темную тень от револьвера Гавара; громадные контуры пистолета с вытянутым дулом появлялись то тут, то там, точно пистолетов было очень много. Об этом-то оружии она и сообщила госпоже Кеню. Затем другой раз старуха была совсем сбита с толку: она вообразила, что в кабинете изготовляют патроны, увидев, как там мелькали бесконечные полосы материи. На другой день старуха завернула в погребок в одиннадцать часов под предлогом, что хочет попросить у Розы взаймы свечку, и краешком глаза заметила на столе отдельного кабинета кучи полос красной материи, которые ее очень напугали. После того запас ее сведений приобрел еще более значительный характер.

– Я не хотела бы вас пугать, госпожа Кеню, – сказала мадемуазель Саже, – но это становится слишком страшным… Я боюсь, честное слово! Ни за что на свете не говорите никому того, что я вам сообщу. Ведь если они узнают, то перережут мне горло.

Когда колбасница поклялась, что не выдаст ее, старуха рассказала о кусках красной материи.

– Я не знаю, что бы это могло быть. Они лежали целой кучей и были похожи на тряпки, смоченные кровью. Логр – знаете, этот горбун – накинул один кусок себе на плечи. Ни дать ни взять – палач. Наверное, у них опять какой-нибудь заговор.

Лиза не отвечала и, казалось, что-то обдумывала, опустив глаза и играя рукояткой вилки, которой она укладывала в ряд кусочки солонины на блюде. Мадемуазель Саже осторожно продолжала:

– На вашем месте я не была бы так спокойна. Мне захотелось бы разузнать… Почему вы не осмотрите комнаты вашего деверя?

Лиза слегка вздрогнула. Она выпустила из рук вилку и впилась в старуху тревожным взглядом, думая, что та угадывает ее намерение, но мадемуазель Саже продолжала:

– Ведь это, наконец, вполне дозволено… Ваш деверь наделает вам много бед, если вы допустите… Вчера зашла речь о вас у госпожи Табуро. Она ваш преданный друг. Госпожа Табуро говорила, что вы чересчур добры, на вашем месте она давно навела бы порядок.

– Это сказала госпожа Табуро? – задумчиво прошептала колбасница.

– Конечно, и такую женщину, как она, можно послушать. Постарайтесь же узнать, что значат эти красные куски материи, а потом скажите мне – хорошо?

Но Лиза больше ее не слушала. Она как-то неопределенно смотрела сквозь гирлянды сосисок в витрине на маленькие сыры жерве и консервы из улиток. Колбасница, казалось, была поглощена внутренней борьбой. На ее застывшем лице появились морщины. Между тем старая дева стала совать нос в блюда на прилавке, бормоча про себя:

– Ах, вот тут нарезана колбаса… Ведь она непременно высохнет… А эта кровяная колбаса; в ней, наверно, копались вилкой. Надо бы убрать ее, она пачкает блюдо.

Лиза рассеянно отдала ей кровяную колбасу и ломтики копченой, сказав:

– Возьмите, если желаете.

Провизия исчезла в корзинке. Мадемуазель Саже так привыкла к подачкам, что больше уже не благодарила за них. Каждое утро она уносила с собою из колбасной все обрезки. Старуха ушла в надежде получить десерт от Сарьетты или госпожи Лекёр, насплетничав им о Гаваре…

Оставшись одна, колбасница села на скамейку за прилавком, как будто желая обдумать свое решение в удобной обстановке. Целую неделю она не находила себе покоя. Однажды вечером Флоран попросил у Кеню пятьсот франков, конечно как человек, у которого был открыт счет. Кеню отослал брата к жене. Флорану было это неприятно, и голос его слегка дрожал, когда он обратился к красавице Лизе. Но та, ни слова не говоря, не спрашивая, на что ему нужны деньги, поднялась к себе в комнату и принесла требуемую сумму. Она только сказала деверю, что записала эти деньги в счет наследства. Три дня спустя он взял еще тысячу франков.

– Не стоило ему прикидываться бескорыстным, – сказала Лиза однажды вечером Кеню, укладываясь спать. – Ты видишь, как я хорошо сделала, что сохранила его счет… Постой-ка, я еще не записала тысячу франков, выданных ему сегодня.

Она села к письменному столу, просмотрела страницу цифр и прибавила:

– Я правильно поступила, оставив свободное место. Я буду отмечать то, что идет в счет, на полях… Вот увидишь, он растратит все по мелочам. Я уже давно ожидала этого.

Кеню ничего не ответил и улегся в очень плохом расположении духа. Каждый раз, как его жена открывала конторку, откидная доска печально скрипела, раздирая ему сердце. Он даже решил усовестить брата, помешать ему разоряться на Мегюденов; но у него не хватало духу. Через два дня Флоран попросил еще полторы тысячи франков. Логр сказал однажды вечером, что если бы можно было достать денег, то дело пошло бы куда быстрее. На другой день он с восторгом увидел, что слово, брошенное на ветер, принесло ему небольшой сверток золота. Оценщик, посмеиваясь, положил его себе в карман, причем его горб подпрыгивал от радости. С тех пор стали обнаруживаться постоянные нужды: такой-то отдел просил на наем помещения, другому надо было поддержать несчастных патриотов; требовались деньги на покупку оружия, военных припасов, вербовку людей, на подкуп полиции. Флоран готов был все отдать. Он вспомнил о наследстве, и ему пришли на ум советы Нормандки. Он черпал из конторки Лизы, и его стеснял только неопределенный страх, который внушало серьезное лицо невестки. По его мнению, эти деньги не могли идти на более святое дело. Восхищенный Логр щеголял в удивительных розовых галстуках и в лакированных башмаках, при виде которых Лакайль становился мрачным.

– Твой брат перебрал у нас за неделю три тысячи франков, – сообщила Лиза мужу. – Что ты на это скажешь? Очень мило, не правда ли. Если он будет мотать деньги таким образом, его пятидесяти тысяч хватит только на четыре месяца… А старику Граделю понадобилось сорок лет, чтобы скопить свое состояние.

– Сама виновата! – воскликнул Кеню. – Кто тебе велел рассказывать ему о наследстве?

Но жена строго взглянула на него со словами:

– Это его добро; он может все взять… Мне не жаль отдавать ему деньги; мне только хотелось бы допытаться, куда он их девает… Я давно толкую тебе: надо положить этому конец.

– Поступай как хочешь, я не стану тебе мешать, – решил колбасник, которого мучила скупость.

Он искренне любил брата, но мысль о пятидесяти тысячах франков, истраченных в четыре месяца, была для него невыносима.

Основываясь на болтовне мадемуазель Саже, Лиза догадывалась, куда шли эти деньги. Когда старуха позволила себе намекнуть на наследство, колбасница воспользовалась этим случаем, чтобы довести до сведения всего квартала, что Флоран брал свою долю и тратил деньги, на что ему вздумается. На другой день после того, как Лиза узнала о красной материи, она решила действовать. Впрочем, госпожа Кеню еще боролась с собой, глядя на печальный вид колбасной. Свиное мясо висело угрюмо; Мутон, сидя возле банки с топленым салом, топорщил шерсть и смотрел невесело, как кот, которому мешают спокойно заниматься пищеварением. Хозяйка позвала Огюстину, чтобы та заменила ее за прилавком, и поднялась в комнату Флорана.

Наверху, войдя в спальню деверя, она содрогнулась. Чистенькая, детски невинная постель была запятнана кучей красных шарфов, свешивавшихся до полу. На камине, между золотыми бумажными коробочками и старыми банками из-под помады, валялись красные ручные перевязи и пачки кокард, похожие на расплывшиеся капли крови. Затем на всех гвоздях, на сероватом фоне обоев, висели полотнища материи, четырехугольные вымпелы: желтые, синие, зеленые, черные, в которых колбасница узнала значки двадцати отделов. Ребяческая обстановка комнаты словно ужасалась этого революционного убранства. Следы глупой, неуклюжей наивности, оставленные здесь приказчицей, вся эта опрятная белизна занавесок и мебели окрашивалась отблеском пожара, а лица Огюста и Огюстины на фотографии точно помертвели от испуга. Лиза обошла комнату кругом, рассмотрела значки, перевязи, шарфы, не дотрагиваясь ни до чего, точно боясь, что эти ужасные тряпки обожгут ее. Теперь она убедилась, что не ошиблась, – деньги действительно шли на все эти вещи. Для нее подобный поступок был отвратительным, почти невероятным фактом, он возмущал все ее существо. Деньги, заработанные так честно, шли на организацию бунта, на покрытие расходов по бунту! Лиза продолжала стоять, глядя на распустившиеся цветы гранатового дерева на террасе, похожие на кровавые кокарды; она прислушалась к пению зяблика, и оно показалось ей отдаленным эхом ружейных выстрелов. Тут колбаснице пришло в голову, что восстание вспыхнет, пожалуй, на следующий день, а не то и в тот же вечер. Ей привиделись развевающиеся флаги, вереница шарфов, внезапный грохот барабанов, и она быстро спустилась вниз, не остановившись даже для того, чтобы прочесть бумаги, разложенные на столе. Зайдя во второй этаж, Лиза оделась.

В этот значительный для нее час красавица Лиза тщательно причесалась спокойной рукой. Она была полна решимости и даже не вздрогнула, переодеваясь, а глаза ее стали еще строже. Застегивая корсаж черного шелкового платья, изо всех сил натягивая материю полными руками, она припоминала слова аббата Рустана. Молодая женщина вопрошала себя, и совесть говорила ей, что она исполнит сейчас только свой долг. Когда колбасница набросила на широкие плечи ковровую шаль, она почувствовала, что совершает акт высокой честности. Надев темно-фиолетовые перчатки, Лиза приколола к шляпе густую вуаль. Прежде чем выйти, она заперла конторку двумя поворотами ключа; при этом лицо Лизы дышало надеждой, как будто она хотела сказать самой конторке, что теперь она может спать спокойно.

На пороге колбасной стоял Кеню, выпятив белый живот. Он удивился, что жена его так нарядилась и идет куда-то в десять часов утра.

– Ты куда? – спросил он ее.

Она придумала, что отправляется по делу с госпожой Табуро и зайдет в театр «Гетэ» взять билеты. Кеню побежал следом за Лизой и окликнул ее, советуя взять средние места, чтобы лучше было видно. Когда он вернулся в лавку, колбасница направилась к стоянке извозчиков на площади перед Святым Евстафием, села в фиакр, спустила занавески и велела кучеру ехать в театр «Гетэ». Она боялась, что за ней будут следить. Купив билеты, Лиза поехала в здание суда. Тут, у ограды, она расплатилась и отпустила экипаж, после чего направилась тихими шагами по залам и коридорам в полицейскую префектуру.

Здесь колбасница попала в толпу сновавших взад и вперед полицейских и каких-то господ в длинных сюртуках; она дала десять су сторожу, который довел ее до кабинета префекта. Но чтобы попасть к нему на прием, надо было получить пропуск. Наконец посетительницу ввели в тесную комнату, обставленную с роскошью гостиницы. Ее холодно принял угрюмый, весь в черном, толстый, лысый господин, осведомившийся, что ей нужно. Тогда, откинув вуалетку, она назвала свою фамилию и рассказала все начистоту, одним духом. Лысый господин слушал ее, не прерывая, с усталым видом. Когда она кончила, он просто спросил:

– Так вы его невестка?

– Да, – прямо ответила Лиза. – Мы люди честные… Я не хочу, чтобы на моего мужа пало подозрение.

Чиновник пожал плечами, как будто желая сказать, что все это ужасно скучно.

– Видите ли, – заговорил он нетерпеливо, – вот уже больше года, как мне надоедают с этим делом. Донос следует за доносом, ко мне пристают, меня торопят. Вы понимаете, что если я медлю, следовательно, надо выждать. У нас имеются свои основания… Да вот бумаги по этому делу; я могу вам их показать.

Он положил перед Лизой огромную пачку бумаг в синей обложке. Она стала перелистывать их. Это были как бы отдельные главы истории, только что ею рассказанной. Полицейские комиссары из Гавра, Руана, Вернона доносили о возвращении Флорана во Францию. Затем следовало донесение о том, что он поселился у Кеню-Граделей. Другие документы сообщали о его поступлении на службу надзирателем на Центральный рынок, о его образе жизни, о вечерах, проводимых в погребке Лебигра. Ни одна подробность не была пропущена. Ошеломленная Лиза заметила, что эти донесения повторялись и, следовательно, исходили из двух различных источников. Наконец она нашла кучу анонимных писем всевозможных форматов и почерков. Это было уже верхом неожиданности. Она узнала мелкий неразборчивый почерк мадемуазель Саже, доносившей о том, что в отдельном кабинете погребка собираются члены тайного общества. Затем на большом листе засаленной бумаги шли толстые буквы госпожи Лекёр; за ним следовал глянцевитый листок, украшенный желтыми анютиными глазками и покрытый каракулями Сарьетты и господина Жюля. Оба письма предупреждали правительство, советуя остерегаться Гавара. Колбасница узнала также вульгарный слог старухи Мегюден; та повторяла на четырех страницах письма, которое почти невозможно было разобрать, нелепые россказни, ходившие на рынке про Флорана. Но особенно взволновал Лизу бланк ее собственного торгового дома; на заголовке этого листка стояли слова: «Колбасная Кеню-Граделей», а на обороте Огюст предавал человека, в котором видел помеху своей женитьбе.

Чиновник показал госпоже Кеню эти документы, очевидно, не без задней мысли.

– Вы не узнаёте ни одного из этих почерков? – спросил он.

Лиза пробормотала «нет» и встала. Колбасницу душило волнение от всего, что она узнала; она снова опустила вуалетку, стараясь скрыть краску стыда, невольно выступившую у нее на щеках. Ее шелковое платье трещало, темные перчатки скрывались под темной шалью. Лысый господин слегка улыбнулся и сказал:

– Вы видите, сударыня, что доставленные вами сведения немного запоздали… Тем не менее я обещаю, что на ваш образ действий будет обращено внимание. Главное, постарайтесь, чтобы ваш муж ни во что не вмешивался… Тут могут произойти некоторые обстоятельства…

Он не договорил и с легким поклоном приподнялся с кресла. Лиза поняла, что прием окончен, и вышла. За дверью она увидела Логра и Лебигра, которые быстро отвернулись; но она смутилась больше их. Молодая женщина проходила через залы, шла по коридорам, чувствуя, что она словно попала в тенета этого полицейского мирка, и здесь у нее созрело убеждение, что полиция все видит и все знает. Наконец она вышла на площадь Дофина. На набережной Орлож она замедлила шаг; ветерок с Сены освежал ее.

Яснее всего Лиза сознавала бесполезность своего поступка. Ее муж не подвергался никакой опасности. Это доставило ей облегчение, хотя в то же время она чувствовала угрызения совести. Молодую женщину возмущали действия Огюста и трех торговок, которые только что поставили ее в смешное положение. Лиза пошла еще медленнее, следя глазами за течением реки; вниз по зеленой воде плыли плашкоуты, почерневшие от угольной пыли, а вдоль берега закидывали удочки рыболовы. Оказывалось, что не она выдала Флорана. Эта мысль, внезапно пришедшая Лизе в голову, смутила ее. А разве она поступила бы дурно, если бы и выдала деверя? Колбасница встревожилась, удивившись тому, что совесть могла ее обмануть. Анонимные письма, конечно, большая гнусность. Она же, напротив, пошла прямо, назвала свою фамилию, всех выгораживала. И, вспомнив вдруг о наследстве старика Граделя, Лиза заглянула в глубину своей души и поняла, что готова бросить эти деньги в реку, если бы оказалось нужным исцелить колбасную от ее недуга. Нет, она не была скупой, не деньги привели ее туда. Проходя по мосту О-Шанж, Лиза совершенно успокоилась: к ней вернулось ее завидное душевное равновесие. Гораздо лучше, что другие опередили ее в префектуре: теперь ей не придется обманывать Кеню и она будет спать спокойно.

– Ну что, купила билеты? – спросил Кеню, когда она вернулась домой.

Он захотел их видеть и заставил ее объяснить, в каком ряду балкона находились взятые места. Лиза вообразила, что полиция нагрянет, как только она сделает свое заявление, и ее план отправиться в театр сводился только к тому, чтобы ловко удалить мужа, когда придут арестовать Флорана. Она рассчитывала уговорить Кеню поехать с ней на прогулку, что они иногда делали: супруги отправлялись в Булонский лес в фиакре, обедали в ресторане, засиживались в каком-нибудь кафешантане. Но теперь молодая женщина нашла это излишним. Она провела день, как всегда, за прилавком, цветущая и даже более веселая и приветливая, чем обычно, словно только что оправилась от болезни.

– Ведь вот я говорю, что воздух приносит тебе пользу! – твердил Кеню. – Ты сегодня утром прогулялась, и к тебе снова вернулось веселое настроение.

– Ах, поди ты! – сказала наконец Лиза и снова стала серьезной. – Воздух парижских улиц вовсе не полезен для здоровья.

Вечером в театре «Гетэ» они смотрели пьесу «Милосердие Божие». Кеню, в сюртуке, в серых перчатках, тщательно причесанный, все время занимался изучением в программе имен актеров. Лиза, в корсаже с большим вырезом, была великолепна; она опиралась на красный бархатный барьер балкона руками в слишком узких белых перчатках. Мужа и жену глубоко трогали несчастия Марии; командор был действительно отвратительным человеком, а Пьеро вызывал смех, как только появлялся на сцене. Колбасница плакала. Отъезд ребенка, молитва в девичьей комнатке, возвращение бедной сумасшедшей вызвали у нее несколько слезинок, которые она вытерла легким прикосновением платка. Но этот вечер обратился для нее в настоящий триумф, когда, взглянув наверх, она увидела на галерее Нормандку с матерью. Тут колбасница еще более заважничала, послала Кеню в буфет за коробкой карамели и стала небрежно играть перламутровым, обильно позолоченным веером. Рыбная торговка была побеждена; она опустила голову, слушая, что говорит ей потихоньку мать. При выходе обе красавицы встретились в вестибюле лицом к лицу и обменялись неопределенной улыбкой.

В тот день Флоран рано пообедал у Лебигра. Он поджидал Логра: горбун обещал привести к нему отставного сержанта, человека умелого, с которым надо было обсудить план нападения на Бурбонский дворец и ратушу. Надвигалась ночь; с середины дня стал моросить мелкий дождик, и громадный Центральный рынок погрузился в сероватый туман. Контуры зданий выступали черной громадой на рыжеватом пасмурном небе, по которому тянулись, точно грязные тряпки, облака, почти задевая за крыши и как бы зацепляясь и разрываясь об острые шпили громоотводов. Флорану стало грустно при виде слякоти и желтых потоков на мостовой; они словно несли и расстилали сумерки в уличной грязи. Он смотрел, как люди спасались от дождя на тротуарах крытых проходов, как зонтики устремлялись под проливным дождем, а фиакры проносились по опустевшим улицам быстрее, с более звонким стуком. Вдруг небо с одной стороны очистилось. На западе загорелся багровый свет. Тогда в конце улицы Монмартр показалась целая армия метельщиков, гнавшая перед собою взмахами щеток озера жидкой грязи.

Логр не привел сержанта. Гавар отправился обедать к своим знакомым в Батиньоль. Флоран был принужден, таким образом, провести целый вечер с глазу на глаз с Робином. Флоран говорил все время, не переставая, и наконец ему стало нестерпимо грустно. Его молчаливый собеседник только слегка покачивал бородой и каждые четверть часа протягивал руку за кружкой, чтобы глотнуть пива. Соскучившись, Флоран отправился спать. Но Робин, оставшись в одиночестве, не ушел, а продолжал сидеть, задумчиво нахлобучив шляпу на лоб и не сводя глаз со своего стакана. Роза и слуга, мечтавшие запереть погребок пораньше за отсутствием компании в кабинете, должны были прождать добрых полчаса, пока Робин наконец собрался домой.

Флорану в его комнате стало страшно лечь в постель. Он чувствовал, что им овладел приступ нервного расстройства, как случалось иногда, когда его по целым ночам преследовали мучительные кошмары. Накануне он присутствовал в Кламаре на похоронах Верлака, умершего после ужасной агонии. Флорану все еще мерещился узкий гроб, который опускали в землю. В особенности не мог он отогнать от себя образ госпожи Верлак с ее плаксивым голосом, но без малейшего следа слез на глазах. Она не отставала от Флорана, толкуя про неоплаченный гроб и похороны. По ее словам, она не знала, как расплатиться за все, не имея ни гроша в кармане, потому что аптекарь, узнав о смерти больного, потребовал накануне уплаты по счету. Флоран был принужден дать денег на гроб и расплатиться с могильщиками. Когда он собрался уходить, госпожа Верлак смотрела на него с таким убитым видом, что он оставил ей еще двадцать франков.

Эта смерть была для него теперь очень некстати. Вновь поднимался вопрос о месте надзирателя. Его начнут беспокоить, захотят утвердить в должности, а это грозило опасными осложнениями, которые могли поднять на ноги полицию. Флорану хотелось, чтобы восстание вспыхнуло завтра же и позволило ему швырнуть на улицу фуражку с галунами. С тревожными мыслями вышел он на балкон: он надеялся, что дуновение ветерка освежит в эту теплую ночь его горячий лоб. После ливня ветер утих. Темно-синее небо было безоблачно и еще дышало зноем грозы. Омытый Центральный рынок простирал перед ним свою громаду, одинакового цвета с небом, усеянную, подобно ему, желтыми звездочками – огоньками газовых рожков.

Облокотившись на железные перила, Флоран думал, что рано или поздно будет наказан за то, что согласился занять место надзирателя. Это как бы наложило пятно на его жизнь. Он получал деньги из префектуры, сделался отступником, служил Империи, несмотря на клятвы, которые столько раз давал себе в ссылке. Желание угодить Лизе, великодушное использование жалованья, добросовестное исполнение своих обязанностей больше не казались ему достаточно вескими доводами для оправдания его трусости. Если Флоран страдал в этой разжиревшей, слишком упитанной среде, то он заслужил свою муку. Он переживал мысленно проведенный здесь тягостный год: преследование рыбных торговок, отвратительные сырые дни, постоянное несварение желудка – желудка тощего человека, – глухое, быстро возраставшее недоброжелательство, которое он чувствовал вокруг себя. Все это Флоран принимал как кару. Смутный ропот злобы, причины которой он не улавливал, предвещал какую-то неведомую катастрофу, и Флоран заранее подчинялся ей, чувствуя стыд за свою ошибку, требовавшую искупления. Он даже обозлился на себя при мысли о народном движении, подготовлявшемся его руками, и говорил себе, что теперь уже недостаточно чист для успеха этого дела.

Как много мечтал он на этой высоте, блуждая взором по необъятным кровлям павильона! Чаще всего они представлялись ему серыми морями, которые повествовали об отдаленных странах. В безлунные ночи они становились темнее, обращались в стоячие озера, в мрачные воды, зловонные и загнившие. Но ясные ночи преображали их в светлые водоемы; лучи текли по обоим этажам крыш, и громадные цинковые листы казались от этого влажными; свет как бы скользил по ним и скатывался с краев этих необъятных бассейнов, помещавшихся один над другим. Холодная погода сковывала их, замораживала, точно бухты в Норвегии, по которым мчатся конькобежцы, а июньская жара погружала в тяжелый сон. Однажды вечером, в декабре, отворив окно, Флоран увидел, что кровли рынка побелели от снега; их девственную белизну освещало небо ржавого цвета, и на ней не было ни малейшего пятна, ни следа человеческой ноги, как на северных равнинах, уединение которых не нарушается санями; кровли были погружены в величавую тишину, от них веяло нежностью великой природы. И Флоран при каждом превращении этого изменчивого горизонта предавался сладким или жестоким грезам; снег успокаивал его, необъятная белая пелена казалась ему непорочным покрывалом, наброшенным на нечистоты Центрального рынка, а в ясные ночи струящийся лунный свет уносил его в волшебные, сказочные страны. Он страдал только в темные ночи, в знойные июньские ночи, когда перед ним простиралось зловонное болото, стоячая вода проклятого моря. Его преследовал всегда один и тот же кошмар.

Кровли рынка были тут неизменно. Когда Флоран открывал окно и облокачивался на перила, эти кровли заслоняли от него горизонт. Уйдя вечером из павильона, он опять видел перед сном все те же бесконечные крыши. Они загораживали от него Париж, громоздились перед ним, ежеминутно вторгались в его жизнь. В эту ночь кошмар еще страшнее тяготел над Флораном, усилившись от глухой, волновавшей его тревоги. После дождя, который шел днем, рынок был насыщен противной сыростью. Все его зловоние ударяло теперь Флорану в лицо, скатывалось в город, подобно пьянице, который падает под стол, выпив последнюю бутылку. Флорану казалось, что от каждого павильона поднимаются густые испарения. Вдали курился приторным запахом крови мясной и требушиный ряд; из овощного и фруктового ряда несло прокисшей капустой, гнилыми яблоками и отбросами зелени; молочные продукты распространяли в воздухе свое особое зловоние; из рыбного ряда пахло пряной сыростью, а павильон с птицей, у самых его ног, выпускал через башенку вентилятора теплый воздух, противный смрад, клубившийся точно сажа из заводской трубы. Облако всех этих испарений скоплялось над крышами, достигало соседних домов, расползалось и повисало тяжелой пеленой над всем Парижем. Это Центральный рынок разбухал в своем слишком узком чугунном поясе и разжигал избытком поглощенной в вечернюю пору пищи сон объевшегося города.

Флоран услыхал внизу на улице звук голосов и смех счастливых людей. Дверь в подъезде громко стукнула – Кеню и Лиза вернулись из театра. Тогда Флоран, ошеломленный, как бы опьянев от воздуха, которым он дышал, ушел с балкона в смертельном томлении тоски, чувствуя, что над его головой собирается гроза. Его несчастье было там, на этом Центральном рынке, не успевшем остыть после дневного возбуждения. Флоран с силой захлопнул окно, перестал думать об этом растянувшемся в потемках рынке, обнаженном, вспотевшем, с оголенной грудью, выставлявшем свое раздутое чрево и облегчавшемся при звездах.

Неделю спустя Флоран решил, что пора наконец перейти к действию. Представился достаточно основательный повод к неудовольствию, когда было удобно выпустить на парижские улицы отряды повстанцев. Законодательный корпус, распавшийся на два враждебных лагеря из-за нового закона о дарственных записях, обсуждал теперь проект весьма непопулярного налога, вызывавшего в предместьях громкий ропот. Министерство, опасаясь поражения, боролось изо всех сил. Лучшего предлога к мятежу, пожалуй, пришлось бы долго дожидаться.

Однажды утром, на рассвете, Флоран отправился бродить вокруг Бурбонского дворца. Он забыл там о своих обязанностях надзирателя и до восьми часов осматривал местность, даже не думая, что его отсутствие вызовет возмущение в павильоне морской рыбы. Он обошел все улицы – Лилльскую, Университетскую, Бургундскую, улицу Святого Доминика – и дошел до эспланады Инвалидов, останавливаясь на некоторых перекрестках, измеряя расстояние крупными шагами. Затем, вернувшись на набережную д’Орсей и усевшись на парапет, он решил, что атака будет произведена со всех сторон одновременно: отряды из Гро-Кайю подойдут с Марсова поля, северные секторы Парижа спустятся по улице Мадлен, восточные и южные подступят с набережных или пройдут маленькими группами по улицам Сен-Жерменского предместья. Но Флорана беспокоили находившиеся на противоположном берегу Елисейские Поля с их открытыми проспектами: он предвидел, что там поставят пушки, чтобы очистить набережную. Тогда он значительно изменил в плане детали, обозначая место сражения различных секторов в записной книжке, которую держал в руке. Настоящее нападение, конечно, произойдет с Бургундской и Университетской улиц, тогда как со стороны Сены будет произведена только диверсия. Утреннее солнце, согревшее ему затылок, радостно играло на широких тротуарах и золотило колонны громадного здания, которые были у него перед глазами; а он мысленно уже видел битву, людские гроздья на колоннах, сломанные решетки, наводненный восставшими перистиль; и вдруг на самом верху чьи-то худые руки водрузили знамя.

Флоран медленно возвращался, понурив голову. Нежное воркование заставило его поднять ее. Он заметил, что идет Тюильрийским садом. На лужайке, покачивая шейками, выступала стайка голубей. Флоран на минуту прислонился к кадке с померанцевым деревом, посматривая на траву и на птиц, залитых солнцем. Перед ним тянулась совершенно черная тень каштановых деревьев. На землю спустилась знойная тишина, нарушавшаяся беспрерывным грохотом экипажей вдалеке, за решеткой, со стороны улицы Риволи. Запах зелени очень растрогал Флорана, напомнив ему госпожу Франсуа. Маленькая девочка, бежавшая с обручем, спугнула голубей. Они вспорхнули и уселись рядком посреди лужайки, на мраморной руке античного борца, воркуя еще нежнее и охорашиваясь.

Входя на Центральный рынок со стороны улицы Вовилье, Флоран услыхал голос окликнувшего его Клода Лантье. Художник спускался в подвал павильона с птицей.

– Эй, не пойдете ли вы со мной? – крикнул он. – Я ищу эту скотину Маржолена.

Флоран пошел за ним, чтобы немного забыться, отсрочить еще на некоторое время свое возвращение в рыбный павильон. Клод говорил, что теперь его другу Маржолену нечего больше желать: он обратился в настоящее животное. Художнику хотелось заставить юношу с невинным смехом позировать на четвереньках. Когда Клоду случалось разрывать от злости набросок, он проводил целые часы в компании этого идиота, не говоря ни слова, стараясь уловить его смех.

– Он, должно быть, откармливает своих голубей, – пробормотал художник, – только вот я не знаю, где кладовая Гавара.

Они обшарили весь подвал. Там, в центре, в бледной тени, устроены два водоема. Кладовые предназначены исключительно для голубей. За проволочными сетками к вечеру вечно слышится жалобное воркование, словно тихие голоса птиц в тени густой листвы. Услыхав эту музыку, Клод принялся хохотать. Он сказал своему приятелю:

– Ну разве нельзя побожиться, что все парижские влюбленные целуются в этих кладовых?

Ни один из птичников не был отворен. Клод подумал уже, что Маржолена в этом подвале нет, как вдруг звук поцелуев, и поцелуев звонких, задержал его внезапно у непритворенной двери. Он открыл ее и увидел «это животное», Маржолена, которого Кадина поставила на колени на солому, так что лицо юноши приходилось как раз на высоте ее губ. Она нежно его целовала. Откинув длинные белокурые волосы юноши, девушка целовала его за ушами, под подбородком, вдоль затылка, не спеша снова возвращалась к его глазам, губам, пожирая его лицо быстрыми поцелуями, как какую-то вкусную вещь, которая принадлежала ей и была в ее полном распоряжении. Маржолен покорно стоял так, как она его поставила. Он ничего больше не понимал и только подставлял ей свое тело, даже не боясь щекотки.

– Вот это дело, – сказал Клод, – не стесняйтесь, пожалуйста! И тебе не стыдно, негодница ты этакая, мучить его в этой грязи? У него все колени перепачканы.

– Вот еще! – бесстыдно возразила Кадина. – Это нисколько не мучит его. Он очень любит, когда его целуют, он стал бояться темных мест… Скажи, ведь ты боишься? – Кадина подняла его. Маржолен, проводя по лицу руками, как будто отыскивая на нем только что полученные поцелуи, пробормотал, что боится. А девушка продолжала: – Кроме того, я пришла помочь ему откармливать голубей.

Флоран посмотрел на несчастных птиц. На полках по стенам кладовой стояли рядами ящики без крышек, битком набитые голубями, пестревшими своим черным и белым оперением; лапки их одеревенели. Иногда по этой движущейся пелене пробегал трепет; потом птицы опять сбивались в кучу, и слышно было только их нежное воркование. Возле Кадины стояла полная кастрюля с водой, в которой плавали зерна; девушка брала пищу в рот, вынимала одного голубя за другим и вдувала им корм в раскрытый клюв, а они отбивались и падали на дно ящика, задыхаясь и закатив глаза, опьяненные этим насильно проглоченным кормом.

– Невинные создания, – пробормотал Клод.

– Тем хуже для них, – подхватила Кадина, кончив свое занятие. – Они гораздо вкуснее, когда хорошенько откормлены… Вот через два часа их заставят проглотить соленой воды, чтобы мясо было белее и нежнее, а еще через два часа зарежут… Но если вы хотите посмотреть, как это делается, то у нас есть совсем готовые на убой, с которыми Маржолен начнет сейчас расправляться.

Маржолен понес в ящике с полсотни голубей. Клод с Флораном последовали за ним. Маржолен расположился у одного из водоемов на полу, поставил возле себя ящик и положил на некое подобие цинковой коробки деревянную раму с тонкими перекладинами. Потом он принялся резать птиц. Быстро поворачивая в пальцах нож, юноша схватывал голубей за крылья, ударял рукояткой птицу по голове, чтобы оглушить ее, и вслед за тем вонзал ей в горло острие. Голуби только судорожно вздрагивали, взъерошив перья. Маржолен укладывал убитых в ряд, просовывая их головы между перекладинами деревянной решетки, положенной на цинковую коробку, куда капля по капле стекала кровь. И все это производилось размеренным движением: тук, тук! – удар по черепу рукояткой, которая его раскалывала, взмах руки, ловко схватывавшей живых птиц с одной стороны и укладывавшей мертвых по другую сторону. Однако вскоре Маржолен стал действовать быстрее, повеселев от бойни; глаза у него блестели, и он присел на корточки, как громадный резвящийся дог на задние лапы. Наконец юноша разразился хохотом и принялся подпевать: «Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!» – сопровождая ритмические взмахи ножа прищелкиванием, подражая шуму мельницы, которая, казалось, дробила птичьи головы. Голуби перевешивались через край решетки, словно лоскуты шелка.

– Что, весело тебе, дурачина? – спросила Кадина, в свою очередь смеясь. – Как эти голуби забавны, когда они втягивают головы меж плеч, чтобы спрятать горло… Гадкие, злые птицы! Если бы они могли, то заклевали бы нас.

И, смеясь еще громче над возраставшей лихорадочной торопливостью Маржолена, Кадина прибавила:

– Я тоже пробовала, но не могу резать голубей так быстро… Однажды он переколол в десять минут целую сотню.

Деревянная решетка постепенно наполнялась; слышно было, как в цинковую коробку капает кровь. Тут Клод, обернувшись к Флорану, увидел, что его приятель так сильно побледнел, что он поспешил его увести. Наверху художник усадил беднягу на ступеньку лестницы.

– Ну, что с вами? – сказал он, дружески потрепав Флорана по руке. – Вот вы в обморок падаете, точно женщина.

– Это от скверного запаха в подвале, – пролепетал в некотором замешательстве Флоран.

Голуби, которых насильно заставляли глотать зерна и соленую воду, а потом резали, напоминали ему голубей в Тюильрийском саду, гулявших в своей одежде из атласа с разноцветным отливом по траве, желтой от солнечных лучей. Ему слышалось их воркование на мраморной руке античного борца, в глубокой тишине сада, где под густою тенью каштанов девочки играли в серсо. И тогда, глядя на это жирное белокурое животное, хладнокровно производившее резню, дробя кости рукояткой ножа и вонзая в горло птицы острие, Флоран похолодел; он почувствовал, что сейчас упадет; ноги у него подкашивались, веки опустились.

– Черт возьми! – воскликнул художник, когда Флоран пришел наконец в себя. – Ну, в солдаты вы не годились бы… Хороши же те, что сослали вас в Кайенну. Неужели они вас испугались? Однако, любезнейший, ведь если вы примете когда-нибудь участие в мятеже, то сами побоитесь выстрелить из пистолета, чтобы не убить кого невзначай.

Флоран поднялся, ничего не ответив. Он стал мрачен, и морщины избороздили его лицо, полное отчаяния. Наконец он ушел, предоставив Клоду вернуться в подвал. Сам он направился к рыбному ряду и стал обдумывать план нападения вооруженных отрядов, которым предстояло атаковать Бурбонский дворец. В Елисейских Полях загрохочет пушка, решетки будут сломаны, по ступенькам потечет кровь, на колонны брызнет человеческий мозг. Эта картина сражения быстро промелькнула перед ним. Мертвенно-бледный, он не мог на нее смотреть и закрыл лицо руками…

Когда Флоран переходил улицу Пон-Нёф, ему как будто показалось, что из фруктового павильона выглянул, вытянув шею, бледный Огюст. Подмастерье, должно быть, за кем-то подглядывал; он таращил глаза как дурак и был сильно возбужден. Потом он быстро исчез, бросившись бегом в колбасную.

«Что с ним? – подумал Флоран. – Неужели я напугал его?»

В это утро у Кеню-Граделей произошли очень важные события. На рассвете Огюст, совершенно растерянный, прибежал будить хозяйку, говоря, что пришла полиция арестовать господина Флорана. Затем, еще больше запинаясь, он несвязно сообщил, что Флорана нет дома, он, вероятно, бежал. Красавица Лиза, в ночной кофточке, без корсета, не обращая ни на кого внимания, быстро поднялась в комнату деверя и захватила там фотографию Нормандки, предварительно убедившись, что ее с мужем ничто не компрометирует. Спускаясь по лестнице, она встретила на третьем этаже полицейских. Комиссар попросил ее сопровождать их. Он немного поговорил с ней, понизив голос, и расположился со своими людьми в комнате, посоветовав колбаснице открыть лавку в обычный час, чтобы не вызвать ни у кого подозрения. Ловушка была расставлена.

Во всем происходившем Лизу заботило лишь огорчение, ожидавшее бедного Кеню. Она боялась, кроме того, что если он узнает о приходе полиции, то испортит все дело своими слезами. Поэтому хозяйка взяла клятву с Огюста, что тот не проговорится ни единой душе, а сама вернулась в спальню надеть корсет и рассказала заспанному мужу целую историю. Полчаса спустя она уже стояла на пороге колбасной, причесанная, затянутая, лощеная, с розовым лицом. Огюст как ни в чем не бывало убирал витрину. Кеню показался на минуту на тротуаре, слегка позевывая, разгоняя сон на свежем утреннем воздухе. Ничто не указывало на драму, которая завязывалась наверху.

Но комиссар сам взбудоражил квартал, отправившись с обыском на квартиру Мегюденов в улице Пируэт. Он имел самые точные сведения. В анонимных письмах, полученных в префектуре, говорилось, будто Флоран чаще всего ночует у Нормандки. Может быть, он скрывался там и теперь. Комиссар с двумя подчиненными громко постучался в дверь и потребовал именем закона, чтобы его впустили. Мегюдены только еще вставали. Взбешенная старуха пошла отворять, но моментально успокоилась и стала злорадно улыбаться, узнав, в чем дело. Она уселась на стул, застегивая платье, и при этом сказала:

– Мы люди честные, нам нечего бояться, вы можете произвести обыск.

Между тем Нормандка медлила впускать в свою комнату полицейских, и комиссар распорядился выломать дверь. Красавица Луиза одевалась: грудь ее была раскрыта, великолепные плечи обнажены, зубами она придерживала юбку. Грубое вторжение, которого молодая женщина не могла себе объяснить, взбесило ее: она выпустила юбку и хотела в одной рубашке броситься на полицейских, побагровев скорее от гнева, чем от стыда. Комиссар при виде этой высокой раздетой женщины выступил вперед, заслоняя своих людей, и повторил холодным тоном:

– Именем закона! Именем закона!

Тогда Луиза упала в кресло, истерически рыдая, обессилев, не понимая, чего от нее хотят. Волосы ее распустились, рубашка задралась выше колен; полицейские украдкой поглядывали на нее. Комиссар бросил ей шаль, которая висела на гвозде. Она даже не укрылась ею и принялась плакать громче прежнего при виде того, как чужие люди грубо шарили в ее постели, ощупывали подушки, осматривали простыни.

– Да что же я такое сделала? – пролепетала она наконец. – Чего вы ищете в моей постели?

Комиссар произнес имя Флорана, и тут, при виде матери, остановившейся на пороге спальни, молодая женщина закричала:

– Ах, негодяйка, это она! – и рванулась к ней.

Луиза исколотила бы старуху, но ее удержали и насильно закутали в шаль. Она отбивалась, говоря прерывающимся голосом:

– За кого же меня принимают!.. Этот Флоран никогда не входил сюда, в комнату. Слышите? Между нами ничего не было. Меня стараются оклеветать в квартале, но пусть мне скажут прямо в лицо – тогда вы увидите! Пускай меня посадят потом в тюрьму, мне все равно… Вот еще, какой-то Флоран, не нашла я лучше его! Да я могу выйти замуж за кого вздумаю, так что они лопнут от зависти, эти бабы, которые вас подослали.

Поток слов успокоил ее. Злоба Луизы обратилась против Флорана, который был причиной всего происходившего. Она сказала комиссару, оправдываясь:

– Я ровно ничего не знала, сударь. Он прикидывался таким смиренным, он обманывал нас. Правда, я не хотела слушать разные сплетни, люди так злы… Он приходил давать уроки моему сынишке и тотчас же уходил. Я его кормила, посылала ему в подарок прекрасную рыбу – вот и все. Ну нет, благодарю покорно, теперь я не позволю больше дурачить себя из-за своей доброты.

– Но он, должно быть, давал вам на хранение бумаги? – спросил комиссар.

– Нет, клянусь вам, нет… Ведь мне-то все равно, я вам сейчас бы отдала эти бумаги; приятно ли, сами посудите, что вы перерыли у нас весь дом… Да бросьте же наконец, полно вам шарить!

Полицейские осмотрели каждую вещь и захотели войти в маленькую комнату, где спал Мюш. Разбуженный шумом, ребенок ревел благим матом, вообразив, что пришли его убивать.

– Это комната мальчика, – сказала Нормандка, отворив дверь.

Мюш, совсем голый, бросился на шею матери. Она его утешила и уложила в постель. Полицейские почти тотчас же вышли из комнаты Мюша, и комиссар уже собирался уходить, когда ребенок, еще весь в слезах, шепнул на ухо матери:

– Они заберут мои тетради… Не давай им моих тетрадей.

– Ах, правда, – воскликнула Нормандка, – тут есть тетрадки!.. Постойте, господа, я вам отдам; тогда вы убедитесь, что я ими не дорожу… Вот, в них вы найдете записи, сделанные его рукой. Пускай его хоть повесят – мне наплевать.

Она подала тетради Мюша и прописи. Но мальчик, обозлившись, вскочил и стал царапать мать, которая снова уложила его шлепком; тогда он принялся выть. В самый разгар этой суматохи на пороге комнаты, вытянув шею, показалась мадемуазель Саже. Она вошла, так как все двери были настежь открыты, и предложила свои услуги старухе Мегюден. Старая дева смотрела и слушала, жалея бедных женщин, за которых некому заступиться. Между тем комиссар с серьезным видом просматривал прописи. Читая слова «тиранически», «свободоубийство», «антиконституционный», «революционный», он хмурил брови. Дойдя до фразы: «Когда наступит время, виновный будет низвергнут», комиссар, слегка хлопнув по бумагам, сказал:

– Это очень важно, очень важно!

Комиссар передал тетради одному из полицейских, и все ушли. Клер, еще не выходившая из своей комнаты, отворила дверь и посмотрела вслед этим людям. Потом она пришла в спальню сестры, где не появлялась уже целый год. Мадемуазель Саже очень дружелюбно разговаривала с Нормандкой: она жалела ее, запахивала шаль у нее на груди и с соболезнующим видом выслушивала признания торговки, вызванные гневом.

– Ты ужасно подлая, – сказала Клер, становясь против сестры.

Та вскочила, страшная от ярости, уронив на пол шаль.

– А, ты шпионишь? – закричала она. – Повтори-ка, что ты сказала!

– Ты ужасно подлая, – повторила девушка еще более оскорбительным тоном.

Тогда Нормандка с размаху дала Клер пощечину, а та страшно побледнела и, бросившись на сестру, вцепилась ногтями ей в шею. Они боролись с минуту, вырывая друг у друга волосы, стараясь друг друга задушить. Младшая, несмотря на свою хрупкость, с нечеловеческой силой толкнула старшую, так что обе они покатились к шкафу, стекло которого разлетелось вдребезги. Мюш рыдал; старуха Мегюден кричала мадемуазель Саже, чтобы та помогла ей разнять дерущихся. Но Клер освободилась, твердя:

– Подлая, подлая… Я сейчас его предупрежу, несчастного, – ведь ты его предала.

Мать заслонила перед Клер дверь; Нормандка бросилась на нее сзади; с помощью мадемуазель Саже они втолкнули втроем девушку в ее комнату и, несмотря на отчаянное сопротивление, заперли на ключ, повернув его на два оборота. Она колотила в дверь ногами, все ломала у себя. Затем стало слышно лишь ожесточенное царапанье по штукатурке: Клер выковыривала дверные петли острием ножниц.

– Ведь если бы у нее был нож, она бы меня убила, – сказала Нормандка, разыскивая платье, чтобы одеться. – Вот увидите, она плохо кончит из-за зависти… Главное, чтобы ей не отворяли двери: она взбунтует против нас весь квартал.

Мадемуазель Саже поспешила сойти вниз. Она пришла на угол улицы Пируэт как раз в ту минуту, когда комиссар опять входил к Кеню-Граделям. Она все поняла. Когда старуха вошла в колбасную, глаза ее так блестели, что Лиза знаком попросила ее молчать, показав на Кеню, который развешивал куски солонины. Потом Кеню ушел на кухню, и Саже рассказала вполголоса про драму, только что разыгравшуюся у Мегюденов. Колбасница, наклонившись над прилавком и держа руку на миске со шпигованной телятиной, слушала старуху со счастливым видом женщины, которая взяла верх. Вошла покупательница и спросила две свиных ножки; колбасница задумчиво завернула их.

– Знаете, я вовсе не сержусь на Нормандку, – проговорила Лиза, едва они остались вдвоем с мадемуазель Саже. – Я всегда ее очень любила и жалею, что нас поссорили… В доказательство того, что я не злая, – вот что я спасла от рук полиции. И я готова отдать эту вещь Луизе, если она сама придет и попросит ее у меня.

Госпожа Кеню вынула из кармана фотографическую карточку. Мадемуазель Саже чуть не обнюхала ее и усмехнулась, прочитав: «Луиза своему другу Флорану», после чего сказала своим визгливым голосом:

– Пожалуй, вам не следовало бы этого делать. Оставьте ее лучше у себя.

– Нет-нет, – ответила Лиза, – я хочу положить конец сплетням. Сегодня день примирения. Довольно ссор. Пусть в квартале водворится мир.

– Тогда хотите, я пойду скажу Нормандке, что вы желаете ее видеть? – спросила старая дева.

– Да, вы доставите мне большое удовольствие.

Мадемуазель Саже вернулась на улицу Пируэт и страшно перепугала рыбную торговку, сказав, что видела сейчас ее фотографию в кармане у Лизы. Однако та не сразу согласилась исполнить требование своей соперницы. Нормандка поставила свои условия: она пойдет только в том случае, если колбасница выйдет встретить ее на порог лавки. Старухе пришлось пропутешествовать еще два раза взад и вперед, чтобы установить все пункты, касающиеся встречи. Она радостно суетилась, ведя переговоры об этом примирении, которое обещало вызвать столько шума. Проходя последний раз мимо двери Клер, мадемуазель Саже по-прежнему слышала царапанье ножниц о штукатурку.

Затем, передав колбаснице окончательный ответ, старуха поспешила к госпоже Лекёр и Сарьетте. Они встали втроем на углу павильона морской рыбы на тротуаре против колбасной, чтобы не пропустить ни одной подробности. Женщин разбирало нетерпение: они делали вид, будто разговаривают между собой, поглядывая в то же время на улицу Пируэт, откуда должна была выйти Нормандка. На рынке уже распространился слух о примирении: торговки, стоя у своих ларьков, вытягивались, стараясь что-нибудь разглядеть, другие, более любопытные, уходили со своих мест, выскакивали даже в крытый проход. Глаза всего рынка были устремлены на колбасную. Квартал волновался в ожидании. Все вышло очень торжественно. Когда Нормандка показалась на углу улицы Пируэт, у зрителей захватило дыхание.

– Она надела свои бриллианты, – прошептала Сарьетта.

– Взгляните, как она идет, – прибавила госпожа Лекёр. – Нахальная женщина!

Действительно, красавица Нормандка выступала точно королева, которая удостаивает согласиться на примирение. Луиза тщательно нарядилась; она сделала прическу с локонами, а край передника загнула, чтобы показать кашемировую юбку; она обновила даже необыкновенно роскошный кружевной бант. Чувствуя, что весь Центральный рынок наблюдает за ней, Луиза еще больше заважничала, приближаясь к колбасной, и остановилась наконец у дверей.

– Теперь очередь за красавицей Лизой, – сказала мадемуазель Саже. – Смотрите хорошенько.

Красавица Лиза, улыбаясь, вышла из-за прилавка. Она неторопливо прошла через всю лавку и с порога протянула руку красавице Нормандке. У колбасницы был тоже весьма пристойный вид: ослепительное белье и опрятный туалет. Говор пробежал по рыбному ряду; головы стоявших на тротуаре сблизились, раздались оживленные толки. Обе женщины скрылись в лавке, а висевшие на витрине бараньи сальники мешали хорошенько их рассмотреть; но недавние соперницы, по-видимому, дружески беседовали, обмениваясь легкими поклонами и любезностями.

– Постойте, – начала мадемуазель Саже, – кажется, красавица Нормандка что-то покупает… Но что же это она может покупать? Должно быть, колбасу. Ах вот! Вы не видели? Красавица Лиза, передавая ей покупку, отдала фотографию.

Снова последовали поклоны. Красавица Лиза, превысив заранее обусловленные любезности, захотела даже проводить Нормандку на улицу. Тут они еще посмеялись вдвоем, показавшись кварталу в виде добрых приятельниц. Для рынка это было истинной радостью; торговки возвратились к своим ларькам, заявляя, что все кончилось прекрасно.

Однако мадемуазель Саже удержала госпожу Лекёр и Сарьетту. Драма только что завязывалась. Все три женщины смотрели на дом напротив с жадным любопытством, как будто стараясь проникнуть взглядом сквозь каменные стены. От нетерпения они принялись судачить насчет красавицы Нормандки.

– Вот она и без любовника, – заметила госпожа Лекёр.

– У нее остался господин Лебигр, – со смехом возразила Сарьетта.

– О, господин Лебигр не захочет больше на нее и смотреть.

Мадемуазель Саже пожала плечами и сказала:

– Вы его совсем не знаете. Ему на это наплевать. Этот человек умеет обделывать свои делишки, а Нормандка богата. Через два месяца они сойдутся, вот увидите. Старуха Мегюден уже давно налаживает свадьбу.

– А все же, – продолжала торговка маслом, – полицейский комиссар застал ее в постели с Флораном.

– Да нет же, я вам этого не говорила… Сухопарый верзила успел улизнуть. Я была там, когда осматривали постель. Комиссар ощупывал ее руками. Там были две впадины, еще совсем теплые. – Старуха перевела дух и продолжала с негодованием: – Но знаете ли, больнее всего было мне слышать те ужасы, которым обучал этот негодяй маленького Мюша. Нет, вы не можете себе представить… Их была целая книга.

– Что за ужасы? – спросила с любопытством Сарьетта.

– Да почем я знаю! Сальности, непристойности. Комиссар сказал, что этого достаточно, чтобы его повесить… Этот человек – чудовище. Развращать ребенка – слыханное ли дело? Конечно, из Мюша не выйдет большого проку, но все-таки это не причина, чтобы делать из мальчика бунтовщика, не правда ли?

– Ну конечно, – согласились собеседницы.

– Но теперь уже всем этим шашням и козням будет положен конец. Помните, как я вам говорила: «У этих Кеню творится неладное и пахнет чем-то скверным!» Теперь вы сами видите, какое у меня хорошее чутье. Слава богу, квартал вздохнет немного свободнее. Тут требовалась хорошая чистка; ведь, честное слово, дело дошло бы до того, что стали бы резать людей среди бела дня. Просто житья никому не было. Одни сплетни, ссоры, убийства, и все из-за одного человека, из-за этого Флорана… Вот теперь красавица Лиза и красавица Нормандка помирились; это очень хорошо с их стороны; они должны были так поступить ради общего спокойствия. Остальное все пойдет благополучно, вот увидите… Посмотрите, вон бедный господин Кеню смеется…

Действительно, Кеню опять стоял на тротуаре, чуть не вылезая из своего белого передника, и шутил с молоденькой служанкой госпожи Табуро. В то утро колбасник был очень игрив и стиснул руки овернке так, что та вскрикнула, а он засиял от удовольствия. Лиза всячески старалась заманить его на кухню. От нетерпения она прохаживалась по колбасной, боясь, что Флоран сейчас придет, и стремилась отозвать мужа во избежание встречи братьев.

– Как она волнуется! – сказала мадемуазель Саже. – Бедный господин Кеню ничего не знает. Смеется, как невинный младенец!.. А ведь госпожа Табуро сказала, что поссорится с Кеню, если те по-прежнему будут ронять свое достоинство, связываясь с этим Флораном.

– А пока что они пользуются наследством, – заметила госпожа Лекёр.

– Э нет, моя милая, он забрал свою долю.

– Правда?.. Откуда вы знаете?

– Ну вот еще, это видно, – ответила старуха после некоторого колебания, не найдя другого доказательства. – Он взял даже больше своей доли. Кеню потеряли несколько тысяч франков… У людей порочных деньги не держатся… Ах, вы, пожалуй, не знаете: ведь у него была еще другая любовница…

– Это меня не удивляет, – перебила Сарьетта, – тощие мужчины – бедовый народ.

– Да, и представьте себе, женщина-то вдобавок немолодая. Знаете, если мужчина повадится, то он ничем не брезгует… Помните госпожу Верлак, жену бывшего надзирателя? Да вы ее отлично знаете, такая дама с желтым лицом…

Но тетка с племянницей не дали ей договорить. Это невозможно, госпожа Верлак препротивная. Тут мадемуазель Саже вспылила:

– Да говорят же вам; неужели я стану врать?.. Улики налицо: у Флорана нашли письма этой женщины, целую пачку писем, в которых она просила у него денег, по десяти, по двадцати франков зараз. Кажется, ясно… Они вдвоем и уморили муженька.

Старая дева убедила Сарьетту и госпожу Лекёр. Но их терпение истощилось. Они уже больше часа дожидались на улице и говорили, что у них, пожалуй, обкрадывают за это время ларьки на рынке. Тогда мадемуазель Саже удерживала их какой-нибудь новой историей. Флоран не мог убежать, он сейчас вернется; а это так интересно – увидеть, как его арестуют. И она описывала мельчайшие подробности устроенной засады, между тем как торговка молочными продуктами и фруктовщица продолжали рассматривать дом сверху донизу, наблюдая за каждым отверстием и ожидая, что вот-вот из всех щелей покажутся кепи полицейских. Но спокойный и тихий дом блаженно нежился на утреннем солнышке.

– Ну кто бы мог сказать, что он битком набит полицией! – прошептала госпожа Лекёр.

– Они наверху, в мансарде, – объясняла старуха. – Видите, они оставили окно, как оно было… Ах! Взгляните, кажется, один притаился на балконе за гранатовым деревцем.

Женщины вытянули шеи, но ничего не увидели.

– Нет, это тень, – сказала Сарьетта. – Даже занавески и те не колеблются. Должно быть, полицейские засели в комнате и не шелохнутся.

В эту минуту они увидели Гавара – он выходил из павильона морской рыбы; лицо у него было очень озабоченное. Кумушки молча переглянулись; глаза у них блестели. Они приблизились друг к другу и стояли навытяжку в своих обвисших юбках. Торговец живностью подошел к ним.

– Вы не видели Флорана? – спросил он.

Они ничего не ответили.

– Мне надо немедленно с ним переговорить, – продолжал Гавар. – Его нет в рыбном ряду. Должно быть, он пошел к себе… Но тогда вы бы его видели.

Женщины были немного бледны. Они по-прежнему многозначительно переглядывались, углы рта у них слегка подергивались. Видя, что ее зять колеблется, госпожа Лекёр отчетливо сказала:

– Да нет и пяти минут, как мы здесь стоим. Вероятно, он прошел раньше.

– Тогда я поднимусь, рискну взобраться на шестой этаж, – сказал со смехом Гавар.

Сарьетта сделала было движение, точно хотела его удержать, но тетка взяла девушку за руку и потянула назад, шепнув ей на ухо:

– Оставь, дурища этакая! Так ему и надо. Пускай узнает, каково пренебрегать людьми.

– Небось не станет больше рассказывать, что я питаюсь тухлой говядиной, – прошептала еще тише мадемуазель Саже.

Тут они замолчали: лицо Сарьетты было очень красным, госпожа Лекёр и Саже совершенно пожелтели. Кумушки отворачивались теперь друг от друга, не зная, куда смотреть, куда девать руки, которые они спрятали наконец под передники. Потом их глаза инстинктивно поднялись кверху. Женщины следили сквозь стены за Гаваром, точно видя, как он взбирается на шестой этаж. Рассчитав, что торговец, должно быть, уже в комнате, они снова посмотрели исподтишка одна на другую. Сарьетта нервно засмеялась. Им представилось вдруг, будто занавески на окне зашевелились, и это заставило их предположить, что в спальне Флорана происходит борьба. Но фасад дома, разогретый солнечными лучами, по-прежнему был спокоен. Прошло четверть часа невозмутимой тишины; в эти минуты волнение трех женщин возросло до того, что они почувствовали стеснение в груди. Они были близки к обмороку, когда наконец какой-то человек, выйдя из дому, побежал за фиакром. Немного спустя показался Гавар в сопровождении двух полицейских. Лиза, выглянувшая на улицу, поспешила при виде фиакра спрятаться в колбасную.

Гавар был бледен. Наверху его обыскали и нашли при нем револьвер и коробочку с патронами. По грубости комиссара, по движению, которое тот сделал, услыхав его фамилию, торговец живностью понял, что пропал. То была ужасная развязка, о которой он никогда хорошенько не задумывался. Тюильри не простит ему. Ноги у него подкашивались, словно его уже ожидал взвод солдат для расстрела. Все же, выйдя на улицу, Гавар почерпнул в своей страсти к хвастовству достаточно силы, чтобы идти твердым шагом. Он даже улыбнулся в последний раз при мысли, что рынок видит это и что он умрет мужественно.

Между тем к дому подбежали Сарьетта и госпожа Лекёр. Когда они осведомились, что это значит, торговка молочными продуктами зарыдала, а племянница в сильном волнении стала целовать своего дядю. Он крепко обнял ее и успел в это время передать ей ключ, шепнув на ухо:

– Возьми все, а бумаги сожги.

Затем он стал усаживаться в фиакр с таким видом, будто поднимался на эшафот. Когда карета исчезла за поворотом улицы Пьер-Леско, госпожа Лекёр заметила, что Сарьетта старается незаметно спрятать ключ в карман.

– Напрасно, моя милая, – процедила она сквозь зубы, – ведь я отлично видела, как он сунул ключ тебе в руку… Клянусь истинным Богом, я пойду к нему в тюрьму и все расскажу, если ты не поступишь со мной по-родственному.

– Но я, кажется, тетушка, всегда относилась к вам по-родственному, – смущенно улыбаясь, ответила Сарьетта.

– Тогда идем сейчас же к нему. Нечего медлить, не то мы дадим фараонам время обшарить его шкафы.

Мадемуазель Саже, с пылающим взором слушавшая их разговор, побежала за ними следом, семеня коротенькими ножками. Теперь у нее пропал интерес подстерегать Флорана. От улицы Рамбюто до улицы Косонри она держала себя смиренно, была крайне предупредительна и вызвалась даже переговорить сначала с привратницей, госпожой Леонс.

– Посмотрим, посмотрим, – отрывисто твердила ей в ответ госпожа Лекёр.

Но им действительно пришлось вступить в переговоры. Госпожа Леонс не соглашалась впустить посторонних в квартиру своего жильца. Она смотрела на них очень сурово, шокированная небрежно повязанной косынкой Сарьетты. Однако стоило старой деве шепнуть ей несколько слов и показать ключ, как она согласилась. Наверху привратница уступала комнату за комнатой не сразу. Она приходила в отчаяние, сердце ее обливалось кровью, точно ее принуждали лично показать грабителям место, где спрятаны ее деньги.

– Идите забирайте все! – воскликнула она наконец, бросившись в кресло.

Сарьетта уже пробовала открывать ключом все шкафы. Госпожа Лекёр с подозрительным видом не отходила от нее ни на шаг и до того наседала на племянницу, что та ей сказала:

– Однако, тетушка, вы мне мешаете. Отодвиньтесь немного, ведь я не могу пошевелить руками.

Но вот они открыли один из шкафов, стоявший против окна, между камином и кроватью. У четырех женщин вырвался вздох. На средней полке лежало около десяти тысяч франков золотом, которые были методически расставлены маленькими столбиками. Гавар, благоразумно поместивший свое состояние у нотариуса, хранил эту сумму про запас на тот случай, когда «все полетит вверх дном». Он торжественно говорил, что держит наготове свое пожертвование на дело революции. Торговец продал некоторые ценные бумаги и каждый вечер испытывал особое наслаждение при взгляде на свои десять тысяч франков. Он любовался ими, находя, что у них особенно задорный вид, как у настоящих мятежников. Ночью ему снилось, будто в шкафу сражаются; он слышал там ружейные выстрелы, грохот катящихся камней, вырытых из мостовой, громкие голоса, торжествующие возгласы – это его деньги вступали в оппозицию.

Сарьетта рванулась к ним с радостным криком.

– Руки прочь, девчонка, – сказала госпожа Лекёр хриплым голосом.

В отблеске золота она казалась еще желтее обычного. Лицо ее было в пятнах разлившейся желчи, глаза воспалены от болезни печени, которая незаметно ее подтачивала. Мадемуазель Саже приподнималась на цыпочки за спиной торговки, не помня себя от восхищения, заглядывая в самую глубь шкафа. Госпожа Леонс, в свою очередь, встала, ворча сквозь зубы.

– Дядя велел мне все взять, – прямо заявила Сарьетта.

– Значит, я, ходившая за этим человеком, ничего не получу? – воскликнула привратница.

Госпожа Лекёр задыхалась; она оттолкнула их обеих и уцепилась за шкаф, твердя:

– Это мое добро; я его ближайшая родственница, а вы обе воровки, слышите!.. Я, скорей, выброшу все за окошко.

Наступило молчание, в продолжение которого все четыре женщины подозрительно посматривали одна на другую. Фуляровый платок Сарьетты окончательно развязался. Видна была ее грудь, восхитительно полная жизни; ее губы стали влажными; ноздри порозовели. Госпожа Лекёр стала еще более мрачной при виде ее, такой прекрасной, возбужденной желанием.

– Послушай, – сказала она совершенно глухим голосом, – не драться же нам… Ты его племянница, я согласна поделиться с тобой… Станем по очереди брать по столбику.

Они отстранили двух других. Тетка начала первая. Столбик червонцев исчез в складках ее юбок. Затем Сарьетта в свою очередь взяла столбик. Они наблюдали друг за другом и готовы были ударить одна другую по рукам. Их пальцы поочередно вытягивались: одни – ужасные, узловатые, другие – беленькие, мягкие как шелк. Женщины набивали себе карманы, Когда остался только один столбик, фруктовщица не захотела, чтобы он перешел к тетке, потому что та начала брать первая. Молодая женщина внезапно разделила червонцы между мадемуазель Саже и госпожой Леонс, которые, лихорадочно топчась на месте, смотрели, как родственницы Гавара загребают золото.

– Благодарю покорно, – проворчала привратница, – ай да наградили! Пятьдесят франков за то, что я нежила его грудным чайком да бульоном. А он-то уверял, что у него нет родных, старый подлипала!

Прежде чем запереть шкаф, госпожа Лекёр вздумала осмотреть его сверху донизу. В нем лежали всевозможные политические книги, запрещенные к ввозу из-за границы: памфлеты из Брюсселя, иностранные карикатуры, поднимавшие на смех императора. Одно из величайших наслаждений Гавара состояло в том, чтобы запираться время от времени с кем-нибудь из своих друзей и показывать им эти компрометирующие вещи.

– Он мне велел непременно сжечь бумаги, – заявила Сарьетта.

– Ну вот еще, у нас нет огня, это было бы слишком долго… Я чутьем слышу полицию; надо убираться, – возразила ей госпожа Лекёр.

И все четверо ушли. Не успели женщины спуститься вниз, как пришла полиция. Госпожа Леонс должна была снова подняться, чтобы проводить этих господ; остальные женщины, съежившись, поспешно выскочили на улицу. Они быстро шли гуськом; тетку и племянницу стесняла тяжесть их полных карманов. На улице Рамбюто Сарьетта, шедшая впереди, обернулась и сказала с нежным смехом:

– Оно бьет меня по бедрам.

Госпожа Лекёр отпустила сальность, и женщины рассмеялись. Они с наслаждением чувствовали тяжесть, которая оттягивала им юбки; это золото прикасалось к ним, словно разгоряченные, ласкающие руки. Мадемуазель Саже держала пятьдесят франков в зажатой руке. Старуха была серьезна и строила планы, как бы ей вытянуть еще что-нибудь из толстых карманов, за которыми она шла теперь следом. Когда они дошли до угла рыбного ряда, мадемуазель Саже воскликнула:

– Постойте, мы вернулись как раз вовремя: сейчас заберут Флорана!

И действительно, Флоран возвращался после своего долгого странствования. Он переоделся у себя в конторе и приступил к своим обычным обязанностям – стал медленно прохаживаться вдоль проходов, наблюдая, как моют прилавки. Ему казалось, что на него как-то странно посматривают; рыбные торговки перешептывались, когда он проходил мимо, и лицемерно опускали глаза. Флоран подумал, что ему готовится какая-нибудь новая неприятность. С некоторых пор эти ужасные толстые женщины ни одного утра не оставляли его в покое. Но когда он проходил мимо ларька Мегюденов, он с удивлением услыхал слащавый голос старухи, которая сказала ему:

– Господин Флоран, вас сейчас тут спрашивали – какой-то пожилой господин. Он пошел к вам на квартиру и ждет вас.

Старая торговка, рассевшаяся на стуле, наслаждалась, произнося эти слова, утонченной местью, так что все ее громадное тело трепетало. Флоран, однако, не поверил и оглянулся на красавицу Нормандку. Та, совершенно примирившись с матерью, открывала кран, хлопала рукой по рыбам и, казалось, ничего не слышала.

– Вы уверены в этом? – переспросил надзиратель.

– Ну да, уверена. Правда, Луиза? – продолжала старуха более резким голосом.

Флоран подумал, что к нему, должно быть, пришли по важным политическим делам, и решил подняться к себе. Он собирался уже выйти из павильона, но машинально обернулся и заметил, что красавица Нормандка следит за ним глазами и лицо ее очень серьезно. Он прошел мимо трех кумушек.

– Вы заметили? – прошептала мадемуазель Саже. – Колбасная-то пуста! Красавица Лиза не такая женщина, чтобы компрометировать себя.

Это была правда. Колбасная опустела. Фасад дома по-прежнему был залит солнечным светом и сохранял свой блаженный вид почтенного жилища, честно греющего себе брюхо на утреннем солнышке. Вверху, на балконе, гранатовое деревцо было все в цвету. Переходя мостовую, Флоран дружески кивнул Логру с Либигром, которые, казалось, вышли подышать свежим воздухом на порог винного погребка. Они улыбнулись ему. Флоран собирался войти в дом, как вдруг ему померещилось в конце темного и узкого входа бледное лицо Огюста; оно мелькнуло и сейчас же исчезло. Тогда он вернулся и заглянул в колбасную, чтобы удостовериться, не ожидает ли его здесь пожилой господин. Но Флоран увидел только Мутона, сидевшего на деревянной колоде; кот смотрел на вошедшего своими большими желтыми глазами, жирный подбородок у него отвис, а усы недоверчиво топорщились. Когда же Флоран решил войти в дом, в глубине колбасной, из-за занавески на стеклянной двери, показалось лицо красавицы Лизы.

Рыбный ряд притих. Громадные животы и груди сдерживали дыхание, ожидая, когда надзиратель скроется из виду. Потом все пришло в движение: бюсты выпятились, животы готовы были лопнуть от злорадного хохота. Проделка удалась вполне. Старуха Мегюден тряслась от беззвучного смеха, точно полный мех, который опоражнивают. Ее выдумка насчет пожилого господина облетела весь рынок и казалась женщинам необыкновенно потешной. Наконец-то сухопарого верзилу сцапают и он не будет торчать у всех на виду со своей противной рожей и глазами каторжника. Торговки желали ему доброго пути в надежде, что к ним назначат теперь надзирателем красивого мужчину. Они перебегали от одного прилавка к другому и готовы были плясать вокруг каменных столов, как вырвавшиеся на свободу девчонки. Красавица Нормандка смотрела на это ликование выпрямившись, боясь пошевельнуться, чтобы не заплакать; она положила руки на большого ската, желая унять лихорадочную дрожь.

– Посмотрите-ка на этих негодяек Мегюден, – сказала госпожа Лекёр, – как они стараются отделаться от своего приятеля, ведь он теперь промотался до последнего су.

– Ну так что же? Они правы, – возразила мадемуазель Саже. – Кроме того, моя милая, не пора ли кончить грызню!.. Ведь вы получили свое. Дайте и другим привести в порядок свои делишки.

– Смеются одни только старухи, – заметила Сарьетта. – Нормандка не очень-то весела.

Между тем, придя в свою комнату, Флоран отдался в руки полиции, точно покорная овца. Полицейские грубо кинулись на него, ожидая, вероятно, отчаянного сопротивления. Он кротко попросил их оставить ему руки на свободе. Затем, пока люди укладывали его бумаги, красные шарфы, ручные перевязи и значки, он присел. Эта развязка, по-видимому, не удивляла Флорана; она была для него облегчением, хотя он не хотел себе в этом признаться. Он страдал при мысли о той ненависти, которая завлекла его в эту комнату. Он вспомнил бледное лицо Огюста, опущенные носы рыбных торговок, слова старухи Мегюден, молчание Нормандки, пустую колбасную; он говорил себе, что рынок был сообщником, весь квартал выдал его. К Флорану как бы подступила слякоть этих грязных улиц.

Когда среди круглых женских лиц, промелькнувших перед ним с быстротой молнии, он представил себе Кеню, сердце у него сжалось смертельной тоской.

– Ну, пойдемте вниз, – грубо сказал полицейский.

Флоран встал и начал спускаться с лестницы. Дойдя до четвертого этажа, он попросил, чтобы ему позволили вернуться на минуту в его комнату, под предлогом, что он забыл там одну вещь. Полицейские не соглашались, стали толкать его; тогда он начал умолять их и предложил даже кое-какие бывшие при нем деньги. Двое из них решили наконец исполнить его желание, угрожая размозжить ему череп, если он сделает попытку сыграть с ними какую-нибудь штуку. Они даже вынули из кармана револьверы. В своей комнате Флоран подошел прямо к клетке зяблика, взял птичку, поцеловал ее меж крылышек и выпустил из окна на свободу. Он смотрел, как она взвилась на солнышке, села, точно растерявшись, на крышу рыбного павильона, а потом, вспорхнув, полетела над рынком по направлению к скверу Дезинносан. Арестованный постоял еще с минуту, смотря на небо с его беспредельным простором; он думал о воркующих голубях в Тюильри и о тех, которых видел в подвале, с горлышком, распоротым ножом Маржолена. Тут все у него внутри точно оборвалось. Флоран последовал за полицейскими, и они, пожимая плечами, спрятали свои револьверы в карман. Внизу на лестнице он остановился перед дверью, что вела в кухню колбасной. Ожидавший его тут комиссар, почти тронутый безропотной покорностью арестованного, спросил:

– Не желаете ли проститься с вашим братом?

Флоран с минуту колебался. Он смотрел на дверь. Из кухни доносился оглушительный стук сечек и звон кастрюль. Лиза, желая отвлечь мужа, задумала занять его приготовлением колбасы, которую он обыкновенно начинял по вечерам. На огне шипел лук, Флоран услыхал веселый голос Кеню, покрывший шум стряпни.

– Ах, черт возьми, – говорил колбасник, – кровяная колбаса удастся на славу!.. Огюст, передай-ка мне сало!

Флоран поблагодарил комиссара и отказался от прощания с братом, боясь войти в эту жаркую кухню, где так пахло жареным луком. Он прошел мимо двери, чувствуя себя счастливым, что его брат ничего не знает, и ускорил шаги, чтобы избавить колбасную от лишнего горя. Но когда яркое солнце на улице ударило ему в лицо, бедняге сделалось стыдно, и, садясь в фиакр, он сгорбился, а лицо его стало землисто-бледным. Он чувствовал, как торжествует рыбный ряд напротив, и ему казалось, что весь квартал разделяет эту радость.

– У, противная рожа! – сказала мадемуазель Саже.

– Лицо как у настоящего каторжника, захваченного на месте преступления, – прибавила госпожа Лекёр.

– А я вот видела, как гильотинировали одного преступника, – подхватила Сарьетта, показывая свои белые зубы, – у него было совсем такое же лицо.

Они приблизились и, вытянув шею, старались заглянуть в самый фиакр. В ту минуту, когда карета тронулась в путь, старая дева торопливо дернула за юбку своих товарок, показывая им на Клер, которая выбежала с улицы Пируэт, обезумевшая, растрепанная, с окровавленными ногтями. Ей удалось снять с петель дверь. Когда она поняла, что опоздала, что Флорана уже увозят, она бросилась за фиакром, но почти тотчас же остановилась с жестом бессильной ярости, грозя кулаком убегавшим колесам. Потом, вся красная, покрытая пылью от известки, девушка вернулась бегом на улицу Пируэт.

– Разве он обещал на ней жениться? – со смехом воскликнула Сарьетта. – Здорово она втюрилась, вот дурища!

Квартал успокоился. До самого закрытия павильона торговки всё сходились группами и разговаривали об утренних событиях, с любопытством заглядывая в колбасную. Лиза избегала показываться, предоставив Огюстине сидеть за прилавком. Днем, однако, она нашла нужным сообщить обо всем Кеню, чтобы какая-нибудь болтливая соседка не нанесла ему слишком грубо удар. Лиза выждала, пока они останутся вдвоем на кухне, зная, что муж любил там бывать и что тут он будет меньше плакать. Она приступила к разговору осторожно, с материнской ласковостью. Но когда Кеню узнал истину, то повалился на доску для рубки мяса и заревел как теленок.

– Ну, бедный мой толстячок, не убивайся так, не то ты захвораешь, – сказала Лиза, обнимая мужа.

Казалось, он выплачет глаза, уткнувшись в ее белый передник; его инертное тучное тело вздрагивало от горя. Он весь размяк, как будто готов был изойти слезами. Когда Кеню смог наконец выговорить слово, он пролепетал:

– Нет, ты не можешь себе представить, как Флоран был добр ко мне, когда мы жили на улице Ройе-Коллар! Он сам и комнату подметал, и стряпал… Он любил меня как родного сына, понимаешь? Он возвращался весь в грязи, усталый до того, что не мог пошевельнуться. А мне было сытно и тепло сидеть дома. А теперь вот его расстреляют.

Лиза стала горячо возражать, говоря, что Флоран вовсе не будет расстрелян. Но ее муж, качая головой, продолжал:

– Все равно я недостаточно любил его. Теперь я могу в этом сознаться. Я питал против него злобу и колебался отдать ему половину наследства…

– Вот еще! Ведь я более десяти раз предлагала ему эти деньги! – воскликнула жена. – Нам не в чем себя упрекнуть.

– О, я знаю, ты добрая, ты бы ему все отдала… А мне было жалко, вот поди ж ты! Это будет мучить меня всю жизнь. Я всегда буду думать, что, поделись я с ним, он не кончил бы плохо во второй раз… Это моя вина, я его погубил!

Лиза стала еще нежнее утешать Кеню, говорила, что не следует возводить на себя поклепы. Она даже пожалела Флорана. Все же он очень виноват. Будь у него в руках деньги, он наделал бы еще больше глупостей. Мало-помалу колбасница внушила мужу, что это не могло кончиться иначе и теперь все почувствуют облегчение. Кеню все еще плакал, вытирая щеки передником, подавляя рыдания, чтобы слушать жену, а потом еще сильнее разражаясь слезами. Он машинально опустил пальцы в кучу фарша для сосисок, лежавшего на доске, делал в нем ямки и с силой месил его.

– Помнишь, как ты плохо чувствовал себя? – продолжала Лиза. – Это оттого, что наши привычки были нарушены. Я очень тревожилась, хотя и не говорила тебе. Я прекрасно видела, что ты худеешь.

– Неужели? – пробормотал колбасник, перестав на минуту рыдать.

– И торговля наша в этом году шла плохо. Нас точно преследовала судьба… Ну перестань, не плачь, увидишь, как все поправится. А тебе следует поберечь себя ради меня и ради нашей дочки. Ты обязан позаботиться о нас.

Кеню месил фарш с меньшим ожесточением. Он снова разволновался, но теперь волнение это было вызвано нежными чувствами, и на огорченном лице Кеню появилась даже слабая улыбка. Лиза чувствовала, что он побежден. Она тотчас позвала Полину, игравшую в лавке, посадила ее на колени к отцу и сказала:

– Полина, ведь твой папа должен быть умницей, правда? Попроси его ласково, чтобы он нас больше не огорчал.

Девочка ласково попросила. Они смотрели друг на друга, обнявшись, громадные, вылезавшие из платьев, – они начинали оправляться от недомогания, которое длилось целый год и только сейчас прекратилось. Широкие круглые лица родителей и ребенка расплывались в улыбке, причем Лиза повторяла:

– Ведь, в сущности, нас только трое, мой толстячок, нас только трое.

Два месяца спустя Флоран был вторично приговорен к ссылке. Эта история вызвала страшный шум. Газеты с жадностью набросились на малейшие подробности, помещали портреты осужденных, рисунки эмблем и шарфов, планы мест, где собиралась вся компания. В продолжение двух недель в Париже только и было толков что о заговоре на Центральном рынке. Полиция сообщала все более и более тревожные сведения; наконец начали говорить, что под всем Монмартрским кварталом были заложены мины. В Законодательном корпусе произошел такой переполох, что центр и правая забыли про злополучный закон о дарственных записях, который недавно вызвал между ними ожесточенный разлад, и примирились. При этом подавляющее большинство подало голос за проект непопулярного налога, и даже предместья не посмели заявить претензии по этому поводу ввиду паники, обуявшей город.

Процесс продолжался целую неделю. Флоран был поражен значительным числом сообщников, которых ему приписывали. Он едва знал шестерых или семерых из двадцати с лишком лиц, сидевших на скамье подсудимых. После чтения приговора ему показалось, что он видит шляпу и невинную спину Робина, медленно удалявшегося с толпой. Логр с Лакайлем были оправданы. Александра присудили к двухлетнему тюремному заключению за то, что он компрометировал себя, как взрослый ребенок. Что касается Гавара, то он, как и Флоран, был приговорен к ссылке. Это было для него ошеломляющим ударом, который поразил его среди последних триумфов во время долгих прений на суде, когда торговец живностью сумел поставить себя на первый план. Истый парижский лавочник дорого поплатился за свою оппозиционную горячность. Две крупных слезы скатились по растерянному лицу этого седовласого мальчишки.

Однажды утром в августе, при пробуждении Центрального рынка, Клод Лантье, слонявшийся, по обыкновению, между прибывавшими возами с овощами, стянув живот красным кушаком, подошел на площади Святого Евстафия к госпоже Франсуа поздороваться. Она сидела на пучках репы и моркови. Ее широкое лицо казалось печальным. Художник был мрачен, несмотря на яркое солнце, которое уже ласкало густо-зеленый бархат капусты, наваленной целыми горами.

– Все кончено, – сказал он, – Флорана отправляют обратно… Пожалуй, он теперь уже в Бресте.

Огородница ответила жестом немой печали. Она медленно развела руками и проговорила глухим голосом:

– Это Париж, это все негодный Париж.

– Нет, я знаю, что это такое: это – скверные люди, – возразил Клод, сжимая кулаки. – Представьте себе, госпожа Франсуа, ведь нет такой глупости, которой они не сказали бы на суде. Помилуйте, дойти до того, чтобы рыться в учебных тетрадях ребенка! Дурачина-прокурор уж размазывал, размазывал эту историю: уважение к невинному детству, с одной стороны, воспитание демагогов – с другой… Я от всего этого буквально заболел. – Клода действительно трясла лихорадка. Съежившись в своем зеленоватом пальто, он продолжал: – Кроткий малый, настоящая красная девушка! Верите, ведь ему сделалось дурно, когда он смотрел, как резали голубей… Я даже рассмеялся от жалости, увидев его между двумя жандармами. Ну, теперь мы уже не встретимся больше; на этот раз он там и останется.

– Надо было послушать меня, – сказала зеленщица после некоторого молчания, – переехать в Нантер и жить там с моими курами и кроликами… Я, видите ли, очень любила господина Флорана, я сразу угадала, что он такой добрый. Мы бы жили вместе припеваючи… Право, это большое горе… Но что станешь делать? Не печальтесь, господин Клод. Приходите ко мне как-нибудь на днях утром кушать яичницу. Я буду вас ждать. – На глазах у нее были слезы. Однако она встала, как мужественная женщина, твердо переносящая невзгоды, и сказала: – Вот тетушка Шантмесс идет покупать у меня репу. Толстуха Шантмесс всегда весела как ни в чем не бывало…

Клод отошел и опять стал бродить по рынку. На горизонте, в конце улицы Рамбюто, белым снопом всходил день. Солнце рассыпало на крыши золотые лучи, разливало потоки света, касавшиеся уже мостовой. И Клод почувствовал пробуждение веселья под звонкими сводами Центрального рынка, в квартале, переполненном горами снеди. То была как бы радость выздоровления, приятная суета людей, которые чувствуют, что с них свалилось наконец невыносимое бремя, давившее им на желудок. Он увидал Сарьетту с золотыми часами: она напевала среди своих слив и земляники, дергая за маленькие усики господина Жюля, одетого в бархатный пиджак. Госпожа Лекёр и мадемуазель Саже прохаживались в крытом проходе; они были уже не такие желтые, а почти румяные и как будто потешались, точно добрые приятельницы, над какой-то историей. В рыбном ряду старуха Мегюден, снова принявшаяся за торговлю, хлопала рыбу, ругалась с соседками, придиралась к новому надзирателю, молодому человеку, которого она поклялась отхлестать; а ее младшая дочь, еще более томная, еще более ленивая, сгребала руками, посиневшими от холодной воды садков, громадную кучу улиток, покрытую слизью, будто серебристыми нитями. Огюст с Огюстиной только что накупили в требушином ряду свиных ножек и с нежным видом новобрачных садились в одноколку, чтобы отправиться в свою колбасную в Монруже. Было уже восемь часов. Воздух успел нагреться, и художник, возвращаясь по улице Рамбюто, увидал Мюша и Полину, игравших в лошадки. Мюш ползал на четвереньках, а Полина, сидя у него на спине, держала его за волосы, чтобы не свалиться. Тень, мелькнувшая на крыше Центрального рынка, на краю водосточной трубы, заставила Клода поднять голову: это были Кадина и Маржолен. Смеясь и целуясь, они жарились на солнце, господствуя над кварталом своими любовными восторгами счастливых животных. Клод погрозил им кулаком. Художник был доведен до отчаяния этим праздничным ликованием мостовой и неба. Он ругал Толстяков, говоря, что они победили. Вокруг него были одни Толстяки, округлившиеся, готовые лопнуть от избытка здоровья. Они приветствовали новую зарю прекрасного пищеварения. Когда Клод остановился напротив улицы Пируэт, зрелище, представившееся его глазам справа и слева, нанесло бедняге последний удар.

Направо, на пороге своего заведения, стояла красавица Нормандка – красавица госпожа Лебигр, как ее называли теперь. Мужу ее удалось наконец присоединить к своей торговле вином продажу табака. Мечта, которую он лелеял уже давно, осуществилась благодаря важным услугам, оказанным им правительству. Красавица Лебигр показалась Клоду великолепной в своем шелковом платье и локонах. Она готовилась сесть за прилавок. Все мужчины квартала приходили к ней покупать сигары и пачки табаку. Она приобрела важный вид настоящей дамы. Позади нее красовалась зала погребка, отделанная заново свежими виноградными гроздьями на нежном фоне; цинковая стойка блестела, а графины с ликером зажигали в зеркале яркие огни. Молодая женщина смеялась, наслаждаясь ясным утром.

Влево от Клода на пороге колбасной стояла красавица Лиза, занимая своей фигурой все пространство отворенной двери. Никогда еще ее белье не блестело такой белизной, никогда еще ее тело не казалось таким отдохнувшим и розовое лицо не обрамлялось столь тщательно приглаженными волосами. Она дышала невозмутимым, сытым спокойствием и была до того убаюкана им, что даже не улыбалась. Это было полное успокоение, полное блаженство, без потрясений, без жизни, нежившееся на теплом воздухе. Натянутый корсаж колбасницы еще переваривал вчерашнее счастье; ее пухлые руки, затерявшиеся в переднике, даже не протягивались за сегодняшним благополучием в уверенности, что оно само придет к ней. Рядом точно так же ликовала витрина; она теперь выздоровела: вытягивались нашпигованные языки, краснее и здоровее прежнего, маленькие окорока снова посвежели и заманчиво желтели, гирлянды сосисок не выражали больше уныния, печалившего Кеню. Громкий хохот доносился из кухни; он сопровождался веселой стукотней кастрюль. Колбасная снова дышала здоровьем, жирным здоровьем. Куски свиного сала и половины свиных туш, подвешенные на мраморных стенах, напоминая округлость живота, утверждали триумф чрева. Неподвижная, осанистая колбасница, преисполненная важности, посылала большими глазами обжоры утреннее приветствие Центральному рынку.

Затем обе женщины раскланялись. Красавица госпожа Лебигр и красавица госпожа Кеню обменялись дружеским приветствием.

А Клод, наверно позабывший накануне пообедать, пришел в ярость, увидев этих женщин с полными бюстами, таких здоровых, таких важных, и, подтянув пояс, сердито проворчал:

– Какие же, однако, негодяи все эти порядочные люди!

Когда часы с кукушкой пробили в столовой шесть, Шанто потерял последнюю надежду. Он с трудом поднялся с кресла у камина, где грел свои скованные подагрой ноги. Уже два часа ждал он жену, которая после пятинедельного отсутствия должна была сегодня привезти из Парижа двоюродную племянницу супругов Шанто, десятилетнюю Полину Кеню, взятую ими на воспитание.

– Ума не приложу, – проговорил Шанто, приоткрыв дверь в кухню. – Боюсь, Вероника, что с ними случилось несчастье!

Служанка, дюжая девица лет тридцати пяти, большерукая и мужеподобная, снимала в эту минуту с огня баранину, явно пережаренную. Грубые щеки девушки побледнели с досады, но она не высказывала своего недовольства.

– Хозяйка осталась в Париже, не иначе, – сухо ответила она. – А всё дела, которым конца не видно, – от этого весь дом вверх дном!

– Нет, нет, – возразил Шанто. – Во вчерашней телеграмме сказано, что все формальности с девочкой окончательно улажены… Сегодня утром госпожа Шанто должна была приехать в Кан и остановиться у Давуана. В час отходит поезд, в два он прибывает в Байе, а к трем карета дядюшки Маливуара должна доставить госпожу Шанто в Арроманш, и, если даже Маливуар не сразу заложил свой рыдван, она все равно могла приехать сюда около четырех, самое позднее – в половине пятого… От Арроманша до Бонвиля километров десять, не больше.

Кухарка, не сводя глаз с жаркого, слушала все эти расчеты и качала головой. После некоторого колебания Шанто прибавил:

– Сходила бы ты на угол посмотреть, Вероника!

Она взглянула на Шанто и еще больше побледнела от сдерживаемого гнева.

– Это зачем?.. Ведь Лазар уже потащился им навстречу! Чего ради еще и мне грязь месить?

– Видишь ли, – пробормотал Шанто, – я уж и за мальчика беспокоюсь… Его тоже все нет. Что там ему делать, на дороге, целый час?

Вероника замолчала и, сняв с гвоздя старую черную шаль, закутала ею голову и плечи. Когда же хозяин последовал за нею в коридор, она грубо сказала:

– Ступайте уж назад к вашему камину, не то завтра весь день будете выть от боли.

Выйдя на крыльцо, она с силой хлопнула дверью, надела свои сабо и крикнула в пространство:

– Ах ты господи боже мой! Сопливая девчонка приехать не успела, а уж всех в доме на ноги подняла!

Шанто успокоился. Он давно привык к выходкам Вероники, которая поступила к ним пятнадцати лет, в год женитьбы своих хозяев. Едва затих стук сабо служанки, Шанто, словно вырвавшийся из-под надзора школьник, поспешил на другой конец коридора и стал у стеклянной двери, откуда открывался вид на море. Здесь этот приземистый, румяный человечек с брюшком на минуту задумался, устремив на небо свои голубые выпуклые глаза; коротко остриженные волосы покрывали его голову, словно белоснежная ермолка. Ему только что исполнилось пятьдесят шесть лет, но частые приступы подагры состарили его раньше времени. Забыв о своих тревогах и глядя вдаль, он думал о том, как было бы хорошо, если б маленькой Полине удалось покорить сердце Вероники.

Ну а он-то чем виноват? Когда парижский нотариус написал, что кузен Кеню, овдовевший за полгода до этого, умер и в завещании назначил Шанто опекуном своей дочери, у него не хватило духу отказаться. Оно, конечно, кузены друг друга почти не знали, семья была рассеяна по разным городам. Отец Шанто основал когда-то в Кане торговое дело – промышлял лесом, который вывозили с севера; сам-то он был южанином и раньше в качестве простого плотника исходил всю Францию вдоль и поперек; а бедняга Кеню после смерти своей матери поселился в Париже, где впоследствии один из его дядюшек передал ему во владение колбасную лавку возле самого рынка. Шанто встречался с кузеном Кеню всего раза два-три, когда болезнь вынуждала его бросать дело и ездить в Париж советоваться со знаменитыми врачами. Тем не менее Шанто и Кеню уважали друг друга. И покойник, возможно, мечтал о том, чтобы его дочка жила в здоровом приморском климате. К тому же ей в наследство достанется колбасная лавка, так что девочка никак не будет в тягость. Словом, госпожа Шанто охотно дала согласие и даже вызвалась заменить мужа, избавив его от утомительной, опасной для него поездки; она одна отправилась в Париж, сама бегала повсюду и хлопотала со свойственной ей энергией; ну а Шанто только того и надо, чтобы жена была довольна.

Но почему же их обеих все нет и нет? Шанто посмотрел на небо, и прежние его страхи вернулись: западный ветер гнал большие, черные, как сажа, тучи; клочья их тянулись далеко над морем. Надвигалась мартовская буря, когда близко равноденствие и море в часы прилива яростно бьется о берег. Подъем воды только что начался; пока на горизонте виднелась лишь узкая полоска белой пены; широкое и сегодня особенно пустынное взморье со скалами и темными водорослями, голое пространство, покрытое лужами и пестревшее черными пятнами, навевало гнетущую тоску, которую еще усиливали сумеречные тени от бешено мчавшихся туч.

– Может статься, ветер вывернул пролетку в канаву, – пробормотал Шанто.

Его снедало желание видеть, что происходит за стенами дома. Он отворил стеклянную дверь и, как был, в матерчатых туфлях, ступил на посыпанную гравием террасу, с высоты которой он мог оглядеть селение. Редкие дождевые капли, занесенные вихрем, били ему в лицо; яростный ветер развевал полы его синей суконной куртки. Но Шанто не уходил; стоя без шапки, согнувшись и облокотясь на перила, он старался рассмотреть дорогу, проходившую внизу. Она пролегала между двумя утесами, казавшимися двумя половинами огромной скалы, которую когда-то рассекли топором, отчего и образовалась расщелина, обнажив землю на несколько метров; здесь ютились хижины Бонвиля – штук двадцать пять – тридцать. Каждый прилив грозил смести их с этой узкой каменистой полоски и разбить о стены ущелья. Слева находилась небольшая пристань – песчаная коса, по которой рыбаки волокли с десяток лодок, подбадривая друг друга криками. В селении едва насчитывалось двести жителей; жили они морем, жили очень плохо, но цепко, с тупым упорством моллюсков держась за свою скалу. Над этими жалкими кровлями, через которые каждую зиму перекатывались волны, виднелись одни утесы; на середине склона, справа от ложбины, где вилась дорога, стояла церковь, а слева – дом Шанто. Все это и составляло Бонвиль.

– Какова погодка! – крикнул кто-то.

Подняв глаза, Шанто узнал священника, аббата Ортера, коренастого человека с внешностью крестьянина; его рыжих волос не выбелили даже прожитые им полвека. Аббат развел огород возле церкви, на кладбищенской земле, и сейчас рассматривал всходы салата, зажав между ног полы сутаны, чтобы ее не закинуло вихрем ему на голову. Шанто, стоя против ветра, не мог говорить: слова его не долетели бы до собеседника – и потому только приветственно помахал рукой.

– Правильно делают, что вытаскивают лодки на берег! – кричал ему аббат. – Часам к десяти будет потеха!

И так как порыв ветра в конце концов закинул ему подол сутаны на голову, аббат спрятался за церковью. Шанто обернулся, пригнувшись, чтобы выдержать натиск бури. Лицо его залило дождем. Он окинул взором свой изглоданный морем сад, трехэтажный кирпичный дом в пять окон, ставни которых, хоть и были закреплены, казалось, вот-вот оторвутся. Когда ветер утих, Шанто снова нагнулся и стал глядеть вниз на дорогу, но тут появилась Вероника и всплеснула руками.

– Как! Вы здесь?.. Сейчас же идите обратно, сударь!

Она повела его по коридору, распекая, словно ребенка, пойманного за шалостью. Не угодно ли? Завтра он совсем разболеется, а кому, как не ей, придется ходить за ним?

– Ты что-нибудь видела? – смущенно спросил он.

– Разумеется, ничего! Хозяйка, верно, где-нибудь остановилась и пережидает.

Он не решился сказать ей, что следовало бы поискать хозяйку подальше от дома. Теперь его особенно тревожило отсутствие сына.

– Вся деревня высыпала на улицу, – заговорила она опять. – На этот раз боятся по домам сидеть… Дом, где Кюш живет, еще в сентябре дал трещину, сверху донизу, а Пруан, который ходил сейчас звонить к вечерне, клянется и божится, что завтра от этого дома ничего не останется.

В эту минуту высокий юноша лет девятнадцати, одним прыжком перемахнув через три ступеньки, взбежал на крыльцо. У него был большой лоб, совсем светлые глаза, продолговатое лицо обрамлял темный пушок.

– Слава богу, Лазар вернулся! – с облегчением проговорил Шанто. – Бедный мой мальчик, ты весь мокрый!

Молодой человек повесил в передней свой плащ, насквозь промокший от ливня.

– Ну как? – спросил отец.

– Да никак! Никто не приехал, – ответил Лазар. – Я дошел до Вершмона, ждал там под навесом у гостиницы, все смотрел на дорогу, которая превратилась в поток грязи. Ни души!.. Я побоялся, что ты станешь беспокоиться, вот и вернулся.

В августе Лазар окончил канский лицей и, получив степень бакалавра, восемь месяцев слонялся без дела, потому что не мог выбрать себе профессию; пристрастился он только к музыке, чем приводил в отчаяние мать. Она уехала крайне недовольная: сын отказался сопровождать ее в Париж, где она надеялась подыскать ему место. Каждый в доме жил по-своему, затаив глухое раздражение, которое усиливалось от необходимости жить семьей.

– Но раз я уже предупредил тебя, – продолжал юноша, – я могу пойти дальше им навстречу до Арроманша.

– Нет, нет! – воскликнул Шанто. – Ночь на дворе. Не может быть, чтобы мама не дала нам знать. Я жду телеграммы… Постой! Как будто подъехал экипаж!

Вероника отворила дверь.

– Это кабриолет доктора Казэнова, – объявила она. – Разве он должен приехать?.. Бог ты мой! Да ведь это хозяйка!

Все поспешили на крыльцо. Большой пес, помесь ньюфаундленда с сенбернаром, спавший в углу передней, выскочил с яростным лаем. Затем, привлеченная шумом, на пороге показалась белая холеная кошечка, но когда она увидела грязь на дворе, по спинке ее пробежала брезгливая дрожь, и кошка чинно уселась на верхней ступеньке крыльца, чтобы наблюдать за происходящим. Из кабриолета с девической легкостью выскочила дама лет пятидесяти. Она была невысокого роста, худощава, черноволоса, без малейшего признака седины; ее приятное лицо несколько портил крупный нос, свидетельствовавший о честолюбивом характере.

Пес одним прыжком очутился возле хозяйки и, положив ей лапы на плечи, пытался лизнуть в лицо. Та рассердилась:

– Убирайся, Матье, пусти меня! Несносный пес! Ну, будет этому конец?

Вслед за собакой с крыльца сбежал Лазар и, переходя двор, крикнул:

– С вами ничего не случилось, мама?

– Нет, нет, – отвечала госпожа Шанто.

– И беспокоились же мы! – проговорил отец, следуя за сыном, несмотря на ветер. – Но что же все-таки произошло?

– О, нас все время преследовала неудача, – отозвалась она. – Во-первых, дорогу так развезло, что от Байе мы ехали часа два. Во-вторых, в Арроманше одна из лошадей Маливуара сломала ногу. Замены у него не было, и я уж боялась, что придется там заночевать… Но доктор нас выручил, любезно предложив свой кабриолет, а Мартен, молодец такой, довез до самого дома.

Старик-инвалид, с деревянной ногой, в прошлом служил во флоте матросом; когда-то морской хирург Казэнов сделал ему операцию, а потом Мартен стал кучером доктора. Сейчас Мартен привязывал лошадь. Госпожа Шанто прервала свой рассказ:

– Мартен, помогите же девочке сойти!

Никто до сих пор о ней не вспомнил. Верх экипажа был опущен, из-под него виднелась только траурная юбка и маленькие руки в черных перчатках, сложенные на коленях. Однако девочка не стала дожидаться, пока кучер ей поможет, и легко спрыгнула сама. Налетевший ветер раздувал ее платье, из-под черного крепа, которым была повязана шляпка, выбились каштановые пряди. Она казалась крупной для своих десяти лет. У нее были пухлые губы, круглое белое личико без румянца, как это бывает у парижских детей, выросших в комнатах при магазине. Все смотрели на нее. Вероника, подошедшая поздороваться с хозяйкой, остановилась поодаль; вид у нее был холодный и ревнивый. Но Матье не последовал ее примеру, он бросился к девочке и стал лизать ее лицо.

– Не бойся! – сказала госпожа Шанто. – Он не злой.

– Да я и не боюсь, – кротким голосом отвечала Полина. – Я очень люблю собак.

В самом деле, она совершенно спокойно переносила назойливые нежности Матье. Ее омраченное печалью личико осветила улыбка, и девочка чмокнула пса прямо в морду.

– А людей ты не хочешь поцеловать? – спросила госпожа Шанто. – Поди-ка сюда! Вот это твой дядя, раз уж ты меня зовешь тетей… А вот твой кузен, большой сорванец, далеко не такой разумный, как ты!

Девочка не испытывала никакой робости. Она перецеловала всех, для каждого нашла ласковое слово, с изяществом маленькой парижанки, уже знакомой с тонкостями учтивого обхождения.

– Благодарю вас, дядя, что вы берете меня к себе… Вот увидите, кузен, мы с вами будем друзьями.

– До чего ж мила! – в восхищении воскликнул Шанто.

Лазар удивленно смотрел на нее. Он представлял ее совсем маленькой, пугливой и глупенькой девчонкой.

– Да, да, очень мила! – повторила госпожа Шанто. – А если б вы знали, какая она храбрая! Пока мы ехали, ветер дул нам прямо в лицо, а водяная пыль слепила глаза. Верх коляски трещал, словно парус, и я думала, что он вот-вот треснет. А ее это только забавляло, только смешило. Но что же мы здесь стоим, зачем мокнем? Дождь ведь опять пошел!

Она обернулась, ища Веронику. Та стояла в стороне, надутая; увидев это, госпожа Шанто насмешливо проговорила:

– Здравствуй, милая, как поживаешь? Ты потом, наверное, разговоришься, а пока сходи-ка за бутылочкой вина для Мартена… Чемоданы мы не могли захватить с собой. Маливуар привезет их завтра рано утром.

Она вдруг осеклась и в тревоге пошла назад к кабриолету.

– Моя сумка! А я уж испугалась, подумала, не выпала ли она по дороге…

То была большая старая сумка из черной кожи с потертыми краями. Госпожа Шанто ни за что не хотела доверить ее сыну. Наконец все направились к дому; однако новый порыв ветра, от которого перехватывало дыхание, остановил их у самых дверей. Кошка с любопытством наблюдала борьбу людей с ветром. Госпожа Шанто спросила, как вела себя Минуш в ее отсутствие. Кличка эта снова вызвала улыбку на серьезном личике девочки. Она наклонилась и погладила кошку, которая тотчас, задрав хвост, стала тереться об ее подол.

Когда же семья Шанто взошла на крыльцо и оказалась в надежном убежище, в сенях, Матье снова громко залаял, возвещая, что все в сборе.

– Ах, как здесь хорошо! – сказала мать. – Право, я уж думала, что мы никогда не доедем… Да, да, Матье, ты славный пес, но оставь нас в покое! Пожалуйста, Лазар, заставь его замолчать, он меня совсем оглушил.

Но пес не унимался, и вступление хозяев в столовую происходило под этот бурный аккомпанемент. Впереди шла Полина – новый член семьи, позади шествовал Матье, не переставая лаять, в сопровождении ощетинившейся Минуш, взволнованной этим шумом. Мартен уже успел выпить на кухне залпом два стакана вина и, пожелав всем спокойной ночи, ушел, стуча своей деревянной ногой. Вероника поставила разогреть остывшую баранину. Затем снова появилась в столовой и спросила:

– Можно подавать?

– Еще бы… Уже семь часов! – сказал Шанто. – Придется только подождать, пока госпожа Шанто и девочка переоденутся.

– Но я не привезла вещей Полины, – заметила госпожа Шанто. – К счастью, мы не промокли насквозь… Сними пальто и шляпу, детка… Да помоги же ей, Вероника! И башмаки сними… У меня есть все, что нужно…

Девочка села, а служанка стала перед нею на колени. Госпожа Шанто вынула из сумки пару войлочных туфелек и сама обула девочку. Затем Вероника сняла ботинки с хозяйки. Та снова порылась в своей сумке и достала свои домашние туфли без задников.

– Значит, можно подавать? – еще раз спросила Вероника.

– Сейчас… Полина, пойди на кухню, вымой руки и лицо. Мы умираем с голоду, поэтому чистоту наведем на себя окончательно потом.

Полина явилась к столу первая; тетка все еще стояла над умывальным тазом. Шанто занял свое место у камина в большом кресле, обитом желтым бархатом. Привычным жестом он растирал себе ноги, боясь нового припадка. Лазар резал хлеб, стоя у стола, на котором уже больше часа ждали четыре прибора. Оба немного смущенно улыбались девочке, не зная, о чем с ней говорить. А она спокойно рассматривала комнату, уставленную ореховой мебелью, буфет, полдюжины стульев, висячую лампу из полированной меди и пять гравюр на фоне темно-коричневых обоев: «Четыре времени года» и вид Везувия; они особенно занимали Полину. Вероятно, покрытые белыми царапинами панели, подделанные под дуб, застарелые жирные пятна на паркете, неопрятный вид этой общей комнаты, где протекала вся жизнь семьи, вызвали в Полине сожаление о покинутой накануне нарядной мраморной колбасной. В глазах девочки мелькнула печаль; казалось, она почувствовала на мгновение, что за бесхитростным уютом новой для нее обстановки таятся скрытые горести. Наконец, внимательно осмотрев старинный барометр в деревянном футляре с позолотой, она остановила взгляд на странном сооружении, которое помещалось в стеклянном ящике, оклеенном по краям узкими полосками голубой бумаги, и занимало всю каминную доску. Можно было подумать, что это игрушка – миниатюрная модель деревянного моста необычайно сложной конструкции.

– Работа твоего двоюродного деда, – сказал Шанто, радуясь, что нашлась наконец тема для разговора. – Да, отец мой был сначала плотником… Это лучшая его работа, которую я свято храню.

Шанто не стыдился своего происхождения, а его жена терпела громоздкую игрушку на камине, хотя мост этот ее раздражал, постоянно напоминая о том, что она вышла замуж за сына рабочего. Полина уже не слушала дядю; увидев за окном необъятный простор, она перебежала на другой конец комнаты и остановилась у окна; муслиновые занавески на нем были приподняты коленкоровыми подхватами. С самого отъезда из Парижа Полина неотступно думала о море. Она мечтала о нем, в вагоне то и дело спрашивала тетку, не откроется ли море за одним из встречных холмов. Очутившись наконец на морском берегу в Арроманше, она не могла вымолвить ни слова, широко раскрыв глаза и затаив дыхание; а по дороге от Арроманша до Бонвиля она, несмотря на ветер, поминутно высовывалась из коляски и смотрела на море, вдоль которого лежал путь. И вот снова море; здесь оно всегда будет с нею, как будто оно ее собственное. И она не спеша окинула его взглядом, словно вступая в свои владения.

В свинцовом небе сгущалась тьма; вихрь бешено гнал тучи. Во мгле надвигающихся сумерек можно было различить лишь призрачную белизну растущего прилива. Полоса пены все ширилась, похожая на развертываемую белую скатерть, которую набрасывали на отмели, покрытые водорослями: нежный и вкрадчивый, баюкающий прибой заливал утесы, словно лаская их. Но издали доносился нарастающий шум волн, там пенились громадные гребни; мрачная тень легла у подножия утесов над пустынным Бонвилем, притаившимся в наглухо запертых домах. У прибрежных камней валялись покинутые лодки, похожие на огромных рыб, извергнутых морем. Дождь окутывал селение дымкой тумана, и только в одном углу церковь отчетливо выделялась на фоне белесого неба, затянутого тучами.

Полина молчала. Ее сердечко снова тревожно забилось. У нее замерло дыхание, она прерывисто вздохнула, как если бы ей не хватало воздуха.

– Ну что? Пошире Сены, правда? – спросил Лазар, остановившись за ее спиной.

Он не переставал удивляться этой девчонке. С первой же минуты ее появления большой, нескладный юноша испытывал странную робость.

– О да! – еле слышно ответила она, не оборачиваясь.

Лазар хотел назвать ее на «ты», но удержался.

– Вам страшно?

Она с изумлением посмотрела на него:

– Да нет, почему же? Вода ведь сюда не доберется.

– Ну, этого никто не знает! – сказал он, уступая желанию посмеяться над нею. – Бывает, что волны перекатываются через церковь.

Но Полина расхохоталась. Девочка умела рассуждать, поэтому на шутку ответила звонким, здоровым смехом, – ее, как разумного человека, рассмешила нелепая выдумка. Она первая обратилась к юноше на «ты» и, схватив его за руки, точно собиралась затеять какую-то игру, проговорила:

– Ах, кузен, ты меня считаешь совсем дурочкой! Разве ты бы остался здесь, если бы волны перекатывались через церковь?

Лазар тоже рассмеялся и пожал детские ручки Полины; они стали друзьями. В это время в комнату вошла госпожа Шанто. Ее обрадовал веселый смех, и, вытирая вымытые руки, она сказала:

– Познакомились? Я так и знала, что вы друг с другом поладите.

– Подавать, сударыня? – прервала ее Вероника, показываясь на пороге кухни.

– Да, да… Только сперва зажги лампу – ничего не видно.

Действительно, ночь надвигалась так быстро, что в столовой было совсем темно, ее освещали только красноватые отсветы камина. Пришлось опять отложить ужин. Наконец Вероника опустила висячую лампу. Накрытый стол оказался в ярком кругу света. Все сели. Полина поместилась между дядей и кузеном против тетки. Госпожа Шанто вскоре опять вскочила со свойственной этой худощавой пожилой женщине непоседливостью.

– Где моя сумка?.. Погоди, детка, я сейчас достану тебе твой бокал… Убери стакан, Вероника. Девочка привыкла пить из своего бокала.

Она вынула серебряный бокал, на котором уже образовались вмятины, вытерла его своей салфеткой и поставила перед прибором Полины. Сумку она положила на стуле позади себя. Вероника подала суп с вермишелью, предупредив с недовольной миной, что он слишком долго кипел. Никто не выразил неудовольствия, все были очень голодны. Ложки так и мелькали. Затем кухарка подала вареное мясо. Шанто, большой любитель поесть, едва притронулся к нему, ожидая жаркого из баранины. Но когда блюдо поставили на стол, все возмутились: баранина жесткая, как подошва, ее нельзя есть!

– Будто я сама не знаю, – спокойно промолвила Вероника. – Она пережарилась, не надо было вам опаздывать!

Тем не менее Полина весело разрезала жаркое на мелкие кусочки и с аппетитом жевала его. А Лазар вообще никогда не замечал, что у него на тарелке, и способен был принять ломтик белого хлеба за курятину. Но Шанто мрачно созерцал поданное ему жаркое.

– Что у вас еще, Вероника?

– Жареный картофель, сударь.

Шанто в отчаянии откинулся на спинку своего кресла.

– Хотите, принесу вареной говядины? – предложила кухарка.

Грустно покачав головой, Шанто отказался. Лучше уж хлеб, чем вареное мясо. Боже, какой обед! В довершение всего из-за непогоды и рыбы не купишь! Госпожа Шанто, евшая очень мало, с состраданием смотрела на мужа.

– Бедненький! – вырвалось у нее. – Жаль мне тебя… Я было припасла тебе на завтра подарок, но раз уж ты сегодня вечером остался голодным…

Она открыла свою сумку и достала паштет в горшочке. У Шанто разгорелись глаза. Паштет из гусиной печенки! Запретный плод! Любимое лакомство, строго-настрого запрещенное врачом!

– Но вот что, – продолжала жена, – я разрешаю тебе только одну тартинку с паштетом… Будь осторожен, иначе никогда больше не получишь.

Шанто дрожащими руками схватил горшочек. Ему часто приходилось переносить такое жестокое испытание – страх перед приступом подагры боролся с желанием вкусно поесть, но жадность почти всегда побеждала. Уж очень вкусно! Лучше он потом потерпит боль.

Вероника видела, как Шанто положил себе большой кусок паштета, и, возвращаясь в кухню, проворчала:

– Хорош, нечего сказать! А уж как потом выть будет!

Слово «выть» звучало естественно в ее устах, она так простодушно его произносила, что хозяева не обижались. Шанто поистине выл, когда у него начинался приступ подагры; все это знали, и никому не приходило в голову делать Веронике выговор за непочтительность.

Под конец обед прошел очень весело. Лазар, подшучивая над отцом, отнял у него горшочек с паштетом. Когда подали десерт – сыр и печенье, – в комнату ворвался Матье, радостно встреченный всеми. До сих пор он дремал где-то под столом, но, почуяв печенье, встрепенулся. Каждый вечер пес появлялся в обеденный час, отряхивался и обходил стол, умильно заглядывая каждому в глаза. Лазар обычно оказывался щедрее всех. Но сегодня, обходя вторично стол, Матье остановил свои добрые человечьи глаза на Полине, словно угадав в ней верного друга животных и людей. Он доверчиво положил свою огромную голову на колени девочки, глядя на нее в упор кротким и умоляющим взглядом.

– Вот попрошайка! – воскликнула госпожа Шанто. – Пошел, Матье! Ну можно ли быть таким обжорой!

Пес мгновенно проглотил кусочек печенья, протянутый Полиной, и, положив снова голову на детские колени, просил еще, не сводя глаз со своего нового друга. Полина смеялась, целовала собаку; ее потешали висячие уши Матье и черное пятно над левым глазом, резко выделявшееся на его белой шерсти, густой и волнистой. Но тут произошел забавный эпизод: ревнивая Минуш легко вспрыгнула на стол; мурлыча и выгибая спину, она, словно бодливый козленок, все норовила угодить головой в подбородок девочки. Это была ее обычная манера ласкаться. Полина ощутила на своем лице ее холодный нос и острые зубки. Минуш переступала с лапки на лапку, словно пекарь, который месит тесто. Полина была в полном восторге: слева кошка, справа собака! Они от нее не отставали и бессовестно пользовались ее добротой, а она была готова отдать им всю свою долю сладкого.

– Прогони ты их! – сказала тетка. – Они тебе ничего не оставят.

– Ну так что ж, тетя? – искренне отвечала девочка, которая радовалась, даже отдавая последнее.

Обед кончился. Вероника принялась убирать со стола. Увидав пустой стол, пес и кошка, не выразив благодарности, ушли, облизнувшись в последний раз.

Полина подошла к окну, стараясь разглядеть, что делается снаружи. С той самой минуты, когда подали суп, она наблюдала, как за окном темнеет, как постепенно сгущается непроглядная тьма. Теперь перед ней встала непроницаемая стена. Небо, море, селение, даже церковь – все потонуло в кромешном мраке. Не испугавшись шуток кузена, Полина все-таки искала глазами море; ее мучило желание узнать, до какой высоты может подняться вода. Но она слышала только возрастающий гул, и в вое ветра, в шуме ливня ей чудился чей-то пронзительный, мощный голос, который с каждой минутой грозит все яростней. В хаосе мрака не видно было ни проблеска, ни даже белизны пены, только слышался бешеный штурм волн, гонимых бурей из бездны.

– Черт возьми! – проговорил Шанто. – Как быстро поднимается вода! И ведь еще часа два будет прибывать.

– Если бы ветер дул с севера, – прибавил Лазар, – Бонвилю пришлось бы худо. К счастью, ветер с другой стороны.

Полина обернулась и стала слушать; большие глаза ее были полны сострадания и тревоги.

– Ну, мы-то в безопасности, – заметила госпожа Шанто, – а другие пусть разделываются, как знают… У каждого свои горести… Хочешь чашку горячего чая, дитя мое? А потом пойдем спать.

Вероника убрала со стола и накрыла его старой красной скатертью в крупных цветах; здесь проводило вечера семейство Шанто. Каждый занял обычное место. Лазар на минуту вышел и вернулся с чернильницей, пером и целым ворохом нотной бумаги. Он сел у лампы и принялся переписывать ноты. Госпожа Шанто, с самого приезда не спускавшая с сына нежного взгляда, сказала вдруг раздраженным тоном:

– Опять за музыку! Неужели ты не можешь провести с нами хоть этот вечер по случаю моего приезда?

– Мама, я ведь никуда не ухожу, я здесь, с тобой! Ты отлично знаешь, что эта работа не мешает мне разговаривать. Ну-ка, попробуй, заговори со мной о чем-нибудь, – я сразу отвечу!

И он упорно продолжал работать, занимая своими бумагами половину стола. Шанто, удобно расположившись в кресле, уронил руки на колени. Матье дремал у камина, а Минуш, одним прыжком оказавшись на столе, принялась умываться лапкой и вылизывать себе шерсть на животе. От висячей лампы веяло уютом, и Полина, смотревшая полузакрытыми улыбающимися глазами на свою новую семью, не могла дольше противиться сну: ее томила усталость, разморило тепло. Так она и заснула, озаряемая мягким светом лампы, уронив голову на скрещенные руки. Тонкие веки, словно шелковая завеса, прикрыли ее глаза. Она дышала легко, равномерно, полуоткрыв детские губы.

– Она не в силах больше сидеть, – проговорила госпожа Шанто, понижая голос. – Надо ее разбудить. Мы ее напоим чаем и уложим спать.

Наступило молчание. Слышались только завывание бури и скрип пера – это писал Лазар. В доме царила глубокая тишина, привычный, дремотный покой. Каждый вечер одно и то же, на том же месте – жизнь тягучая, как жвачка. Отец и мать долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наконец Шанто нерешительно спросил:

– Ну а что в Кане? Хорошим балансом закончит год Давуан?

Она сердито передернула плечами:

– Да, нечего сказать, хорошим! Я ведь и раньше говорила, что тебе лучше не затевать этого дела!

Теперь, когда девочка уснула, можно было свободно беседовать. Они говорили вполголоса и сначала хотели только обменяться новостями. Но, увлекшись, забыли о Полине, и мало-помалу выплыли все семейные неурядицы.

Отец Шанто, бывший плотник, торговал лесом, доставляемым из северных областей Франции; он вел дело со смелостью человека предприимчивого и готового на риск; после его смерти Шанто застал фирму основательно подорванной. Сам он был человек не очень деятельный, осторожный рутинер, а потому удовольствовался тем, что спас положение, восстановив порядок, и зажил прилично на небольшой, но верный доход от дела. В жизни Шанто был только один роман и вскоре закончился браком. Он женился на учительнице, с которой познакомился в доме приятеля. Эжени де Ла Виньер была сиротой, дочерью разорившегося дворянина из Котантена. Выходя замуж за Шанто, она надеялась, что он разделит ее честолюбивые мечты. Но Шанто, получивший лишь неполное образование в пансионе, куда его поместили довольно поздно, боялся всяких широких замыслов. Планам властолюбивой жены препятствовала косность мужа. Когда у них родился сын, госпожа Шанто связала с ним все свои мечты о богатстве, отдала его в лицей и сама каждый вечер следила за его занятиями. И вдруг новое несчастье разбило все ее расчеты. Шанто с сорока лет стал страдать подагрой, и приступы болезни становились до того мучительными, что он заговорил о продаже дела. Для нее это был бесславный жребий: жить где-нибудь в глуши, урезывая себя во всем, не имея возможности впоследствии помочь сыну в начале его карьеры и предоставить ему ренту в двадцать тысяч франков, о которой она для него мечтала.

Тогда она решила по крайней мере сама заняться продажею склада. Дело приносило ежегодно десяток тысяч франков, и семья жила на них довольно широко, так как госпожа Шанто любила устраивать приемы. Теперь она нашла некоего Давуана, который предложил следующую комбинацию: он купит у Шанто лесной склад за сто тысяч франков, но уплатит пока только пятьдесят тысяч; оставляя в его руках остальные пятьдесят тысяч, Шанто станут компаньонами Давуана и будут получать половину чистой прибыли. Давуан казался человеком предприимчивым, можно было надеяться, что, даже не расширяя дела, он сможет ежегодно выплачивать Шанто пять тысяч франков; а проценты с пятидесяти тысяч, вложенных в ценные бумаги, под обеспечение недвижимого имущества, равны трем тысячам; таким образом, ежегодная рента составит восемь тысяч франков. Имея такие доходы, можно терпеливо ждать, пока сын сделает карьеру и даст родителям возможность сменить свое бесцветное существование на нечто лучшее.

Так и поступили. За два года до этого Шанто по случаю купил у обанкротившегося клиента домик на берегу моря в Бонвиле. Вместо того чтобы перепродать его, как думала раньше госпожа Шанто, она решила поселиться в Бонвиле и жить там, хотя бы до первых успехов Лазара на жизненном поприще. Отказаться от своих приемов, зарыться в глуши было для госпожи Шанто равносильно самоубийству; но она уже уступила Давуану весь свой дом, и теперь пришлось бы где-нибудь снимать квартиру. Она решила делать сбережения, упорствуя в своем замысле – с триумфом вернуться впоследствии в Кан, когда Лазар обеспечит себе видное положение. Шанто все одобрил. Ну а его подагре придется привыкать к морю; кроме того, двое из трех врачей, с которыми он советовался, были столь предупредительны, что заявили, будто морской воздух должен благотворно подействовать на общее состояние больного. И в одно майское утро супруги Шанто, оставив четырнадцатилетнего Лазара в лицее, окончательно переселились в Бонвиль.

Со времени этого геройского самоотречения прошло пять лет, а дела шли все хуже. Давуан пустился в крупные спекуляции, постоянно требовал ссуд, подвергал риску прибыль, а в итоге год заканчивался с убытком. В Бонвиле супруги Шанто жили на три тысячи франков в год, еле-еле сводя концы с концами, так что пришлось продать лошадь и Вероника сама должна была ходить за огородом.

– Знаешь, Эжени, – осмелился заметить Шанто, – если меня надули, то отчасти по твоей вине.

Но она уже не признавала за собой никакой ответственности. Ей хотелось забыть, что союз с Давуаном – дело ее рук.

– Как? По моей вине? Разве больна я? Не будь ты болен, мы бы теперь, возможно, стали миллионерами, – сухо ответила она.

Всякий раз, как у жены в раздражении вырывались подобные слова, Шанто опускал голову, смущенный и пристыженный тем, что в его костях гнездится враг семейного благополучия.

– Надо подождать, – пробормотал он. – Давуан твердо рассчитывал на удачу. Если сосна повысится в цене, мы получим целое состояние.

– Ну и что с того? – вмешался Лазар, продолжая переписывать ноты. – Ведь мы и сейчас не голодаем… Напрасно вы волнуетесь. А по мне, так плевать на эти деньги!

Госпожа Шанто снова пожала плечами:

– Ты бы лучше не плевал на них и не тратил времени на пустяки.

Подумать только, она сама научила его играть на рояле! Теперь один вид нотных листов приводил ее в отчаяние. Последняя надежда ее рухнула: сын, которого она мечтала видеть префектом или председателем суда, вздумал сочинять оперы! Теперь он, как и она в свое время, будет бегать по урокам в погоду и в непогоду.

– Вот отчет Давуана за последние три месяца… – снова заговорила госпожа Шанто. – Если дела и дальше так пойдут, к июлю мы будем его должниками.

Она положила свою сумку на стол и, вынув из нее документ, протянула мужу. Тот взял, повертел в руках и, не читая, положил на стол перед женой. Вероника подала чай. Наступило длительное молчание. Чашки оставались пустыми. Минуш, прикорнув возле сахарницы, жмурилась с блаженным видом. Матье, лежа у камина, храпел, как человек. А за окном по-прежнему шумел прилив, и рокот моря могучим басом вторил тихим звукам засыпающего дома.

– Не разбудить ли ее, мама? – спросил Лазар. – Я думаю, ей так неудобно спать.

– Да, да… – прошептала госпожа Шанто, уйдя в свои мысли и не спуская глаз с Полины.

Все трое посмотрели на спящую девочку. Дыхание ее стало еще тише; при свете лампы белое лицо и розовые губы напоминали букет цветов. Только длинные каштановые волосы, растрепавшиеся от ветра, бросали тень на ее нежный лоб. Госпожа Шанто мысленно перенеслась в Париж, перебирая в памяти множество хлопотливых дел, которыми ей недавно пришлось заниматься, и удивляясь тому, что с таким жаром отнеслась к роли опекунши. Богатая наследница невольно пробудила в ней интерес, хотя безукоризненная честность госпожи Шанто исключала всякие задние мысли насчет вверенного ей состояния.

– Когда я вошла в эту лавку, – медленно начала она рассказывать, – на девочке было черное платьице; она стала меня обнимать и плакала навзрыд… О, лавка отличная – колбасное дело, кругом мрамор, зеркала, и помещается она как раз напротив рынка… Застала я там еще служанку – небольшого росточка, краснощекая, здоровая девица; она еще до прихода нотариуса распорядилась опечатать все вещи и преспокойно продолжала отпускать кровяную колбасу и сосиски… Адель мне и рассказала о смерти нашего бедного кузена Кеню. Полгода назад, когда скончалась Лиза – его жена, – Кеню стали мучить сильные приливы крови к голове. Он все хватался за шею, словно галстук хотел с себя сорвать; и вот однажды вечером его нашли без сознания, с посиневшим лицом; он лежал, уткнувшись в банку с салом… Его дядя Градель умер точно так же.

Она замолчала. Снова наступила тишина. На лице спящей Полины мелькнула улыбка, мимолетный отблеск светлого сна.

– Ну а с доверенностью все улажено? – спросил Шанто.

– О да… Хорошо, что твой нотариус предусмотрительно оставил место для подписи уполномоченного; я не могла бы заменить тебя, женщины в таких делах не пользуются юридическими правами… Ты знаешь из моего письма, что тотчас по приезде я отправилась к тому парижскому нотариусу, от которого пришла выписка из завещания, где ты назначен опекуном. Он тут же перевел доверенность на имя своего старшего клерка – он говорил, что это часто делается, – и делу был дан ход… У мирового судьи я предложила включить в семейный совет трех родственников со стороны Лизы: двух молодых кузенов – Октава Муре и Клода Лантье, затем еще одного родственника – Рамбо, который живет в Марселе. С нашей стороны, со стороны Кеню, я выбрала племянников: Ноде, Лиардена и Делорма. Как видишь, вполне порядочный семейный совет, и мы сможем сделать все, что пожелаем, для счастья ребенка… На первом заседании они назначили Саккара заместителем опекуна; его мне пришлось выбрать из Лизиной родни.

– Тише!.. Она просыпается… – прервал их Лазар.

В самом деле, Полина широко раскрыла глаза. Не шевелясь, она изумленно смотрела на людей, беседующих за столом, потом, сонно улыбаясь, снова сомкнула веки, уступая непреодолимой усталости; неподвижное лицо девочки покрылось матовой бледностью, напоминая цветок камелии.

– Саккар, кажется, биржевик? – спросил Шанто.

– Да, – отвечала госпожа Шанто. – Я с ним виделась, разговаривала. Очаровательный человек… У него уйма дел, и он заранее предупредил меня, чтобы мы не очень рассчитывали на его помощь… Понимаешь, мы ведь ни в ком и не нуждаемся. Раз мы берем Полину, то и заботиться о ней будем мы, ведь правда? Я вообще не люблю, когда вмешиваются в мои дела… Ну, со всем прочим скоро было покончено. К счастью, твоя доверенность давала все нужные полномочия. С лавки сняли печати, составили опись имущества, колбасную продали с аукциона. Да еще как выгодно продали! Ее отчаянно добивались два покупателя, потому и удалось получить девяносто тысяч франков наличными! Нотариус еще раньше нашел в столе ценные бумаги на шестьдесят тысяч. Я попросила его купить еще процентных бумаг и на остальные деньги. И вот мы вложили полтораста тысяч франков в надежные ценности. Я привезла их с собою, передав старшему клерку расписки в получении опекунских полномочий и денег, – потому я и просила тебя выслать мне эти документы спешной почтой… Вот! Смотрите!

Она снова запустила руку в сумку и извлекла объемистую пачку ценных бумаг, вложенную в картонный переплет от старой приходо-расходной книги колбасного заведения, из которой вырвали исписанные листы. Переплет, оклеенный зеленой мраморной бумагой, был покрыт жирными пятнами. Отец и сын смотрели на все это богатство, свалившееся к ним прямо на стол, накрытый потрепанной скатертью.

– Чай простынет, мама… – сказал Лазар, отложив наконец перо. – Налить?

Он поднялся и стал разливать чай. Мать ничего не отвечала, устремив глаза на бумаги.

– Разумеется, – задумчиво продолжала она, – на последнем семейном совете, созванном по моему настоянию, я просила возместить мне путевые расходы; затем совет постановил выдавать нам ежегодно восемьсот франков на содержание Полины… Мы не так богаты, как она, и не можем заниматься благотворительностью. Никто из нас не думает наживаться на ребенке, но тратить лишнее нам не из чего. Проценты будут причисляться к капиталу, до совершеннолетия Полины он удвоится… Господи! Мы только исполняем свой долг. Воле умерших надо повиноваться. Мы сделали все, что в наших силах. Может быть, судьба и вознаградит нас за наши заботы, в чем мы очень нуждаемся… Бедная девочка была так потрясена, так плакала, расставаясь со служанкой! Я хотела бы, чтобы ей хорошо жилось у нас.

Отец и сын были растроганы.

– Уж я-то наверное не сделаю ей зла! – сказал Шанто.

– Да она прелесть, – прибавил Лазар. – Я уже успел полюбить ее.

Почуяв во сне, что подали чай, Матье встал, отряхнулся, подошел к столу и положил на него морду. Минуш потягивалась и, выгибая спинку, зевала. Затем, окончательно проснувшись, она нагнула голову и принялась обнюхивать сальную папку, в которой находились бумаги. И так как Шанто в эту минуту взглянули на Полину, они заметили, что девочка проснулась и не сводит глаз с бумаг и переплета старой книги, который она узнала.

– Она отлично знает, что это такое! – сказала госпожа Шанто. – Помнишь, детка, я показывала тебе еще в Париже… Это то, что оставили тебе твои бедные папа и мама.

Слезы покатились по щекам девочки. Горе еще давало себя знать, но теперь это был лишь преходящий весенний ливень. Она уже улыбалась сквозь слезы, ее смешила Минуш, которую притягивал запах колбасной; кошка, мурлыча, обнюхивала документы и терлась головой об углы папки.

– Перестань, Минуш! – прикрикнула госпожа Шанто на кошку. – Разве деньгами играют?

Шанто рассмеялся, за ним Лазар. У края стола стоял чрезвычайно взволнованный Матье, пожирая горящими, как угли, глазами бумаги, которые, видимо, считал лакомством, и лаял на Минуш. Вся семья развеселилась. Полина, в восторге от этой сцены, схватила кошку на руки и стала ее гладить и укачивать, точно куклу.

Госпожа Шанто, боясь, что Полина разгуляется и не будет спать, велела ей тотчас пить чай. Затем она позвала Веронику.

– Дай нам свечи… Мы так заболтались, что и забыли про сон. Уже десять часов! А я за обедом чуть не уснула!

Но из кухни донесся мужской голос.

– С кем это ты разговариваешь? – спросила госпожа Шанто Веронику, когда та принесла четыре зажженные свечи.

– С Пруаном… Он пришел сказать хозяину, что там, внизу, неладно. Прилив, как видно, все крушит.

Шанто вынужден был согласиться занять пост бонвильского мэра, а пьяница Пруан, состоявший при аббате Ортере церковным сторожем, одновременно исполнял обязанности письмоводителя в мэрии. В прошлом Пруан служил во флоте, дослужился до небольшого чина и писал грамотно, не хуже учителя школы. Его позвали в столовую. Пруан вошел, держа в руках свою вязаную шапку; с куртки и сапог у него ручьями стекала вода.

– Ну что, Пруан?

– Да вот, сударь, дом Кюша снесло, оглянуться не успели… Если этак пойдет и дальше, то на очереди дом Гоненов… Мы все там были – Турмаль, Утлар, я и еще другие, – но что поделаешь с проклятым морем? Так уж суждено, чтобы оно каждый год отхватывало у нас клок земли.

Наступило молчание. Четыре свечи горели ярким пламенем, слышался шум моря, проклятого моря, которое билось об утесы. В этот час прилив достигал высшей силы, набегавшие валы сотрясали дом. Их равномерные глухие удары казались залпами гигантских орудий, а грохот камней, сбрасываемых прибоем со скал, напоминал непрерывный треск перестрелки. В яростный шум врывался жалобный вой ветра, а ливень порой бушевал еще сильнее, будто осыпал стены свинцовым градом.

– Настоящее светопреставление! – прошептала госпожа Шанто. – Куда же девались Кюши?

– Надо будет кому-нибудь их приютить… – отвечал Пруан. – Пока что они у Гоненов… Если бы вы их только видели! Трехлетний малец вымок до нитки, мать осталась в одной юбчонке, как есть в натуральном виде, с позволения сказать, а отцу, который непременно хотел спасти их скарб, балкой чуть не раскроило череп.

Полина встала из-за стола. Снова подойдя к окну, она слушала разговор серьезно, как взрослая. Лицо ее выражало доброту и горячую, болезненную жалость, детские, пухлые губы дрожали.

– О, тетя! – проговорила она. – Бедные люди!

И взор ее стремился проникнуть в эту черную бездну, где мрак сгустился еще более. Люди чувствовали, что море прорвалось до самого шоссе, оно близко – бурное, разъяренное, но его по-прежнему не было видно; казалось, и поселок, и прибрежные скалы – все залито черной волной. Девочка испытывала горькое разочарование: море, казавшееся ей таким прекрасным, яростно бросается на людей!

– Я пойду с вами, Пруан! – воскликнул Лазар. – Почем знать, может быть, и я пригожусь.

– О да, да, кузен! – проговорила Полина. Глаза ее засверкали.

Но Пруан только покачал головой.

– Не стоит утруждать себя, сударь. Вы все равно поможете не больше, чем наши товарищи. Мы-то все там, на месте, и должны, сложа руки, смотреть, как гибнет наше добро. Море будет разорять нас, сколько ему заблагорассудится. А когда оно натешится вволю и перестанет, мы еще ему спасибо скажем… Я хотел только предупредить господина мэра.

Тут Шанто рассердился; его раздражало это драматическое происшествие, оно испортит ему сегодняшнюю ночь, да и завтра доставит немало хлопот.

– Ну можно ли представить себе деревушку, более нелепо расположенную! – воскликнул он. – Вы забрались чуть ли не в самую воду, право! Что же тут удивительного, если море поглощает у вас один дом за другим… Зачем вы сидите в этой дыре? Надо переселяться.

– Куда же? – спросил Пруан, с изумлением слушая его. – Где жили, там и останемся, сударь… Надо же где-нибудь жить.

– И то правда, – подтвердила госпожа Шанто. – Здесь ли, еще где – все равно, от горя не уйдешь… Ну, мы идем спать. Спокойной ночи… Утро вечера мудренее.

Пруан, поклонившись, ушел. Слышно было, как Вероника заперла за ним дверь. Все взяли по подсвечнику, еще раз погладив Матье и Минуш, которые спали вместе на кухне. Лазар забрал свои ноты, а госпожа Шанто несла под мышкой бумаги, вложенные в переплет старой приходо-расходной книги. Она захватила также отчет Давуана, забытый мужем на столе. Сердце у нее разрывалось, когда она смотрела на эту бумажку; надо ее убрать, пусть хоть не попадается на глаза!

– Мы идем спать, Вероника! – крикнула она. – Надеюсь, ты в такую погоду никуда не пойдешь?

В ответ послышалось только ворчание из кухни, и госпожа Шанто продолжала, понизив голос:

– Что с ней такое? Не грудного же ребенка я привезла, заботы ей немного прибавится.

– Оставь ее в покое, – сказал Шанто. – Знаешь ведь, у нее свои причуды… Ну вот, нас стало четверо! Спокойной ночи!

Шанто спал в нижнем этаже на другом конце коридора. Прежнюю гостиную переделали в спальню. Когда у Шанто обострялась подагра, отсюда удобно было подкатывать его в кресле к столу или вывозить на террасу. Шанто отворил дверь в спальню и на миг остановился. Ноги у него отяжелели; глухая боль свидетельствовала, что близится приступ, о чем накануне давали знать и распухшие суставы. Зачем только ел он гусиный паштет! Сейчас сознание своей вины приводило его в отчаяние.

– Спокойной ночи, – усталым голосом повторил он. – Вы все можете спать… каждую ночь… Спокойной ночи, крошка! Выспись как следует – в твои годы полагается хорошо спать.

– Спокойной ночи, дядя! – ответила Полина, обнимая его.

Дверь закрылась. Госпожа Шанто пропустила Полину вперед. Лазар следовал за ними.

– Уж я-то сегодня, наверное, буду спать, как убитая! – проговорила госпожа Шанто. – Этот грохот убаюкивает, он меня ничуть не раздражает. В Париже мне даже недоставало этакого легкого подрагивания кровати.

Все трое взошли на второй этаж. Полина высоко поднимала подсвечник; ей нравилось, что они идут по лестнице гуськом, держа свечу в руке, а на стенах пляшут тени. На площадке девочка остановилась в нерешительности, не зная, куда идти. Тетка тихонько подтолкнула ее.

– Прямо… Вот комната для гостей, напротив – моя спальня… Войди ко мне на минутку, я кое-что тебе покажу.

Это была комната, обитая желтым кретоном в зеленых разводах, очень просто меблированная: кровать, шкаф, бюро красного дерева. Посреди комнаты стоял круглый столик, под ним – красный шерстяной коврик. Госпожа Шанто со свечой в руках осмотрела все уголки спальни, затем открыла бюро.

– Посмотри! – сказала она.

Выдвинув со вздохом один из маленьких ящичков, она положила туда злополучный отчет Давуана. Затем она освободила другой ящичек, вынула его и вытряхнула сухие крошки, собираясь запереть в него бумаги при девочке, которая глядела на тетку во все глаза.

– Вот видишь, Полина, – проговорила она, – я кладу их сюда, здесь они будут лежать совсем отдельно. Хочешь сама их положить?

Полине вдруг почему-то сделалось стыдно. Она покраснела.

– О, тетя, право, не стоит!

Но госпожа Шанто насильно вложила ей в руки старую папку, и Полине пришлось убрать ее в ящик. Лазар, стоя, освещал свечой бюро.

– Так, – продолжала госпожа Шанто. – Теперь ты все знаешь и можешь быть спокойна, мы скорее умрем с голоду, чем тронем твое добро… Помни: первый ящик налево. Здесь они будут лежать до тех пор, пока ты не вырастешь и сама не сможешь взять бумаги. Минуш их тут не съест, правда?

При мысли о том, как Минуш отпирает бюро и пожирает бумаги, девочка громко рассмеялась. От недавнего смущения не осталось и следа; она уже шалила с Лазаром, который, чтобы ее позабавить, изображал кошку, мяукал и делал вид, будто хочет взломать ящик. Он тоже хохотал от души. Но мать торжественно опустила крышку бюро и твердой рукой дважды повернула ключ.

– Готово, – объявила она. – Лазар, брось дурачиться… А теперь я пойду посмотреть, все ли у вас в порядке.

Все трое снова вышли друг за другом на лестницу. На третьем этаже Полина опять ошиблась дверью и отворила было левую, но тетка крикнула:

– Нет, нет, не сюда!.. Это комната твоего кузена; твоя – напротив.

Полина остановилась, пораженная размерами комнаты Лазара и царившим в ней беспорядком, как на захламленном чердаке: рояль, диван, громадный, заваленный книгами стол; на стенах картины. Наконец Полина растворила вторую дверь и остановилась в восхищении от своей комнаты, хотя она и показалась ей несравненно меньше первой. Обои были сероватого цвета с рисунком из голубых розанов, у стены стояла железная кровать с кисейным пологом, затем туалетный столик, комод и три стула.

– Все на месте, – тихо проговорила госпожа Шанто. – Вода, сахар, полотенца, мыло… Спи спокойно. Вероника спит в соседней комнате. Если будешь бояться, постучи в стенку.

– Да и я здесь близко, – сказал Лазар. – Когда явится привидение, позови меня, я прибегу с большой саблей.

Двери их спален, расположенные друг против друга, оставались открытыми. Полина обвела комнаты взглядом.

– Привидений нет, – весело ответила она, – а сабля нужна только от воров… Спокойной ночи, тетя! Спокойной ночи, кузен!

– Спокойной ночи, моя дорогая… Ты сама разденешься?

– О да, да! Я ведь уже не маленькая. В Париже я все сама делала.

Госпожа Шанто и Лазар поцеловали Полину. Уходя, тетка сказала ей, что она может запереться на ключ. Но девочка уже стояла у окна, ей не терпелось узнать, видно ли отсюда море. Однако дождь хлестал в стекла с такой силой, что она не решилась отворить окно. Было очень темно, но Полине доставляло удовольствие уже одно сознание, что море шумит внизу. Несмотря на то что она еле держалась на ногах от усталости, она все-таки обошла всю комнату и осмотрела мебель. Мысль, что у нее есть своя, отдельная, запирающаяся изнутри комната, где она может делать все, что хочет, наполняла Полину гордостью; она чувствовала себя взрослой. Сняв платье и оставшись в одной юбочке, она подошла к дверям, собираясь запереть их на ключ. Но вдруг ее охватил страх: а куда она скроется, если увидит кого-нибудь? Она задрожала и снова открыла дверь. Лазар стоял у себя посреди комнаты и смотрел на Полину.

– Что такое? – спросил он. – Тебе что-нибудь нужно?

Она густо покраснела, хотела сказать неправду, но природная прямота взяла верх.

– Нет, нет… Я боюсь, видишь ли, когда двери заперты на ключ. Я не запру своей комнаты, хорошо? А если стукну, значит я хочу, чтобы ты пришел… только непременно ты, а не служанка, слышишь?

Лазар подошел ближе, покоренный обаянием этой девочки, такой искренней и нежной.

– Спокойной ночи! – снова сказал он, раскрывая объятия.

Она бросилась ему на шею, обняла худенькими ручками, не смущаясь своей детской наготы.

– Спокойной ночи, кузен!

Через пять минут она храбро потушила свечу и клубочком свернулась в постели, опустив кисейный полог. Усталость долго еще не давала ей заснуть. Сквозь сон она слышала, как Вероника, пройдя к себе, без всякого стеснения передвигала мебель, словно хотела разбудить весь дом. Потом было слышно только, как бушевала буря: упорный дождь барабанил по черепичной крыше, ветер ломился в окна, завывал под дверьми. Около часа еще длилась эта канонада, каждая новая волна, разбиваясь о берег, глухим и глубоким ударом сотрясала стены. Полине чудилось, будто погруженный в мертвую тишину дом пошел ко дну, словно тонущий корабль. Теперь ее окружал чуть сырой, теплый воздух; смутная мысль, подсказанная состраданием, напомнила ей о бедняках, которых море выгнало из теплой постели. Затем все скрылось во мраке, и Полина заснула крепким сном.

С первой же недели присутствие Полины внесло в дом радость. Ее здоровая уравновешенность и спокойная улыбка смягчали глухое раздражение, в атмосфере которого жили Шанто. Дядя обрел в ней отличную сиделку, тетка была весьма довольна, что с появлением девочки Лазар больше стал бывать дома. Одна только Вероника продолжала ворчать. Казалось, оттого, что в ящике бюро лежат неприкосновенные сто пятьдесят тысяч франков, Шанто чувствовали себя богачами. У них появилась новая точка опоры; среди разорения забрезжила надежда, хотя никто не знал точно, в чем она заключается.

На третий день ночью у Шанто начался приступ подагры, приближение которого он предчувствовал. В течение недели у него уже покалывало в суставах, его знобило, малейшее движение внушало ему непреодолимый страх. С вечера он сравнительно спокойно лег спать, но в три часа утра боль возникла в большом пальце левой ноги. Вскоре она перешла в пятку, затем охватила всю щиколотку. До рассвета Шанто тихо стонал, покрываясь испариной под своим одеялом. Он не хотел беспокоить окружающих; его подагра наводила ужас на весь дом, поэтому Шанто терпел до последней возможности и никого не звал, стыдясь, что по собственной неосторожности вызвал приступ, и зная, с какой злобой относятся к его недугу домашние.

Но когда около восьми часов утра Вероника проходила у его двери, Шанто уже не мог удержаться и вскрикнул от невыносимой боли.

– Так! Готово! – проворчала служанка. – Он уже воет.

Она вошла и увидела, что Шанто стонет, катаясь по подушкам.

– Вот хозяйка-то будет довольна! – проговорила Вероника. Лучшего утешения для больного она не могла придумать.

Действительно, когда хозяйку предупредили и она зашла к Шанто, у нее в отчаянии опустились руки.

– Уже! – сказала она. – Не успела я приехать, как началось.

За пятнадцать лет в ее душе накопилась ненависть к мужниной подагре. Она смотрела на его болезнь как на личного врага, как на злодейку, которая отравила ей жизнь, расстроила карьеру сына, разрушила все ее честолюбивые планы. Не будь подагры, разве стали бы они жить в заброшенной деревушке? И, несмотря на свое доброе от природы сердце, она с содроганием и злобой относилась к приступам болезни, уверяя, что не способна ходить за больным и бессильна помочь.

– Боже мой, как я страдаю! – бормотал несчастный старик. – Сегодня приступ будет еще сильнее, чем в прошлый раз, я чувствую. Уходи отсюда, если тебя это раздражает, только пошли сейчас же за доктором Казэновым.

С этой минуты в доме началась суматоха. Лазар отправился в Арроманш, хотя в семье уже мало уповали на помощь врачей. За пятнадцать лет Шанто перепробовал всевозможные лекарства, но с каждым новым способом лечения болезнь только обострялась. Вначале приступы случались редко и были слабее, но со временем они участились и усилились. На сей раз боль охватила обе ступни и грозила перейти в колено. Врачи уже испробовали на больном три метода лечения. Его жалкое тело превратилось в объект врачебных экспериментов, на нем испытывали действие различных рекламных средств. Сперва врачи прибегали к обильным кровопусканиям, затем без меры стали давать слабительные, теперь его пичкали кольхицином и литием. От потери крови организм еще больше ослабел, и подагра из острой мало-помалу перешла в хроническую. Местное лечение оказалось безуспешным, пиявки вызывали анкилоз, опий затягивал приступы, нарывные пластыри оставляли язвы на теле. Поездки в Висбаден и Карлсбад не возымели никакого действия на больного, а курс лечения в Виши едва не убил его.

– Боже мой, как я страдаю! – повторял Шанто. – Точно собаки грызут мне ногу.

И он метался на постели, пристраивая свою ногу то так, то эдак, в надежде облегчить свои муки. Но приступ не прекращался, боли усиливались, каждое движение заставляло его жалобно стонать. Вскоре стоны превратились в непрерывный рев. Боли не давали больному опомниться, его бросало то в жар, то в холод и томила палящая жажда.

В это время в комнату неслышно вошла Полина. Стоя возле постели, она серьезно, без слез смотрела на дядю. Госпожа Шанто, раздраженная воплями мужа, совершенно растерялась. Вероника хотела было поправить одеяло, тяжесть которого была для больного невыносима, но, едва она коснулась лишь его края своими грубыми ручищами, Шанто закричал еще громче, умоляя не трогать его. Вероника вызывала у него ужас, он утверждал, что она швыряет его, как узел грязного белья.

– Тогда нечего меня звать, – злобно огрызнулась она, выходя из комнаты. – Если вы гнушаетесь людьми, обходитесь без них!

Полина тихонько приблизилась к постели, детские пальцы легко и ловко отвернули одеяло. Шанто почувствовал минутное облегчение и принял ее услуги.

– Спасибо, крошка… Поправь вон ту складку. В ней, наверное, пятьсот фунтов. О, только не так быстро, я боюсь!

Однако боль возобновилась, стала еще сильнее. Когда госпожа Шанто начала было прибирать в комнате, подняла шторы, поставила чашку на ночной столик, больной рассердился:

– Перестань ходить, прошу тебя, все кругом дрожит… Каждый твой шаг для меня, как удар молота.

Жена даже не пыталась извиниться или успокоить его. Этим всегда кончалось, его оставляли мучиться одного.

– Пойдем, Полина, – только и сказала она. – Ты видишь, дядя не выносит нашего присутствия.

Но Полина осталась. Она ступала так осторожно, что ее ножки едва касались паркета. С этой минуты она не отходила от больного, а тот, кроме нее, никого не пускал к себе в комнату. «Мне бы легкий ветерок вместо сиделки», – говаривал он. А у Полины был дар угадывать и облегчать муки, она предупреждала малейшие желания дяди, оберегала его от слишком резкого света в спальне, подносила ему чашку с овсяным отваром, которую Вероника подавала в дверь. Несчастного старика успокаивало ее присутствие, он умиленно смотрел, как она сидит на стуле возле кровати, не сводя с него своих больших глаз, сияющих состраданием. Он старался развлечься, рассказывая девочке про свои терзания.

– Вот сейчас у меня такое чувство, будто мою ногу режут тупым ножом, отделяют косточку за косточкой, и при этом, честное слово, мне кажется, что ее горячей водой поливают.

Затем характер боли изменялся: точно железное кольцо сжимало ногу, мускулы напрягались, как натянутые струны скрипки, готовые лопнуть. Полина сочувственно слушала; ей, казалось, все было понятно, и она кротко внимала жалобам и крикам дяди, думая только об его выздоровлении. Она радовалась, когда в промежутке между двумя воплями ей удавалось вызвать улыбку на лице Шанто.

Когда наконец приехал доктор Казэнов, он пришел в восторг от Полины и звонко чмокнул в голову маленькую сиделку. Это был мужчина лет пятидесяти четырех, сухой и крепкий. Прослужив тридцать лет флотским врачом, он вышел в отставку и поселился в Арроманше, в доме, доставшемся ему по наследству от дяди. С тех пор как доктор Казэнов вылечил госпожу Шанто от растяжения связок, он стал другом всей семьи.

– Ну вот, я опять у вас! – сказал он. – Прикатил пожать вам руку. Но вы знаете, что в остальном я могу сделать не больше, чем эта девочка. Дорогой мой, когда у вас наследственная подагра и когда вам перевалило за пятьдесят, надо смириться. К тому же вас окончательно доконали всеми этими снадобьями… Единственное средство – терпение и фланель, вы сами знаете!

Доктор любил выдавать себя за скептика. За тридцать лет практики на глазах у него умерло столько несчастных под всеми широтами и от всяческих болезней, что он составил себе весьма скромное мнение о медицине. Чаще всего он предоставлял жизни самой постоять за себя. Однако он осмотрел распухший палец на ноге, лоснившийся и багровый, затем ощупал колено, куда перекинулось воспаление; на кончике правого уха доктор обнаружил твердый белый бугорок.

– Доктор, – простонал больной, – неужели вы не облегчите мои страдания?

Лицо Казэнова стало серьезным. Его заинтересовал бугорок на ухе, этот подагрический узел. Новый симптом болезни вернул ему утраченную веру в медицину.

– Бог мой! – пробормотал он. – Попробую прописать щелочь и соли… Болезнь, очевидно, становится хронической.

Затем он рассердился:

– Вы сами тоже виноваты! Не соблюдаете режим, который вам указан… Никакого моциона, вечно в кресле… и держу пари, что вы опять пили вино и ели мясо… Ведь правда? Признайтесь, ели вы что-нибудь возбуждающее?

– О, всего только маленький кусочек паштета, – робко признался Шанто.

Доктор воздел руки, словно призывая в свидетели силы небесные. Он вытащил из карманов своего широкого сюртука несколько склянок и стал приготовлять микстуру. Местное лечение ограничилось тем, что доктор обложил ногу и колено ватой, а сверху забинтовал клеенкой. Уезжая, доктор дал указания по уходу за больным Полине: каждые два часа ложку микстуры; овсяного отвара, сколько больной пожелает, но главное – строжайшая диета!

– Разве можно удержать его от еды? – сказала госпожа Шанто, провожая доктора.

– Нет, нет, тетя, вот увидите, он будет умником, – осмелев, вставила Полина. – Он будет меня слушаться.

Казэнов с добродушной усмешкой поглядывал на разумное личико Полины. Он опять расцеловал ее в обе щеки.

– Девчурка создана для того, чтобы заботиться о других… – проговорил он, бросив на нее проницательный взгляд, как будто ставил диагноз.

Шанто кричал целую неделю. Едва стала проходить левая нога, как начала болеть правая, и страдания возобновились с удвоенной силой. Весь дом трепетал. Вероника заперлась на кухне, чтобы не слышать криков; даже госпожа Шанто и Лазар иногда уходили из дому, их нервы не выдерживали. Только Полина не покидала комнаты, где ей приходилось бороться с капризами больного, во что бы то ни стало требовавшего себе котлету, вопившего, что он голоден, что доктор Казэнов осел, неспособный его вылечить. Ночью боли становились особенно мучительными. Полина спала часа два-три самое большее. Несмотря на это, она вела себя молодцом; трудно было представить себе более крепкую девочку. Госпожа Шанто почувствовала облегчение и в конце концов приняла помощь ребенка, водворившего в доме покой. Наконец наступило выздоровление. Полина снова была свободна, между ней и Лазаром завязалась тесная дружба.

Сначала они проводили время в просторной комнате Лазара. Он велел сломать перегородку и занял таким образом половину помещения на третьем этаже. В углу за старинными, порванными ширмами скрывалась небольшая железная кровать. У стены стояли некрашеные деревянные полки с книгами – около тысячи томов, среди них классики и разрозненные томики сочинений, обнаруженные Лазаром на чердаке их дома в Кане и перевезенные в Бонвиль. У окна помещался старинный нормандский шкаф громадных размеров, заставленный множеством удивительных предметов: тут была коллекция минералов, старые, вышедшие из употребления инструменты, сломанные детские игрушки. В комнате стоял также рояль, над которым висели рапиры и маска для фехтования; кроме огромного круглого стола, имелся еще старинный стол для черчения, очень высокий и до того заваленный бумагами, рисунками, коробками из-под табака, курительными трубками, что на нем негде было писать.

Попав в этот хаос, Полина пришла в восторг. Целый месяц у нее ушел на изучение комнаты, и каждый день она делала новые открытия: вот «Робинзон» с гравюрами, найденный среди книг, вот сломанный паяц, выуженный ею из-под шкафа. Едва встав с постели, девочка бежала в комнату кузена и располагалась там; она приходила туда и после обеда, – словом, жила в ней. Лазар с первого же дня относился к Полине как к мальчику, младшему братишке, который моложе его на девять лет; и этот маленький товарищ с большими умными глазами был такой веселый, забавный, что Лазар перестал стесняться его, курил трубку, читал, развалясь в кресле и положив ноги на стол, писал длинные письма, куда вкладывал цветы. Однако иногда его младший товарищ становился отчаянным озорником. Полина то прыгала на стол, то выскакивала из дыры в ширмах. Однажды утром Лазар обернулся, не слыша ее голоса, и увидел, что она, в маске для фехтования, с рапирой в руке, отвешивает поклоны воображаемому противнику. Если же Лазар покрикивал на нее, призывая к порядку, или грозил выгнать вон, то начиналась дикая возня; оба взапуски бегали, прыгали, опрокидывая мебель. Она кидалась к нему, висла у него на шее, он кружил ее вокруг себя, юбки Полины разлетались по воздуху, и она была похожа на заведенный волчок. Лазар сам становился с нею мальчишкой, и оба заливались беззаботным детским смехом.

Затем они увлеклись игрой на рояле. То был старинный инструмент Эрара, выпуска тысяча восемьсот десятого года, на котором девица Эжени де Ла Виньер пятнадцать лет давала уроки музыки. В его потертом лакированном корпусе из красного дерева струны звучали глуховато, словно отдаленный певучий стон. Лазар не добился от матери нового рояля и во всю мочь барабанил по клавишам старого, тщетно пытаясь извлечь из него романтические созвучия, звеневшие у него в голове; он усвоил привычку дополнять игру пением, чтобы получить желаемый эффект. Страстно увлекаясь музыкой, Лазар вскоре стал злоупотреблять терпением Полины. Он нашел в ней постоянную слушательницу и в послеобеденные часы исполнял перед кузиной весь свой репертуар – самые сложные вещи, какие только существовали в музыке того времени, особенно произведения Берлиоза и Вагнера, еще не нашедшие себе признания. Сначала Лазар напевал сквозь зубы, затем во весь голос, помогая работе пальцев. Полине было очень скучно, но она терпеливо слушала, боясь огорчить кузена.

Сумерки часто заставали их за роялем. Лазар, опьяненный музыкой, делился с нею своими грандиозными замыслами: он тоже будет гениальным музыкантом, что бы ни говорила мать и все другие. Еще в канском лицее преподаватель музыки был поражен его музыкальным дарованием и пророчил ему славу. Лазар тайком изучил композицию, а теперь работал самостоятельно, задумал симфоническую поэму «Земной рай». У него даже был готовый отрывок – «Адам и Ева, изгнанные из рая херувимом», торжественно-скорбный марш, который он как-то вечером согласился сыграть Полине. Девочка его одобрила, музыка ей очень понравилась. Однако она спорила с Лазаром, говоря, что сочинять красивую музыку, разумеется, приятно, но не умнее ли послушаться родителей и стать префектом или судьей? Разлад между матерью и сыном огорчал всю семью. Сын говорил о поездке в Париж и о поступлении в консерваторию, мать требовала, чтобы он до октября выбрал себе какую-нибудь профессию, подобающую молодому человеку из хорошей семьи. Полина поддерживала тетку и со свойственным ей спокойствием заявила однажды, что берется уговорить кузена. Все над этим посмеялись, а Лазар в негодовании шумно захлопнул крышку рояля, назвав Полину «пошлой мещанкой».

Они были в ссоре три дня, затем помирились, и, чтобы расположить девочку к музыке, Лазар вздумал учить ее играть. Он ставил ей руку, часами заставлял разучивать гаммы. Но его возмущала ее неспособность увлечься музыкой. Полина во время игры непрерывно шалила, она забавлялась, пуская бегать по клавишам Минуш, лапки которой извлекали дикие звуки; девочка уверяла, будто кошка исполняет пресловутую сцену изгнания из «Земного рая», чем ей удавалось рассмешить даже самого композитора. Тогда снова начиналась дикая потеха: Полина висла у Лазара на шее, он кружил ее по комнате, Минуш тоже принимала участие в игре, прыгая со стола на шкаф. Матье же к игре не допускался – уж очень бурно он проявлял свой восторг.

Однажды Лазар, разозлившись, напустился, как обычно, на Полину:

– Убирайся от меня, пошлая мещанка! Пусть мама обучает тебя музыке, если хочет!

– Да твоя музыка ни на что не нужна! – напрямик отрезала Полина. – На твоем месте я бы стала доктором.

Лазар посмотрел на нее негодующим взором. Доктором! Вот новость! С чего это взбрело ей в голову? Он был так увлечен, с таким пылом предавался своей страсти, что, казалось, она должна была сокрушить все преграды.

– Помни, – вскричал он, – если мне помешают стать музыкантом, я покончу с собой!

Лето ускорило выздоровление Шанто. Полина была теперь свободна и могла гулять вместе с Лазаром. Большая его комната пустовала, теперь друзья резвились на просторе. В первые дни они довольствовались террасой, обсаженной чахлыми кустами тамариска, загубленными морским ветром. Вскоре, однако, они захватили в свое владение весь двор, оборвали цепь у колодца, распугали десяток тощих кур, питавшихся кузнечиками, вздумали играть в прятки на конюшне и в пустом каретном сарае, где от их беготни обваливалась штукатурка. Затем они перебрались в огород – сухой клочок земли, который Вероника мотыжила по-крестьянски; четыре грядки, засеянные безвкусными, толстокожими овощами, были обсажены грушевыми деревьями с искалеченными обрубками вместо ветвей и стволами, согнувшимися под напором все того же северо-западного ветра. Отсюда через небольшую калитку Лазар и Полина вышли однажды прямо на скалы; над ними было открытое небо, в глаза смотрел морской простор. Полину по-прежнему тянуло к этой беспредельной водной глади, теперь, в лучах июльского солнца, такой прозрачной и мирной. Это было то самое море, которое глядело в окна их дома. Но до сих пор Полина еще не приближалась к нему. Новый мир предстал перед ней с той минуты, как она вместе с Лазаром очутилась на уединенном взморье, в его кипящей жизнью тишине.

Что за чудесные открывались приключения! Как ни доверяла благоразумию Полины госпожа Шанто, она все же ворчала, стараясь удержать их дома. Поэтому они никогда не проходили двором, где могли попасться на глаза Веронике, а пробирались через огород и затем пропадали до самого вечера. Вскоре им наскучили прогулки вокруг церкви, на кладбище, обсаженном тисами, да на жалком огороде священника. За неделю они обошли также весь Бонвиль с тридцатью хижинами, лепившимися у скал, осмотрели мель, куда рыбаки вытаскивали свои лодки. Интереснее всего было уйти далеко, по обнажившемуся во время отлива морскому дну, спустившись со скалистого берега. Ноги ступали по мягкому песку, где стлались водоросли и быстро ползали крабы. Лазар и Полина перескакивали с камня на камень, обходя ручейки прозрачной воды, полные копошащихся креветок. Они руками ловили рыбу, собирали ракушки и поедали их сырыми, без хлеба. Иногда им попадались странные существа, которые Полина приносила домой в носовом платке: то камбала, случайно заплывшая сюда, то небольшой омар, замеченный в глубине расселины. Но море наступало на них, порой Полина и Лазар, застигнутые приливом, играли в кораблекрушение и, словно выброшенные на берег путешественники, ютились где-нибудь на рифе, выжидая, пока вода спадет. Они упивались этой игрой и приходили домой, вымокшие до нитки, с всклокоченными от ветра волосами. Оба до того привыкли к вольному соленому ветру, что по вечерам, сидя в комнате у лампы, жаловались на духоту.

Но главным их удовольствием стало купание. Берег в этой местности был каменистым и не привлекал дачников из Кана и Байе. В то время как побережье Арроманша ежегодно застраивалось новыми дачами, в Бонвиле вовсе не было видно любителей морского купания. На расстоянии километра от поселка, по направлению к Пор-ан-Бессэну, Лазар и Полина открыли прекрасный уголок – небольшую бухту с золотистым песчаным дном, лежавшую между двумя рядами скал. Они назвали ее «Бухтой Сокровищ», потому что здесь пустынное море, казалось, катило золотые монеты. Тут они чувствовали себя свободно и раздевались без стеснения. Лазар, продолжая разговаривать, отворачивался и расстегивал свой костюм. Полина, на секунду придержав зубами край своей рубашки, оставалась в одних коротких шерстяных штанишках, как мальчик. Лазар за неделю выучил ее плавать. Она оказалась гораздо послушнее и переимчивее, нежели за роялем, и поражала Лазара отчаянной смелостью, из-за которой ей пришлось немало наглотаться морской воды. Когда же мощная волна бросала их друг на друга, то сама молодость звенела смехом из прохладной соленой купели. Они выходили из нее с кожей, блестящей от соли, сушили на ветру голые плечи, и не было числа их проказам. Это было еще веселее рыбной ловли.

Время шло, наступил август, а Лазар все еще не принял никакого решения. Полина в октябре должна была уехать в один из пансионов в Байе. Часто, лежа на песке, блаженно усталые после купания, они степенно рассуждали о своих делах. Девочке все-таки удалось пробудить в нем интерес к медицине, уверяя, что, будь она сама мужчиной, она с увлечением занялась бы этой наукой; что может быть лучше, чем исцелять людей? Как раз в ту неделю работа над «Земным раем» шла хуже, и Лазар начал сомневаться в своем музыкальном даровании. Да, конечно, ведь и в мире медиков были великие люди; ему вспомнились славные имена Гиппократа[7], Амбруаза Парэ[8] и многих других. Но в один прекрасный день Лазар в восторге объявил, что теперь-то создаст настоящий шедевр; его «Рай» – чушь, он уничтожил эту вещь и пишет «Симфонию Скорби», уже написал одну страницу, где в чудесных звуках изливаются жалобы обреченного человечества, взывающего к небу; он использовал марш «Адам и Ева», переделав его в «Шествие Смерти». Целую неделю его воодушевление не уменьшалось и даже возрастало с каждым часом; по замыслу Лазара, новая симфония должна была охватить все мироздание. Прошла еще неделя, и маленькая подруга Лазара однажды вечером с великим удивлением услышала от него, что он все же готов ехать в Париж изучать медицину. Лазар рассчитывал, что таким образом приблизится к консерватории; нужно сначала поехать, а там видно будет.

Для госпожи Шанто его выбор был большой радостью. Конечно, она предпочла бы видеть сына на государственной службе, в магистратуре или в министерстве, но врачи тоже люди почтенные, зарабатывают уйму денег.

– Да ты просто волшебница! – говорила она, обнимая Полину. – Ах, милая, ты с лихвой воздаешь нам за то, что мы взяли тебя в нашу семью!

Все было решено. Отъезд Лазара назначили на первое октября. В сентябре друзья возобновили прогулки с еще большим жаром – им хотелось достойным образом завершить свою привольную летнюю жизнь. Забыв все на свете, они снова проводили целые дни до самой ночи на песчаном берегу «Бухты Сокровищ».

Однажды вечером, лежа рядом, они смотрели, как на бледнеющем небосклоне огненным жемчугом высыпают звезды. На серьезном лице Полины отражалось спокойное восхищение здорового, уравновешенного ребенка. Лазар, взбудораженный сборами к отъезду и бесконечными метаниями между различными проектами, был нервен, беспокойно моргал глазами.

– А ведь звезды красивые! – задумчиво проговорила Полина после длинной паузы.

Он ничего не ответил. Недавняя беспечная радость покинула его; затаенная печаль туманила его большие, широко открытые глаза. А в темном небе загорались все новые и новые светила, мерцая, словно сноп искр, брошенный в бесконечность.

– Ты же про них еще не учила, – прошептал он наконец. – Ведь каждая звезда – это солнце, и вокруг него вращаются такие же земли, как наша; за ними – мириады других планет, а за ними еще и еще.

Он помолчал, затем сказал дрогнувшим голосом:

– Не люблю смотреть на них… Страшно.

Надвигался прилив, из морской дали слышался глухой ропот, казалось, будто толпы людей оплакивают свой горестный удел. На необъятном небосводе сияла летучая пыль миров. И вдруг Полине почудилось, что к горестному стону земли, затерявшейся в сонмах бесчисленных звезд, присоединились еще чьи-то рыдания, где-то совсем близко.

– Что с тобой? Ты болен?

Лазар не отвечал; он продолжал рыдать, крепко прижав руки к лицу, как бы не желая ничего больше видеть.

Наконец к нему вернулась речь, и он пробормотал:

– О, умереть, умереть!

Полина не раз с изумлением вспоминала этот вечер. Лазар с трудом поднялся на ноги, и они в темноте возвратились в Бонвиль; волны прилива катились за ними по пятам. Ни он, ни она не знали, о чем говорить. Полина смотрела, как Лазар шел впереди нее. Он казался ей теперь ниже ростом, словно его согнул западный ветер.

Вечером они застали у себя дома, в столовой, гостью, которая разговаривала с родителями Лазара. Ее уже ждали целую неделю; эта одиннадцатилетняя девочка, Луиза, ежегодно проводила в Бонвиле недели две. Шанто посылали за нею дважды в Арроманш, но она не приезжала и теперь явилась внезапно, когда ее уже перестали ждать. Мать Луизы умерла на руках у госпожи Шанто, вверив ее попечениям девочку. Отец, господин Тибодье, был банкиром и жил в Кане. Овдовев, он через полгода женился вторично и теперь имел уже троих детей. Новая семья вытеснила дочку из его сердца, а голова банкира была занята только цифрами, поэтому он отдал Луизу в пансион и охотно отпускал ее на каникулы погостить к друзьям. Часто он даже не сам отвозил ее, а поручал слуге, который и на сей раз доставил сюда Луизу после недельного опоздания: у хозяина столько дел! И слуга тотчас уехал, передав, что господин Тибодье постарается приехать за дочерью лично.

– Лазар, иди же! – крикнул Шанто. – Луиза приехала!

Луиза, улыбаясь, расцеловала юношу в обе щеки. Они, однако, мало знали друг друга: Луиза безвыездно жила в пансионе, а Лазар всего год назад вышел из лицея. Дружба их завязалась лишь во время последних каникул, но Лазар обращался с Луизой несколько церемонно, он уже угадывал в ней кокетку, которая отнесется свысока к шумным детским забавам.

– Ну вот! Что ж ты ее не целуешь, Полина? – спросила, входя в комнату, госпожа Шанто. – Луиза на полтора года старше тебя… Будьте подругами, порадуйте меня!

Полина посмотрела на Луизу – хрупкую, тоненькую девочку с неправильными, но необычайно привлекательными чертами лица. Чудесные пепельные волосы ее были завиты и собраны в узел, как у взрослой. Полина побледнела, увидев, что Луиза целует Лазара, а когда гостья подошла и весело обняла ее, Полина ответила на поцелуй, но губы ее дрожали.

– Что с тобой? – спросила тетка. – Тебе холодно?

– Да, немножко. Ветер свежий… – отвечала Полина, краснея от сознания, что солгала.

За столом она ничего не ела. Взор ее неотступно следил за всеми, и стоило кому-нибудь – кузену, дяде или хотя бы Веронике – заговорить с Луизой, как в глазах девочки темным пламенем загорался гнев. Но особенно огорчал ее Матье: обходя по обыкновению стол во время десерта, он положил свою большую голову на колени гостьи. Как ни звала его Полина, он не отходил от Луизы, то и дело совавшей ему сахар.

Встали из-за стола. Полина куда-то исчезла. Вероника, убиравшая посуду, вернулась вдруг из кухни и с торжествующим видом объявила:

– Вот, сударыня, вы все говорите, что ваша Полина такая добрая!.. Подите-ка во двор, полюбуйтесь!

Все вышли во двор. Спрятавшись за каретным сараем и прижав Матье к стене, Полина в диком бешенстве била собаку изо всех сил кулачками по голове. Ошеломленный Матье, понурившись, покорно сносил побои. Все бросились к Полине, но она продолжала колотить собаку. Пришлось увести ее силой; она вся похолодела и казалась такой измученной и бледной, что ее немедленно уложили в постель. Госпожа Шанто просидела около нее до поздней ночи.

– Хороша, нечего сказать, вот уж хороша! – повторяла Вероника, крайне довольная, что отыскала наконец изъян в этой жемчужине.

– Помнится, меня еще в Париже предупреждали о припадках гнева у Полины, – говорила госпожа Шанто. – Она ревнива, это очень дурная черта… За полгода, что она у нас, я кое-какие мелочи за ней подмечала, но, право, так избить собаку – это уж чересчур!

На другое утро, увидев Матье, Полина бросилась к нему, обняла, стала целовать в морду и так разрыдалась, что домашние начали бояться нового припадка. Тем не менее девочка не исправилась; какая-то внутренняя сила помимо ее воли сотрясала ее, и временами кровь бросалась ей в голову. Должно быть, она унаследовала эти припадки ревности от какого-то далекого предка со стороны матери, несмотря на то, что родители ее отличались уравновешенным характером, а Полина была живым портретом отца. Эта десятилетняя девочка, умная не по летам, объясняла, что она всеми силами борется с внезапными вспышками гнева, но ничего не может с собой поделать. После такого приступа она всякий раз долго грустила, как бы стыдясь своего недостатка.

– Я вас так люблю, зачем вам любить других? – сказала Полина, прижимаясь к тетке, когда та пришла к ней в комнату, чтобы ее пожурить.

Полина продолжала сильно страдать от присутствия Луизы, хотя всеми силами старалась побороть свою неприязнь. До приезда гостьи Полина ждала ее с тревожным любопытством, а теперь считала дни, оставшиеся до ее отъезда. И все же Луиза чем-то привлекала Полину: она была хорошо одета, держала себя как взрослая воспитанная барышня, но с вкрадчивой нежностью ребенка, не знавшего ласки в семье. Когда же Лазар бывал с ними, Полину раздражало и тревожило именно обаяние этой маленькой женщины, за которым скрывалось нечто непонятное для нее. Правда, молодой человек явно отдавал предпочтение кузине; он подсмеивался над Луизой, говорил, что ему надоели ее светские манеры, предлагал пойти подальше, поиграть вволю и оставить Луизу – пусть важничает в одиночестве. И все-таки беготню и шумные игры пришлось пока прекратить: они сидели дома и рассматривали картинки или же чинно прогуливались по пляжу. Для Полины эти две недели были совершенно испорчены.

Однажды утром Лазар объявил, что уезжает на пять дней раньше назначенного срока. Он хотел заранее устроиться в Париже и разыскать старого товарища по Канскому лицею. И Полина, которую мысль об отъезде Лазара терзала уже целый месяц, на этот раз поддержала решение кузена. Она усердно и весело помогала тетке собирать его в дорогу. Но когда дядюшка Маливуар увез Лазара в своей старой колымаге, Полина убежала наверх и долго плакала, запершись у себя в комнате. Вечером она была с Луизой ласкова, и последняя неделя, проведенная гостьей в Бонвиле, оказалась очень приятной. Когда за Луизой снова прибыл слуга, доложив, что барин не мог приехать лично из-за множества дел в банке, девочки бросились друг другу в объятия и поклялись в вечной дружбе.

Прошел год. Время тянулось очень медленно. Госпожа Шанто изменила свое решение относительно Полины: она не поместила девочку в пансион, а оставила дома, уступив настоятельным просьбам мужа, который уже не мог обойтись без Полины. Но, не желая признаться себе, что ею руководит расчет, госпожа Шанто решила, что сама займется обучением Полины, радуясь возможности снова стать учительницей. В пансионе дети узнают много такого, чего им совсем не следует знать, и она обязана позаботиться, чтобы Полина росла в чистоте и неведении. Среди книг Лазара отыскали грамматику, арифметику, учебник истории и даже краткий очерк мифологии. Госпожа Шанто руководила занятиями Полины, давая ей каждый день по уроку: диктант, задачи, заучивание наизусть. Большую комнату Лазара превратили в классную. Полину снова усадили за рояль. Кроме того, тетка учила ее хорошему тону, строго следя за манерами девочки, стараясь отучить ее от мальчишеских повадок. Полина была послушна и понятлива, прилежно готовила уроки, даже по тем предметам, которые не вызывали у нее никакого интереса. Одну только книгу она не выносила – катехизис. Она не могла понять, зачем тетка беспокоит себя по воскресеньям и ходит с нею в церковь, на что это нужно. В Париже Полину никогда не водили в церковь Cвятого Евстафия, хотя она находилась у самого их дома. Отвлеченные идеи туго проникали в сознание девочки. Тетка внушала ей, что всякая благовоспитанная девица, живя в деревне, обязана посещать церковь и почитать священника, подавая этим достойный пример другим. Сама госпожа Шанто соблюдала только условности религии, но религиозность, по ее мнению, была таким же признаком хорошего воспитания, как и хорошие манеры.

Морские приливы между тем дважды в день неизменно вздымали свои волны у берегов Бонвиля, и Полина росла, постоянно созерцая необъятный горизонт. Теперь она больше не играла, у нее не было товарища. Бегала ли она по террасе с Матье, гуляла ли в огороде с Минуш на плече – она всегда радовалась, глядя на это вечно живое море, свинцовое в ненастные декабрьские дни, нежно-зеленое, переливчатое под первыми лучами майского солнца. Для семьи Шанто выдался удачный год. Полина, казалось, в самом деле принесла в дом счастье: Давуан неожиданно прислал пять тысяч франков, желая, видимо, избежать разрыва, которым ему угрожали Шанто. Тетка, по-прежнему педантично относившаяся к своим опекунским обязанностям, три раза в год ездила в Кан получать проценты с капитала Полины. Возместив свои расходы по поездке и вычтя сумму, определенную семейным советом на содержание девочки, она покупала на оставшиеся деньги новые ценные бумаги.

По приезде она каждый раз звала Полину в свою комнату, отпирала заветный ящик и говорила:

– Видишь, я кладу эти бумаги сюда же… Пачка растет, правда?.. Не беспокойся, все будет в сохранности – ни сантима не пропадет.

В августе, в одно прекрасное утро, неожиданно явился Лазар, успешно сдавший годовые экзамены. Он должен был приехать неделей позже, но ему хотелось сделать матери сюрприз. Это было большой радостью. Уже из писем Лазара, приходивших каждую неделю, домашние знали, что он все больше увлекается медициной. Теперь они увидели, как сильно он изменился; о музыке он, казалось, вовсе позабыл, всем надоедал своими бесконечными рассказами о профессорах и научными трактатами на любую тему: о каждом блюде, поданном на стол, о направлении и характере ветра. Им овладела новая страсть: он задался мыслью стать гениальным врачом, поразить весь мир.

Полина при встрече по-прежнему бросилась ему на шею, не скрывая своей детской привязанности. Но она была удивлена, почувствовав, что Лазар уже не тот, не прежний. Ее даже огорчило, что он ни словом не обмолвился о музыке, – ну хотя бы для разнообразия! Разве можно совсем разлюбить то, что раньше так любил? Когда Полина как-то спросила Лазара о судьбе его симфонии, он рассмеялся, говоря, что покончил с этими глупостями навсегда. Это опечалило ее. Затем она стала замечать, что ее присутствие смущает Лазара: он смеялся каким-то нехорошим смехом. За эти десять месяцев в выражении его лица и жестах появилось нечто новое – он познал жизнь, о которой нельзя рассказывать маленьким девочкам. Он сам разобрал свой чемодан, доставал и прятал книги – романы и научные сочинения со множеством иллюстраций. Теперь Лазар уже не кружил Полину, словно волчок, так, что у нее развевались юбки, и даже иной раз бывал недоволен, когда она, по старой привычке, приходила и располагалась у него в комнате. Но Полина мало изменилась, она по-прежнему смотрела ему в глаза ясным и невинным взглядом, и в конце первой же недели между ними установились прежние товарищеские отношения. Свежий морской ветер, казалось, развеял дух Латинского квартала. В обществе этого здорового, резвого ребенка Лазар сам чувствовал себя мальчишкой. Опять началась прежняя жизнь: игры вокруг большого стола, беготня по огороду вместе с Матье и Минуш, прогулки к «Бухте Сокровищ» и невинное купание на открытом воздухе, когда рубашки весело хлопают на ветру, словно знамена. Луиза, приезжавшая в мае в Бонвиль, проводила летние каникулы у каких-то знакомых около Руана. Прошло два дивных месяца, и ни одна размолвка не омрачила дружбы Лазара и Полины.

В октябре, в день отъезда Лазара, Полина смотрела, как он укладывает книги, привезенные весною; они так и простояли в шкафу, Лазар за все лето и не прикоснулся к ним.

– Разве ты их увозишь? – с сожалением спросила Полина.

– Разумеется! – отвечал он. – Это для занятий… Эх, черт возьми, и буду же я работать! Надо все изучить основательно.

Снова мертвая тишина водворилась в бонвильском доме. Привычной чередою потянулись однообразные дни под мерный неумолчный шум моря. Но в этом году в жизни Полины произошло значительное событие: в июне ей исполнилось двенадцать с половиной лет, и она в первый раз причащалась. Религиозное чувство развивалось в ней медленно; это было чувство глубокое, и его не могли удовлетворить вопросы и ответы катехизиса, которые она, не понимая, затверживала наизусть. В ее юной рассудительной головке сложилось собственное представление о Боге как о могучем, мудром властелине, управляющем вселенной, причем властелин этот заботится о том, чтобы на земле все творилось по справедливости. Такое упрощенное представление вполне удовлетворяло аббата Ортера. Он происходил из крестьянской семьи; его неповоротливый ум был способен усвоить лишь букву религиозного закона, и он довольствовался внешней обрядностью и благочестием, не выходящим за рамки положенного. Он радел о своем личном спасении; если же его прихожане будут осуждены на вечную муку, что ж поделаешь! Правда, аббат пятнадцать лет старался запугать свою паству, но, ничего не добившись, требовал теперь только, чтобы жители поселка приличия ради посещали церковь по большим праздникам. Так весь Бонвиль, коснея в грехах, ходил в церковь по привычке. В силу своего равнодушия к спасению паствы священник проявлял религиозную терпимость. Каждую субботу он отправлялся к Шанто играть в шашки, хотя мэр из-за своей подагры ни разу не переступил церковного порога. Зато госпожа Шанто выполняла все обрядности, аккуратно посещала богослужение по праздникам и брала с собою Полину. Мало-помалу простота священника стала подкупать девочку. В Париже при ней многие с презрением отзывались о попах, об этих лицемерах, черные рясы которых скрывают всевозможные пороки и преступления. Но этот священник из приморского поселка, носивший грубые башмаки и своей походкой, загорелой шеей и простонародной речью напоминавший бедного фермера, казался ей хорошим человеком. Одно наблюдение еще более расположило Полину в его пользу: аббат Ортер любил курить из большой пенковой трубки, но стыдился своей слабости и прятался, когда курил, в огороде, среди салатных грядок; эта трубка, так тщательно им скрываемая, и смущение, когда его заставали врасплох, – все это трогало Полину, хотя она сама не могла бы объяснить почему. Полина причащалась у него вместе с двумя крестьянскими девочками и мальчиком, сохраняя глубокую серьезность. Вечером, за обедом у Шанто, священник заявил, что еще не видывал в Бонвиле девочку, которая так разумно вела бы себя, принимая причастие.

Для Шанто этот год был хуже, чем предыдущий. Давуан все ждал, что цены на сосну поднимутся, но этого не произошло. Из Кана доходили плохие вести, будто Давуан вынужден продавать лес с убытком и крах неминуем. Семья Шанто жила крайне скромно, трех тысяч франков годового дохода еле хватало на самое необходимое, и во многом приходилось себе отказывать. Большие огорчения доставлял госпоже Шанто Лазар. Она часто получала от него письма, но никому их не показывала. Он, видимо, вел в Париже довольно рассеянный образ жизни и осаждал мать непрестанными просьбами о высылке денег. В июле, поехав в Кан получать проценты с капитала Полины, госпожа Шанто бросилась к Давуану; две тысячи франков, полученные от него раньше, давно были отправлены Лазару. Ей удалось вытянуть у Давуана еще тысячу, которую она немедленно перевела в Париж: сын писал ей, что не может приехать, не уплатив долги.

Его ждали целую неделю. Каждое утро от него приходило письмо о том, что отъезд опять откладывается еще на день. Мать и Полина отправились встречать его в Вершмон. Встретившись на дороге, они расцеловались и пошли домой пешком по пыли; за ними ехала карета с вещами. На сей раз возвращение Лазара в лоно семьи было не столь радостным, как в прошлом году, когда он неожиданно явился победителем. Теперь Лазар провалился на июльском экзамене и негодовал на профессоров. Целый вечер он честил их на чем свет стоит, называл ослами, говорил, что они ему осточертели. На следующий день в присутствии Полины он швырнул свои книги на полку шкафа, заявив, что они ему не нужны, пропади они пропадом. Это внезапное отвращение к науке глубоко поразило девочку, особенно когда Лазар принялся злобно издеваться над медициной, утверждая, что она не открыла даже средства от насморка. Однажды, когда Полина, отстаивая свою веру в науку, стала с юным жаром защищать медицину, Лазар так насмехался над ее наивным энтузиазмом, что вогнал девочку в краску. Впрочем, он не отказывался стать врачом: эта затея ничем не лучше и не хуже любой другой, а вообще все неинтересно. Полину возмущали новые идеи Лазара. Откуда он их черпает? Наверное, из дурных книг. Но она не решалась больше спорить с ним, стесняясь своего полного невежества и страдая, когда кузен начинал подшучивать над ней или подчеркивал, что не все может ей сказать. В таких постоянных стычках прошли каникулы. Теперь Лазар, по-видимому, скучал на прогулках. Море казалось ему однообразным, бессмысленным. Чтобы убить время, он принялся писать стихи и сочинял сонеты о море, блиставшие тщательной отделкой и богатыми рифмами. От купания он отказался, заявив, что холодная вода вредна для его организма, ибо, отрицая медицину, безапелляционно судил обо всем и единым своим словом обрекал больных на смерть или на жизнь. В половине сентября, когда должна была приехать Луиза, Лазар вдруг решил вернуться в Париж, уверяя, будто ему надо готовиться к экзаменам; он боялся, что девчонки будут ему надоедать, и предпочел на месяц раньше вернуться к студенческой жизни. Чем больше Лазар огорчал Полину, тем нежнее она становилась. Иногда Лазар говорил ей грубости, стараясь вывести ее из терпения, но она смотрела на него тем веселым, ласковым взглядом, который успокаивал даже Шанто, когда тот выл от боли во время приступа подагры. С точки зрения Полины, кузен был больным человеком: ведь он относился к жизни как старик.

Накануне отъезда Лазар так явно радовался своей разлуке с Бонвилем, что Полина разрыдалась.

– Ты меня разлюбил!

– Глупая! Что ж я, по-твоему, не должен думать о своем будущем? Большая девочка, а хнычешь, как маленькая!

Она снова овладела собой и улыбнулась:

– Занимайся хорошенько в этом году и возвращайся домой довольный.

– О, стоит ли стараться! Их экзамены – просто чушь! Если я не выдержал, то потому, что сам не хотел… В этом году я наверстаю. Средств у меня мало, и я не могу сидеть сложа руки, хотя, по-моему, это единственное занятие, достойное умного человека.

В первых числах октября, как только Луиза вернулась в Кан, занятия Полины с теткой возобновились. Третий год обучения госпожа Шанто решила посвятить главным образом истории Франции, подвергнув ее строгой цензуре, и приспособленной для молодых девиц мифологии, которая была весьма полезным предметом, поскольку облегчала понимание картин в музеях. Но девочка была не так прилежна, как в прошлом году. Мозг ее как будто работал медленнее. За приготовлением уроков она часто засыпала с горящими щеками. После безумного приступа гнева против Вероники за то, что она ее не любит, Полина два дня пролежала в постели. Вскоре она почувствовала, что в ней совершаются какие-то пугающие перемены, что все ее тело медленно развивается: грудь округлилась, болезненно набухла и в самых сокровенных нежных складках появился первый пушок. По вечерам, ложась спать, Полина украдкой оглядывала себя и при этом испытывала такое замешательство, такое смущение, что скорей гасила свечу. Голос ее стал звучнее, и это казалось девочке некрасивым; она себе не нравилась и проводила дни в напряженном ожидании, томимая неясными предчувствиями и не решаясь ни с кем об этом заговорить.

Наконец под Рождество госпожа Шанто встревожилась, заметив состояние Полины. Девочка жаловалась на сильные боли в пояснице, чувствовала ломоту во всем теле. Вскоре у нее появился озноб. Доктор Казэнов, который был в большой дружбе с Полиной, расспросил ее, затем пригласил госпожу Шанто в другую комнату и посоветовал ей предупредить племянницу: наступила половая зрелость. По словам доктора, ему не раз приходилось видеть, как девушки заболевали от страха при виде внезапно показавшейся крови. Тетка сперва возражала, находя такую предосторожность излишней и чувствуя отвращение к подобным разговорам. Согласно ее взглядам на воспитание, девушки должны оставаться в полном неведении относительно некоторых сложных явлений, пока не столкнутся с ними в жизни. Но доктор настаивал, и госпожа Шанто обещала поговорить с девочкой. Однако в этот вечер она так ничего и не сказала, а затем откладывала объяснение со дня на день. Полина не из пугливых, думала она, а многих девушек вовсе не предупреждают. Незачем заранее пускаться в обсуждение щекотливых вопросов; всегда будет время просто сказать Полине, что таков закон природы и со всеми так бывает.

Однажды утром, выйдя в коридор, госпожа Шанто услыхала жалобные стоны, доносившиеся из комнаты Полины. Она тотчас пошла к ней, крайне обеспокоенная. Сидя на кровати, откинув одеяло, девочка, бледная, перепуганная, во весь голос непрерывно звала тетку. Она с ужасом смотрела на свою кровать, не понимая, что произошло. Внезапное потрясение лишило ее обычного мужества.

– Ах, тетя! Ах, тетя!

Госпожа Шанто сразу все поняла.

– Ничего, дорогая моя, успокойся.

Но Полина, оцепенев от страха, словно раненная насмерть, не шевелилась, и слова тетки не дошли до ее сознания.

– Ах, тетя, я почувствовала, что я мокрая… Смотри, смотри, ведь это кровь! Я умираю, вся простыня в крови.

Голос ее пресекся, девочка думала, что истекает кровью. С уст ее сорвался такой же вопль отчаяния, какой она слышала однажды от Лазара, не понимая его смысла, вопль ужаса перед беспредельностью вселенной:

– Все кончено, я умру!

Госпожа Шанто, растерянная, искала подходящих слов, стараясь изобрести спасительную ложь, которая успокоила бы Полину, ничего не объясняя.

– Да ты не волнуйся, – говорила она. – Подумай, если бы это действительно было так опасно, разве я бы сама не испугалась? Уверяю тебя, это бывает со всеми женщинами. Это как кровотечение из носу…

– Нет, нет, ты говоришь так, только чтобы меня успокоить. Я умру, я умру!

Ничто не помогало. Послали за доктором. Он высказал опасение, как бы у девушки не началась нервная горячка. Госпожа Шанто уложила Полину в постель, смеясь над ее страхами. Прошло несколько дней. Полина оправилась, но с той поры размышляла над удивительными, новыми и непонятными для нее явлениями, затаив в душе вопрос, на который надо было найти ответ.

На следующей неделе Полина снова начала занятия и, казалось, особенно была увлечена мифологией. Девочка не выходила из большой комнаты Лазара, по-прежнему служившей классной. К обеду ее приходилось звать по нескольку раз, она появлялась рассеянная и словно одурманенная. Но наверху, в классной, Полина забрасывала мифологию и проводила целые дни за чтением медицинских книг, оставленных Лазаром в шкафу. Широко раскрыв глаза, подперев голову похолодевшими руками, она напряженно старалась понять то, что читала. Лазар в порыве увлечения медициной накупил книг, в которых в то время сам не нуждался, – «Трактат о физиологии» Лонге, «Описательную анатомию» Крювелье. Их-то он и оставил, уезжая в Париж, и взял с собой лишь учебники. Полина доставала эти книги, как только тетка выходила за порог классной, и прятала их при малейшем шорохе. Она читала, не торопясь, не так, как читает девчонка, движимая порочным любопытством, а как серьезная девушка, которой родные не позволяют заниматься любимым делом. Сперва она ничего не понимала, специальные термины обескураживали ее, потому что приходилось искать им объяснения в словаре. Затем она сообразила, что в занятиях должна быть система, и принялась за «Описательную анатомию», отложив на время «Физиологию». Таким образом, четырнадцатилетняя девочка поставила себе задачей изучить то, что скрывают от девушек до первой брачной ночи. Она рассматривала великолепные иллюстрации «Анатомии», исполненные животрепещущей правды. Она внимательно изучала каждый орган человеческого тела, вплоть до самых сокровенных, которых мужчина и женщина привыкли стыдиться; но она не испытывала стыда, она серьезно изучала анатомию, переходя от органов, в которых зарождается жизнь, к органам, регулирующим жизненный процесс; она не знала чувственных помыслов, потому что ее предохраняло и спасало от них тяготение ко всему здоровому. Сложное устройство человеческого организма, с которым она мало-помалу знакомилась, приводило ее в восторг. Она читала, не отрываясь; ни сказки, ни «Робинзон Крузо» никогда так не обогащали ее кругозор. Затем в качестве комментариев к иллюстрациям последовала «Физиология» – она ничего не утаила от Полины. Девочка разыскала даже «Руководство по патологии и клинической медицине», стала знакомиться с самыми ужасными болезнями и различными способами их лечения. Многое осталось для нее неясным, но она вынесла из чтения те предварительные знания, которые подсказывают, что надо узнать, чтобы облегчить страдания людей. Сердце ее разрывалось от жалости к ним; в ней пробудилась прежняя мечта: все понять, чтобы исцелить все человеческие недуги.

Теперь Полина уже знала, почему в пору наступления половой зрелости кровь брызнула из нее, как сок из спелой лозы, раздавленной во время сбора винограда. Раскрытая тайна возвышала девочку в ее собственных глазах, она ощущала в себе прилив жизненных сил. Ее удивляло и возмущало молчание тетки, державшей ее в полном неведении. Зачем она допустила, чтобы Полина испытала такой ужас? Это неправильно, в познании нет ничего дурного.

Два месяца с Полиной это не повторялось. Однажды госпожа Шанто сказала ей:

– Если увидишь то же самое, что тогда, в декабре – помнишь? – не пугайся… Пугаться нечего.

– Да, я знаю, – спокойно отвечала девушка.

– Что ты знаешь?

Полина покраснела при мысли, что придется лгать, скрывать свои знания, заимствованные из книг. Ложь была ей противна, и она предпочла признаться. Раскрыв книги и увидав иллюстрации, госпожа Шанто остолбенела. А она-то! Она так радела о неведении Полины, даже рассказы о любовных похождениях Юпитера старалась представить в невинном свете! Право, Лазару следовало бы запирать на ключ этакие гадости! Долго, осторожно, разными наводящими вопросами госпожа Шанто выведывала у Полины истину. Но ее невозмутимо чистое личико приводило тетку в еще большее смущение.

– Ну и что ж, – отвечала Полина, – мы так устроены – в этом нет ничего дурного!

В девочке пробудилась только страстная работа мысли, в ее больших, ясных глазах не было ни тени чувственности. На той же книжной полке Лазара она обнаружила несколько романов, но с первых же страниц они внушили ей отвращение и скуку, в них было слишком много непонятных выражений. А тетка, справившись с обуревавшим ее смятением, ограничилась тем, что заперла шкаф и убрала ключ. Через неделю ключ снова попал в руки Полины, и она на досуге между уроками принималась читать главу о неврозах, думая при этом о Лазаре, или о методах лечения подагры, имея в виду дядю, страдания которого ей хотелось бы облегчить.

Несмотря на все строгости госпожи Шанто, перед девочкой в доме никто не стеснялся. Да и домашние животные просветили бы ее, не раскрой она книг по медицине. В особенности интересовала ее Минуш. Эта бесстыдница четыре раза в год вела себя как потаскушка. Холеная кошечка, всегда такая опрятная, выступавшая с необыкновенной осторожностью, чтобы только не запачкать лапок, вдруг пропадала на несколько дней. Слышно было, как она кричит и дерется, а в ночной тьме горели, как свечи, глаза всех бонвильских котов. Домой она возвращалась в ужасающем виде – потрепанная, взъерошенная, грязная – и целую неделю вылизывала шерсть, приводя себя в порядок. Затем она принимала прежний вид балованной принцессы, терлась и ласкалась ко всем и как будто не замечала, что брюшко ее округляется. В одно прекрасное утро у нее появлялись котята. Вероника уносила их в переднике и топила, а Минуш, бессердечная мать, даже не искала их: она уже привыкла, что ее избавляют от детей, и, видимо, считала, что материнство кончается родами. Она опять умывалась, мурлыкала и охорашивалась, и так вплоть до того вечера, когда, снова, утратив всякий стыд, отправлялась, мяукая и царапаясь, на поиски новой беременности. В отличие от Минуш, Матье вел себя как отец даже по отношению к чужим детенышам; следуя по пятам за Вероникой, он жалобно скулил, обуреваемый желанием приласкать и облизать эти крохотные создания.

– О тетя, надо же ей оставить на этот раз хоть одного, – говорила Полина, когда уносили топить котят.

Ее и возмущали, и пленяли любовные похождения кошки.

Но Вероника сердилась:

– Ну уж нет! Чтобы она таскала его по всему дому?.. Да ей это и не нужно. Ей бы одни забавы, а до забот она не охотница…

А в Полине все сильнее била ключом любовь к жизни. Она стала настоящей «матерью животных», как прозвала ее госпожа Шанто. Все живое и страждущее вызывало в ней чувство деятельной любви, стремление проявить заботу и ласку. Она забывала Париж. Ей казалось, что она родилась и выросла на этой суровой земле, под чистым дыханием морских ветров. Меньше чем за год несложившаяся девочка стала крупной девушкой с широкими бедрами и высокой грудью. Все то, что мучило ее в первые дни созревания, прошло – болезненная истома в теле, которое наливалось соками, смутный страх перед набухшей грудью и темным пушком на гладкой смугловатой коже. Теперь она радовалась своему победоносному расцвету, всем существом чувствуя, как она растет и зреет на солнце. Круговорот крови, проливавшейся красной росой, наполнял ее горделивым сознанием своей зрелости. С утра до вечера в доме звенели переливы ее грудного голоса, который теперь ей нравился, а перед сном, окинув взглядом свою округлую свежую грудь и темный треугольник, оттенявший нежный живот, она с улыбкой ощущала свой новый аромат, аромат женщины, свежий, как букет только что сорванных цветов. Она принимала жизнь, любила жизнь со всеми ее отправлениями, не испытывая ни страха, ни гадливости, встречая ее торжествующим гимном здоровья.

Лазар в этом году не прислал за шесть месяцев ни одного письма. Изредка приходили краткие записки, извещавшие о его самочувствии. Затем Лазар вдруг начал засыпать госпожу Шанто письмами. На ноябрьской сессии он снова провалился на экзамене и отныне с каждым днем все больше проникался отвращением к медицине, которая занимается столь прискорбными явлениями, как болезни. Теперь Лазар был охвачен новой страстью – к химии. Он случайно познакомился со знаменитым химиком Гербленом, чьи открытия произвели переворот в науке, и работал у него в качестве лаборанта, скрыв от родных, что бросил медицину. Но вскоре он стал твердить в письмах об одном проекте – сначала сдержанно, затем с энтузиазмом. Речь шла о широком применении морских водорослей, которые благодаря методам и недавно открытым реактивам Герблена смогут приносить миллионные доходы. Лазар перечислял все шансы на успех: содействие великого химика, легкость добычи сырья, незначительные расходы на первоначальное оборудование. Наконец он прямо написал, что не желает быть врачом, да еще шутил, что предпочитает продавать больным лекарства вместо того, чтобы убивать их своими руками. В конце каждого письма Лазар раскрывал блестящую перспективу быстрого обогащения и соблазнял родных обещанием не расставаться больше с семьей и устроить свой завод близ Бонвиля.

Шли месяцы, а Лазар так и не приехал на каникулы. Всю зиму от него приходили письма, исписанные убористым почерком, в которых он излагал подробности своего проекта. По вечерам после обеда госпожа Шанто читала эти письма вслух. Однажды майским вечером устроено было настоящее семейное совещание – Лазар ждал решительного ответа. Вероника возилась тут же, убрала обеденную посуду, накрыла стол цветной скатертью.

– Лазар – вылитый портрет деда, такой же неугомонный и предприимчивый… – объявила госпожа Шанто, покосившись на произведение искусных рук своего свекра-плотника, которое по-прежнему стояло на камине, вызывая ее раздражение.

– О да, Лазар не в меня, он не боится перемен… – пробормотал, охая, Шанто, лежавший в кресле после недавнего приступа. – Да и ты, милочка, тоже не отличаешься спокойным характером.

Госпожа Шанто пожала плечами, как бы давая понять, что в своей деятельности всегда основывается на логике и руководствуется только ею. Затем она медленно заговорила:

– Так как же быть? Надо ему написать. Пусть поступает по-своему… Я мечтала видеть его в магистратуре; у врача положение более низкое; и вот теперь он собирается стать аптекарем. Пусть приезжает да побольше зарабатывает – это все-таки лучше, чем ничего.

В сущности, ее склонила к этому решению надежда на деньги. Обожая сына, госпожа Шанто уже лелеяла новую мечту: он станет богачом, домовладельцем в Кане, членом генерального совета департамента, может быть депутатом. Отец вообще не имел собственного мнения; занятый исключительно своей подагрой, он полностью предоставил жене верховное руководство и заботы о семье. Полина была поражена и втайне осуждала вечные метания кузена, однако и она считала, что ему следует приехать и попытаться осуществить свой грандиозный проект.

– По крайней мере, будем жить все вместе… – сказала она.

– И что хорошего в том, что господин Лазар постоянно живет в Париже! – позволила себе вмешаться Вероника. – Лучше уж ему здесь наладить здоровье, да и для желудка быть дома полезней.

Госпожа Шанто одобрительно кивнула головой. Она снова взяла письмо, полученное утром.

– Теперь послушайте, что он пишет о финансовой стороне предприятия.

И она принялась читать письмо, делая свои комментарии. Для устройства небольшого завода необходимо шестьдесят тысяч франков. В Париже Лазар встретился со своим соучеником по Канскому лицею Бутиньи, который выбыл из четвертого класса, не одолев латыни, и теперь торгует вином. Бутиньи в восторге от проекта, он хочет войти в компанию и предлагает тридцать тысяч франков; это будет чудесный компаньон и администратор, его практическая сметка – залог материального успеха. Остается раздобыть еще тридцать тысяч, так как Лазар хочет иметь свою половину в деле.

– Как видите, – продолжала госпожа Шанто, – Лазар просит меня обратиться от его имени к Тибодье. Мысль хорошая: Тибодье сейчас же одолжит ему деньги… Между прочим, Луиза как раз нездорова, я хочу съездить туда и взять ее на недельку к нам – тут и представится случай переговорить с ее отцом.

В глазах Полины мелькнула тревога. Губы ее судорожно сжались. Вероника, вытиравшая чайные чашки по другую сторону стола, внимательно смотрела на девушку.

– У меня была еще одна мысль, – тихо продолжала госпожа Шанто. – Но промышленное предприятие всегда сопряжено с риском, и я сперва дала себе слово даже не говорить об этом.

Обратясь к Полине, она продолжала:

– Да, моя дорогая, ты сама могла бы одолжить кузену тридцать тысяч франков… Тебе никогда не удастся поместить свой капитал более выгодно. Твои деньги приносили бы, возможно, до двадцати пяти процентов, ведь Лазар сделает тебя участницей в прибылях. У меня сердце разрывается при мысли, что все эти доходы уйдут в чужой карман. Но я не хочу, чтобы ты рисковала своими деньгами. Деньги эти священны, это неприкосновенный фонд, он хранится там, наверху, и я верну его тебе нетронутым.

Полина слушала, бледнея; она переживала внутреннюю борьбу… От Кеню и Лизы девушка унаследовала некоторую скупость, любовь к наличным деньгам, которые можно запереть у себя в столе. Первые впечатления детства у Полины сложились в колбасной, где ей внушали почтение к деньгам и страх их потерять. Прежде неведомое низменное чувство, тайное скряжничество, пробудилось в ее добром сердце. Тетка слишком часто показывала ей заветный ящик, где хранилось наследство Полины, и вот мысль, что все это состояние может растаять в руках беспутного кузена, почти возмущала ее. Она молчала, терзаясь еще и другим: перед ней возник образ Луизы с большим мешком денег, который она приносит юноше.

– Если бы даже ты сама захотела, я не дала бы своего согласия… Не правда ли, друг мой, наша совесть запрещает нам это? – продолжала госпожа Шанто, обращаясь к мужу.

– Деньги Полины – это деньги Полины, – ответил Шанто и вскрикнул, пытаясь приподнять ногу. – Если дела пойдут плохо, ответственность падет на нас… Нет, нет! Тибодье с удовольствием нам одолжит деньги.

Но Полина заговорила, уступая охватившему ее душевному порыву:

– О нет, не обижайте меня! Это я должна дать деньги Лазару! Разве он мне не брат? С моей стороны было бы недостойно ему отказать. Почему вы не спросили меня?.. Отдай ему деньги, тетя, отдай ему все, что у меня есть!

Победа, которую Полина одержала над собою, вызвала слезы на ее глазах; она улыбалась, стыдясь своих колебаний, но еще не преодолев сожаления о своих деньгах, и это ее огорчало. Ей пришлось, кроме того, бороться с упорным сопротивлением дяди и тети, которые отговаривали Полину, ссылаясь на невыгодные стороны предприятия, и в этом проявили свою безупречную честность.

– Ну подойди, обними меня! – проговорила тетка со слезами на глазах. – Ты хорошая девочка… Лазар возьмет у тебя деньги, раз ты сердишься, что мы этого не делаем.

– А меня ты не поцелуешь? – спросил дядя.

Все плакали от умиления и обнимали друг друга. Затем, когда Вероника стала подавать чай, а Полина вышла позвать Матье, лаявшего на дворе, госпожа Шанто, вытирая слезы, проговорила:

– Полина – большое утешение для нас. У нее золотое сердце.

– Еще бы! – пробурчала служанка. – Она готова отдать последнюю рубашку, лишь бы у Луизы ничего не брали.

Через неделю, в субботу, приехал Лазар. Доктор Казэнов, приглашенный к обеду, должен был привезти его с собой в кабриолете. Аббат Ортер, также обедавший в этот день у Шанто, пришел первым и сел играть в шашки со стариком, который лежал в своем кресле. Шанто мучился уже три месяца. Ни разу еще у него не было такого затяжного приступа. Теперь старик блаженствовал, несмотря на сильный зуд в ногах: шелушилась кожа, но отек почти сошел. Вероника жарила голубей, и всякий раз, как распахивалась дверь в кухню, у Шанто раздувались ноздри; он был неисправимым обжорой, и священник справедливо ему заметил:

– Вы не следите за игрой, господин Шанто… Поверьте мне, сегодня вечером вам следует быть за столом воздержаннее. При таком здоровье не до разносолов.

Луиза накануне приехала в Бонвиль. Как только Полина заслышала стук экипажа, обе девушки бросились во двор. Но изумленный Лазар видел, казалось, только двоюродную сестру.

– Как! Неужели это Полина?

– Ну да, это я.

– Боже! Чем же тебя кормили, что ты так выросла?.. Да ты совсем невеста!

Полина краснела, радостно улыбаясь, глаза ее блестели от удовольствия, что Лазар смотрит на нее таким взглядом. Он оставил ее девчонкой, школьницей в полотняном халате, а теперь перед ним была взрослая девушка в летнем платье, белом с розовыми цветочками, которое кокетливо обрисовывало бедра и грудь. Между тем улыбка сошла с лица Полины, когда она стала приглядываться к Лазару: он постарел, сутулится, у него уже не та молодая улыбка, легкий тик подергивает щеку.

– Ну, с тобой теперь надо говорить серьезно, – продолжал он. – Здравствуй, компаньон!

Полина еще гуще покраснела. Она была счастлива, услышав это слово. А Лазар после того, как поцеловал Полину, мог целовать Луизу – Полина теперь не ревновала.

Обед был удачный. Шанто, напуганный угрозами доктора, не ел ничего лишнего. Госпожа Шанто и аббат строили грандиозные планы процветания Бонвиля, когда предприятие по обработке водорослей обогатит край. Все отправились спать только в одиннадцать часов. Наверху, перед тем как они разошлись по своим спальням, Лазар шутливо спросил Полину:

– Ну что ж, теперь мы выросли и больше уж не говорим «спокойной ночи»?

– Нет, что ты! – воскликнула она, бросаясь ему на шею и целуя так же стремительно и горячо, как в детстве.

Два дня спустя сильный отлив обнажил прибрежные скалы. Лазар, который сначала горячо брался за осуществление каждой своей новой затеи, и тут не пожелал ждать ни минуты и, накинув поверх купального костюма полотняную куртку, босиком отправился к морю; в этом обследовании приняла участие и Полина, тоже надевшая купальный костюм и грубые башмаки, в которых она ловила креветок.

Отойдя на километр от прибрежных утесов, они очутились в самой гуще водорослей, еще мокрых после отлива, и Лазар пришел в восторг от богатого урожая морских растений, открывшегося перед ними словно впервые, хотя они сотни раз уже здесь бродили.

– Смотри, смотри! – кричал он. – Сколько материала! А все это до сих пор лежало без употребления!.. Море полно водорослей и здесь, и дальше, на глубине ста метров.

Затем он весело принялся перечислять все виды и разновидности представленных здесь морских водорослей: вот морская трава, нежно-зеленая, похожая на тончайшие волосы, которая стелется по дну, образуя ряд огромных лужаек; вот мешочница с тонкими, прозрачными листьями цвета морской воды, похожая на салат латук; вот зубчатые фукусы, а вот пузырчатые фукусы, их такое множество, что они покрывают скалы сплошным ковром; но по мере того, как Лазар и Полина продвигались дальше, следуя за отливом, им попадались все более крупные и диковинные растения – ламинарии и особенно «перевязь Нептуна», похожая на зеленоватые ремни, отделанные бахромой, и словно предназначенная для груди гиганта.

– Ну, что скажешь? Какое богатство погибает! – продолжал Лазар. – До чего ж глупо! Шотландцы умнее нас: они, по крайней мере, употребляют мешочницу в пищу. Мы же только пользуемся морской травой для набивки, да еще фукус применяем при упаковке рыбы. Все прочее не что иное, как удобрения весьма сомнительного качества, которые предоставляют местным крестьянам… Подумать только, наука находится на таком низком уровне, что для получения горсточки соды приходится сжигать эти водоросли возами!

Полина, стоя по колени в воде и упиваясь свежим соленым воздухом, с живым интересом слушала объяснения кузена.

– Значит, ты все это будешь дистиллировать? – спросила она.

Слово «дистиллировать» рассмешило Лазара.

– Да, если хочешь, дистиллировать, очищать. Но это штука крайне сложная, дорогая моя, увидишь… И все-таки, запомни мои слова: мы освоили все растения и деревья на суше, обратили их себе на пользу, употребляем в пищу их плоды. Быть может, нас еще больше обогатит морская флора, когда наконец за нее возьмутся.

Оба принялись с величайшим усердием собирать образцы водорослей. Они набрали целые охапки и, увлекшись, забрели так далеко, что, когда возвращались, вода доходила им до самых плеч. Молодой человек продолжал объяснять, повторяя слова своего учителя Герблена: море – это обширный резервуар сложных химических веществ. Водоросли имеют огромное значение для промышленности, они впитывают из морской воды соли, содержащиеся там в небольшом количестве, и концентрируют их в своих тканях. Таким образом, задача заключается в том, чтобы извлечь из этих водорослей наиболее рациональным способом все полезные составные части. Лазар говорил, что прежде всего следует сжечь водоросли, от пепла отделить неочищенную простую соду, затем извлечь в наиболее чистом виде бром, йод, калий, сернокислый натр, железистые и марганцевые соли. Сырье должно быть использовано без остатка. Благодаря обработке холодным способом, открытой знаменитым Гербленом, не пропадет ни одна полезная частица. Это особенно восхищало Лазара: тут можно нажить целое состояние.

– Господи, на кого вы похожи! – воскликнула госпожа Шанто, когда они вернулись.

– Не сердись, мама, – весело ответил Лазар, бросая на террасу охапку водорослей. – Погоди только, скоро вместо травы мы будем приносить тебе денежки!

На следующий день за водорослями отправили крестьянскую повозку, и в большой комнате Лазара начались исследования. Полина получила звание лаборанта. Целый месяц велась усиленная работа. Комната быстро наполнялась сухими растениями, банками, где плавали водоросли, инструментами причудливой формы. На столе стоял микроскоп, рояль был весь заставлен спиртовками и ретортами, шкаф ломился от специальных книг и справочников, в которые то и дело заглядывали Лазар и Полина. В итоге опыты, произведенные хотя и в малом масштабе, но очень тщательно, дали благоприятные результаты. Метод Герблена – обработка холодным способом – был основан на том принципе, что некоторые тела кристаллизуются при низкой температуре, неодинаковой для различных тел. Все сводилось к тому, чтобы получить и поддерживать желательную температуру, при которой различные составные части постепенно выпадали в осадок и тем самым отделялись от прочих частей. Лазар сжигал водоросли в яме, затем охлаждал золу с помощью особого устройства, основанного на быстром испарении аммиака. Но этот процесс должен был происходить в большем масштабе, а для этого следовало перенести опыты из лаборатории на завод, установить соответственные аппараты и добиться, чтобы они работали максимально выгодным образом.

В тот день, когда Лазару впервые удалось получить из морских растений пять различных элементов, он огласил комнату победными криками. Особенно много получилось бромистого калия. Это модное лекарство должно было найти такой же сбыт, как хлеб. Полина от радости прыгала вокруг стола, как в детстве, затем, быстро сбежав по лестнице, шумно ворвалась в столовую; дядя читал газету, тетя метила салфетки.

– Ну вот! – воскликнула девушка. – Теперь можете болеть, мы вам будем давать бром!

Госпожа Шанто, страдавшая с некоторых пор расстройством нервов, принимала бром по предписанию доктора Казэнова. Она улыбнулась и сказала:

– А у вас хватит его на весь мир? У всех теперь больные нервы.

Молодая девушка, сильная, радостная, сияющая здоровьем, распростерла руки, словно неся исцеление всем странам света.

– Да, да, на всех хватит… Да сгинут все неврозы мира!

Внимательно осмотрев побережье, Лазар решил устроить свой завод у «Бухты Сокровищ». Она представляла все удобства: обширный берег, взморье, словно вымощенное плоскими камнями, что облегчало сбор водорослей; прямая дорога через Вершмон, дешевизна земельных участков, сырье под руками, достаточная, но не чрезмерная отдаленность. Полина, смеясь, вспоминала, что они когда-то прозвали этот залив за его золотистый песок «Бухтой Сокровищ»; они и не думали, что подобрали такое подходящее название: здесь они поистине обретут сокровище на дне морском. Начало было исключительно удачным: они купили двадцать тысяч квадратных метров пустынной земли по весьма сходной цене. Разрешение от префектуры удалось получить с задержкой всего на два месяца. Наконец рабочие приступили к постройке. Приехал Бутиньи. Это был краснолицый человек лет тридцати, маленького роста и самой заурядной наружности. Он очень не понравился старикам Шанто. Бутиньи отказался жить в Бонвиле; по его словам, он нашел в Вершмоне очень удобную квартиру; антипатия родителей Лазара к Бутиньи усилилась, когда они узнали, что в этой квартире он поселил женщину, особу легкого поведения, несомненно вывезенную из какого-нибудь парижского притона. Лазар пожимал плечами, возмущаясь такими провинциальными предрассудками: очень милая женщина, прелестная блондинка, и уж наверное привязана к Бутиньи, если согласилась забраться с ним в этакую дыру. Однако Лазар из-за Полины не настаивал на переселении компаньона в Бонвиль.

В сущности, от Бутиньи требовался только бдительный надзор за постройкой завода и разумная организация работ. В этом отношении он проявил себя с самой лучшей стороны: был очень энергичен, с увлечением вел дело. Под его руководством здание росло на глазах.

Все четыре месяца, пока шли работы по постройке корпусов и установке аппаратов, Лазар и Полина совершали свои ежедневные прогулки только по направлению к заводу «Сокровище», как его прозвали. Госпожа Шанто не всегда сопровождала детей, и Лазар с Полиной опять вернулись к своим старым странствиям. Спутником их был один Матье. Он быстро уставал, еле волочил свои громадные лапы и в конце пути растягивался на песке, высунув язык, часто и тяжело дыша, словно у него в груди был кузнечный мех. Матье один и купался теперь. Если ему кидали в море палку, он бросался в воду и приносил палку обратно; при этом он был так умен, что, стараясь не наглотаться соленой воды, ждал, когда палку вынесет волна. При каждом посещении стройки Лазар торопил подрядчиков. Полина решалась иногда высказать какое-нибудь практическое соображение, подчас довольно дельное. По чертежам Лазара в Кане были заказаны аппараты, и мастера приехали их устанавливать. Бутиньи начал выражать беспокойство, видя постоянное увеличение сметы первоначальных расходов. Почему бы не ограничиться на первое время самым необходимым помещением и непосредственно нужными машинами? К чему сейчас же строить обширные корпуса, заводить громадные аппараты? Гораздо разумнее расширять дело постепенно, тщательно ознакомившись с условиями производства и продажи. Лазар выходил из себя. Он мыслил в грандиозных масштабах, ему хотелось придать строению монументальный фасад, который гордо возносился бы над морем и необъятной далью, воплощая величие его замысла. И свидание с Бутиньи завершалось в атмосфере пылких надежд и ожиданий; к чему скаредничать, когда у нас в руках такое богатство? Возвращение домой всегда было очень веселым, тут-то и вспоминали о Матье, который постоянно отставал; Полина и Лазар прятались за какую-нибудь ограду и хохотали, как дети, когда пес, оставшись один и думая, что заблудился, начинал их искать, потешно бросаясь из стороны в сторону.

Дома их каждый вечер встречали одним и тем же вопросом:

– Ну, как идут дела? Вы довольны?

На что следовал всегда один и тот же ответ:

– Да, да… Но они, кажется, никогда не кончат.

Это были месяцы подлинной, близкой дружбы. Лазар питал к Полине горячую привязанность и был благодарен ей за денежную поддержку, которая дала ему возможность начать дело. Мало-помалу он снова перестал видеть в ней женщину. Она по-прежнему была для него мальчиком, младшим братом, чьи достоинства с каждым днем привлекали его все больше. Она была так умна, так мужественна, так весела и добра, что Лазар невольно проникся к ней молчаливым уважением, почти тайным благоговением, с которым даже пытался бороться, нарочно подшучивая над Полиной. Она спокойно рассказала ему о своих занятиях медициной, об ужасе госпожи Шанто, когда та увидала иллюстрации в книге по анатомии. Лазара в первый миг поразило и даже несколько смутило, что эта девушка, уже посвященная в тайны бытия, продолжает смотреть на него прежним чистым взглядом. Но затем они еще больше сблизились, и по ходу их совместной работы Лазар свободно говорил с ней обо всем, называя вещи своими именами, с простотой, дозволенной наукой, как будто и не существовало общепринятых условных обозначений. Да и она сама забрасывала его всевозможными вопросами, побуждаемая любознательностью и желанием быть полезной кузену. Но в ее образовании было много пробелов, и Лазара порой забавляла эта пестрая смесь: с одной стороны, понятия, почерпнутые из уроков тетки, которая истолковывала все явления жизни с целомудрием питомицы пансиона для девиц, а с другой – научные сведения из медицинских книг, где излагались правильные взгляды на физиологию отношений мужчины и женщины. Когда Полина проявляла свою наивность, Лазар так хохотал, что девушка приходила в негодование: не лучше ли указать на ошибку, чем издеваться? И спор часто кончался серьезным уроком: Лазар объяснял все, что ей было непонятно. Как молодой ученый, он ставил себя выше всяких предрассудков. Полина достаточно много знала, и от нее незачем было что-либо скрывать. Правда, в ней происходил постепенный процесс развития, она по-прежнему много читала, размышляла обо всем виденном и слышанном, но тем не менее продолжала почтительно и серьезно выслушивать благопристойные вымыслы госпожи Шанто. И только в большой комнате наедине с кузеном она становилась мальчишкой, лаборантом, которому старший товарищ свободно говорил:

– Послушай-ка, ты видела эту флоридею? Она однополая.

На что Полина отвечала:

– Да-да, мужские органы в этом растении собраны в большие букеты.

Временами, однако, ею овладевало смутное волнение. Когда Лазар по-братски тормошил ее, она чувствовала, что дыхание у нее стесняется, а сердце бьется непривычно сильно. Женщина, о которой оба они забывали, пробуждалась в ее теле, в биении крови. Однажды Лазар, обернувшись, нечаянно толкнул Полину локтем. Она вскрикнула и схватилась руками за грудь. Лазар очень удивился. Что такое? Больно? Да ведь он едва до нее дотронулся! И он, не задумываясь, хотел приподнять косынку на ее груди, чтобы посмотреть на ушибленное место. Девушка отпрянула. Оба смотрели друг на друга, смущенные, с неловкой улыбкой. В другой раз, производя опыт, Полина отказалась погрузить руки в холодную воду. Лазар был сперва удивлен, а потом рассердился. Почему это? Что за капризы? Если она не хочет помогать, пусть убирается. Но увидав, что девушка покраснела, Лазар догадался и посмотрел на нее изумленным взглядом. Так значит этот мальчишка, этот младший брат – все-таки женщина? При малейшем прикосновении она вскрикивает, бывают дни, когда на ее помощь нельзя рассчитывать. Каждое новое наблюдение поражало Лазара и было неожиданным открытием, которое смущало и волновало обоих, внося разлад в их товарищеские отношения. У Лазара это вызывало только досаду: совместная работа становилась невозможной, потому что она не мужчина и всякий пустяк в любую минуту может ее расстроить. Полина же испытывала смутное беспокойство и страх, что придавало ей особое очарование.

С той поры в девушке проснулись новые ощущения, о которых она никому не говорила. Она не лгала – она просто таила их в силу какой-то пугливой гордости, а быть может, и стыда. Временами она чувствовала себя плохо, ей казалось, будто она серьезно заболевает. Она ложилась спать лихорадочно возбужденной, страдала от бессонницы, ее томила глухая тревога перед неизведанным. А утром она просыпалась совершенно разбитая, но никогда не жаловалась даже тетке. Ее бросало в жар, охватывало нервное возбуждение, приходили в голову какие-то неожиданные мысли, преследовали неотвязные сны, после которых она всегда была собой недовольна. Несмотря на увлечение анатомией и физиологией, душа ее осталась девственно чистой и многое по-прежнему изумляло ее, как ребенка. Но, подумав, Полина успокаивалась: она не исключение и должна, как и все, испытать на себе действие законов жизни, пройти путь естественного развития. Однажды вечером, после обеда, она заговорила о нелепости снов: разве это не обидно – быть немощной и беззащитной перед причудливой игрой воображения? Больше всего возмущало ее то, что воля человека во сне парализуется и он совершенно бессилен. Лазар тоже считал сны бессмыслицей с точки зрения своих мрачных, пессимистических теорий, ибо они нарушают блаженство небытия, в котором пребывает человек, когда спит. Старик Шанто заметил, что он любит приятные сны и ненавидит кошмары. Но Полина говорила с таким раздражением, что удивленная госпожа Шанто спросила, что же ей, собственно, снится по ночам. Полина пробормотала: «Да так, всякий вздор, его и не упомнишь». И она не лгала: сны ее протекали в какой-то полумгле, мимо проносились смутные видения, женщина в ней пробуждалась к плотской жизни, но чувство никогда не воплощалось в определенных образах. Она никого не видела; порой ей казалось, будто ее ласково коснулся морской ветер, ворвавшись летом в открытое окно.

Между тем любовь Полины к Лазару с каждым днем становилась все более пылкой. Это было не только неосознанное пробуждение женщины после их семилетней дружбы, но и потребность посвятить свою жизнь другому человеку, – в ее ослеплении Лазар казался ей умнее и мужественнее всех. Сестринская привязанность мало-помалу переходила в любовь; то был первый, чистый лепет зарождающейся страсти, трепетно звенящий смех, беглые, жадные касания – все, что ждет любящих, когда они вступают в зачарованную страну чистых радостей, куда их влечет извечный инстинкт человеческого рода. Но для Лазара после разгульной жизни Латинского квартала ничто уже не было внове, и он по-прежнему видел в Полине лишь сестру, она не возбуждала в нем никаких желаний. Для нее же, чистой и целомудренной, выросшей в глуши и не видавшей никого другого, Лазар стал предметом страстного обожания, и она целиком отдалась этому чувству. Находясь с утра до вечера вместе с ним, она, казалось, жила только его присутствием, старалась встретиться с ним глазами, готова была все для него сделать.

Госпожа Шанто изумлялась: за последнее время Полина стала необычайно религиозной. Она дважды исповедовалась. Затем вдруг стала относиться к аббату Ортеру недоброжелательно, три воскресенья подряд не ходила к мессе и согласилась снова пойти в церковь, только чтобы не огорчать тетку. При этом она не стала входить в объяснения; вероятно, расспросы и комментарии священника, который был грубоват на язык, оскорбили молодую девушку. Тогда-то материнское чутье госпожи Шанто подсказало ей, что Полина любит Лазара. Однако она помалкивала и не говорила об этом даже мужу. Такой внезапный оборот дела застал ее врасплох, до сих пор у нее и мысли не было о возможности нежного чувства между ними, тем более брака. Как и Лазар, госпожа Шанто привыкла считать свою воспитанницу ребенком; она тогда решила все обдумать, дала себе слово последить за молодыми людьми, но так ничего и не сделала, ибо, в сущности, все, что не могло доставить ее сыну удовольствия, мало интересовало госпожу Шанто.

Наступили жаркие августовские дни, и Лазар однажды вечером решил, что на следующий день, по дороге на завод, они выкупаются. Мать, которую прежде всего заботило соблюдение правил приличия, отправилась вместе с ними, несмотря на то, что было уже три часа дня и солнце пекло нестерпимо. Она уселась на раскаленном камне и раскрыла зонт, а Матье улегся подле, норовя тоже забраться в тень.

– Что такое? Куда она пошла? – спросил Лазар, видя, что Полина скрылась за скалой.

– Да ведь она раздевается, – ответила госпожа Шанто. – Отвернись, ты ее стесняешь. Это же неприлично!

Лазар очень удивился и все продолжал смотреть на скалу, из-за которой мелькала белая рубашка; затем он перевел глаза на мать, отвернулся и, ни слова не говоря, стал поспешно раздеваться.

– Готова? – закричал он наконец. – Вот копуша! Что ты, на бал собираешься?

Полина подбежала легкими шагами, смеясь как-то слишком весело, будто желая скрыть смущение. Со времени приезда Лазара они еще ни разу не купались вместе. Она была в цельном купальном костюме, не доходившем до колен и перетянутом у талии кушаком. В этом виде Полина казалась тоньше обычного; стройностью стана, высокой грудью она напоминала флорентийскую мраморную статую. Ее обнаженные руки и ноги, босые ступни, обутые в сандалии, были белы, как у ребенка.

– Ну как, доплывем до Пикоше? – спросил Лазар.

– Доплывем, – отвечала она.

– Только недалеко! – крикнула госпожа Шанто. – Вечно вы меня пугаете!

Но они были уже в воде. Пикоше – группа скал, часть которых и во время прилива возвышалась над водой, – отстояла на расстоянии километра. Полина и Лазар неторопливо плыли плечом к плечу, будто два товарища, вышедших на прогулку по ровной и совершенно прямой дороге. Сначала за ними плыл Матье, но, заметив, что они все больше удаляются от берега, вернулся и стал отряхиваться, обдавая брызгами госпожу Шанто. Бесполезные подвиги были не по душе этому ленивцу.

– Умница ты, Матье, – похвалила его старая хозяйка. – Виданное ли это дело – так рисковать жизнью!

Она уже едва различала головы Лазара и Полины, которые издали походили на пучки плывущей морской травы. Была довольно сильная зыбь, юноша и девушка плыли все дальше, мерно покачиваясь на волнах, спокойно беседуя и рассматривая водоросли, видневшиеся внизу в прозрачной воде. Полина, утомившись, поплыла на спине, лицом к небу, затерянная в окружавшей ее синеве. Море, качавшее ее, как в колыбели, было старым другом Полины. Она любила его бодрящий запах, холодную чистую волну и отдавалась ей, блаженно ощущая огромную массу воды, которая струится вдоль ее тела; ее радовало это физическое напряжение, от которого равномерно билось сердце.

Но вдруг раздался легкий крик.

– Что с тобой? – в испуге спросил кузен?

– Кажется, у меня лиф лопнул… Я слишком сильно загребала левой рукой.

Оба рассмеялись. Она поплыла медленнее и смущенно улыбнулась, увидав, что у нее лопнула лямочка на костюме, отчего обнажились плечо и грудь. Лазар весело посоветовал ей поискать в карманах булавок. Наконец они доплыли до Пикоше. Лазар взобрался на скалу отдохнуть, прежде чем плыть обратно, – так они обыкновенно делали. Но Полина продолжала плавать около скалы.

– Что же ты не выходишь?

– Не выйду. Мне и здесь хорошо.

Лазар решил, что она капризничает, и рассердился. Глупо! Если она не передохнет хоть немного, у нее не хватит сил на обратный путь. Но Полина настаивала на своем и даже перестала ему отвечать. Она погрузилась в воду до самого подбородка, ее белое плечо мерцало в воде, словно перламутровая раковина. В скале был небольшой грот, где они когда-то играли в Робинзона, глядя на пустынный морской простор. Напротив них, словно крохотный жучок, чернела на берегу фигурка госпожи Шанто.

– Вот проклятый характер! – не выдержал Лазар, бросаясь в воду. – Если ты захлебнешься, честное слово, оставлю тебя тонуть!

Они медленно поплыли обратно. Оба дулись друг на друга и не разговаривали. Однако вскоре Лазар заметил, что Полина тяжело дышит, и посоветовал ей лечь на спину. Она, казалось, не слыхала его. При малейшем ее движении костюм рвался все больше – повернись она на спину, открылась бы грудь, словно цветок водоросли, всплывающий из глубины. Лазар все понял; заметив усталость Полины, он сообразил, что без его помощи ей не добраться до берега, и решительно приблизился к ней, чтобы поддержать ее. Сперва она отбивалась, хотела плыть сама, но потом в изнеможении уступила и ухватилась за него. Они плыли, тесно прижавшись друг к другу, и наконец добрались до берега.

Госпожа Шанто в испуге бежала им навстречу. Матье, стоя по брюхо в воде, подвывал.

– Боже мой, какое безрассудство!.. Я же говорила, что вы слишком далеко заплываете!

Полина лишилась чувств. Лазар вынес ее на песок, словно ребенка. Она лежала полуголая, припав головой к его груди; соленая вода струилась с них обоих. Вскоре девушка вздохнула и открыла глаза. Узнав Лазара, она разрыдалась, крепко обвила его руками и стала осыпать поцелуями. Смертельная опасность, только что миновавшая, вызвала этот почти бессознательный, бурный порыв любви.

– О, какой ты добрый, Лазар! Как я люблю тебя!

Ее пылкие поцелуи потрясли Лазара. Когда госпожа Шанто стала одевать Полину, он сам отошел в сторону. В тягостном молчании возвращались они в Бонвиль; оба, казалось, были разбиты от усталости. Шагая между ними, мать думала о том, что теперь наступило время принять определенное решение.

Были в семье и другие тревоги. Постройку завода «Сокровище» закончили и уже неделю производили испытания аппаратов. Они дали плачевные результаты. Лазар должен был сознаться, что кое-где допустил ошибки в чертежах. Он поехал в Париж посоветоваться со своим учителем Гербленом и вернулся в полном отчаянии: все надо было переделывать заново – великий химик успел уже усовершенствовать свой метод, и требовалось соответственно изменить конструкцию аппаратов. Между тем все шестьдесят тысяч франков были израсходованы. Бутиньи не хотел давать больше ни су. С утра до вечера он осыпал Лазара горькими упреками в мотовстве, упорно и надоедливо, на правах опытного человека, предсказания которого сбылись. Иногда Лазару хотелось поколотить его. Он, может быть, и бросил бы все, не будь у него тяжкого чувства ответственности за тридцать тысяч франков Полины, погибших по его вине. Против этого восставала его честность, его гордость: это невозможно, он должен раздобыть деньги – нельзя выпускать из рук дело, которое впоследствии будет приносить миллионные доходы.

– Успокойся! – говорила мать, когда он приходил в отчаяние. – Дело совсем не так уж плохо – несколько тысяч франков раздобыть мы всегда сможем.

В голове госпожи Шанто созревал новый план: мысль о браке Лазара с Полиной, вначале испугавшая ее, показалась ей теперь отличным исходом. Разница между ними всего в девять лет, такие браки бывают сплошь и рядом. Разве это не разрешает вопроса? Лазар будет работать уже для своей жены, мысль о долге перестанет его мучить, более того, у Полины он и займет нужную ему сумму. Правда, у госпожи Шанто было еще одно тайное сомнение: она боялась возможного краха всего предприятия и окончательного разорения воспитанницы. Но подобная развязка казалась ей невероятной: у Лазара гениальные способности. Он обогатит Полину, именно она и сделает блестящую партию. Пусть ее сын небогат, он достоин и не такого приданого!

Вопрос о браке разрешился очень просто. Однажды утром госпожа Шанто позвала молодую девушку к себе и принялась ее расспрашивать. Полина сразу открыла свое сердце, спокойно и радостно призналась в своем чувстве. После обеда, сославшись, по совету госпожи Шанто, на усталость, она отказалась идти на завод, и мать отправилась с сыном одна.

На обратном пути она подробно изложила Лазару свой проект, поведала о любви его маленькой кузины и сказала, что этот брак, ни в чем не нарушающий принятых обычаев, выгоден для обеих сторон. Сперва Лазар был, по-видимому, ошеломлен. Ему это никогда и в голову не приходило. Сколько же, собственно, лет Полине? Ведь она еще ребенок. Тем не менее он был очень взволнован; конечно, он тоже любит ее и сделает для нее все, что угодно.

Когда они вернулись домой, Полина кончала накрывать на стол, стараясь как-нибудь убить время. Шанто, уронив газету на колени, смотрел, как Минуш старательно вылизывает себе брюшко.

– Ну что? Мы, кажется, женимся? – весело спросил Лазар, желая скрыть волнение под видом шумливой веселости.

Девушка остановилась с тарелкой в руке, густо покраснев, не в состоянии произнести ни слова.

– Кто женится? – спросил дядя, вдруг очнувшись.

Жена еще утром предупредила его, но он увлекся созерцанием кошки, с блаженным видом вылизывавшей свою шерсть, и забыл обо всем. Впрочем, он тотчас вспомнил.

– А да, знаю! – воскликнул Шанто.

И он лукаво поглядел на молодых людей. Но тут же скривил губы, почувствовав боль в правой ноге. Полина медленно поставила тарелку на стол. После долгого молчания она сказала Лазару:

– Если ты хочешь, я, конечно, согласна.

– Ну вот и решено, поцелуйтесь! – проговорила госпожа Шанто, вешая свою соломенную шляпку на гвоздь.

Молодая девушка подошла первая, протянув ему руки. Лазар, продолжая весело смеяться, сжал их и шутливо заговорил:

– Ты, значит, бросила играть в куклы?.. Так вот почему ты напускала на себя таинственность! На тебя даже нельзя было взглянуть, когда ты мыла кончики пальцев!.. И несчастного Лазара ты избрала своей жертвой?

– О тетя, вели ему перестать, не то я убегу! – в смущении проговорила Полина, пытаясь вырваться.

Мало-помалу Лазар привлек ее к себе и стал играть и возиться с нею, как в былую пору, когда они были детьми и дружили, словно школьники. Вдруг Полина звонко поцеловала его в щеку, а он неловко чмокнул ее в ухо. Но затем лицо его затуманилось от какой-то тайной мысли, и он с грустью в голосе сказал:

– Прогадала ты, бедная моя девочка! Если бы ты только знала, какой я, в сущности, старик!.. Ну что ж, если я тебе полюбился!

Обед прошел шумно и весело. Все говорили, перебивая друг друга, строили планы на будущее, словно впервые встретились. Вероника, вошедшая в самый разгар торжества, тотчас, не говоря ни слова, ушла обратно на кухню, хлопнув дверью. За десертом приступили наконец к обсуждению серьезных вопросов. Госпожа Шанто объявила, что свадьба не может состояться раньше, чем через два года: она хотела дождаться совершеннолетия Полины, законного возраста, когда девушка вправе распоряжаться собою, иначе у людей будет повод обвинить опекуншу, что она с помощью сына оказала давление на свою юную питомицу. Двухлетняя отсрочка опечалила Полину, но ее так тронула честность тетки, что она встала и поцеловала ее. Срок, оставшийся до свадьбы, был определен. Молодые люди запасутся терпением, а пока они будут терпеливо ждать, начнут поступать первые доходы, которые в будущем составят миллионное состояние. Денежный вопрос обсуждался очень горячо.

– Возьми из моих денег, тетя, – беспрестанно повторяла девушка. – Бери, сколько ему нужно! Ведь все это принадлежит ему теперь точно так же, как и мне…

Но госпожа Шанто и слушать не хотела.

– Нет, нет, – воскликнула она, – я не возьму у тебя ни одного лишнего су!.. Ты ведь знаешь, что мне доверять можно, я скорее дам отрубить себе руку. Вам нужны сейчас десять тысяч франков для завода; хорошо, я вам их выдам, но затем запру ящик на двойной замок. Эти деньги для меня священны.

– О, с десятью тысячами франков я уверен в успехе! – проговорил Лазар. – Слишком много денег уже затрачено, теперь опускать руки – преступление. Вот увидите, увидите… А тебя, дорогая, я одену, как королеву, в день нашей свадьбы ты будешь в золотом платье!

Неожиданное появление доктора Казэнова усилило общую радость. Он только что сделал перевязку рыбаку, которому лодкой раздробило пальцы. Шанто не отпустили доктора и заставили выпить чашку чая. Поразительная весть о помолвке Полины и Лазара, казалось, нисколько его не удивила. Но когда все семейство с воодушевлением заговорило о добыче водорослей, он с тревогой взглянул на Полину и пробормотал:

– Идея, конечно, замечательная. Можно попытаться. Но жить на ренту, пожалуй, спокойнее. На вашем месте я бы не стал откладывать свадьбу, а зажил бы своим домком и был бы счастлив…

Он умолк, заметив, что взгляд девушки затуманился. Доктор очень любил Полину и поспешил добавить, хотя и покривил душой:

– Впрочем, деньги – вещь хорошая, зарабатывайте их побольше… Вот увидите, я буду плясать у вас на свадьбе… Да, я протанцую замбуко, танец караибов! Держу пари, вы не знаете, что это такое… Послушайте: сначала машут руками, как ветряная мельница крыльями, потом хлопают себя по ляжкам и скачут вокруг пленника, когда он уже изжарился и женщины режут его на куски.

Потянулись долгие месяцы. Полина стала снова спокойной и веселой. Она не тяготилась больше неизвестностью, которая была противна ее независимой натуре. После признания в любви, после того как была назначена свадьба, Полина обрела спокойствие; она радовалась весне своей жизни и безмятежно относилась к медленному созреванию своего тела, к круговороту алой крови, ко всему тому, что когда-то мучило ее днем, а ночью превращалось в кошмар. Это закон природы: нужно расти, чтобы любить. Ее отношения с Лазаром не изменились, они вели прежний образ жизни, продолжали вместе работать. Лазар по горло был завален делами. Былые приключения с обитательницами парижских меблированных комнат научили его благоразумию – он боялся власти чувственности. Она же, простая и прямодушная, все понимавшая и целомудренная, была словно защищена двойным панцирем. Иногда, правда, среди большой заставленной комнаты Полина и Лазар, взявшись за руки, нежно улыбались. Порой, когда они вдвоем перелистывали какой-нибудь трактат о водорослях, головы их соприкасались. Бывало также, что, рассматривая темно-красный препарат брома или фиолетовую пробу йода, они на миг прижимались друг к другу. Иногда же она наклонялась над его плечом, когда он сидел за столом, заставленным инструментами, или же звала Лазара, чтобы он поднял ее на руки, если ей надо было достать что-нибудь с верхней полки шкафа. Но в этих робких касаниях не было ничего запретного: такими ласками они могли бы обмениваться и на глазах у родителей. То была дружба кузена и кузины, которые в положенный срок поженятся, – дружба, чуть-чуть подогретая предчувствием любовных радостей. Госпожа Шанто говорила, что дети ведут себя очень разумно. Когда приехала Луиза, присутствие этой грациозной, кокетливой девушки, проводившей с ними все время, уже не пробуждало в Полине ревности.

Так прошел целый год. Завод уже работал и доставлял много хлопот, поглощая все внимание Лазара и Полины. После сложной переделки аппаратов результаты получались как будто прекрасные. Правда, выход продукции был незначительным, но, усовершенствовав метод и удвоив заботы и энергию, можно было чрезвычайно расширить производство. Бутиньи нашел широкий сбыт для медикаментов, хотя в этом пока и не представлялось нужды. Богатство, казалось, было обеспечено. Лазар и Полина упрямо надеялись на это, невзирая на явные признаки разорения. Завод превратился в подлинную пропасть, куда они пригоршнями бросали деньги, твердо веря, что найдут на дне этой пропасти слитки золота. Каждая новая жертва еще сильнее разжигала их упорство.

Первое время госпожа Шанто никогда не брала денег из заветного ящика, не предупредив Полину.

– Знаешь, крошка, в субботу предстоят платежи, не хватает трех тысяч франков… Пойдем со мной наверх, посмотрим, какую из бумаг можно продать.

– Но ты можешь и сама решить, – отвечала девушка.

– Нет! Ты ведь знаешь, я ничего не делаю без твоего ведома, – деньги твои.

Затем госпожа Шанто стала нарушать свое строгое правило. Однажды Лазар сообщил матери, что у него есть долг, который он скрыл от Полины, – пять тысяч франков за медные трубы, которые даже не пришлось использовать. Госпожа Шанто только что вместе с Полиной поднималась наверх за деньгами, но, так как сын был в отчаянии, она самовольно взяла эти пять тысяч франков, дав себе слово положить их обратно при первой возможности. И все же с этого дня брешь была пробита. Госпожа Шанто привыкла брать, не считая. Под конец ей даже стало казаться, что в ее возрасте унизительно всегда зависеть от девчонки; в ней зародилось недоброе чувство против Полины. Деньги будут ей возвращены в свое время, а из того, что они ей принадлежат, отнюдь не следует, что нельзя сделать шагу, не спросив у племянницы разрешения. С тех пор как в капитале Полины появилась недостача, госпожа Шанто стала одна заглядывать в ящик бюро. Полина почувствовала даже облегчение; несмотря на всю ее доброту, ей неприятны были эти хождения за деньгами: разум твердил ей о близости катастрофы, и в ней со всей силой пробуждалась расчетливая осторожность, унаследованная от матери. Сперва ее изумило молчание госпожи Шанто – она прекрасно понимала, что деньги расходуются по-прежнему и что происходит это помимо ее ведома. Но она предпочитала, чтобы это было так: по крайней мере, она не будет видеть, как постепенно уменьшается принадлежащая ей пачка бумаг. Отныне они только иногда обменивались взглядами; пристальный, тревожный взгляд племянницы, догадывавшейся об утечке денег, на мгновение встречался с бегающим взглядом тетки, раздраженной тем, что она не может смотреть Полине прямо в глаза. В душе госпожи Шанто зарождалась ненависть.

К несчастью, Давуан в этом году был объявлен банкротом. Шанто давно это предвидели, и все же их постиг страшный удар. Теперь у них осталось только три тысячи франков ренты. Все, что им удалось спасти от этого краха, составляло двенадцать тысяч франков, которые немедленно были присоединены к деньгам, лежавшим в банке. Весь капитал приносил им триста франков в месяц. В конце первого же месяца госпожа Шанто заняла пятьдесят франков из денег Полины: вершмонский мясник предъявил счет, выгнать его было невозможно. Затем понадобилось сто франков, чтобы купить котел для стирки белья. Дальше она стала брать по десяти франков на картофель, по пятидесяти су на рыбу. Помимо того, она тайком выдавала Лазару мизерные суммы на его личные расходы, а также на завод и докатилась до того, что стала затыкать все прорехи в хозяйстве из средств Полины. К концу каждого месяца она то и дело прокрадывалась к письменному столу и тотчас возвращалась, держа руку в кармане, откуда вынимала монету за монетой, чтобы заплатить по счету. Это у нее вошло в привычку, и она тратила деньги из заветного ящика Полины, не зная удержу. Всякий раз, как она откидывала крышку бюро, раздавался легкий, раздражавший ее скрип. Вот рухлядь! И подумать только – за всю жизнь она так и не собралась купить приличное бюро! Раньше ей казалось, что этот почтенный хранитель целого состояния служит для всего дома источником беззаботности и богатства; теперь же это бюро приводило ее в ярость, словно оно стало заколдованным ларцом, населенным злыми духами, и в каждой его щели сидело злосчастье.

Как-то вечером Полина прибежала со двора, крича:

– Булочник пришел!.. Ему следует два франка восемьдесят пять сантимов за три дня.

Госпожа Шанто стала рыться в карманах.

– Надо пойти наверх… – пробормотала она.

– Зачем же тебе идти, – не подумав, сказала девушка. – Я пойду… Где твои деньги?

– Нет, нет, ты не найдешь… Они, кажется…

Она запнулась. Обе молча взглянули друг на друга и побледнели. Произошло тягостное замешательство. Наконец госпожа Шанто, вся дрожа, еле сдерживая гнев, пошла наверх: она ясно сознавала, что ее воспитанница понимает, откуда тетка возьмет эти два франка восемьдесят пять сантимов. И зачем только она так часто показывала Полине деньги, покоившиеся в ящике? Госпожа Шанто с досадой подумала, что в прошлом была слишком честна и словоохотлива; теперь ее питомица мысленно следует за нею, видит, как она открывает бюро, роется в ящике, снова его запирает. Сойдя вниз и уплатив булочнику, госпожа Шанто сорвала свой гнев на Полине.

– На что похоже твое платье? Откуда ты явилась?.. Таскала воду для поливки грядок? Пожалуйста, предоставь это Веронике – она справится. Честное слово, ты будто нарочно пачкаешься и, видимо, не имеешь понятия, сколько все стоит… А за твое содержание мы не так уж много получаем – я едва свожу концы с концами…

Она говорила долго. Полина хотела было сказать что-то в свое оправдание, но осеклась и с болью в сердце безмолвно слушала тетку. Она ясно понимала, что тетка с некоторых пор любит ее меньше прежнего. Как-то, оставшись наедине с Вероникой, Полина расплакалась; кухарка принялась яростно греметь кастрюлями, словно избегая высказывать свое мнение. Она по-старому ворчала на Полину, но теперь, при всей своей грубости, кое в чем отдавала ей справедливость.

Наступила зима. Лазар совершенно упал духом. Увлечение его снова остыло. Завод ему опротивел и внушал страх. Когда в ноябре встретилось новое денежное затруднение, Лазар пришел в ужас. Ему уже случалось преодолевать подобные препятствия, но это последнее приводило его в трепет. Он во всем отчаялся и проклинал науку. Теперь он находил, что безумно было браться за обработку водорослей; какие бы новые, совершенные методы ни создавались, нельзя силой исторгнуть у природы то, чего она не хочет дать. Лазар возмущался своим учителем, знаменитым Гербленом, который, впрочем, был настолько внимателен, что, совершая путешествие, сделал крюк, чтобы посетить завод. Ученый был весьма смущен. «Может быть, аппараты слишком велики, – сказал он, – и потому не могут работать с такой точностью, как небольшие приборы в лаборатории». Во всяком случае, произведенный опыт показал, что еще не найден способ поддерживать такую низкую температуру, какая требуется для кристаллизации вещества. Лазару действительно удалось извлечь из водорослей некоторое количество бромистого калия, но в дальнейшем он никак не мог отделить от него четыре или пять видов примесей, от которых надо было избавиться; предприятие оказалось разорительным. Он заболел от огорчения и признал себя побежденным. Вечером, когда госпожа Шанто и Полина умоляли его успокоиться и сделать последнюю попытку, произошла тяжелая сцена со взаимными оскорблениями и слезами, а дверьми они хлопали с такой силой, что Шанто от испуга подскакивал в кресле.

– Вы убьете меня! – крикнул молодой человек и дважды повернул ключ в замке своей двери, охваченный безысходным, детским отчаянием.

На следующий день за завтраком Лазар показал лист бумаги, испещренный цифрами. Оказалось, что из Полининых ста восьмидесяти тысяч франков истрачено уже около ста тысяч. Стоит ли при таких условиях продолжать дело? Могут погибнуть и остальные деньги. Лазар опять помертвел от страха. Впрочем, мать признала теперь, что он прав. Она никогда не противоречила ему и в своей безумной любви готова была оправдывать все ошибки сына. Полина пыталась все еще спорить. Цифра в сто тысяч франков ее ошеломила. Что же это? Оказывается, Лазар взял больше половины ее состояния! Ведь эти сто тысяч франков пропадут, если он откажется от дальнейшей борьбы! Все это она говорила, пока Вероника убирала со стола, но говорила напрасно. Тогда, боясь разразиться упреками, Полина в отчаянии ушла наверх и заперлась у себя в комнате.

После ее ухода воцарилось молчание. Все трое в смущении продолжали сидеть за столом.

– Нет, право, Полина ужасно скупа… отвратительный порок! – проговорила наконец госпожа Шанто. – Я вовсе не хочу, чтобы Лазар изводил себя всеми этими хлопотами и неприятностями.

– Мне никогда не говорили о такой большой сумме, – робко подал голос отец. – Сто тысяч франков, боже мой! Даже произнести страшно!

– А хотя бы и сто тысяч франков! – оборвала его госпожа Шанто. – Она получит их обратно, если наш сын женится на ней. Разве он не в состоянии заработать ста тысяч франков?

К ликвидации дела приступили немедленно. Бутиньи привел Лазара в ужас, обрисовав положение предприятия как катастрофическое. Долг доходил почти до двадцати тысяч франков. Узнав, что Лазар хочет бросить предприятие, Бутиньи сперва заявил, что сам собирается в Алжир, где его ждет прекрасное место; позднее же согласился взять завод в свои руки, правда якобы чрезвычайно неохотно, и при окончательном расчете так запутал все счета, что в конце концов ухитрился приобрести участок земли со всеми постройками и оборудованием за эти самые двадцать тысяч долга. Лазар в последний момент получил от него вексель на пять тысяч франков с выплатой через каждые три месяца. Он был крайне доволен таким исходом и считал, что одержал победу. На следующий же день Бутиньи приступил к продаже меди, снятой с аппаратов, и к перестройке помещений: он решил заняться выработкой самой обыкновенной соды для сбыта, без всяких научных изысканий, довольствуясь испробованными, старыми методами.

Полине было стыдно, что накануне она в запальчивости обнаружила свою врожденную бережливость и расчетливость, поэтому, словно желая загладить вину, она старалась быть добрее и веселее обычного. Когда Лазар принес вексель на пять тысяч франков, у госпожи Шанто был торжествующий вид. Она заставила Полину подняться наверх и собственноручно убрать вексель в ящик.

– Как бы то ни было, пять тысяч франков мы отхватили, это все же деньги… Они принадлежат тебе, бери. Мой сын ничего не оставит себе, несмотря на все свои хлопоты.

С некоторых пор Шанто, прикованный к креслу, испытывал мучительную тревогу. Правда, он подписывал все документы и ни разу не осмеливался возразить, но беззастенчивость, с какой жена распоряжалась имуществом Полины, пугала его. Цифра «сто тысяч франков» не выходила у него из головы. Как они заткнут эту дыру, когда придет время давать отчет по опеке? Хуже всего было то, что заместитель опекуна Полины Саккар, который гремел в Париже своими спекуляциями, после восьми лет вдруг вспомнил о ней. Он прислал письмо, в котором расспрашивал о своей подопечной, упоминал даже о возможности своего приезда в Бонвиль, когда у него будут дела в Шербурге. Что они ответят Саккару, если он, по праву опекуна, спросит о положении дел Полины? Внезапный интерес к ней Саккара, сменивший его многолетнее равнодушие, становился серьезной угрозой для супругов Шанто.

Когда Шанто решился заговорить об этом с женой, оказалось, что ее терзает не столько страх, сколько любопытство. Ее осенила правдоподобная догадка: Саккар, возможно, несмотря на свои миллионные обороты, очутился вдруг без единого су и вспомнил о капитале Полины, которым он мог бы на время воспользоваться, чтобы потом его удесятерить. Но она отбросила это предположение. Могло быть и другое: Полина, желая отомстить им, сама обо всем написала своему второму опекуну. Но такое предположение возмутило старика Шанто. Тогда его жена выдумала другую, сложную историю: Саккар мог получить анонимное письмо от сожительницы Бутиньи, ведь эта тварь оскорблена тем, что Шанто отказались принимать ее у себя, она из злобы смешивает их с грязью, судачит о них во всех лавках от Вершмона до Арроманша.

– В конце концов, мне нет до них никакого дела! – закончила госпожа Шанто. – Правда, Полине еще не исполнилось восемнадцати лет, но стоит мне выдать ее за Лазара – и она делается совершеннолетней и полноправной.

– Ты в этом уверена? – спросил Шанто.

– Конечно. Не дальше, как сегодня утром, я читала сама в своде законов.

Действительно, госпожа Шанто частенько почитывала теперь свод законов. Она еще сохранила какие-то остатки совести и старалась найти оправдание своим поступкам. Ее не оставляла тайная мысль, как бы законным путем присвоить имущество Полины, и эта мысль в сочетании с соблазном, который представляла крупная сумма, находившаяся у нее в руках, мало-помалу вытравила и последние остатки честности.

Тем не менее госпожа Шанто не решалась обвенчать молодых людей. После потери денег Полина хотела ускорить свадьбу, зачем ждать еще полгода, пока ей исполнится ровно восемнадцать лет? Пусть уж это совершится, а найти себе работу Лазар может и после. Она решилась высказать тетке свои соображения. Та смутилась и придумала отговорку; прикрыв дверь, она начала говорить вполголоса, будто поверяя Полине тайную заботу сына: он очень щепетилен, его крайне мучает мысль, что он должен жениться, не имея своего состояния да еще растратив деньги Полины. Девушка слушала ее с изумлением, не понимая всех этих романтических тонкостей. Ей безразлично, богат или беден Лазар, – она все равно вышла бы за него, потому что любит его. Сколько же еще ждать? Всю жизнь, может быть? Госпожа Шанто запротестовала: да нет, она сама возьмется переговорить с Лазаром и убедить его отказаться от всех этих преувеличенных представлений о чести; надо только действовать осторожно. В заключение тетка просила Полину хранить их разговор в тайне: она боится какой-нибудь безрассудной выходки со стороны Лазара – он может все бросить и уехать из дому, если узнает, что его мысли разгадали и разбирали его по косточкам. Напуганная Полина обещала молчать и ждать.

Но Шанто продолжал терзаться страхом перед Саккаром и не раз говорил жене:

– Если женитьба – выход из положения, обвенчай их поскорее.

– Не к чему торопиться, – отвечала она. – Над нами не каплет.

– Но раз ты все равно решила их обвенчать… Ты же не раздумала, надеюсь?.. Они бы умерли от горя.

– Ну вот! Уж и умерли бы… Пока дело не сделано, всегда можно отменить, если это потеряет смысл. А кроме того, они ведь свободны, – посмотрим, будут ли они всегда к этому стремиться.

Лазар и Полина по-прежнему стали проводить целые дни вместе – зима стояла суровая, нечего было и думать о том, чтобы выходить из дому. Первое время Лазар был так огорчен, так стыдился и проклинал судьбу, что Полина ухаживала за ним, как за больным, стараясь как можно лучше ему угодить; этот взрослый человек внушал ей жалость. Она знала теперь, что все неудачи Лазара объяснялись недостатком воли, его нервностью, неустойчивым характером. Постепенно она начала относиться к Лазару как старшая, по-матерински его распекая. Сперва он сердился, объявил, что сделается простым крестьянином, затем снова стал создавать безумные проекты быстрого обогащения на том основании, что ему стыдно быть обузой для семьи, есть даром хлеб. Но проходили дни, а Лазар все откладывал осуществление своих замыслов; каждое утро он отвергал старые планы и составлял новый, который уже незамедлительно возведет его на вершину почестей и богатства. Полина, напуганная лживыми признаниями тетки, старалась успокоить Лазара: кто его просит ломать себе над этим голову? Весною он будет искать себе место и, наверное, тотчас найдет подходящее, а пока ему необходимо отдохнуть. Меньше чем за месяц ей удалось его усмирить. Лазар впал в апатию и праздность, шутливо-покорно уступая тому, что называл «скукой жизни».

С каждым днем Полина открывала в Лазаре все новые незнакомые черты, которые тревожили и возмущали ее. Слушая, как он язвительно и монотонно разглагольствует о тщете и суетности мира, все осмеивает, Полина сожалела о тех временах, когда у Лазара бывали приступы гнева, когда он вспыхивал как спичка по всякому ничтожному поводу. Сидя здесь, в Бонвиле, в этой трущобе, погруженной в мирную зимнюю тишину, Лазар снова переживал свою парижскую жизнь, вспоминая о своих занятиях, о спорах с товарищами по институту. В ту пору его глубоко затронула философия пессимизма, но плохо понятого пессимизма; из этой философии Лазар воспринял лишь остроумное брюзжание гения, мрачную поэзию шопенгауэровского мышления[9]. Полина прекрасно понимала, что за выпадами ее кузена против человечества таится озлобление по поводу собственных неудач и краха завода, представлявшегося Лазару чуть ли не мировой катастрофой. Однако, не желая углубляться в истинные причины его настроения, Полина горячо возражала, когда он принимался за старое, опять отрицал прогресс, рассуждал о бесцельности науки. Что ж, говорил Лазар, разве этот болван Бутиньи, добывающий соду для торговли, не наживет на своем деле состояние? К чему же тогда рисковать разорением в поисках более совершенных методов, к чему стремиться открыть новые законы, раз побеждает только практическая сметка? Лазар неизменно заканчивал рассуждения на эту тему, заявляя с кривой и злобной усмешкой, что наука только тогда принесет некоторую пользу, когда найдет способ взорвать сразу весь мир с помощью колоссального снаряда. Затем следовали холодные насмешки над коварством Воли, управляющей миром, над нелепой жаждой жизни. Жизнь – страдание, и вполне правы индийские факиры: свобода дается через самоуничтожение. Порою Лазар говорил о том, что гнушается всякой деятельностью, или же предсказывал конечное самоубийство, полное исчезновение всех племен земных, когда они, достигнув известной степени умственного развития и убедившись, что какая-то неведомая сила заставляет их разыгрывать глупую, жестокую комедию, откажутся от дальнейшего размножения. Тогда Полина выходила из себя, подыскивала контраргументы, однако он их тут же разбивал, так как она была невежественна в подобных вопросах и, по его выражению, «не обладала метафизическим умом». Тем не менее она не признавала себя побежденной, и, когда Лазар пожелал прочесть ей кое-какие выдержки из своего любимого философа, она просто послала Шопенгауэра к черту. Человек, который писал о женщинах с такой свирепой злобой! Она задушила бы его собственными руками, не будь он все-таки способен любить хоть животных! Полина обладала здоровой, крепкой натурой, ее радовала жизнь и не страшило будущее. Своим звонким хохотом она заставляла Лазара умолкать. Ее цветущая молодость торжествовала.

Шопенгауэр считал, что в основе мира лежит слепая, неразумная воля, природа и общество развиваются вне какой-либо закономерности. Отсюда его проповедь бездеятельности, пассивности.

– Послушай, – кричала она, – ты городишь вздор! Мы будем думать о смерти, когда состаримся.

Мысль о смерти, о которой Полина говорила так беспечно, всякий раз погружала Лазара в глубокое раздумье. Взор его омрачался. Обычно он переводил разговор на другое, пробормотав:

– Люди умирают в любом возрасте.

Полина поняла наконец, что смерть страшит Лазара. Она вспомнила его мучительный стон в тот вечер, когда они лежали рядом на берегу моря под звездным небосводом. Она замечала, как от некоторых слов он бледнеет, как он молчит, словно затаив неведомую ей муку. Полину поражала боязнь небытия у этого яростного пессимиста, который говорил о том, что нужно погасить звезды, как свечи, и истребить в мире все живое. Лазар давно был болен душой, и Полина даже не подозревала, насколько серьезно. Чем старше становился Лазар, тем неотступнее вставал перед ним призрак смерти. До двадцати лет он лишь порой ощущал леденящее дыхание страха по вечерам, когда ложился спать. Но теперь стоило ему положить голову на подушку, как тотчас приходила мысль о конце, и Лазар холодел. Его томила бессонница, он никак не мог примириться с роковой неизбежностью, которая вставала перед ним в веренице мрачных образов. Наконец он, измученный, засыпал, но снова просыпался от испуга, вскакивал и, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, ломая руки, в ужасе шептал: «Боже мой! Боже мой!» У него, казалось, вот-вот разорвется сердце, ему чудилось, что он умирает. Он зажигал свечу, пробуждался окончательно и тогда только немного успокаивался. После такого приступа страха ему становилось стыдно: как глупо взывать к Богу, существование которого он отрицает! Это наследие человеческой слабости, вопль мольбы о помощи, когда рушится мир! Но каждый вечер он испытывал все тот же страх. Это походило на приступы постыдной страсти, с которой не в силах справиться рассудок и которая иссушает человека. В течение дня Лазар то и дело возвращался к этой мучительной мысли: случайно брошенная фраза, мимолетное наблюдение, прочитанная книга – все могло напомнить ему о смерти. Однажды вечером Полина читала дяде газетную статью, где автор рисовал фантастическую картину того, как в грядущем двадцатом веке по небу носятся воздушные шары, переправляя людей с одного материка на другой. Чтение это расстроило Лазара, и он вышел из комнаты, взволнованный мыслью, что к тому времени его уже не станет, он не увидит этих воздушных шаров, – они терялись в глубине будущего, которое для него означало одно: небытие. Это наполняло его душу безысходной тоской. Философы могут сколько угодно утверждать, будто ни одна искра жизни не теряется, – его «я» решительно отказывалось раствориться в бесконечности. Эта внутренняя борьба сама по себе должна была погасить в нем радость жизни. Полина не всегда понимала его состояние, но в ту минуту, когда Лазар стыдливо и тревожно скрывал от чужого взора свою душевную рану, ей хотелось сделать его счастливым, выразить ему участие и ласку.

Они по-прежнему проводили время наверху, в большой комнате, загроможденной банками, водорослями, инструментами; у Лазара не хватало решимости с ними расстаться; водоросли рассыпались в прах, реактивы в склянках обесцветились, густой слой пыли покрывал инструменты. А юноша и девушка жили среди этого беспорядка, им было здесь уютно. Часто декабрьские ливни с утра до ночи барабанили о шиферную крышу, а западный ветер гудел в щелях оконных рам. Солнце не показывалось целыми неделями; одно свинцовое море расстилалось перед ними; земля, казалось, тонула в бесконечной серой мгле. Желая чем-нибудь заполнить долгие дни, Полина занялась составлением коллекции флоридей, собранных весною. Сперва Лазар, снедаемый скукой, только смотрел, как Полина наклеивает на бумагу хрупкие ветвистые растения, нежно-голубые и красные тона которых, казалось, были нарисованы акварелью; затем, истомленный праздностью, он забыл свою теорию бездействия и принялся убирать с рояля колбы и грязные склянки. Неделю спустя он снова целиком отдался музыке. Неудачливый ученый и предприниматель вспомнил свою первую мучительную страсть, страдания своей артистической натуры. Однажды утром, играя марш «Шествие Смерти», он вновь воодушевился мыслью создать большую симфоническую «Поэму Скорби», которую когда-то собирался написать. Все остальные его произведения казались ему плохими, он сохранит только марш. Какой сюжет! Что за произведение можно создать! В нем он воплотит всю свою философию. Сначала – жизнь, зарождающаяся по эгоистической прихоти неведомой силы; затем – иллюзия счастья, пошлость и обман земного существования, сближение влюбленных, резня на войне и Бог, умирающий на кресте. Голос ада становится все громче, рыдания и вопли подымаются к небу. В финале – песнь освобождения, сладостные неземные звуки, радость по поводу всеобщего уничтожения. На следующий же день Лазар усердно принялся за работу, яростно колотя по клавишам и покрывая листы нотной бумаги черными значками. Старый, все более ветшавший инструмент хрипел, и композитор порою сам подтягивал баском. Никогда еще ничто не увлекало его до такой степени; он забывал про еду, терзая слух Полины, которая находила все это прекрасным и по доброте своей старательно переписывала отдельные части партитуры. Лазар был уверен, что теперь-то он создаст свой шедевр.

Однако и на сей раз он скоро остыл. Ему оставалось написать интродукцию, но вдохновение покинуло его. Приходилось ждать, когда оно снова пробудится. Пока что Лазар сидел за своей партитурой, разложенной на большом столе, и курил сигарету за сигаретой, а Полина, запинаясь, по-ученически, разыгрывала отрывки из симфонии. Близость их становилась опасной: его голова уже не была занята делами, а тело не утомлено, как во время постройки завода. Праздность и постоянная близость Полины горячили ему кровь. Он любил ее все сильнее. Кузина была так весела, так добра и так беззаветно предана ему! Сперва Лазар принимал свое чувство просто за порыв благодарности, видел в нем более пылкое проявление братской дружбы, которую питал к ней с самого детства. Но мало-помалу в нем проснулось желание. Теперь он видел в ней женщину, она перестала быть для него младшим братом, чьих нежных плеч он так часто касался, не чувствуя их девичьего аромата. Теперь же, прикасаясь к ней, он краснел, как и она. Он боялся подойти к ней слишком близко, боялся наклониться над нею, стоя за ее стулом, когда она переписывала ноты. Если руки их случайно встречались, у обоих щеки заливал румянец. Оба лепетали несвязные слова, дыша часто и порывисто. С этих пор они целые дни проводили в истоме и к вечеру изнемогали, снедаемые смутной жаждой счастья, которого им недоставало.

Порою, чтобы избавиться от мучительного, хотя и сладостного смущения, Полина принималась шутить с той пленительной смелостью, которая была свойственна этой чистой девушке, хотя и посвященной в тайны бытия.

– Ну что? Разве я не права? Мне приснился твой Шопенгауэр. Он узнал о нашем браке и явился ночью с того света, чтобы стащить нас за ноги с постели.

Лазар смеялся деланым смехом. Он отлично понимал, что Полина издевается над его вечными противоречиями, но безмерная нежность к ней охватывала все его существо, и он забывал свою ненависть к жизни и ее радостям.

– Не смейся, – шептал он, – ты знаешь, я люблю тебя.

А она продолжала со строгим видом:

– Не доверяй себе! Ты отдаляешь свое освобождение… Ты впадаешь в эгоизм и в самообман.

– Замолчишь ли ты, злючка!

И он гонялся за нею по комнате, а Полина продолжала сыпать цитатами из философии пессимизма, пародируя голос и манеры какого-нибудь профессора Сорбонны. Поймав девушку, Лазар уже не смел удерживать ее в объятиях, как в былое время, и щипать в наказание.

Однажды, увлекшись преследованием, он настиг ее и схватил за талию. Полина залилась веселым смехом. Он прижал ее к шкафу, возбужденный тем, что она отбивается.

– Ага, я поймал тебя!.. Ну, говори – что мне с тобой делать?

Лица их соприкасались. Полина продолжала хохотать, но смех ее замирал.

– Нет, нет, пусти… Я больше не буду.

Он крепко поцеловал ее в губы. Вся комната завертелась у них перед глазами, им показалось, будто порыв знойного ветра подхватил их и унес в пространство. Полина уже падала навзничь, но, сделав усилие, вырвалась из объятий Лазара. Они в смущении стояли друг перед другом, раскрасневшись, не зная, куда девать глаза. Затем она села, чтобы перевести дух, и проговорила серьезным и недовольным тоном:

– Ты мне сделал больно, Лазар.

С этого дня он избегал приближаться к Полине, боялся ощутить теплоту ее дыхания, услышать шорох ее платья. Мысль о грехопадении, о том, чтобы овладеть Полиной где-нибудь в комнате за притворенной дверью, возмущала его прирожденную порядочность. Лазар видел, что девушка, несмотря на инстинктивное сопротивление, безраздельно принадлежит ему, теряет голову при первом же объятии, любит его так сильно, что готова уступить ему, если только он захочет; поэтому ему следует быть благоразумным за двоих: он хорошо понимал, что, если они забудутся, вина падет на него, как на человека опытного, который должен был предвидеть опасность. Но эта упорная борьба с самим собою только усиливала его чувство. Все разжигало его страсть: бездействие первых недель, притворное самоотречение и отвращение к жизни, из которых вырастала неистовая жажда жить, любить, наполнить новыми страданиями пустоту томительных часов. Музыка окончательно увлекла его, музыка на крыльях ритма уносила их обоих в край мечты, и размах ее крыльев становился все шире. Лазар верил, что в нем живет великая страсть, и дал себе клятву – развивать свой талант. Не могло быть никакого сомнения: он станет знаменитым музыкантом, ибо в сердце своем он найдет источник вдохновения, а другого ему не надо! Казалось, душная атмосфера очистилась, и Лазару достаточно того, что он может преклонить колени перед Полиной, боготворить ее, как своего ангела-хранителя. Мысль о том, чтобы ускорить свадьбу, даже не приходила ему на ум.

– Прочитай-ка это письмо, я его только что получил! – сказал однажды перепуганный Шанто, обращаясь к жене, только что вернувшейся домой.

Это снова было письмо от Саккара, на сей раз угрожающее. С ноября месяца он беспрестанно писал им письма, требуя сообщить о положении финансовых дел Полины; так и не получив прямого ответа от Шанто, он грозил довести это до сведения семейного совета. Госпожа Шанто сама испугалась не меньше мужа, но старалась не показать вида.

– Негодяй! – прошептала она, прочитав письмо.

Оба, побледнев, молча смотрели друг на друга. В столовой царила мертвая тишина, но им уже мерещились доносившиеся сюда отголоски скандального процесса.

– Больше откладывать незачем… – начал отец. – Жени их: брак делает женщину совершеннолетней.

Но такой исход с каждым днем как будто все меньше улыбался госпоже Шанто. Она тревожилась за счастье сына. Кто знает, сойдутся ли дети характером? Можно быть счастливыми в дружбе и несчастными в браке. За последнее время госпожа Шанто, по ее словам, замечала много такого, что ей совсем не нравилось.

– Нет, видишь ли, с нашей стороны было бы очень нехорошо жертвовать ими ради собственного спокойствия. Повременим еще… Да и зачем выдавать ее замуж теперь, когда ей уже исполнилось восемнадцать лет и можно законным путем потребовать признания ее совершеннолетней?

Самоуверенность снова вернулась к госпоже Шанто. Она поднялась наверх, к себе в комнату, и принесла свод законов. Оба принялись старательно изучать некоторые страницы. Статья 478-я успокоила их, но зато напугала 480-я, где говорилось, что отчет по опеке сдается в присутствии попечителя, назначаемого семейным советом. Правда, все члены семейного совета в ее руках, и она может заставить выбрать попечителем того, кого пожелает сама; но вот вопрос: на ком остановиться, где найти подходящего человека? Задача состояла теперь в том, чтобы заменить опасного второго опекуна снисходительным попечителем.

Вдруг ее словно осенило.

– А что, если выбрать доктора Казэнова?.. Он кое-что знает о наших делах и, наверное, не откажется.

Шанто одобрительно кивнул головой. Но он продолжал пристально смотреть на жену. Его, видимо, занимала еще какая-то мысль.

– Итак, – проговорил он наконец, – ты отдашь деньги, я хочу сказать, оставшиеся деньги?

Она ответила не сразу. Глаза ее были опущены, рука нервно перебирала страницы свода законов. Наконец она с усилием ответила:

– Отдам, конечно. Это будет сущее облегчение для нас. Ты видишь, до чего дошло, в чем нас стали обвинять… Право же, порой перестаешь доверять даже самой себе. Я много бы дала сейчас, чтобы сегодня же убрали эти деньги из моего бюро. Да и все равно, надо же их отдать когда-нибудь.

На следующий день доктор Казэнов, совершая свой субботний объезд, побывал в Бонвиле. Госпожа Шанто попросила его не отказать в одной дружеской услуге, которой он весьма их обяжет. И она откровенно объяснила ему положение дел, призналась, что завод поглотил значительную часть состояния, о чем семейный совет ничего не знает; затем обратила его внимание на предполагаемый брак Полины и Лазара, на узы взаимной любви, которыми они связаны и которые неминуемо будут расторгнуты, если дело дойдет до скандального процесса.

Прежде чем дать согласие, доктор пожелал переговорить с Полиной. Он давно понимал, что ее эксплуатируют и мало-помалу разоряют; до сих пор он мог еще молчать из боязни огорчить ее, но теперь, когда его самого хотели сделать сообщником, он обязан был ее предупредить. Беседа происходила в комнате Полины. Вначале присутствовала тетка. Она пришла вместе с доктором объявить Полине, что брак зависит теперь исключительно от объявления ее совершеннолетней, так как Лазар ни за что на свете не согласится обвенчаться со своей кузиной до тех пор, пока его смогут заподозрить в желании уклониться от отчета. Затем она ушла, делая вид, будто не желает оказывать давления на девушку, которую теперь уже называла своей бесценной дочкой. Едва затворилась дверь, Полина в сильном волнении тотчас принялась умолять доктора оказать ту важную услугу, необходимость которой только что была доказана в ее присутствии. Тщетно пытался он уяснить ей истинное положение дел: говорил, что она разоряется, лишает себя всякого обеспечения, высказывал даже тревогу за ее будущность, предвидя полное разорение, напоминал о людской неблагодарности, о страданиях, которые ей предстоят в жизни. Чем больше он сгущал мрачные краски, тем упорнее отказывалась она слушать, горя страстной жаждой самопожертвования.

– Нет, нет, не жалейте меня! Я скупая, хотя никто этого не видит, мне и так трудно преодолеть себя… Пусть они берут все. Я отдам им и остальные деньги, только бы они больше меня любили.

– Так, значит, вы из любви к вашему двоюродному брату готовы разорить себя? – спросил доктор.

Она покраснела и ничего не ответила.

– А если он вас потом разлюбит?

Она с ужасом посмотрела на доктора. Глаза ее наполнились крупными слезами, из груди вырвался крик возмущенной любви:

– О нет же, нет!.. Зачем вы меня так мучаете?

Доктор Казэнов наконец уступил. У него не хватало мужества одним ударом разрушить иллюзии этого великодушного, любящего сердца. Жизнь сурова – она сама скоро это сделает.

Госпожа Шанто вела кампанию с изумительной тонкостью интригана и даже как будто помолодела от этой борьбы. Заручившись нужными полномочиями, она снова поехала в Париж. Ей скоро удалось получить согласие членов семейного совета на ее предложения; впрочем, они вообще мало радели о своих обязанностях и проявляли обычное в таких случаях равнодушие. Родственники со стороны Кеню – Ноде, Лиарден и Делорм – вполне соглашались с мнением госпожи Шанто; а из трех родственников со стороны Лизы убеждать пришлось только одного, а именно Октава Муре; двое других – Клод Лантье и Рамбо – находились в то время в Марселе и ограничились тем, что прислали письменное одобрение. Госпожа Шанто рассказывала всем трогательную, искусно сочиненную историю: некий старый врач из Арроманша очень привязался к Полине и даже намерен сделать ее своей наследницей, если его назначат попечителем. Саккар также изъявил согласие после того, как госпожа Шанто трижды побывала у него и подала ему, между прочим, прекрасную мысль – скупать масло в Котентене; благодаря новым удобным путям сообщения это сейчас выгодно. Семейный совет торжественно признал совершеннолетие Полины и назначил попечителем бывшего морского врача Казэнова, о котором мировой судья получил наилучшие отзывы.

Через две недели по возвращении госпожи Шанто в Бонвиль сдана была отчетность по опеке. Произошло это весьма просто. Доктор завтракал у Шанто, потом все засиделись за столом, обсуждая последние канские новости, которые привез Лазар, пробывший два дня в городе из-за процесса, которым угрожал ему Бутиньи.

– Кстати, – сказал Лазар, – небольшой сюрприз: на той неделе к нам приедет Луиза… Она живет теперь у отца. Я ее прямо не узнал! До чего же стала элегантна!.. О, мы очень весело провели время!

Полина изумленно смотрела на Лазара – ее поразили какие-то теплые ноты в его голосе.

– Постой! – воскликнула госпожа Шанто. – Ты заговорил о Луизе и напомнил мне, что я ехала из Кана с дамой, которая знает Тибодье. Я прямо остолбенела: оказывается, он дает за дочерью сто тысяч франков приданого. Вместе с наследством от матери у Луизы будет двести тысяч франков… Каково? Двести тысяч!

– Луиза прелестна, ей не нужно никаких денег! – заметил Лазар. – Грациозна, как кошечка!

Глаза Полины потемнели, губы дрогнули.

Доктор, не спускавший с нее взгляда, поднял стоявшую перед ним рюмку с ромом.

– Послушайте, ведь мы еще не выпили за здоровье обрученных, – проговорил он. – За ваше счастье, друзья мои! Скорее поженитесь, и желаю, чтобы у вас было побольше детей!

Госпожа Шанто медленно, без тени улыбки, подняла свою рюмку, а отец, которому вино было запрещено, удовольствовался одобрительным кивком головы. Но Лазар порывисто и нежно пожал руку Полины. Этого было достаточно. Девушка сразу забыла обо всем, и кровь снова прилила к ее щекам. Разве не она его ангел-хранитель, как он сам называл ее, и разве не ее любовь и преданность будут питать его вдохновение? Она ответила Лазару крепким пожатием. Все чокнулись.

– Жить вам сто лет! – продолжал доктор, полагавший, что сто лет – предельный возраст для человека.

Теперь побледнел Лазар. Цифра, названная доктором, напомнила ему о том времени, когда он перестанет существовать. В глубине его души таился вечный страх перед небытием. Что будет через сто лет? Кто будет сидеть за столом на этом месте? Дрожащею рукой поднес он рюмку к губам; другую его руку снова взяла Полина и крепко, с материнской нежностью сжала ее, будто увидела, как бледного лица Лазара коснулось дыхание неотвратимого.

Все молчали.

– Может быть, приступим к делу? – с важным видом проговорила госпожа Шанто.

Для пущей торжественности она решила произвести всю процедуру у себя в комнате. Шанто, которому помогло лечение салицилкой, стал теперь лучше ходить. Он последовал за женой, держась за перила. Лазар хотел было пойти на террасу выкурить сигару, но мать позвала его обратно: она требовала и его присутствия, хотя бы ради приличия. Доктор и Полина поднялись первыми. Матье, удивленный этим шествием, побрел вслед за всеми.

– Вот надоедливая собака – ходит по пятам! – воскликнула госпожа Шанто, собираясь затворить дверь. – Ну входи, входи, а то будешь потом скрестись… Теперь нам никто не помешает; как видите, все готово.

В самом деле, на столике были приготовлены чернильница и перья. В покоях госпожи Шанто был тяжелый воздух, стояла мертвая тишина, как бывает в нежилых комнатах. Одна Минуш проводила тут целые дни в неге и лени, когда ей удавалось незаметно проскользнуть сюда утром. Она и теперь спала, зарывшись в пуховое одеяло. Услыхав шум, она подняла голову, с удивлением оглядывая зелеными глазами всех вошедших.

– Садитесь, садитесь, – повторял Шанто.

С делами живо покончили. Госпожа Шанто искусно отступила на задний план, предоставив мужу исполнить роль, которую накануне сама с ним репетировала. Дабы во всем соблюсти закон, Шанто еще десять дней тому назад в присутствии доктора вручил Полине отчет по опеке – толстую тетрадь, куда был с одной стороны занесен приход, с другой – расход. Все было учтено – не только содержание воспитанницы, но и расходы по ведению дел и путевые издержки по поездкам в Кан и Париж. Оставалось только принять счета и подписаться. Но Казэнов, весьма серьезно относившийся к своей роли попечителя, хотел узнать, каковы затраты на завод, и потребовал у Шанто более подробных объяснений. Полина посмотрела на доктора умоляющим взором. К чему это? Она сама помогала проверять счета, написанные тонким, косым почерком госпожи Шанто.

Тем временем Минуш, сидя посредине пуховика, внимательно следила за странной процедурой. Матье сперва осторожно положил голову на край ковра, затем, прельщенный его пушистым ворсом, повалился на спину и начал кататься, рыча от удовольствия.

– Лазар, заставь его замолчать! – раздраженно проговорила госпожа Шанто. – Ничего не слышно.

Молодой человек стоял у окна, желая скрыть смущение, и внимательно следил за далеким белым парусом. Ему стыдно было слушать, как отец подробно перечисляет суммы денег, погибших из-за неудачи с заводом.

– Замолчи, Матье! – сказал он, занеся над ним ногу.

Матье вообразил, будто Лазар хочет дать ему дружеского пинка ногой в брюхо, а он это очень любил, и потому еще громче зарычал. К счастью, оставалось только подписаться. Полина поспешно, одним взмахом пера все скрепила. Затем доктор, словно с неохотой, долго расписывался, поставив на листе гербовой бумаги свой огромный росчерк. Наступило гнетущее молчание.

– В наличности, – начала госпожа Шанто, – имеется, следовательно, пятьдесят тысяч двести десять франков и тридцать сантимов… Эту сумму я сейчас и передам Полине.

Она подошла к бюро. Откидная доска упала с тем глухим скрипом, который так часто раздражал ее. Но на сей раз госпожа Шанто сохранила торжественное выражение лица и выдвинула ящик, где виднелся старый переплет торговой книги; он был все тот же – зеленая мраморная бумага с жирными пятнами, только пачка стала более тощей и акции не распирали кожаного корешка.

– Нет, нет! – воскликнула Полина. – Оставь их у себя, тетя.

Но госпожа Шанто хотела соблюсти все формальности.

– Мы сдали отчет и обязаны вернуть тебе деньги… Это – твое состояние. Помнишь, что я сказала тебе восемь лет назад в этой самой комнате? Мы не возьмем у тебя ни су.

Она вынула бумаги и заставила девушку пересчитать. Акций оказалось на семьдесят пять тысяч франков; кроме того, еще столбик золотых монет, завернутый в обрывок газеты.

– Куда же мне это положить? – спросила Полина. Щеки у нее вспыхнули при виде такой крупной суммы.

– Положи к себе в комод, – отвечала тетка. – Ты уже взрослая девушка, можешь хранить свои деньги у себя. А я их больше и видеть не хочу. Впрочем, если они тебе мешают, отдай Минуш – погляди, как она на тебя смотрит.

Счеты были покончены, и все пришли в хорошее настроение. Лазар, облегченно вздохнув, принялся играть с Матье, хватал его за хвост и кружил, словно волчок. Доктор Казэнов вошел в роль попечителя, обещал указать Полине, как выгоднее поместить деньги, и предложил получать проценты по ее доверенности.

А в это время внизу, на кухне, Вероника гремела кастрюлями. Она поднялась наверх и, притаившись за дверью, подслушала, как велись расчеты. С некоторых пор у нее зародилось нежное чувство к Полине, и последние остатки предубеждения против нее исчезли.

– Они сожрали у нее половину, даю слово! – сердито ворчала она. – Нет, это нечестно!.. Брать ее к себе было незачем – это правда. Но разве хорошо теперь пускать ее голой по миру?.. Нет, я стою за правду, и кончится тем, что полюблю эту малютку!

В субботу Луиза приехала провести два месяца у Шанто; взойдя на террасу, она застала всю семью в сборе. Жаркий августовский день клонился к закату, морской ветер освежал воздух. Аббат Ортер уже пришел и играл в шашки со стариком; возле них сидела госпожа Шанто, вышивая носовой платок. А в нескольких шагах стояла Полина у каменной скамьи, на которую она усадила четырех крестьянских ребятишек: двух девочек и двух мальчиков.

– Как, ты уже здесь? – воскликнула госпожа Шанто. – А я только что собиралась сложить работу и пойти тебе навстречу до перекрестка.

Луиза весело ответила, что дядюшка Маливуар мчался как вихрь. Она чувствовала себя хорошо и даже не пожелала переодеть платье. Крестная отправилась приготовить ей комнату, а Луиза сняла шляпу и повесила ее на задвижку ставня. Она всех перецеловала, а потом подошла к Полине и обняла ее за талию, смеясь лукаво и вкрадчиво.

– Да посмотри же на меня! А? Как мы с тобою выросли!.. Ты знаешь, мне уже девятнадцать лет, я совсем старая дева…

Вдруг она запнулась и с живостью прибавила:

– Кстати, поздравляю тебя!.. Да не притворяйся ты, пожалуйста, дурочкой. Говорят, через месяц ты выходишь замуж?

Полина отвечала на ее ласки с нежной снисходительностью старшей сестры, хотя была моложе Луизы на полтора года. Легкий румянец залил ей щеки, когда речь зашла о ее браке с Лазаром.

– Да нет же, тебе сказали неправду, уверяю тебя, – ответила Полина. – Число еще не назначено, решено только, что этой осенью.

Действительно, вынужденная принять решение, госпожа Шанто назначила свадьбу на осень, несмотря на свое внутреннее сопротивление, которое молодые люди уже начали замечать. Она вернулась к первоначальной отговорке: лучше было бы, чтобы сын сначала получил место, а потом уже женился.

– Ну и скрытница же ты! – сказала Луиза. – Но ты ведь меня позовешь на свадьбу, правда?.. А где же Лазар, он ушел?

Шанто, которого аббат обыграл, ответил за Полину:

– А мы думали, ты его встретишь, Луиза, и вы приедете вместе. Он поехал с ходатайством к нашему супрефекту в Байе. Но вернется сегодня вечером, только, вероятно, попозже.

Старик снова принялся за игру и сказал:

– Теперь я начинаю, господин аббат… А знаете, мы все-таки добьемся субсидии на постройку злополучной плотины: департамент не может отказать нам в таком деле.

Это была новая затея, сильно захватившая Лазара. Во время последних мартовских приливов море опять снесло два домика в Бонвиле. Море мало-помалу поглощало прибрежную полосу вместе с домами, и деревушка могла оказаться вплотную прижатой к утесам, если не будут приняты серьезные меры; но тридцать жалких лачуг так мало значили для департамента, что Шанто в качестве мэра вот уже десять лет тщетно старался обратить внимание супрефекта на отчаянное положение обитателей Бонвиля. Наконец Лазар, под влиянием Полины, желавшей занять его каким-нибудь делом, придумал целую систему свайных плотин и волнорезов для защиты деревни от разрушительного действия моря. Но для этого требовались средства, по крайней мере двенадцать тысяч франков.

– А вот эту, дорогой мой, я у вас отберу… – проговорил аббат, придвигая к себе шашку.

Затем он стал пространно рассказывать про старые годы в Бонвиле.

– Старожилы говорят, что под самой церковью, дальше в море, в одном километре от теперешнего берега, была ферма. Вот уже более пятисот лет, как море наступает на берег и все поглощает на своем пути… Это непостижимо! Должно быть, они обречены из поколения в поколение искупать свои грехи.

Полина между тем вернулась к скамейке, где ее поджидало четверо грязных, оборванных ребятишек, которые стояли, разинув рты.

– Это кто такие? – спросила Луиза, не решаясь подойти к ним поближе.

– Это мои маленькие друзья! – ответила Полина.

Ее деятельная любовь распространялась теперь на всю округу. Она любила несчастных, не рассуждая, их пороки не отталкивали ее; в своем всеобъемлющем сострадании она доходила до того, что привязывала палочку к сломанной лапке курицы, словно лубок, и выставляла на ночь плошку с едой для бездомных кошек. Она чувствовала потребность постоянно заботиться о страждущих, ей доставляло радость облегчать их муки. Бедняки толпились вокруг нее, как воробьи возле открытого хлебного амбара. Весь Бонвиль – кучка рыбаков, терпящих бедствие от губительных морских приливов, являлся к «барышне», как ее называли. Но особенно Полина любила детей – мальчиков в драных штанишках, девочек с бледными личиками, которые никогда не могли наесться досыта и жадно смотрели на приготовленные для них тартинки. А хитрые родители пользовались ее добротой и посылали к ней свою детвору, выбирая самых оборванных и самых хилых, чтобы еще больше разжалобить барышню.

– Видишь, – сказала она, смеясь, – у меня тоже свой приемный день, совсем как у светской дамы: по субботам ко мне приходят с визитами. Гонен, негодная девчонка, перестань наконец щипать верзилу Утлара! Я рассержусь, если вы не будете слушаться!

И дело пошло своим чередом. Ласково растолкав ребятишек, она расставила их по порядку. Первым она вызвала Утлара, мальчика лет десяти, с мрачным землистым лицом. Он показал свою ногу: на колене у него была большая ссадина. Отец послал его к барышне, чтобы она его полечила. Полина снабжала всю деревню арникой и примочками. Страстно увлекаясь лечением, она мало-помалу завела у себя образцовую аптечку, которой очень гордилась. Перевязав мальчику ногу, она вполголоса сообщила Луизе кое-какие подробности о детях:

– Эти Утлары – богатые люди, моя милая, единственные богатые рыбаки в Бонвиле. Знаешь, им принадлежит та большая лодка… И при этом скупы невероятно, живут, как скоты, в неописуемой грязи. А хуже всего, что отец первую жену вогнал в гроб побоями, затем женился на своей служанке – отвратительной, злой женщине, еще грубее его самого. И теперь они вдвоем истязают бедного мальчишку.

И, не замечая отвращения Луизы, она громко заговорила:

– Ну а ты, малютка? Выпила хинную настойку?

Это была дочь Пруана, церковного сторожа. Золотушная, худая как щепка девочка с огромными горящими глазами и явно выраженной истерией была похожа на маленькую подвижницу. Ей было одиннадцать лет, но на вид можно было дать не больше семи.

– Да, барышня, – прошептала она. – Выпила.

– Лгунья! – закричал священник, не спуская глаз с шашечной доски. – От твоего отца еще вчера вечером несло водкой.

Тут Полина рассердилась. Пруаны не имели даже лодки, они жили только ловлей креветок и крабов да собирали ракушки. Однако благодаря доходам от должности церковного сторожа они могли бы кое-как прокормиться, если б не были горькими пьяницами. Их часто находили на пороге дома, напившихся до потери сознания убийственной нормандской водкой «кальвадос»; девочка перелезала через них и вылизывала стаканы. Когда не было водки, Пруан выпивал хинную настойку своей дочери.

– А я так стараюсь, делая ей эту настойку! – сказала Полина. – Послушай, я оставляю бутылку у себя, а ты будешь приходить ко мне пить лекарство каждый вечер в пять часов… Я буду давать тебе еще немного сырого рубленого мяса, это прописал доктор.

Теперь очередь дошла до сына Кюша. Это был сухопарый, высокий мальчик лет двенадцати, изнуренный ранними пороками. Полина дала ему хлеба, супа и пять франков. Этот мальчик тоже попал в скверную историю. После того как их дом снесло наводнением, Кюш бросил жену и переехал к своей двоюродной сестре, а жена, приютившись в старой, полуразрушенной таможенной сторожке, стала жить со всеми мужчинами деревни, несмотря на свое отталкивающее уродство. Ей платили натурой, а иногда давали по три су. Все это происходило на глазах у мальчика, который чуть не умирал от голода. Но когда предлагали взять его из этой клоаки, он убегал со всех ног.

Луиза, смущенная, смотрела в сторону, а Полина, не замечая этого, продолжала рассказывать без всякого стеснения. Получив довольно свободное воспитание, она сохраняла спокойное мужество в делах милосердия и не краснела, сталкиваясь с низменной стороной человеческой природы; она знала все и говорила обо всем с целомудренной откровенностью. Луиза же, многому научившаяся благодаря десятилетнему пребыванию в пансионе, напротив, краснела при некоторых словах, вызывавших игру воображения, испорченного грезами девичьего дортуара. Она считала, что о таких вещах можно только думать, но не следует говорить.

– Посмотри на эту, – продолжала Полина, указывая на хорошенькую белокурую розовую девочку лет девяти. – Она дочь Гоненов, у которых поселился этот негодяй Кюш… Гонены жили довольно хорошо, у них была своя лодка. Но вдруг у отца отнялись ноги, что часто случается в наших краях, и Кюш, бывший сначала простым батраком, вскоре завладел его лодкой и его женой. Теперь дом принадлежит ему, он колотит несчастного больного старика, который дни и ночи проводит в старом ящике из-под угля, а батрак и его жена спят тут же в комнате, на его постели… Вот я и забочусь о ребенке; к несчастью, ей тоже перепадает немало колотушек, и главное, все происходит у нее на глазах, а она девочка смышленая, все понимает.

Полина остановилась и стала расспрашивать девочку:

– Ну, что у вас делается?

Пока Полина говорила, девочка все время следила за ней. Ее хорошенькое порочное личико лукаво улыбалось при некоторых подробностях, которые она старалась уловить.

– Они его опять колотили… – отвечала она, не переставая смеяться. – Сегодня ночью мама встала и схватила полено… Ах, барышня, дайте ему, пожалуйста, немного вина, а то они поставили ему на сундук только кружку воды и сказали: пусть подыхает.

Луиза была возмущена. Что за ужасные люди! И ее подруга интересуется всеми этими мерзостями! Кто бы мог поверить, что рядом с таким большим городом, как Кан, существуют подобные трущобы, где люди живут, как настоящие дикари? В самом деле, только дикари способны так грешить против всех человеческих и божеских законов.

– Нет, милая, – проговорила Луиза, усаживаясь возле Шанто, – довольно с меня твоих маленьких друзей!.. Пусть их затопит море, я не пожалею!

Священник только что провел шашку в дамки. Он крикнул:

– Сущий Содом и Гоморра!.. Я предупреждаю их вот уже двадцать лет. Тем хуже для них!

– Я просил устроить здесь школу, – проговорил Шанто, огорченный выигрышем аббата. – Говорят, нельзя: здесь слишком мало детей, – вот им и приходится ходить в Вершмон, но они шалят всю дорогу и не доходят до школы.

Полина с удивлением слушала их. Если бы эти несчастные были чисты, тогда бы их не надо было мыть. Нищета и зло всегда идут рука об руку; страдание никогда не возбуждало в ней отвращения, даже если оно было порождено пороком. И она продолжала проповедовать терпимость и милосердие. Она обещала маленькой Гонен зайти проведать ее отца. В это время появилась Вероника, подталкивая перед собой новую девочку.

– Вот, барышня, еще одна!

Это была девчурка лет пяти, вся в лохмотьях, с вымазанным личиком и всклокоченными волосами. Она принялась хныкать и жаловаться с наглой развязностью маленькой нищенки, привыкшей выпрашивать милостыню на больших дорогах.

– Пожалейте… мой бедный отец сломал ногу…

– Это, кажется, дочь Турмаля? – спросила Полина служанку.

Но тут священник вышел из себя.

– Ах ты, попрошайка! Не слушайте вы ее – отец ее сломал себе ногу двадцать пять лет назад… Воровская семья, промышляет одними грабежами! Отец помогает контрабандистам, мать опустошает вершмонские огороды, а дедушка отправляется по ночам в Рокбуаз и ловит устриц в казенном садке… Вы видите, что они сделали из девчонки – попрошайку и воровку, – посылают ее к людям клянчить и таскать все, что плохо лежит… Поглядите, как она косится на мою табакерку!

В самом деле, девочка живо осмотрела все уголки террасы и уставилась горящими глазами на старинную табакерку священника. Однако рассказ аббата нисколько не смутил ее, и она продолжала с прежней развязностью:

– Сломал ногу… Дайте мне что-нибудь, милая барышня…

На этот раз Луиза расхохоталась. Ее забавляла эта пятилетняя пигалица, уже развращенная до мозга костей, подобно своим родителям. Полина с серьезным видом вынула из кошелька еще монету в пять франков.

– Послушай, – сказала она, – я тебе буду давать столько же каждую субботу, если ты не будешь клянчить на улице всю неделю.

– Спрячьте столовое серебро! – крикнул аббат Ортер. – Она вас обкрадет!

Полина, ничего не говоря, стала отпускать детей. Они уходили, шлепая стоптанными башмаками и повторяя: «Спасибо!», «Дай вам Бог здоровья!». В это время вернулась госпожа Шанто, которая ходила осматривать комнату, приготовленную для Луизы. Она стала тихо выговаривать Веронике: это невыносимо, теперь и она тоже стала приводить нищих! Как будто без нее их мало таскается к барышне! Бездельники, разоряют да еще издеваются над ней! Конечно, это ее деньги, и она вольна сорить ими, как ей заблагорассудится, но ведь такое потворство пороку просто безнравственно! Госпожа Шанто слышала, как Полина обещала давать маленькой Турмаль каждую субботу по сто су. Еще двадцать франков в месяц! Всех богатств Креза не хватит на такое мотовство.

– Знай, что я не желаю больше видеть здесь этой воровки, – сказала она, обращаясь к Полине. – Хотя ты сейчас и хозяйка своих денег, но я не могу допустить, чтобы ты так безрассудно разорялась. На мне лежит нравственная ответственность… Да, моя милая, ты разоришься – и гораздо быстрее, чем думаешь.

Вероника ушла было на кухню, разъяренная из-за полученного выговора, но вскоре вернулась и грубо крикнула:

– Мясник пришел… он требует денег по счету, сорок шесть франков десять сантимов.

Госпожа Шанто сразу замолчала в сильном смущении. Она стала шарить в карманах и сделала вид, что удивлена. Затем вполголоса спросила:

– Послушай, Полина, у тебя есть деньги при себе? У меня с собой нет мелочи, придется идти наверх. Мы после сочтемся.

Полина вышла вслед за Вероникой, чтобы уплатить мяснику. С тех пор как деньги хранились у нее в комоде, всякий раз, когда приходилось платить по счету, повторялась та же комедия. Это было планомерное и постоянное вымогательство по мелочам, вымогательство, на которое все стали смотреть как на нечто вполне естественное. Тетке даже не приходилось прикасаться к деньгам племянницы: она только просила, и девушка разоряла себя собственными руками. Сначала еще велись какие-то счеты и ей отдавали то десять, то пятнадцать франков, но затем эти счеты до того запутались, что уже перестали считаться и отложили все до свадьбы. Это, однако, не мешало им каждое первое число неукоснительно брать у Полины за содержание определенную сумму, которую теперь довели до девяноста франков в месяц.

– Плакали ваши денежки! – ворчала в коридоре Вероника. – Уж я бы послала ее, пусть сходит за своими деньгами!.. Слыханное ли это дело, ведь вас обдирают как липку!

Полина вернулась и передала тетке оплаченный счет. Священник громогласно торжествовал победу. Шанто был окончательно разбит; сегодня ему решительно не везло. Море лениво плескалось, косые лучи заходящего солнца бросали на волны багряный отсвет. Луиза задумчиво улыбалась, устремив взор в необъятную светлую даль.

– А наша Луиза унеслась мечтами за облака, – сказала госпожа Шанто. – Послушай, я приказала снести твой чемодан наверх… Мы и на этот раз соседи!

Лазар вернулся только на следующий день. Побывав у супрефекта в Байе, он решил отправиться в Кан к префекту. Денег он с собою еще не привез, но был убежден, что генеральный совет департамента ассигнует, по крайней мере, двенадцать тысяч франков. Префект проводил его до дверей и дал ему твердое обещание не оставлять Бонвиля без помощи; власти готовы поддержать инициативу жителей поселка. Одно только приводило Лазара в отчаяние: он предвидел, что начнутся всякие проволочки, а малейшая задержка в осуществлении его желаний была для него настоящей пыткой.

– Честное слово, будь у меня эти двенадцать тысяч франков, я бы охотно выложил пока свои деньги. Да, впрочем, для первого опыта и не потребуется такой суммы… И вы еще увидите, какая история поднимется, когда начнут вотировать субсидию! К нам нагонят инженеров со всего департамента. А между тем, если бы мы повели дело сами, они очутились бы перед совершившимся фактом. В своем проекте я уверен. Я вкратце ознакомил с ним префекта, и он был в восторге от его дешевизны и простоты.

Мысль покорить море воспламеняла Лазара. Море было причиной разорения его предприятия с водорослями, и Лазар затаил против него глухую ненависть. Он не высказывал своих мыслей вслух, но лелеял надежду, что настанет день, когда он сможет отомстить ему. Он не знал лучшей мести, чем остановить его разгул и властно крикнуть слепой разрушительной стихии: «Дальше ты не пойдешь!» Предприятие это, помимо грандиозности задуманной борьбы, было также актом милосердия, что еще больше одушевляло Лазара. Мать, видя, как он по целым дням сидит, уткнувшись носом в учебник механики, или стругает деревянные бруски, с ужасом вспоминала деда, предприимчивого и бестолкового плотника, чей никому не нужный шедевр до сих пор хранился в доме под стеклянным колпаком. Неужели старик воскреснет, чтобы окончательно довершить разорение семьи? Но сын, которого она боготворила, успокоил ее. Если ему удастся осуществить свой план, – а ему это, несомненно, удастся, – тогда первый шаг будет сделан. Доброе дело, которое он совершит, его бескорыстный поступок сразу привлечет к Лазару внимание; все пути будут для него открыты, и он добьется всего, чего пожелает. С этого дня вся семья только и мечтала о том, что море будет укрощено, посажено на цепь возле террасы, словно покорный, побитый пес.

Проект Лазара был, по его словам, весьма прост. В песчаный берег вбиваются большие сваи, обшитые досками. Галька, нанесенная приливом, постепенно образует между сваями естественную и несокрушимую преграду, о которую будут разбиваться волны: таким образом, само море создаст укрепление, преграждающее ему путь. Перед каменной стеной в море будут установлены волнорезы – прочные балки на наклонных подпорах. Кроме того, если иметь необходимые средства, можно еще построить две или три свайные плотины – дощатые платформы, укрепленные на столбах, которые должны будут ослаблять напор самых сильных волн. Идею проекта Лазар заимствовал из одного старого руководства под названием «Образцовый плотник». Это была книжонка с наивными чертежами, купленная, вероятно, еще дедом; но Лазар усовершенствовал эту идею, сделал много расчетов, изучил теорию сил и сопротивление материалов. Больше всего гордился он новым способом скрепления и наклона свай, который, как он уверял, обеспечит ему полный успех.

Полина и на этот раз заинтересовалась его занятиями. Как и Лазар, она была очень любознательна и с радостью производила новые опыты, чтобы пополнить свои знания. Но, отличаясь более трезвым умом, Полина не поддавалась иллюзиям и не закрывала глаз на возможность неудачи. Когда она видела, как море поднимается и громадные волны все смывают на своем пути, она с сомнением смотрела на забавы Лазара, на миниатюрные модели свай, заграждений и волнорезов, загромождавшие теперь всю его комнату.

Однажды ночью девушка засиделась поздно у окна. Вот уже два дня Лазар твердил, что все сожжет, а вечером за столом он сказал, что уедет в Австралию, так как для него во Франции нет места. Полина раздумывала об этом, а море бушевало в ночном мраке и затопляло Бонвиль. При каждом новом ударе она вздрагивала; ей казалось, что она слышит равномерные, непрестанные стоны несчастных, поглощаемых морем. Тогда в ее душе началась жестокая борьба между привязанностью к деньгам и природной добротой. Она закрыла окно, чтобы не слышать шума. Но дальние удары волн доносились до нее и сотрясали кровать. Почему не испробовать невозможное? Почему не рискнуть этими деньгами, даже бросить их на ветер, если есть хоть малейшие шансы спасти селение? Под утро Полина уснула, думая о том, как обрадуется Лазар; она избавит его от черной тоски, поставит наконец на ноги, он будет обязан ей одной своим счастьем.

На другое утро, прежде чем сойти вниз, она позвала его и, смеясь, сказала:

– Знаешь, мне приснилось, будто я дала тебе взаймы двенадцать тысяч франков!

Лазар рассердился и отказался наотрез.

– Ты, верно, хочешь, чтобы я уехал и навсегда исчез из дому! Нет, хватит с меня завода: я сгораю от стыда, хоть и молчу.

Но два часа спустя он уже принял предложение и горячо пожимал ей руки. Конечно, это простая ссуда. Ее деньгам не грозит никакая опасность: нет ни малейшего сомнения, что генеральный совет утвердит субсидию, особенно когда узнает, что работы уже ведутся. В этот же вечер был приглашен плотник из Арроманша. Начались бесконечные совещания, осмотр берега и горячее обсуждение сметы. Весь дом сбился с ног.

Госпожа Шанто, узнав, что Полина дала взаймы двенадцать тысяч франков, вышла из себя. Изумленный Лазар ничего не мог понять. Его смущали странные доводы матери: конечно, Полина время от времени ссужала их небольшими суммами, но в конце концов она вообразит, что без нее нельзя обойтись. Лучше было бы попросить у отца Луизы открыть им кредит. Да наконец, у самой Луизы двести тысяч франков приданого, а она не так уж кичится своим состоянием. Цифра «двести тысяч» не сходила отныне с уст госпожи Шанто; она, казалось, испытывала какое-то презрение к остаткам состояния Полины, которое сперва таяло в ее письменном столе, а теперь продолжало таять в комоде у девушки.

Шанто, подстрекаемый женой, тоже делал вид, что недоволен. Полину это очень огорчало. Даже отдавая свои деньги, она чувствовала, что ее любят меньше, чем в былое время. Вокруг нее с каждым днем росла какая-то враждебность, причины которой она не могла понять. Доктор Казэнов тоже ворчал всякий раз, когда Полина для виду советовалась с ним, но ему приходилось давать согласие на выплату как мелких, так и крупных сумм. Его роль попечителя оказалась иллюзорной: он чувствовал себя безоружным в доме, где его считали старым другом. Когда же доктор узнал о двенадцати тысячах франков, он отказался от всякой ответственности.

– Дитя мое, – сказал он Полине, отводя ее в сторону, – я больше не хочу быть вашим сообщником. Не советуйтесь со мной, разоряйтесь сами, как вам угодно… Вы отлично знаете, что я никогда не могу устоять против ваших просьб, а после я глубоко от этого страдаю, и у меня совесть нечиста… Лучше уж мне не знать того, что мне не по душе.

Полина смотрела на него глубоко растроганная. Помолчав немного, она сказала:

– Спасибо, милый доктор… Но разве то, что я делаю, неразумно? Не все ли равно, раз я счастлива!

Он взял ее за руки и взволнованно пожал их с чисто отеческой нежностью и грустью.

– Ну да, если вы счастливы… Но ведь даже за несчастье приходится подчас дорого платить.

Конечно, увлеченный борьбой с морем, Лазар совсем забросил музыку. Пыль покрывала рояль, а партитура его большой симфонии снова покоилась в глубине ящика, да и то благодаря Полине, которая подобрала разбросанные под креслами листки. Впрочем, некоторые места симфонии его уже не удовлетворяли; так, небесное блаженство полного растворения человека в небытии было передано в ритме пошлого вальса, между тем это было бы лучше выразить в темпе очень медленного марша. Однажды вечером он объявил, что начнет все сызнова, как только у него будет досуг. Вместе с вдохновением, казалось, исчезли и его порывы страсти к Полине и чувство неловкости в ее присутствии. До поры до времени он отказался и от создания шедевра, и от большой страсти, считая, что в его воле отодвинуть или приблизить час свершения. Он снова обращался с Полиной как со старым другом, как с законной женой, которая отдастся ему в тот самый день, когда он раскроет ей свои объятия. С начала апреля они перестали жить взаперти в комнатах; теперь весенний ветер охлаждал жар их щек. Большая комната пустовала, оба бегали по скалистому берегу, вдали от Бонвиля, отыскивая место для свай и волнорезов. Они часто возвращались домой с мокрыми ногами, усталые и свежие, как в далекие дни детства. Когда Полина, желая подразнить его, принималась играть знаменитое «Шествие Смерти», Лазар кричал:

– Перестань, пожалуйста!.. Вот еще глупости!

В тот самый вечер, когда Лазар позвал плотника, у Шанто начался приступ подагры. Теперь приступы повторялись почти каждый месяц; сначала салицилка помогала, но затем как будто стала усиливать страдания больного. В течение двух недель Полина была прикована к постели дяди. Лазар продолжал свои изыскания на берегу и начал брать с собою Луизу, чтобы удалить ее от больного, так как его крики пугали девушку. Она занимала комнату для гостей, находившуюся как раз над комнатой Шанто, и ночью затыкала уши, зарывалась в подушку, чтобы заснуть. На воздухе она снова улыбалась, радуясь прогулке, забывая о несчастном старике, который вопил от боли.

Эти две недели прошли чудесно. Сначала новая спутница несколько удивляла молодого человека, она была так непохожа на его подругу – вскрикивала при виде краба, коснувшегося ее башмачка, отчаянно боялась воды и даже лужу не решалась перепрыгнуть, боясь утонуть. Острые прибрежные камни ранили ее ножки, она не выходила без зонтика и длинных, до локтя, перчаток в страхе, что загорит хоть кусочек ее нежной кожи. Но через некоторое время Лазар перестал удивляться; ему нравилась пугливая грация и слабость Луизы, которая каждую минуту нуждалась в его помощи. Девушка эта не была овеяна чистым воздухом, как Полина; от нее исходил пьянящий, теплый аромат гелиотропа; теперь рядом с Лазаром не бежал вприпрыжку мальчишка-товарищ, нет, подле него была женщина. Когда порыв ветра открывал ее ногу в ажурном чулке, он чувствовал, как кровь ударяет ему в голову. А между тем она была не так хороша, как Полина, – старше, бледнее; но в ней привлекало очаровательное лукавство, ее хрупкое, гибкое тело было так податливо, весь ее кокетливый, томный вид сулил наслаждение. Ему казалось, что он внезапно открыл ее; он не узнавал в ней прежней худенькой девочки. Неужели именно долгие годы пребывания в пансионе сформировали эту соблазнительную девушку, помыслы которой, при всей ее нетронутости, были сосредоточены на мужчине, а прозрачные глаза научились скрывать ложь, привитую воспитанием? Мало-помалу Лазар стал находить в ней своеобразную прелесть, проникся к ней порочной страстью; старая детская привязанность перешла в утонченное чувственное влечение.

Когда Полина после выздоровления дяди снова стала сопровождать Лазара, она тотчас же почувствовала, что между ним и Луизой установились какие-то новые отношения: они обменивались взглядами и улыбками, смысл которых был понятен только им двоим. Полина силилась угадать причину их веселости, но ей самой было не до смеху. Первые дни она относилась к ним как старшая, смотрела на них как на юных сумасбродов, которых веселит каждый пустяк. Но вскоре она опечалилась, прогулки стали ей в тягость. Впрочем, у нее не вырвалось ни одной жалобы, она только ссылалась на постоянные головные боли. Когда же Лазар посоветовал ей не выходить, она рассердилась и ни на шаг не отходила от него, даже дома. Однажды часа в два ночи, работая над окончанием какого-то плана, Лазар услыхал шаги и отворил дверь; каково же было его удивление, когда он увидел Полину в нижней юбке, без свечи, склонившуюся над перилами лестницы; она прислушивалась к шуму, доносившемуся снизу. Полина сказала, будто ей послышались чьи-то стоны. Но эта ложь заставила ее густо покраснеть; Лазар тоже покраснел, усомнившись в ее словах. С той поры, без всякой видимой причины, между ними пробежала кошка. Он отворачивался от нее и находил смешным, что она дуется из-за каких-то пустяков. Полина становилась с каждым днем мрачнее, не оставляла его ни на минуту наедине с Луизой, изучала каждое их движение и терзалась по вечерам у себя в комнате, вспоминая, как они шептались по дороге с моря.

Работы между тем подвигались. Артель плотников уже забила ряд свай, прикрепляла теперь к ним доски и устанавливала первый волнорез. Впрочем, это был только первый опыт – рабочие торопились кончить, предвидя большой прилив; если деревянные сваи выдержат напор волн, можно будет завершить плотину. Погода, к несчастью, была отвратительная. Дождь лил не переставая, но все жители Бонвиля мокли на берегу, наблюдая, как вколачивают сваи с помощью трамбовки. Наконец в то утро, когда ожидался большой прилив, черные тучи нависли над морем; с восьми часов дождь полил с новой силой, густой холодный туман окутал небо. Это было разочарованием для семейства Шанто. Они предполагали всем домом пойти смотреть, как доски и сваи победят натиск волн.

Госпожа Шанто решила остаться дома с мужем, который был еще очень болен; все уговаривали Полину тоже не выходить, так как у нее уже около недели болело горло; у нее была небольшая хрипота и по вечерам слегка лихорадило. Но она не поддавалась никаким уговорам и непременно желала пойти на берег, раз туда идут Лазар и Луиза. Хрупкая Луиза, готовая ежеминутно упасть в обморок, способна была проявить изумительную стойкость ради предстоявшего развлечения.

После завтрака все трое отправились на берег. Сильный порыв ветра разогнал тучи. Эта неожиданная перемена погоды вызвала всеобщее ликование. Очистившееся небо так быстро заголубело, так мало осталось темных тучек, что девушки заупрямились и взяли с собой лишь маленькие зонтики от солнца. Один Лазар вооружился дождевым зонтом: ведь он отвечает за их здоровье – он устроит для них где-нибудь укрытие, если дождь снова польет.

Полина и Луиза шли впереди. Но, спускаясь по мокрому, крутому склону, ведущему в Бонвиль, Луиза сделала вид, что поскользнулась; Лазар подбежал к ней и предложил руку. Полине пришлось идти позади. Прежняя веселость девушки быстро улетучилась; от ее подозрительного взгляда не ускользнуло, что Лазар локтем нежно касается талии Луизы. Полина уже ничего не видела, кроме этого прикосновения. Исчезло все: берег, на котором их поджидали, посмеиваясь, рыбаки, бурлящее море и уже покрытый белой пеной волнорез. А на горизонте росла темная громада, и быстро надвигалась буря.

– Черт возьми! – проговорил, оборачиваясь, Лазар. – И вымочит же нас… Но мы успеем все осмотреть до дождя, а потом укроемся напротив, в доме Утлара.

Дул встречный ветер, и прилив подымался очень медленно. Из-за ветра прилив, конечно, был менее сильным, чем предполагали. Но все же никто не уходил с берега. Волнорез, до половины стоявший в воде, действовал прекрасно, рассекая волну, и она, тихо пенясь, докатывалась до ног зрителей. Но особенно восхищало Лазара и его спутниц стойкое сопротивление свай, победоносно выдерживавших напор воды. С каждой новой волной приносимая ею галька перекатывалась через плотину; слышался грохот, словно опрокинули воз с булыжником; и эта-то, сама собой растущая каменная стена воплощала успех, осуществление задуманной защиты от моря.

– Что я говорил! – кричал Лазар. – Теперь нам море по колено!

Возле него стоял Пруан, который в течение последних трех дней пил запоем. Покачав головой, он пробормотал:

– Посмотрим, что-то будет, когда ветер подует с моря.

Остальные рыбаки молчали. Но по кривой улыбке Кюша и Утлара видно было, что они не верят в затею молодого Шанто. Кроме того, несмотря на все бедствия, которые причиняло им море, они почему-то не хотели, чтобы этот щуплый буржуа его покорил. Как они будут смеяться, когда в один прекрасный день море унесет все эти бревна, как соломинку! Правда, заодно вода затопит и селение, а все-таки смешно будет!

Внезапно хлынул ливень. Свинцовые тучи обложили почти все небо.

– Ничего, подождем еще немного, – повторял в восторге Лазар. – Смотрите, смотрите! Ни одна свая не колеблется.

Он раскрыл зонт над головой Луизы. Она, словно зябкая горлица, все теснее прижималась к нему. Забытая Полина стояла в стороне, следя за ними глазами. Глухая ярость поднималась в ней, ее бросало в жар, словно она чувствовала их прикосновения. Дождь лил как из ведра; вдруг Лазар обернулся.

– Да ты что, с ума сошла? – воскликнул он. – Раскрой, по крайней мере, свой зонтик!

Полина словно оцепенела под этим ливнем и, казалось, ничего не чувствовала. Наконец она заговорила хриплым голосом:

– Оставь меня… Мне очень хорошо…

– Лазар, прошу вас, заставьте ее стать под наш зонт!.. – сказала в отчаянии Луиза. – Мы здесь поместимся втроем.

Но Полина не снизошла даже до того, чтобы ответить отказом; на нее нашло дикое упрямство. Зачем к ней пристают, ей и так хорошо! Лазар продолжал упрашивать, потом рассердился:

– Это просто глупо! Добежим хоть до Утлара!

Полина резко ответила:

– Бегите куда хотите… Мы пришли смотреть, вот я и буду смотреть.

Рыбаки разбежались. Полина неподвижно стояла под проливным дождем, устремив глаза на сваи, совершенно покрытые волнами. Она как будто была поглощена этим зрелищем, хотя все потонуло в водяной пыли, в смешанной с дробинками дождя серой водяной пыли, которая поднималась с моря. Насквозь промокшее платье Полины потекло черными пятнами, облепило плечи и руки. И только когда западный ветер совершенно разогнал тучи, Полина тронулась с места.

Все трое молча шли к дому. Об этом приключении они не сказали ни слова дяде и тетке. Полина, придя домой, немедленно отправилась переодеваться, а Лазар в это время рассказывал об успехе первого опыта. Вечером, за ужином, у Полины сделался озноб; и хотя она глотала с трудом, но уверяла, что чувствует себя хорошо. Когда же Луиза ласково выразила свое беспокойство и стала настойчиво расспрашивать о ее самочувствии, Полина вдруг ответила грубостью.

– Право, у нее становится невыносимый характер, – прошептала за ее спиной госпожа Шанто. – Ей нельзя слова сказать.

Около часу ночи Лазара разбудил мучительный горловой кашель за стеной. Он сел на постели и стал прислушиваться. Сначала ему показалось, что это кашляет мать. Но вдруг он услыхал стук, словно от внезапного падения тела, даже пол задрожал. Лазар вскочил с постели и наспех оделся. Это могла быть только Полина, стук от падения раздался за стеной. Дрожащими пальцами он нащупал спички, зажег свечу и вышел из комнаты, держа в руке подсвечник. К его изумлению, дверь напротив была открыта, девушка лежала на боку у порога, в одной сорочке, с голыми руками и ногами.

– Что с тобой? – воскликнул Лазар. – Ты оступилась?

Ему пришло в голову, что она опять выслеживала его. Но Полина ничего не отвечала; она лежала неподвижно, закрыв глаза, словно мертвая. Видимо, она хотела позвать кого-нибудь на помощь, но в эту минуту ей сделалось дурно, и она упала без чувств.

– Полина, умоляю тебя, отвечай!.. Что у тебя болит?

Он наклонился и поднес свечу к ее лицу; оно было очень красным и горело, как при сильном жаре. В первую минуту он почувствовал невольное смущение при виде этого полуобнаженного девичьего тела и не сразу решился взять ее на руки, чтобы отнести на кровать, но неловкость эта быстро сменилась чувством чисто братской тревоги. Лазар забыл, что она раздета, поднял ее и понес, не думая о том, что она женщина, не чувствуя прикосновения ее нежной кожи к своей груди. Уложив Полину в постель, он стал опять ее расспрашивать, позабыв даже накрыть одеялом.

– Боже мой, ответь мне что-нибудь… Ты ушиблась?

От сотрясения Полина пришла в себя и раскрыла глаза. Но она все еще молчала, пристально глядя на Лазара; а так как он продолжал расспрашивать, она показала рукой на шею.

– У тебя горло болит?

Тогда она с трудом проговорила изменившимся, хриплым голосом:

– Не спрашивай, пожалуйста, мне больно говорить.

У нее снова начался приступ того же горлового кашля, который Лазар слышал из своей комнаты. Лицо ее посинело, а от сильной боли на глазах выступили крупные слезы. Она схватилась руками за голову: малейшее сотрясение было мучительно, в висках стучало, словно молотом.

– Это ты сегодня подхватила, – пробормотал он растерянно. – Нечего сказать, умно поступила! Ведь ты была уже нездорова.

Но он замолчал, встретив снова ее умоляющий взгляд. Она протянула руку, пытаясь нащупать одеяло. Он накрыл ее до самого подбородка.

– Раскрой рот, я хочу посмотреть, что у тебя в горле.

Она с трудом разжала челюсти. Лазар поднес свечу к лицу Полины и кое-как разглядел, что слизистая оболочка гортани ярко-красная, блестящая и сухая. Очевидно, у девушки ангина. Но его пугал характер этой ангины, сопровождающейся таким сильнейшим жаром и отчаянной головной болью. По лицу Полины видно было, как она в страхе борется с удушьем, и Лазара вдруг охватил ужас при мысли, что она вот-вот задохнется у него на глазах. Она больше не могла глотать, при каждом глотательном движении она вздрагивала всем телом. От нового приступа кашля она опять лишилась сознания. Лазар окончательно обезумел и стал стучать кулаками в дверь к служанке.

– Вероника! Вероника, вставай скорее! Полина умирает!

Перепуганная Вероника, кое-как одетая, вошла в спальню Полины. Лазар, ругаясь, топтался посреди комнаты.

– Что за проклятое место! Здесь можно подохнуть как собака… Врачебная помощь в двух лье отсюда!

Он подошел к Веронике:

– Найди кого-нибудь, чтобы тотчас привез доктора…

Служанка приблизилась к постели больной и с ужасом взглянула на красное лицо Полины. Она все больше привязывалась к этой девочке, которую раньше так ненавидела.

– Я сама пойду, – сказала она просто, – это будет скорее… Хозяйка может растопить печь внизу, если вам понадобится.

Полусонная Вероника надела свои башмаки на толстых подошвах и закуталась в шаль. Предупредив госпожу Шанто, она вышла из дому и зашагала большими шагами по грязной дороге. На колокольне пробило два часа. Ночь была до того темная, что Вероника то и дело спотыкалась о кучи камней.

– Что случилось? – спросила госпожа Шанто, входя в комнату.

Лазар еле отвечал. Он перерыл шкаф, ища свои старые медицинские учебники, и, склонившись над комодом, дрожащими руками перелистывал страницы, стараясь воскресить былые познания. Но в голове у него все смешалось, он беспрестанно пересматривал оглавления и ничего не мог найти.

– Это просто сильная мигрень… – сказала, усаживаясь, госпожа Шанто. – Самое лучшее – дать ей выспаться.

Тогда он не выдержал:

– Мигрень, мигрень!.. Знаешь, мама, твое спокойствие меня раздражает. Пойди-ка вниз, согрей воды.

– Я думаю, не стоит будить Луизу? – спросила она.

– Да, да, совершенно не стоит… Мне сейчас никого не нужно. Если надо будет, позову.

Оставшись один, он подошел к Полине и взял ее за руку, чтобы сосчитать пульс. Он насчитал сто пятнадцать ударов. Ее горящая рука долго сжимала его руку. По-прежнему не раскрывая глаз, девушка вложила в это пожатие всю свою благодарность и в то же время просила прощения. Она не могла улыбнуться, но хотела дать понять, что она все слышала и тронута его вниманием, знает, что он здесь, возле нее, с нею одною, не думает о другой. Лазар относился к болезням с отвращением. Он совершенно не умел ухаживать за больными и при малейшем недомогании кого-либо из домашних бежал из дому; по его словам, чужие недуги так действовали ему на нервы, что он боялся не сдержать слез при больном. А потому его самоотверженность вызывала в Полине удивление и чувство благодарности. Он и сам не мог бы объяснить, почему испытывает такое горячее желание, такую потребность сделать все от него зависящее, чтобы облегчить ее страдания. Пожатие этой пылающей маленькой руки привело его в смятение, он захотел ободрить Полину.

– Пустяки, дорогая… Я жду с минуты на минуту доктора Казэнова… Ты только не бойся.

Не открывая глаз, она с трудом прошептала:

– О, я совсем не боюсь… Меня огорчает, что из-за меня у тебя столько забот…

Затем еле слышно добавила:

– Прощаешь меня, да?.. Сегодня я была нехорошая.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб, как поцеловал бы жену, и отошел в сторону; его душили слезы. Ему пришла мысль приготовить ей успокоительное питье в ожидании доктора. В узком стенном шкафчике находилась аптечка Полины. Он боялся взять не те лекарства и стал ее расспрашивать, где что стоит. Наконец он нашел морфий и влил несколько капель в стакан со сладкой водой. Ей было так больно глотать, что он не решался заставить ее выпить. Этим кончились все его попытки. Ожидание становилось невыносимым. Когда он сам изнемог от усталости, простояв столько времени у кровати, и больше не в силах был видеть ее страданий, он снова стал перелистывать учебники в надежде наткнуться на диагноз и метод лечения болезни. Может, у нее злокачественная ангина? Но почему тогда он не заметил пленок на мягком нёбе? И он снова принимался перечитывать описание и способ лечения злокачественной ангины, терял нить, не понимая смысла длинных фраз, и заучивал ненужные подробности, как ребенок заучивает непонятный урок. Как только раздавался новый вздох, он в трепете бежал к постели; голова его гудела от научных терминов, а тревога все росла.

– Ну что? – спросила госпожа Шанто, тихо входя в комнату.

– Все то же… – ответил он и, рассердившись, добавил: – Беда с этим доктором… Можно двадцать раз помереть, пока его дождешься.

Двери оставались открытыми. Матье, спавший в кухне под столом, поднялся наверх по своей всегдашней привычке повсюду следовать за хозяевами. Его большие лапы ступали по паркету так мягко, словно он был в войлочных туфлях. Ему, видимо, понравилась эта ночная вылазка. Пес не понимал, что хозяева озабочены; он начал ловить собственный хвост и уже собирался игриво броситься на постель к Полине, когда Лазар, возмущенный неуместной веселостью Матье, пихнул его ногой.

– Вон, не то я тебя задушу!.. Не видишь, что делается, дурак?

Пес сперва удивился, что его ударили, затем повел носом и, как бы поняв, в чем дело, смиренно забрался под кровать. Жестокосердие Лазара возмутило госпожу Шанто. Она не стала ждать и пошла на кухню, сухо сказав:

– Если тебе понадобится горячая вода, пожалуйста… Я вскипячу.

Лазар слышал, как она ворчала, спускаясь по лестнице: возмутительно, дошел до того, что бьет животное! Кончится тем, что он и родную мать поколотит, если она там останется. Лазар, обожавший мать, сейчас глядел ей вслед в крайнем раздражении. Он поминутно подходил к Полине. Разбитая лихорадкой, она лежала совсем без сил. В жуткой тишине слышалось только ее тяжелое, затрудненное дыхание, похожее на предсмертный хрип. Его опять охватил безумный, нелепый страх: она, наверное, задохнется, если помощь не подоспеет вовремя. Он шагал из угла в угол, беспрестанно посматривая на часы. Скоро три. Вероника еще не дошла до дома доктора. Он мысленно следовал за ней в беспросветной ночи по дороге в Арроманш: вот она обогнула дубовую рощу, теперь подходит к мостику; наверно, бегом сбежит с пригорка, это сократит путь минут на пять. В яростном нетерпении он раскрыл окно, стараясь что-нибудь разглядеть во тьме. Далеко в Бонвиле мерцал одинокий огонек; должно быть, фонарь рыбака, уходящего в море. От всего кругом веяло такой мрачной тоской, таким запустением, что казалось, жизнь здесь обречена на угасание и гибель. Он закрыл окно, раскрыл его снова и опять затворил. Он утратил всякое представление о времени и удивился, что пробило три. Теперь доктор уже велел запрягать, вот экипаж катится по дороге, пронизывая желтым оком ночную мглу. Лазар так отупел от напряженного ожидания, с глазу на глаз с больной, которая задыхалась все сильнее, что вскочил, словно спросонья, когда в четыре часа услышал шаги на лестнице.

– Наконец-то! – вскричал он.

Доктор Казэнов сейчас же велел зажечь вторую свечу, чтобы осмотреть Полину. Лазар держал одну свечу, а Вероника, растрепанная от ветра, по пояс забрызганная грязью, поднесла другую к изголовью постели. Госпожа Шанто смотрела со стороны. Больная лежала в забытьи; когда ей пришлось раскрыть рот, она застонала от боли. Окончив осмотр, доктор осторожно уложил ее и отошел от постели; он казался гораздо спокойнее, чем когда приехал.

– Ох и напугала же меня ваша Вероника! – тихо проговорил он. – Судя по тому, что она мне наплела, я предположил отравление… Видите, я набил лекарствами все карманы.

– Это ангина, не правда ли? – спросил Лазар.

– Да, простая ангина… Пока что непосредственной опасности нет.

Госпожа Шанто с торжествующим видом развела руками, словно говоря, что она так и знала.

– Вы говорите, непосредственной опасности нет, – повторил Лазар, к которому вернулись его страхи, – но разве вы боитесь осложнений?

– Нет, – ответил после некоторого колебания доктор. – Но, знаете, когда болит горло, черт бы его драл, ни в чем нельзя быть уверенным.

Он объяснил, что сейчас не нужно делать ничего, придется подождать до завтрашнего дня и тогда, быть может, пустить кровь. Когда Лазар стал умолять его чем-нибудь облегчить страдания больной, доктор решил попробовать горчичники. Вероника принесла таз с горячей водой; доктор сам смочил горчичники и обложил ими ноги Полины, от колен до щиколоток. Но горчичники только усилили страдания; лихорадка не проходила, головная боль сделалась невыносимой. Доктор назначил смягчающее полоскание. Госпожа Шанто приготовила настойку из ежевичного листа. Но пришлось отказаться и от этого: при первой попытке пополоскать горло боль сделалась нестерпимой. Начинало светать. Было уже около шести часов, когда доктор собрался уехать.

– Я заеду часов в двенадцать, – сказал он Лазару в коридоре. – Успокойтесь, сейчас только боли сильные.

– А боль, по-вашему, это ничего? – воскликнул Лазар, которого возмущало, что существует страдание. – Страданий не должно быть!

Казэнов посмотрел на него и лишь воздел руки к небу в ответ на такое неслыханное требование.

Вернувшись в комнату Полины, Лазар послал мать и Веронику отдыхать; сам он спать не мог. В неприбранную комнату проникал рассвет, мрачная заря после ночи агонии. Прижавшись лбом к стеклу, он с тоской смотрел на серое небо. Вдруг какой-то шум заставил его обернуться. Сначала он подумал, что встала Полина, но это был забытый всеми Матье; он вылез из-под кровати и приблизился к Полине, чья рука лежала на одеяле. Пес с такой нежностью стал лизать ее руку, что Лазар был глубоко тронут. Он подошел к Матье и, обняв его за шею, проговорил:

– Видишь, миляга, больна наша хозяйка… Но ничего! Она поправится, мы еще побегаем втроем!

Полина открыла глаза, и на ее страдальчески искаженном лице мелькнула улыбка.

Началось то тревожное существование, тот кошмар, который преследует близких у постели больного. Лазар, охваченный новой безграничной привязанностью, выгонял всех из комнаты Полины; мать и Луизу он впускал неохотно и только утром – справиться о здоровье. Доступ был разрешен одной Веронике: он чувствовал, что она относится к Полине с подлинной нежностью. В первые дни госпожа Шанто пыталась дать ему понять, что мужчине неудобно ухаживать за молоденькой девушкой. Но Лазар был возмущен: разве он не муж Полины? Кроме того, лечат же женщин врачи. Действительно, теперь они друг друга не стеснялись; страдание, а быть может, и близкая смерть не допускали никаких чувственных помыслов. Он, как брат, ухаживал за больной, поднимал ее, перекладывал, замечая лишь, как дрожит в лихорадке то самое тело, которое будило в нем раньше желание. Это было как бы продолжением здорового детства, когда их не смущала невинная нагота во время купания, когда он обращался с Полиной как с девчонкой. Весь мир для него исчез, остались лишь забота о том, чтобы вовремя дать лекарство, и тщетное ожидание перелома; самые низшие отправления человеческого организма приобрели вдруг огромную важность, потому что от них зависели радость и горе. Ночь сменяла день. Жизнь Лазара качалась, как маятник, над черной бездной, в которую он ежеминутно боялся сорваться.

Доктор Казэнов навещал Полину каждое утро; иногда он приезжал еще раз вечером, после своего обеда. При втором посещении он решился сделать обильное кровопускание. Сначала температура упала, но вскоре вновь поднялась. Прошло еще два дня. Доктор был явно встревожен, не понимая, почему болезнь так упорно не идет на убыль. Девушке все труднее было раскрывать рот, и он не мог как следует осмотреть глотку, которая казалась ему опухшей и багровой. Наконец, когда Полина стала жаловаться на сильную рвущую боль в области шеи, Казэнов сказал Лазару:

– Я подозреваю нарыв.

Молодой человек увел его в свою комнату. Как раз накануне, перелистывая старый учебник патологии, он прочитал раздел о нарывах в глотке, которые часто распространяются на пищевод и могут вызвать смерть от удушья вследствие сжатия дыхательного горла. Лазар, очень бледный, спросил:

– Так она погибла?

– Надеюсь, что нет, – ответил врач. – Посмотрим.

Но он уже больше не скрывал своих опасений. Он признался, что чувствует себя в данном случае почти бессильным. Как можно исследовать нарыв, когда больной невозможно разжать рот? Кроме того, преждевременное вскрытие нарыва небезопасно. Самое лучшее, что можно сделать, – это предоставить болезнь ее естественному течению, хотя, правда, это очень медленный и очень мучительный путь.

– Я ведь не Господь Бог! – воскликнул он, когда Лазар назвал его науку бессильной.

Привязанность доктора Казэнова к Полине выражалась теперь в том, что он напускал на себя шутливую грубость. Этот старик, сухой, как палка, был взволнован до глубины души. В течение тридцати лет он объездил весь мир, переходя с корабля на корабль, перебывал во всех больницах и госпиталях французских колоний. Он боролся со вспышками всевозможных эпидемий на борту корабля и со страшными тропическими заболеваниями, лечил от слоновой болезни в Кайенне, от укуса змеи в Индии; он сам убивал людей всех цветов кожи, изучал действие ядов на китайцах, не боялся производить сложные опыты вивисекции над неграми, а теперь эта девочка, у которой болит горлышко, выбила его из колеи и лишила сна. Его железные руки дрожали; он, привыкший к смерти, терял мужество и приходил в ужас при мысли о возможности рокового исхода. Вот почему, не желая выказывать недостойное его волнение, он делал вид, будто презирает страдания. Человек рожден для страданий – к чему же волноваться?

Каждое утро Лазар встречал его одними и теми же словами:

– Попробуйте, доктор, что-нибудь сделать, умоляю вас… Ведь это ужасно! Она ни на секунду не может уснуть. Всю ночь она кричала!..

– Тьфу, дьявол, я-то чем виноват!.. – восклицал Казэнов, выходя из себя. – Не могу же я ей разрезать горло, чтобы вылечить!

Лазар, в свою очередь, сердился:

– Тогда ваша медицина ни на что не годна!

– Да, она ни к черту не годна, если машина испортилась… Хинин может прекратить лихорадку, слабительное очищает кишечник, кровопускание – средство при апоплексическом ударе… А в остальных случаях приходится действовать наугад. Надо положиться на природу.

Но все эти разговоры выдавали гнев доктора, сознававшего собственное неведение и бессилие. Обычно Казэнов не решался так резко отрицать медицину, хотя долголетний опыт приучил его относиться к ней скептически и не требовать от нее слишком многого. Он часами просиживал возле больной, изучая ее; уезжая, он даже не оставлял никаких рецептов: он был вынужден сидеть сложа руки, наблюдая, как зреет нарыв; жизнь и смерть зависели от того, окажется ли нарыв чуть больше или чуть меньше.

Лазар прожил целую неделю в страшной тревоге. Он тоже ждал с минуты на минуту, что жизнь Полины оборвется. При каждом ее тяжелом вздохе он думал, что наступает конец. Нарыв представлялся ему живым огромным существом, заграждающим вход в дыхательное горло; еще немного, и доступ воздуха будет закрыт. Те беспорядочные знания, которые он вынес из двухлетних занятий медициной, только усиливали его страх. Прежде всего самый факт, что страдание существует, приводил его в неистовство, вызывая в нем бурное возмущение против жизни. К чему эти страшные муки? Разве не бессмысленная жестокость, что это бедное девичье тело, такое нежное и белое, сгорает и извивается в тисках боли? При каждом новом припадке он подбегал к постели. Он утомлял Полину своими постоянными расспросами: не стало ли ей хуже? Где больно? Иногда она брала его руку и клала себе на шею; вот здесь нестерпимая тяжесть и боль, точно горло залили горячим свинцом. Головная боль не прекращалась. Измученная бессонницей, Полина не находила себе места, за десять дней болезни она не спала и двух часов. Однажды вечером, в довершение всего, началась жестокая боль в ушах; от этих приступов она теряла сознание; ей казалось, что ей сверлят челюсти. Но она мужественно переносила все мучения, скрывала их от Лазара: она угадывала, что он сам едва ли не так же болен, как и она, что его кровь отравлена ее лихорадкой, а в горле такой же нарыв, как у нее. Она скрывала от него правду, улыбалась, испытывая острейшую боль: теперь проходит, говорила она и убеждала его пойти отдохнуть. На беду, горло Полины так распухло, что она без крика не могла глотать слюну. Тогда Лазар вскакивал спросонья: видно, опять начинается? И снова шли расспросы, он желал знать, где болит. С искаженным лицом и закрытыми глазами она снова пыталась обмануть его, говоря: это ничего, просто немножко щекочет в горле.

– Спи… Не беспокойся. Я тоже засну…

Каждый вечер она притворялась спящей, чтобы побудить его лечь. Но он все-таки не шел спать, а оставался возле нее в кресле. Ночи были до того тяжелы, что он с суеверным ужасом ожидал наступления вечера. Неужели солнце уже больше никогда не взойдет?

Однажды ночью Лазар сидел возле кровати и по обыкновению держал руку Полины, чтобы она чувствовала: он здесь, не покидает ее. Доктор Казэнов уехал в десять часов, в бешенстве говоря, что больше ни за что не отвечает. До сих пор Лазар утешался неведением Полины. При ней говорили, что у нее простая ангина, которая хотя и мучительна, но пройдет так же легко, как и насморк. Сама она казалась спокойной, была бодра и весела, несмотря на страдания. Когда в ожидании ее выздоровления строили всевозможные планы, она улыбалась. Как раз в эту ночь Лазар рассказывал, что они после ее выздоровления пойдут гулять к морю. Потом наступила тишина, Полина как будто уснула. Но через некоторое время она отчетливо прошептала:

– Бедный мой друг, я думаю, ты женишься на другой.

Лазар был поражен. Мурашки пробежали у него по спине.

– Как так? – спросил он.

Полина раскрыла глаза, ее взгляд выражал терпение и мужество.

– Оставь, я хорошо знаю, что у меня… Лучше уж все знать, тогда, по крайней мере, я успею обнять вас…

Тут Лазар рассердился. Что за безумные мысли! Через неделю, самое большее, она будет на ногах. Он выпустил ее руку и выбежал под каким-то предлогом в свою комнату, чтобы скрыть душившие его рыдания. Там в темноте он дал волю слезам, бросившись на свою кровать, на которой уже давно не спал. Сердце его сжалось от ужаса; теперь он был уверен, что Полина умрет, она не переживет, быть может, и сегодняшней ночи. И мысль, что она это знает, что за ее выдержкой скрывается желание любящей женщины даже перед лицом своей смерти успокоить близких, эта мысль окончательно привела его в отчаяние. Она знает все, она видит приближение смерти, а он будет стоять возле нее беспомощный. Во мраке своей комнаты Лазар рисовал себе во всех мучительных подробностях картину последнего прощания. Это был конец, и, изо всех сил охватив подушку руками, он зарылся в нее головой, чтобы заглушить всхлипывания.

Между тем ночь миновала благополучно. Прошло еще два дня. Теперь их связали новые узы – неотступная мысль о смерти. Полина больше не упоминала о серьезности своего положения и находила в себе силы улыбаться; Лазар, казалось, был вполне спокоен и убежден, что она вот-вот встанет. И, несмотря на это, каждым, особенно долгим и ласковым взглядом они говорили друг другу «прощай».

Ночью, когда он был возле нее, они, казалось, читали мысли друг друга: угроза вечной разлуки преисполнила их молчаливой нежностью. Никогда еще между ними не было такого безраздельного духовного слияния, ничто не могло сравниться с этим мучительным блаженством.

Однажды утром, на восходе солнца, Лазар изумился тому спокойствию, с которым теперь думал о смерти. Он припоминал протекшие дни: за все время болезни Полины он ни разу не ощутил холодного ужаса небытия, который раньше пронизывал его с головы до ног. Страх потерять подругу не имел ничего общего с жуткой мыслью об уничтожении собственного «я». Сердце его обливалось кровью, но борьба со смертью возвышала его и давала силы мужественно смотреть ей в лицо. Быть может, это состояние полусна, которое заглушало страх, явилось лишь следствием сильной усталости и общего притупления чувств? Он закрыл глаза, чтобы не видеть яркого солнца. Он пытался припомнить былой свой ужас перед смертью, твердя себе, что и он умрет когда-нибудь: в его душе ничто не откликалось. Все на свете стало ему безразлично и приобрело какую-то странную невесомость. У одра смертельно больной не осталось и следа от обычного пессимизма Лазара; его возмущение против страдания выражалось не в ненависти ко всему живому, а в страстной жажде здоровья и в неистовой любви к жизни. Он уже больше не говорил о том, что нужно взорвать землю, как старое, непригодное для жизни здание; единственный образ, стоявший теперь перед его мысленным взором, была Полина – здоровая, идущая с ним рука об руку ясным, солнечным днем; у него было одно желание – вести ее снова, смеющуюся и крепкую, по исхоженным тропинкам.

В этот именно день Лазар поверил, что смерть близка. С восьми часов у Полины началась сильная тошнота, и каждый позыв к рвоте переходил в чрезвычайно опасный приступ удушья. Вскоре начался озноб: Полину трясло так, что зуб на зуб не попадал. Перепуганный Лазар крикнул в окно, чтобы послали какого-нибудь мальчишку в Арроманш, хотя доктор по обыкновению приезжал сам около одиннадцати. Дом словно опустел и погрузился в мертвую тишину с тех пор, как Полина не оживляла его звонкими раскатами своего бодрого голоса. Шанто проводил дни внизу, молчаливо созерцая больные ноги, в страхе ожидая приступа: ведь теперь некому будет за ним ходить. Госпожа Шанто почти насильно уводила Луизу из дому; обе они большей частью отсутствовали, очень подружились и сблизились; только тяжелые шаги Вероники, то и дело поднимавшейся и спускавшейся по лестнице, нарушали тишину пустынных комнат. Лазар трижды выходил на площадку лестницы, с нетерпением поджидая Веронику, чтобы узнать, послали ли за доктором. Не дождавшись ее, он вернулся к больной, которая теперь как будто немного успокоилась. Вдруг дверь, оставшаяся полуоткрытой, слегка скрипнула.

– Ну что, Вероника?

Но это оказалась госпожа Шанто. Она как раз собиралась вместе с Луизой поехать сегодня к знакомым по дороге в Вершмон.

– Сынишка Кюша побежал за доктором, – сказала она, – у него ноги резвые.

Затем, помолчав, она спросила:

– Значит, ей не лучше?

В отчаянии Лазар молча указал на Полину. Она лежала неподвижно, как мертвая, лицо ее было покрыто холодным потом.

– В таком случае мы не поедем в Вершмон, – продолжала госпожа Шанто. – И до чего же упорны эти болезни, в которых никто ничего не может понять!.. Бедная девочка, сколько она пережила!

Она села и опять заговорила тихим, монотонным голосом:

– А мы хотели выехать в семь часов! Хорошо, что Луиза не проснулась так рано. И как назло сегодня все неприятности сразу свалились. Приходил лавочник из Арроманша, принес счет, пришлось ему заплатить… Теперь внизу ждет булочник. Опять за месяц мы забрали у него хлеба на сорок франков! Ума не приложу, куда столько уходит…

Лазар не слушал ее. Он с напряжением и страхом ожидал нового приступа озноба. Но его раздражал однообразный и непрерывный поток слов. Ему хотелось, чтобы мать ушла.

– Дай Веронике две салфетки, пусть принесет мне сюда наверх.

– Конечно, надо заплатить булочнику, – продолжала мать, словно ничего не слыша. – Он меня видел, ему нельзя сказать: хозяйки нет дома… Ах, до чего ж надоело хозяйство! Тяжело мне приходится, кончится тем, что я все брошу… Если бы Полине не было так плохо, она бы нам уплатила вперед девяносто франков за свое содержание; сегодня у нас двадцатое, это всего на десять дней раньше… Бедняжка, кажется, очень слаба.

Лазар резко повернулся к ней:

– Ну что еще? Чего тебе надо?

– Ты не знаешь, где у нее лежат деньги?

– Нет.

– Должно быть, у нее в комоде… Может, посмотришь?

Лазар яростно замотал головой. У него дрожали руки.

– Прошу тебя, мама, ради бога, оставь меня в покое!

Весь разговор велся шепотом в глубине комнаты.

Наступившее тяжелое молчание нарушил донесшийся с постели слабый голос:

– Лазар, возьми у меня под подушкой ключ и дай тете то, что она просит.

Оба остолбенели. Лазар отказался рыться в ее комоде. Но ему пришлось уступить, чтобы не мучить Полину. Он дал матери стофранковую бумажку и снова положил ключ под подушку. В это время у больной начался новый приступ озноба; ее трясло, как молодое деревцо, готовое сломиться. Две крупные слезы показались из-под закрытых век и потекли по щекам.

Доктор Казэнов приехал в обычное время. Сынишка Кюша даже не попадался ему на глаза и, наверное, проказничал где-нибудь в канаве.

Выслушав Лазара и окинув беглым взглядом Полину, он воскликнул:

– Она спасена!

Тошнота и озноб были попросту признаком того, что нарыв наконец прорвался. Теперь нечего было опасаться удушья, болезнь разрешилась сама собой. Велика была всеобщая радость, и, когда Лазар проводил доктора вниз, они увидели, что бывший матрос, а теперь кучер Казэнова, Мартен с деревянной ногой, сидит на кухне за стаканом вина. Тут всем захотелось выпить с ним за здоровье Полины. Госпожа Шанто и Луиза выпили по рюмке орехового ликера.

– А я не очень беспокоилась, – сказала госпожа Шанто. – Я чувствовала, что ничего серьезного нет.

– Это, однако, не помешало нашей девочке быть на волосок от смерти, – возразила Вероника. – Право, если бы я вдруг разбогатела, я не была бы так довольна!

В эту минуту явился аббат Ортер. Он пришел узнать о здоровье Полины и за компанию тоже выпил рюмочку. Он наведывался ежедневно, но только в качестве доброго соседа, ибо Лазар сразу же объявил ему, что не допустит его к больной, чтобы не пугать ее. Священник спокойно согласился с Лазаром, выразив свое полное понимание, и только служил обедни за здравие бедной барышни. Шанто, чокаясь с ним, похвалил его за терпимость.

– Видите, она обошлась без ваших молебствий.

– Каждый спасается по-своему! – изрек священник, осушая свою рюмку.

Когда доктор уехал, Луиза поднялась к Полине, чтобы ее поцеловать. Полина продолжала еще сильно страдать, но всем казалось, что теперь это пустяки. Лазар весело советовал ей приободриться и уже ничего не скрывал от нее; он даже преувеличивал минувшую опасность, рассказывая, что она трижды чуть не умерла у него на руках. Однако у самой Полины радость проявлялась не столь бурно. Тем не менее после того, как она мужественно приучила себя к мысли о смерти, она глубоко чувствовала, какое блаженство – жить. По ее измученному лицу промелькнула растроганная улыбка, и, пожимая руку Лазара, она тихо сказала:

– Итак, мой друг, тебе не избавиться от меня, я буду твоей женой.

Выздоровление началось с того, что Полина подолгу спала, спала целыми днями спокойным, ровным, целительным сном. Минуш, которую прогнали из комнаты в самый разгар болезни, теперь воспользовалась тишиной и снова туда пробралась. Она легко вскакивала на кровать, свертывалась клубочком под боком своей молодой хозяйки и наслаждалась теплотой постели. Иногда она занималась своим нескончаемым туалетом, умывалась и вылизывалась, но все это проделывала так осторожно, что больная даже не чувствовала ее присутствия. А Матье, которому тоже открыли доступ, спал на коврике у кровати и храпел, как человек.

Одной из первых причуд Полины было желание увидеть в субботу своих маленьких сельских друзей. После строгой трехнедельной диеты ей наконец позволили съесть яйцо всмятку. Она все еще была очень слаба и приняла детей, сидя в кресле. Лазар опять открыл комод и достал несколько пятифранковых монет. Но, поговоривши с детьми и уплатив им «по старым счетам», как она выражалась, Полина почувствовала такую усталость, что ее в полуобмороке опять уложили в постель. Она также интересовалась судьбой плотины и свайного заграждения и все спрашивала, крепко ли они держатся. А между тем некоторые сваи уже расшатались, но Лазар нарочно сказал ей, что оторвались только две-три доски. Как-то утром, оставшись одна в комнате, она тайком поднялась с постели и подошла к окну, посмотреть, как прилив разбивается о плотину; но и на сей раз силы изменили ей, и она упала бы на пол, если бы ее не подхватила подоспевшая Вероника.

– Смотри, я привяжу тебя к кровати, если будешь плохо себя вести, – шутил Лазар.

Он продолжал сидеть по ночам возле Полины, но часто засыпал в кресле от усталости. Вначале он испытывал живейшую радость при виде того, как Полина впервые после выздоровления ест бульон. Он с наслаждением наблюдал, как крепнут и растут силы в ее молодом теле, и словно сам вместе с ней возвращался к жизни. Но мало-помалу память об исчезнувшем страдании померкла, он привык к мысли, что здоровье ее восстановлено, и перестал радоваться ему как нежданному подарку. Осталось одно переутомление, нервная разрядка после напряженной борьбы и все те же смутные мысли о тщете бытия.

Однажды ночью Лазар крепко спал в кресле. Вдруг Полина услыхала, что он проснулся с тяжелым вздохом. При слабом свете ночника она увидела его искаженное лицо, широко раскрытые от ужаса глаза и судорожно сжатые руки, словно молящие о пощаде. Он бормотал, запинаясь:

– Боже мой! Боже мой!

Встревоженная Полина потянулась к нему:

– Что с тобой, Лазар?.. Ты нездоров?

Он вздрогнул. Неужели она видела? В смущении он не нашел ничего лучшего, как ответить:

– Со мною? Ничего. Это ты сама только что стонала.

Во сне его вновь обуял страх смерти, беспричинный страх, как бы исходящий из самой бездны небытия, ледяное дыхание которого пробудило его и повергло в трепет. Господи, и я когда-нибудь умру! Эта неотступная мысль душила его. Полина, снова опустив голову на подушки, смотрела на Лазара с материнским состраданием.

Каждый вечер, после того как Вероника снимала со стола обеденную скатерть, между госпожой Шанто и Луизой начинался один и тот же разговор; Шанто, погруженный в чтение газеты, отвечал лишь односложно на редкие вопросы жены.

Две недели, пока Полина была в опасности, Лазар даже не являлся к столу; теперь он обедал внизу, но тотчас после десерта уходил к выздоравливающей кузине. И не успевал он подняться на лестницу, как госпожа Шанто начинала свои повседневные жалобы.

Сначала она выражала нежные чувства:

– Бедный мальчик, выбивается из сил… Право, это неблагоразумно так рисковать своим здоровьем. Вот уже три недели, как он не спит… Со вчерашнего дня он побледнел еще больше.

Затем она начинала жалеть Полину: бедная крошка так страдает! Подле нее нельзя провести ни минуты без сердечной боли! Но мало-помалу госпожа Шанто переходила к тому, какой беспорядок внесла в дом болезнь Полины: все пошло вверх дном, съесть что-нибудь горячее невозможно, словно мы не люди! Тут она обычно прерывала свои рассуждения и спрашивала мужа:

– Вероника хотя бы вспомнила дать тебе отвар алтейного корня?

– Да, да, – отвечал он, не отрываясь от газеты.

Тогда она понижала голос и обращалась к Луизе:

– Странно, но ведь бедная Полина никогда не приносила нам счастья. Подумать только, что есть люди, которые считают ее нашим ангелом-хранителем! Не беспокойся, я знаю, какие сплетни ходят… Ведь правда, Луиза, в Кане говорят, что мы обогатились за ее счет? Как же, обогатились!.. Можешь говорить со мной откровенно, я не боюсь злых языков!

– Бог мой, о вас судачат не больше, чем обо всех, – отвечала Луиза. – Как-то, с месяц назад, я оборвала жену нотариуса, которая вздумала говорить об этом, ничего о вас не зная. Да ведь людям не запретишь болтать.

С этой минуты госпожа Шанто перестала сдерживаться. Да, они пали жертвой своей доброты. Разве они нуждались в чьей-либо поддержке до приезда Полины? И где бы она была теперь? Обивала бы пороги где-нибудь в Париже, если бы они не согласились взять ее к себе. Значит, кое-кто позволяет себе болтать о деньгах, но ведь деньги эти им причинили только страдания, принесли в дом одно разорение. Факты сами за себя говорят: разве ее сын взялся бы за дурацкое предприятие с водорослями, разве стал бы он тратить время на то, чтобы защищать Бонвиль от моря? А все Полина злосчастная кружит ему голову. Сама виновата, если ухлопала на это свои деньги! А вот бедный мальчик потерял и здоровье и будущность. В душе госпожи Шанто не иссякала злоба по поводу ста пятидесяти тысяч франков, упорхнувших из еще теплого гнездышка, из ее бюро. Были там и крупные суммы – они словно в воду канули – и мелкие суммы, которые изымались ежедневно; утечка становилась все больше; госпожа Шанто теряла душевное равновесие; она как будто чувствовала, откуда проистекает это тлетворное начало, подтачивающее ее честность. И вот теперь, когда это разложение завершилось, она проклинала Полину за все те деньги, которые была ей должна.

– И что поделаешь с такой упрямицей? – продолжала она. – В сущности, она страшно скупа, а между тем это олицетворенная расточительность. Она способна бросить в море двенадцать тысяч франков ради бонвильских рыбаков, которые смеются над нами; она готова кормить вшивую детвору со всей округи, а я, честное слово, дрожу, когда мне приходится просить у нее сорок су! Пойми это… У нее каменное сердце, хотя она и делает вид, будто все отдает другим.

Во время этих разговоров в столовую часто заходила Вероника – убрать посуду или накрыть на стол к чаю. Она все слушала и иногда даже вставляла свои замечания:

– Это у барышни-то каменное сердце! Ах, сударыня, не грешно ли так говорить!

Госпожа Шанто строгим взглядом останавливала ее. Затем, положив локти на стол, она принималась за какие-то сложные расчеты, как бы говоря сама с собою.

– Слава богу, теперь я больше не держу у себя ее деньги! Но любопытно было бы знать, сколько у нее там осталось. Убеждена, что и семидесяти тысяч франков не наберется. Посчитаем-ка: три тысячи уже ушли на эту пробную плотину, двести франков в месяц, по крайней мере, этим нищим, девяносто франков за свое содержание нам. Дело идет быстро… Держу пари, Луиза, что она разорится! Да, ты увидишь ее в нищете… А если она разорится, кому она будет нужна, как станет жить?

Тут Вероника теряла самообладание:

– Надеюсь, вы, сударыня, не вышвырнете ее на улицу!

– Что? – яростно набрасывалась на нее хозяйка. – Это еще что за новости?.. Во всяком случае, и речи нет о том, чтобы кого-нибудь вышвырнуть на улицу. Я никогда так не поступала. Я только хочу сказать, что если у человека есть состояние, то нет ничего глупее, как бросать это состояние в грязь, а потом становиться обузой для других… А тебе, милая, я посоветовала бы почаще заглядывать на кухню.

Вероника удалялась, ворча что-то себе под нос. Наступила тишина. Луиза разливала чай; слышался только легкий шелест газеты, которую Шанто прочитывал от доски до доски, до объявлений включительно. Изредка он обменивался с Луизой несколькими словами:

– Можешь положить еще кусок сахару… Получила ты наконец письмо от отца?

– Как бы не так, – отвечала она, смеясь, – но если я вас стесняю, я могу уехать. У вас и без того забот много с больной Полиной… Я уже давно хотела убраться восвояси – вы же сами меня задержали.

Шанто пытался ее остановить:

– Об этом нет и речи. Наоборот, будет очень мило, если ты останешься с нами до выздоровления Полины.

– Я могу уехать в Арроманш и ждать там приезда папы, если я вам надоела… – продолжала поддразнивать Луиза, как бы не слыша его слов. – Тетя Леони сняла дачу: туда съехалось много народу, и там такой пляж, с которого можно, по крайней мере, войти в воду… Но только тетя Леони такая скучная!

В конце концов Шанто сам весело смеялся над безобидными шутками этой привлекательной девушки. Но сердце его принадлежало Полине, которая так хорошо за ним ухаживала, хотя Шанто и не решился бы в этом признаться жене. И он снова погружался в чтение газеты, пока госпожа Шанто, на некоторое время ушедшая в себя, вдруг опять не начинала, словно проснувшись:

– Знаешь, я одного не могу ей простить: она у меня отняла сына… Он и четверти часа не может посидеть с нами, мы теперь с ним всегда разговариваем на ходу.

– Это пройдет, – заметила Луиза. – Надо же кому-нибудь при ней быть.

Но госпожа Шанто качала головой и поджимала губы. Слова, которых она, видимо, не хотела бы произносить, против воли срывались с ее уст:

– Все может быть! Но, как хотите, это странно, что молодой человек целыми днями сидит у постели больной девушки. Я его ни в чем дурном не подозреваю, сохрани бог, я только высказываю свое мнение. Ничего не поделаешь, если потом будут неприятности.

Но, заметив смущение Луизы, она добавила:

– Да и дышать воздухом этой комнаты вредно. Полина может легко его заразить ангиной. У этих девушек, с виду таких упитанных, на самом деле часто больная кровь. Хочешь, скажу правду? Так вот, я не считаю ее здоровой.

Луиза мягко продолжала защищать свою подругу. Она такая милая! Это был единственный ее довод против того, что у Полины якобы и злое сердце, и плохое здоровье. Луиза возражала против злобных выпадов госпожи Шанто из присущей ей потребности ощущать вокруг себя атмосферу благополучия и уюта. Это не мешало ей выслушивать с ясной улыбкой ежедневно повторяющуюся клевету на Полину. Она возражала и как будто возмущалась резкостью выражений госпожи Шанто, но в то же время вся розовела от тайного удовольствия при мысли, что ее любят больше, что теперь она любимица в доме.

У нее было что-то общее с Минуш: она тоже любила ластиться ко всем и была добра, пока не посягали на ее удовольствия.

Каждый вечер повторялись одни и те же разговоры, и каждый вечер они обрывались одной и той же фразой, которую госпожа Шанто медленно произносила, тихо, как бы про себя:

– Нет, Луиза, не такая жена нужна моему сыну…

Затем она распространялась о тех качествах, которыми, по ее мнению, должна обладать ее невестка; и госпожа Шанто упорно смотрела прямо в глаза девушки, как бы желая внушить то, чего она не могла высказать. Пока госпожа Шанто говорила, перед Луизой вставал ее собственный портрет: молодая, хорошо воспитанная барышня, светская, умеющая устраивать приемы, скорее привлекательная, нежели красивая, и притом очень женственная. Госпожа Шанто не выносит девушек с мальчишескими манерами, которые грубость выдают за прямоту. О материальной стороне, действительно важной для нее, она упоминала лишь вскользь: конечно, приданое не принимается в расчет, но так как ее сын – человек с богатым будущим и широкими замыслами, то само собой разумеется, что он не может связать себя невыгодным браком.

– Знаешь, моя милая, будь Полина даже нищей, приди она к нам буквально в одной сорочке, брак был бы давным-давно заключен… Но разве я могу равнодушно смотреть, как деньги тают в ее руках? Многого ли она добьется, не правда ли, с шестьюдесятью тысячами франков?.. Нет, Лазар достоин лучшего, я никогда не соглашусь отдать его сумасбродке, которая будет дрожать над каждым куском и в то же время разоряться на пустяки!

– О, деньги ровно ничего не значат, – отвечала Луиза, потупившись. – А между тем они нужны.

И, несмотря на то что о приданом Луизы не упоминали, казалось, двести тысяч франков лежат тут же на столе, освещенные мягким светом висячей лампы. Госпожа Шанто так воодушевлялась, будто видела их перед собою, осязала их; она как бы отстраняла рукой жалкие шестьдесят тысяч франков той, прежней невесты, мечтая завоевать сыну новую и завладеть ее нерасхищенным состоянием. Она успела заметить тяготение Лазара к Луизе до того, как болезнь Полины приковала его к ней там, наверху. Если и Луиза любит Лазара, то почему бы им не пожениться? Ее отец, несомненно, согласится, особенно, если брак будет заключен по любви. Госпожа Шанто хотела пробудить страсть в девушке и весь вечер нашептывала речи, смущавшие Луизу:

– Мой Лазар такой добрый! Ведь его никто не знает. Даже ты, Луиза, не подозреваешь, до чего он умеет быть нежным… Да, можно будет позавидовать его жене. Ей не придется сомневаться в его любви… При этом всегда здоров, а кожа тонкая, как у цыпленка. У моего прадеда, шевалье де Ла Виньер, была такая белоснежная кожа, что он приходил на костюмированные балы в глубоко вырезанном платье, как женщина.

Луиза краснела, смеялась и с большим интересом выслушивала все эти подробности. Она готова была просидеть всю ночь в столовой, наслаждаясь этим ухаживанием матери от имени сына, признаниями добродетельной сводни, допустимыми только в беседе двух женщин. Но Шанто начинал клевать носом над газетой.

– Не пора ли нам ложиться? – спрашивал он, зевая.

Затем, с трудом припомнив, о чем шла речь, он добавлял:

– Что ни говорите, а она не злая!.. Я буду очень рад, когда она наконец спустится вниз и будет сидеть рядом со мной за обедом.

– Да мы все будем довольны! – воскликнула с раздражением госпожа Шанто. – Мало ли что говоришь – это не мешает любить человека.

– Бедная девочка, – заявляла в свою очередь Луиза, – я охотно взяла бы на себя половину ее страданий, если бы это было возможно!.. Она такая милая!

Тут входила Вероника со свечой. Она опять вмешивалась в разговор:

– Вы хорошо делаете, барышня, что дружите с мадмуазель Полиной. Нужно иметь каменное сердце, чтобы замышлять против нее что-нибудь дурное.

– Хорошо, хорошо, тебя не спрашивают, – возражала госпожа Шанто. – Ты бы лучше почистила подсвечники… Посмотри только, на что они похожи, особенно вот этот.

Все поднимались. Шанто старался избегать бурных объяснений и потому удалялся к себе в комнату. Обе женщины, поднявшись наверх, где они помещались друг против друга, не сразу расходились по своим комнатам. Госпожа Шанто почти всегда звала Луизу на минутку к себе; здесь она снова заводила разговор о Лазаре, показывала его фотографии, разные сувениры: молочный зуб, прядь светлых детских волос, даже старую одежду Лазара, бант, в котором он в первый раз причащался, и даже первые штанишки.

– На, возьми себе на память его волосы, – сказала она однажды вечером. – Бери, бери, у меня их много, тут образцы всех возрастов.

Когда Луиза наконец ложилась спать, она долго не могла заснуть: ее преследовал образ юноши, которого мать так настойчиво толкала в ее объятия. Томимая бессонницей, она ворочалась на своей постели, и во мраке перед ней возникал образ блиставшего своей белоснежной кожей Лазара. Часто она прислушивалась, не он ли ходит там, наверху; нет, наверное, сидит у постели уснувшей Полины! И эта мысль так волновала ее, что она сбрасывала с себя одеяло и засыпала, разметавшись на постели, с обнаженной грудью.

А там, наверху, выздоровление Полины подвигалось медленно. Больная была, правда, вне опасности, но чрезвычайно слаба из-за изнурительных приступов лихорадки, которые удивляли доктора Казэнова. Лазар по этому поводу говорил, что доктора всегда всему удивляются. Сам он с каждым днем становился все раздражительнее. Усталость, которую он испытывал в последнее время, казалось, увеличилась и переходила в какое-то болезненное беспокойство. Теперь, когда ему больше не приходилось бороться со смертью, он страдал от духоты в непроветренной комнате, от необходимости давать точно в один и тот же час лекарство, от всех тягот ухода за больной, которые он раньше принимал так близко к сердцу. Сейчас Полина могла обойтись без его помощи, и он опять почувствовал скуку своего бесцельного существования. Он то сидел сложа руки, то переходил с места на место, шагал из угла в угол, останавливался перед окном, безнадежно уставившись в пространство пустым взглядом. Иногда он брал книгу и садился возле больной, но вскоре его одолевала зевота, и он прикрывался книгой, чтобы Полина не заметила.

– Лазар, – сказала однажды девушка, – ты бы вышел погулять, мне достаточно помощи Вероники.

Он наотрез отказался. Значит, она им тяготится и поэтому его гонит? Хорош был бы он, если бы бросил ее, прежде чем поставил на ноги! Наконец он успокоился, и Полина продолжала мягко настаивать:

– Ты ведь меня не бросишь, если выйдешь немного подышать свежим воздухом… Погуляй после обеда. Что толку, если и ты свалишься!

При этом она имела неосторожность прибавить:

– Я вижу, ты целый день зеваешь.

– Я зеваю! – воскликнул он. – Скажи еще, что у меня нет сердца!.. Вот так награда за все мои заботы!

На другой день Полина повела дело более искусно. Она сказала, что с нетерпением ждет продолжения работ по установке плотины. Приближается зима, а с нею и сильные приливы, которые унесут пробное заграждение, если к этому времени не удастся осуществить все задуманные планы. Но у Лазара уже прошло увлечение; он был недоволен самой схемой сооружения, говорил, что нужны еще дополнительные изыскания; к тому же обнаружился перерасход против сметы, а генеральный совет до сих пор не ассигновал на работы ни одного су.

Два дня подряд Полина старалась пробудить в нем самолюбие изобретателя. Неужели он капитулирует перед морем на глазах у всех местных жителей, которые и без того уже смеются над ним? Что касается денег, то ведь предполагается, что те расходы, которые пока производятся за ее счет, будут возмещены префектурой. Мало-помалу эти уговоры возымели свое действие. Лазар опять увлекся своими планами, вызвал плотника из Арроманша, с которым он совещался в своей комнате; дверь к Полине была приотворена, и Лазар мог являться к ней по первому зову.

– Теперь, – сказал он однажды утром, обнимая девушку, – море не сломает у нас даже спички. Я уверен в своем проекте. Как только ты сможешь выйти из дому, мы отправимся на постройку.

В эту минуту в комнату вошла Луиза, чтобы узнать о здоровье Полины. Когда Луиза наклонилась, чтобы поцеловать Полину, та шепнула ей на ухо:

– Уведи его.

Сначала Лазар упирался. Он ждет доктора. Но Луиза, смеясь, твердила, что ей нужно пойти к Гоненам выбрать лангустов и потом послать их в Кан, – такой галантный молодой человек, как он, не пустит ее одну. По дороге он может заглянуть на постройку.

– Пойди, – сказала Полина, – ты мне доставишь удовольствие. Возьми его под руку, Луиза… Вот так, держи крепко.

Полина оживилась. Луиза и Лазар шутя подталкивали друг друга, но, как только они вышли из комнаты, лицо Полины вытянулось, она приподнялась на постели и стала прислушиваться к их смеху и шагам на лестнице. Через четверть часа пришла Вероника с доктором. Позднее она сама устроилась возле Полины и, не забывая своей кухни, проводила наверху каждую свободную минуту.

Перемена произошла не сразу. В первый вечер Лазар вернулся в комнату Полины, но на следующий день опять ушел: жизнь захватила юношу снова, и с каждым днем его посещения становились все короче. Теперь он задерживался в комнате, только чтобы справиться о ее здоровье. Впрочем, Полина сама отсылала его, если он собирался остаться подольше. Когда он возвращался с Луизой, Полина расспрашивала их о прогулке; они приходили оживленные, от них веяло свежим воздухом, и это ее радовало. Казалось, они относятся друг к другу по-товарищески, и Полина больше их ни в чем не подозревала. Как только в дверях появлялась Вероника с лекарством, Полина весело им кричала:

– Уходите отсюда, вы меня стесняете!

Иногда она подзывала к себе Луизу и поручала ей Лазара, как малого ребенка:

– Постарайся, чтобы ему не было скучно. Ему надо развлечься… Погуляйте как следует. Сегодня я не хочу вас видеть!

Но когда Полина оставалась одна, она мысленно за ними следила. Она целыми днями читала, ожидая восстановления сил, но была еще так слаба, что чувствовала себя усталой, посидев в кресле два-три часа. Книга часто выпадала из рук девушки, мечты уводили ее вслед за Лазаром и подругой. Если они пошли вдоль берега, то должны подойти к гроту, где так хорошо и свежо на взморье в час отлива. Ей казалось, что эти неотвязные мысли вызваны лишь сожалением, что она не может быть вместе с друзьями. Чтение ей вскоре наскучило. Романы, которые были в ходу в этом доме, все эти любовные похождения с поэтически описанными изменами всегда возмущали ее прямую натуру с заложенной в ней потребностью отдавать себя безвозвратно. Разве можно лгать собственному сердцу? Разве возможно, полюбив однажды, вдруг сразу разлюбить? Она бросала книгу и опять уносилась за пределы комнаты; она видела, как Лазар поддерживает томную Луизу: они идут усталой походкой, тесно прижавшись друг к другу, перешептываясь и пересмеиваясь.

– Барышня, вам пора принимать микстуру! – раздавался за ее спиной грубый голос Вероники, пробуждавший ее от забытья.

Уже к концу первой недели Лазар не входил больше в комнату Полины, не постучавшись. Однажды он приотворил утром дверь и увидал, что Полина сидит в постели с обнаженными руками и причесывается.

– Извини, пожалуйста, – проговорил он, отскочив от двери.

– Что это значит? – воскликнула Полина. – Ты меня боишься?

Тогда Лазар решился войти, но, боясь ее смутить, отвернулся, пока она подбирала волосы.

– Дай-ка мне мою кофточку, – спокойно сказала Полина. – Она там, в верхнем ящике… Мне теперь лучше и опять хочется наряжаться.

Лазар смущенно рылся в комоде и находил одни сорочки. Наконец он бросил ей кофточку и стал у окна спиной к Полине, ожидая, пока она застегнется на все пуговицы. Две недели назад, когда он думал, что она умирает, он брал ее на руки, как девочку, не замечая, что она раздета. А теперь ему был даже неприятен беспорядок, царивший в комнате. Его смущение сообщилось и ей; она перестала уже просить его о некоторых интимных услугах, которые он еще так недавно ей оказывал.

– Вероника, закрой же дверь! – крикнула она однажды утром, заслышав в коридоре шаги молодого человека. – Убери все это и дай мне вон ту косынку.

Полина поправлялась с каждым днем. Самым большим удовольствием для нее было стоять, опершись на подоконник, и издали следить за стройкой на берегу. Она ясно слышала удары молота, видела небольшую кучку людей; семь-восемь человек, словно большие черные муравьи, копошились на покрытом желтой галькой берегу. Люди суетились во время отлива и отступали назад, когда надвигался прилив. Но внимание Полины больше всего привлекали белая куртка Лазара и розовое платье Луизы, ярко освещенные солнцем. Она мысленно следовала за ними по пятам, не упуская их ни на миг из виду, и могла бы подробно описать, как они провели весь день. Теперь, когда работы быстро двигались вперед, они не могли больше уходить за скалы и в гроты. Их до смешного маленькие, словно кукольные, фигурки на фоне необъятного синего неба всегда находились перед глазами на расстоянии не дальше километра. Силы возвращались к Полине; к живительному чувству выздоровления безотчетно примешивалось тайное злорадство, что она всюду с ними.

– Что, занятно смотреть, как люди работают? – повторяла ежедневно Вероника, подметая комнату. – Правда, это лучше, чем читать? У меня от книг голова трещит. Если хочешь поправиться, нужно сидеть на солнышке, как индюшка, и пить свежий воздух большими глотками.

Вероника не отличалась болтливостью; ее скорее считали даже угрюмой. Но с Полиной она беседовала по-дружески, полагая, что той это приятно.

– И чудная же работа, право! Ну конечно, если это нравится господину Лазару… Только хоть я так говорю, а что-то не видать, чтобы она ему по-прежнему нравилась! Да он гордый, стоит на своем, хотя бы работа и наскучила ему до смерти… И притом, если он хоть на минуту отойдет от этих пьяниц-рабочих, они, чего доброго, забьют гвозди вкривь и вкось.

Вероника подмела щеткой под кроватью и продолжала:

– А уж наша герцогиня…

Полина слушала все время краем уха, но последнее слово ее удивило:

– Что ты сказала? Какая герцогиня?

– Да мадмуазель Луиза! Вид у нее такой, словно ее с заднего крыльца во дворец пускают… Посмотрели бы вы, сколько у нее в комнате разных баночек да скляночек с помадой да духами! Войдешь к ней, даже дух захватывает – до того пахнет… А все-таки вы красивей.

– Что ты, ведь я просто крестьянка по сравнению с ней, – возразила, улыбаясь, девушка. – Луиза такая изящная!

– Все может быть! Но только ее не за что ухватить, до того она худа; я-то все вижу, когда она моется… Будь я мужчиной, я бы знала, кого выбрать!

Увлекшись и желая убедить Полину, она облокотилась рядом с ней на подоконник.

– Ну посмотрите только на нее, вон там, на песке, – настоящая креветка! Конечно, она сейчас далеко и не может отсюда показаться ростом с колокольню, но нельзя же быть такой фитюлькой… О, посмотрите, господин Лазар приподнимает ее, чтобы она не промочила туфельки! Ему не тяжело, я думаю! Правда, есть мужчины, которым нравятся костлявые…

Вероника осеклась, заметив, как вздрогнула Полина. Но Вероника беспрестанно возвращалась к этому разговору, ей непременно хотелось еще что-то рассказать. Все, что она видела и слышала теперь, словно стояло у нее комом в горле, душило ее; и вечерние разговоры, когда перемывали косточки Полины, и шутки, которыми украдкой перекидывались Лазар с Луизой, и неблагодарность, граничившая с предательством, царившая во всем доме. Если бы она поднялась к больной в ту минуту, когда в ней особенно было оскорблено чувство справедливости, она бы не удержалась и тут же рассказала обо всем Полине; но она боялась, что девушка от этих рассказов снова заболеет, и потому шумела у себя на кухне, гремела посудой, божилась, что так дальше продолжаться не может, что в один прекрасный день она выйдет из себя и все выложит Полине. А наверху, если ей случалось нечаянно проговориться, она тотчас старалась загладить свою ошибку с трогательной неловкостью:

– Ну, слава богу! Господин Лазар костлявых не любит! Он ведь был в Париже, у него хороший вкус… Видите, он ее поставил на землю, все равно что спичку швырнул.

И, словно боясь опять сказать что-нибудь лишнее, Вероника снова принималась за уборку и яростно перетряхивала перину. Полина, погруженная в раздумье, до самого заката следила за белой курткой Лазара и розовым платьем Луизы, мелькавшими среди черных силуэтов рабочих.

Через несколько дней у Шанто начался сильный приступ подагры, и девушка решила сойти вниз, несмотря на слабость. Она вышла из комнаты в первый раз после болезни для того, чтобы посидеть у постели больного. Госпожа Шанто со злобой говорила, что у них не дом, а больница; ее муж с некоторых пор совершенно не покидает кушетки. В результате участившихся припадков подагра завладела всем телом, поднималась от ступней к коленям, забралась в локти и наконец в кисти. Маленькая белая горошина на ухе исчезла, но появились другие, более значительные; все суставы опухли: подагрические узлы проступали всюду под кожей беловатыми бугорками, похожими на рачьи глаза. Это уже была подагра хроническая, неизлечимая, подагра, которая сводит суставы и обезображивает тело.

– Боже мой, как я страдаю! – повторял Шанто. – Левая нога совершенно одеревенела, нет возможности двинуть ни ступней, ни коленом… А как жжет локоть!.. Посмотри-ка…

Полина увидала на левом локте сильно воспаленную опухоль. Шанто особенно часто жаловался на этот сустав, в котором боль становилась невыносимой. Он со вздохом протянул руку, не сводя с нее глаз; и действительно, рука Шанто представляла жалкое зрелище: суставы пальцев распухли, стали узловатыми, а скрюченный указательный палец, казалось, был раздроблен ударом молота.

– Я не могу лежать, помоги мне, пожалуйста… Только найду удобное положение, как начинается та же боль – мне точно пилой пилят кости… Попробуй меня приподнять хоть немного.

В течение часа приходилось раз двадцать менять положение. Он надеялся на облегчение, а между тем все никак не мог найти себе места. Но Полина была еще настолько слаба, что боялась его приподнимать одна. Она шепнула:

– Вероника, помоги мне, только бери его тихонько.

– Нет, нет, не надо Вероники! – закричал больной. – Она меня растрясет!

Тогда Полина напрягла все свои силы; у нее заломило плечи. Но хотя она повернула больного с величайшей осторожностью, он испустил пронзительный вопль, и служанка бросилась вон из комнаты. За дверью она продолжала ворчать и говорила, что только такая святая, как барышня, может все это переносить. Сам Господь Бог сбежал бы, если бы слышал, как воет хозяин.

Приступы утратили свою остроту, но не прекращались, – наоборот, теперь они досаждали больному беспрерывно и днем и ночью, становясь безмерной пыткой из-за его мучительной неподвижности. Шанто приходил в отчаяние. Сначала ему казалось, что какой-то зверь гложет ему ногу, теперь же все тело словно размалывали жерновами. Ничем нельзя было облегчить его страдания. Полина оставалась при больном неотлучно, покорялась всем его капризам, готовая каждую минуту поворачивать его с боку на бок, хотя это не приносило ни малейшего облегчения. Но хуже всего было то, что мучительная болезнь сделала его несправедливым и грубым, он раздражался и говорил с Полиной, как с неловкой прислугой.

– Ты так же глупа, как Вероника!.. Разве можно так впиваться пальцами в тело! У тебя руки как у жандарма!.. Оставь меня в покое! Я не желаю, чтобы ты меня трогала!

А она, никак не отзываясь на его слова, все с той же кротостью старалась быть еще заботливее и нежнее. Когда она замечала, что Шанто сильно раздражен, она на минуту пряталась за занавеску, чтобы он ее не видал, и давала ему успокоиться. Здесь она часто беззвучно плакала не из-за грубости несчастного старика, а из-за его ужасных страданий, так его ожесточивших. Вскоре до нее доносились тихие жалобы Шанто:

– Она ушла, бессердечная!.. Ах, когда я подохну, мне только одна Минуш закроет глаза! Господи, разве можно так бросать человека!.. Я уверен, что она ест на кухне бульон.

Затем, выждав с минуту, он начинал еще громче ворчать и наконец не выдерживал больше:

– Полина, ты здесь? Поди сюда, приподними меня немного, нет сил лежать. Попробуем на левый бок, как ты думаешь?

Затем Шанто смягчался и просил у нее прощения за то, что был груб. Иногда он требовал впустить Матье, чтобы не чувствовать себя таким одиноким: ему казалось, что присутствие собаки облегчит его страдания.

Но самого верного товарища он имел в лице Минуш: кошка обожала плотно занавешенные комнаты больных и проводила целые дни в кресле возле кровати Шанто. Однако громкие стоны больного действовали, по-видимому, и на нее. Когда он кричал, она садилась, подвернув под себя хвост, и смотрела на его муки круглыми глазами, в которых светилось негодование и изумление мудрого существа, чей покой нарушен. Зачем он поднимает такой неприятный и бесполезный шум?

Каждый раз, провожая доктора Казэнова, Полина умоляла его:

– Может быть, вы ему впрыснете морфий? Его крики разрывают мне сердце.

Но доктор отказывался. К чему? Приступ возобновится с новой силой. Салицилка, видимо, ухудшила болезнь, и он предпочитает не давать новых лекарств. Однако он предполагал перевести больного на молочную диету, как только пройдет острый период. А пока строгая диета, мочегонные – и больше ничего.

– В сущности, – добавил доктор, – он обжора, который дорогой ценой оплачивает всякий лакомый кусочек. Он ел дичь, я знаю, я видел перья. Что поделаешь! Я его достаточно часто предупреждал, пусть страдает, если предпочитает объедаться и подвергать себя опасности!.. Но вот если вы, дитя мое, снова сляжете, это будет совсем несправедливо. Будьте же осторожны, вам самой еще нужен уход.

Но Полина вовсе не щадила себя. Она не считала часов, отданных больному, и потеряла представление о времени, о течении жизни за пределами дядиной комнаты, где она просиживала целые дни под душераздирающие вопли Шанто, от которых, казалось, дрожали стены. Она была так поглощена заботами о дяде, что даже забывала о Лазаре и Луизе и только в редкие минуты, пробегая через столовую, обменивалась с ними на ходу несколькими словами. Между тем работы по постройке плотины были закончены, проливные дожди уже в течение недели удерживали молодых людей дома; и, когда Полина вспоминала, что Лазар и Луиза находятся вместе, она утешалась тем, что они тут, возле нее.

Никогда еще госпожа Шанто не была так занята. Она пользовалась, по ее словам, всеобщим смятением, которое вносила в дом болезнь мужа, чтобы пересмотреть свои бумаги, свести счета и разобрать корреспонденцию. Поэтому она тотчас же после завтрака удалялась в свою комнату, оставляя Луизу одну. Девушка немедленно поднималась к Лазару, так как не выносила одиночества. Вскоре у них вошло в привычку проводить вдвоем все время до обеда в большой верхней комнате, которая так долго служила Полине классной и рекреационной. Там за ширмами по-прежнему стояла узкая железная кровать Лазара, рояль был весь в пыли, а громадный стол завален грудой бумаг, книг и брошюр. Посредине стола, между двумя связками засушенных водорослей, стояла игрушечная модель плотины, вырезанная перочинным ножом из елового дерева; она походила на знаменитое произведение деда Лазара – мост в стеклянном ящике, украшавший столовую.

В последнее время Лазар был заметно раздражителен. Рабочие доводили его до неистовства; избавившись от этих работ, как от тяжелого ярма, он не испытывал никакого удовлетворения оттого, что его план осуществлен. Лазара уже занимали другие проекты, смутные планы на будущее, должность в Кане, какие-то дела, благодаря которым он сделает большую карьеру. Но он не предпринимал для этого никаких серьезных шагов и снова впал в полное бездействие, которое его раздражало и от которого он с каждым днем становился все более нерешительным и вялым. Неуравновешенность Лазара усилилась после потрясения, вызванного болезнью Полины: Лазара постоянно тянуло на свежий воздух, он ощущал какое-то странное физическое возбуждение, словно в нем говорила властная потребность вознаградить себя за страдания. Еще больше распаляло его присутствие Луизы: она говорила с ним не иначе, как опершись о его плечо, очаровательно улыбаясь и дыша ему прямо в лицо; ее кошачья грация, аромат кокетливой женщины, дружеская и волнующая непринужденность окончательно вскружили ему голову. Лазаром овладела болезненная страсть, перемежающаяся с угрызениями совести. Но когда он с пылающими щеками шутя пытался обнять Луизу, руки у него опускались в ту же минуту. Природная порядочность останавливала его: это невозможно – с подругой детства, в доме матери! В такие минуты борьбы перед ним далеко не всегда вставал образ Полины; она-то ничего не узнает… Изменяют же мужья женам с горничными. По ночам он мечтал, рисуя себе соблазнительные картины: Вероника стала совершенно невыносимой, ей отказали, и вот Луиза – теперь простая прислуга, и он ночью босиком отправляется к ней. Как же плохо все-таки складывается жизнь! Лазар давал волю своему пессимизму. С утра до вечера он произносил мрачные речи о женщинах и о любви. Все зло происходит от глупых, легкомысленных женщин, которые, вызывая страсть, тем самым увековечили страдание; а любовь не что иное, как обман, и в основе ее лежит эгоистическое стремление наших потомков воплотиться в жизни. Перед Луизой развертывались целые страницы Шопенгауэра, девушку забавляли некоторые грубые выражения, хотя и вгоняли в краску. Мало-помалу его любовь к ней росла, и обнаруживалось, что за его неистовым презрением скрывается подлинная страсть. Лазар отдавался ей с обычным своим пылом, томимый жаждой счастья, которое от него ускользало.

Для Луизы долгое время эта игра была только естественным кокетством. Она была в восторге, когда молодые люди за ней ухаживали, нашептывали ей комплименты, слегка касались ее, оказывали ей маленькие услуги. Как только ею переставали заниматься, она не находила себе места и грустила. Чувства дремали в ней, она не шла дальше легкой болтовни и вольностей, принятых в светском обществе. Когда Лазар ненадолго оставлял ее, чтобы написать письма, или когда на него нападала обычная беспричинная меланхолия, Луиза чувствовала себя такой несчастной, что начинала его дразнить, разжигать, предпочитая опасность забвению. Но как-то раз она испугалась, почувствовав на своем нежном затылке горячее дыхание молодого человека. За долгие годы пребывания в пансионе она стала достаточно сведущей и прекрасно знала, какие опасности могли ей угрожать. С этой минуты она жила в сладостном и трепетном ожидании возможной беды. Не то чтобы Луиза желала ее или серьезно отдавала себе в ней отчет – напротив, она надеялась избежать опасности, хотя и подвергала себя ей постоянно. Все ее женское счастье состояло в этой борьбе на острие ножа, в возможности отдаваться и отказывать.

Там, наверху, в большой комнате, Лазар и Луиза почувствовали, что предоставлены самим себе. Семья словно пособничала их падению. Лазар томился праздностью и одиночеством, а Луиза находилась под впечатлением тех интимных подробностей и волнующих сведений, которые сообщала ей госпожа Шанто. Они уединялись наверху под тем предлогом, что там меньше слышны крики несчастного подагрика. Здесь они могли быть вдвоем: они не раскрывали книг, не прикасались к роялю, занятые только друг другом, одурманивая себя бесконечной болтовней.

Однажды страдания Шанто достигли предела, и весь дом сотрясали его крики. Это были протяжные, душераздирающие вопли, похожие на рев животного, которое режут. Наскоро позавтракав, госпожа Шанто встала и с нервным раздражением в голосе проговорила:

– Я больше не могу, кончится тем, что и я завою. Если меня кто-нибудь станет спрашивать, скажите, что я у себя, пишу… А ты, Лазар, уведи Луизу поскорее к себе в комнату. Запритесь хорошенько, и постарайся рассеять ее. Бедняжка, нечего сказать, хорошо она у нас проводит время!..

Слышно было, как она захлопнула свою дверь. Лазар и Луиза поднялись выше.

Полина вернулась к дяде. Одна она сохраняла спокойствие, исполненная жалости к страдальцу. Не имея возможности помочь, она старалась хоть не допустить, чтобы больной страдал в одиночестве. Ей казалось, что он мужественнее переносит боль, когда она смотрит на него, даже если они не обмениваются ни одним словом. Она по целым часам просиживала у его постели, глядела на него глазами, полными сочувствия, и больной немного успокаивался. Но в этот день Шанто даже не заметил ее; лежа, закинув голову на валик кушетки, с вытянутой рукой, которую ломило в локте, он принимался вопить еще громче, едва Полина приближалась к нему.

Около четырех часов Полина в отчаянии пошла на кухню и решила позвать Веронику. Надеясь скоро вернуться, она оставила дверь открытой.

– Нужно все-таки что-нибудь сделать, – проговорила она. – Я хочу попробовать холодные компрессы. Правда, доктор говорит, что это опасно, но иногда помогает… Мне нужны тряпка и бинт.

Вероника была в убийственном настроении.

– Тряпка и бинт!.. Я только что ходила наверх за тряпками – ну и приняли же меня!.. Их нельзя беспокоить, видите ли! Вот пакость-то!

– Ты бы попросила Лазара… – начала опять Полина, еще ничего не понимая.

Но служанка, не помня себя от гнева, подбоченилась и выпалила:

– Да, как же! Есть у них время! Сидят себе там да лижутся!

– Что? – тихо промолвила девушка, смертельно побледнев.

Вероника сама была удивлена, услышав звук собственного голоса. Она долго хранила тайну и теперь, проговорившись, хотела исправить свою ошибку, старалась придумать объяснение, хотя бы лживое, но ей ничего не приходило в голову. Боясь, как бы что-нибудь не случилось, она схватила Полину за руки. Но девушка порывисто вырвалась и, как безумная, бросилась по лестнице, задыхаясь от гнева. Вероника вся дрожала и не осмелилась следовать за ней, она не узнавала это искаженное, мертвенно-бледное лицо. Дом был как будто погружен в сон. Наверху царила глубокая тишина, и только снизу доносился крик больного Шанто. Девушка взбежала по лестнице и на площадке второго этажа столкнулась с теткой. Та, подобно часовому, загораживала вход, видимо, давно уже стоя на страже.

– Куда ты? – спросила она.

Полина задыхалась. Это неожиданное препятствие рассердило ее еще больше, и она не могла отвечать.

– Пусти! – проговорила она наконец.

Угрожающим движением отстранила она госпожу Шанто и мгновенно взбежала на третий этаж. Тетка, в ужасе, безмолвно воздела руки к небу. Полина была во власти одного из тех приступов бешеной ярости, которые еще в детстве, словно буря, поднимались в ее ясной и кроткой душе, после чего она лежала как мертвая. Приступы не повторялись уже несколько лет, и Полина думала, что излечилась от них. Но ревность охватила ее с такой неистовой силой, что Полина потеряла бы сознание, если бы даже могла сдержаться.

Очутившись у дверей комнаты Лазара, Полина одним сильным рывком распахнула дверь, согнув ключ в замке и с грохотом отбросив створку. То, что она увидела, окончательно разъярило ее. Лазар, прижав Луизу к шкафу, жадно целовал ее шею и подбородок, а та, обессиленная, охваченная смутным страхом перед мужчиной, уже не сопротивлялась; они, несомненно, начали с шалости, но игра могла кончиться плохо. В замешательстве все трое смотрели друг на друга.

Наконец Полина крикнула:

– Ах, негодяйка, негодяйка!

Измена подруги возмутила ее больше всего. Она с презрением оттолкнула Лазара, как ребенка, слабости которого ей хорошо известны. Но какова эта женщина, которая звала ее на «ты», эта женщина, которая отнимала у нее мужа, пока она сама ухаживала за больным там, внизу!

Полина схватила ее за плечи и стала трясти. Ей страстно хотелось побить Луизу.

– Зачем ты это сделала?.. Это низость, слышишь?

Луиза смотрела блуждающим взором и растерянно лепетала:

– Это он меня схватил, он мне чуть кости не сломал.

– Он? Ах, оставь, пожалуйста! Он бы расплакался, если бы ты хоть чуть его толкнула!

Вид этой комнаты еще больше усиливал ярость Полины: здесь, в комнате Лазара, они любили друг друга, здесь пробудилась ее горячая кровь от опаляющего дыхания юноши. Как она сможет отомстить этой женщине? Лазар, смущенный и растерянный, хотел вмешаться, но тут Полина отпустила Луизу так порывисто, что девушка ударилась о шкаф.

– Уходи! Я за себя не ручаюсь! Убирайся вон!

С этого момента Полина не переставала повторять эти слова, она преследовала Луизу по всей комнате, вытолкала ее в коридор и вниз по лестнице, подгоняя все тем же криком:

– Убирайся, убирайся!.. Укладывай свои вещи – и вон отсюда!

Госпожа Шанто осталась на площадке лестницы второго этажа. Вся сцена произошла с такой быстротой, что она не успела вмешаться. Наконец к ней вернулся дар речи. Прежде всего она приказала сыну запереться у себя в комнате, затем попыталась успокоить Полину, прикинувшись изумленной. А Полина преследовала Луизу до самой ее комнаты, не переставая кричать:

– Убирайся, убирайся!

– Как так? Куда? Да ты с ума сошла!

Тогда девушка, задыхаясь, рассказала всю историю. Она испытывала непреодолимое отвращение. Для ее прямой натуры этот поступок был самым позорным, которому нет ни извинения, ни оправдания. Чем больше думала она о случившемся, тем больше выходила из себя, возмущенная страшной ложью и оскорбленная в своей верной любви: ведь, отдавая себя, отдаешь без возврата.

– Убирайся! Сейчас же укладывай свои вещи и убирайся!

Луиза, озадаченная и смущенная, не находила слов в свою защиту. Она уже открыла ящик комода, собираясь вынуть белье.

Тогда госпожа Шанто рассердилась:

– Оставайся, Луиза!.. Я тут хозяйка или нет? Кто смеет распоряжаться и позволяет себе выгонять моих гостей?.. Это становится невыносимо!.. Мы здесь не на рынке!

– Ты, значит, ничего не знаешь?.. – закричала Полина. – Я только что застала ее наверху с Лазаром!.. Он ее целовал!

Мать пожала плечами. Вся накопившаяся в ее душе злоба вылилась в одном постыдном намеке.

– Они шалили, что же тут худого? Разве когда ты лежала в постели и он ухаживал за тобой, мы доискивались, что вы там делаете?

Возбуждение Полины сразу исчезло. Она стояла неподвижная, страшно бледная, сраженная этим обвинением, направленным против нее. После всего она же и виновата! Тетка, видимо, думает о ней ужасные вещи!

– Что ты хочешь этим сказать? – прошептала она. – Если бы ты действительно так думала, ты бы не потерпела этого в своем доме!

– Э, вы вполне взрослые люди! Но я не хочу, чтобы мой сын всегда дурно вел себя… Оставь, пожалуйста, в покое тех, которые еще могут стать порядочными женщинами.

Полина на минуту умолкла, устремив свои большие ясные глаза на госпожу Шанто. Та не выдержала ее взгляда и отвернулась. Тогда Полина, уходя к себе в комнату, отчеканила:

– Хорошо, в таком случае уеду я!

Вновь наступило молчание, тяжелое молчание, весь дом словно замер. И вдруг среди этой внезапной тишины раздался стон больного, похожий на стон умирающего, покинутого животного. Разрастаясь и ширясь, он становился все явственнее и наконец заполнил собою весь дом.

Теперь госпожа Шанто раскаивалась в своем необдуманно высказанном подозрении. Она вскоре почувствовала, что нанесла Полине непоправимую обиду, и обеспокоилась, как бы девушка не привела в исполнение свою угрозу и не уехала немедленно. Такая сумасбродка способна на все, а что тогда станут говорить про нее и мужа, если воспитанница повсюду станет рассказывать о причине семейного разлада? Она, может быть, отправится к доктору Казэнову, и тогда это будет просто скандал на всю округу. В глубине души госпожу Шанто больше всего пугало прошлое – растрата денег: теперь пришлось бы за нее отвечать.

– Не плачь, Луиза… – повторяла она, снова охваченная гневом. – Видишь, в каком мы положении очутились по ее вине. Постоянные скандалы, ни минуты нет покоя!.. Я постараюсь все уладить.

– Умоляю вас, – прервала ее Луиза, – позвольте мне уехать! Мне будет слишком тяжело оставаться здесь… Она права, я уеду.

– Во всяком случае, не сегодня вечером. Я должна сама отвезти тебя к отцу… Подожди, я пойду посмотрю, действительно ли она укладывается.

Госпожа Шанто тихонько подкралась к дверям Полины и стала прислушиваться. Полина быстрыми шагами ходила по комнате, открывая и закрывая шкафы и ящики. Первым побуждением госпожи Шанто было зайти в комнату и вызвать объяснение, которое потопило бы все случившееся в слезах. Но затем она испугалась, что будет запинаться и краснеть перед девчонкой; это усилило ее ненависть. Вместо того чтобы постучаться в дверь, она спустилась на кухню, стараясь ступать как можно тише. В голове ее созрел новый план.

– Слышала, какую сцену нам сейчас устроила барышня? – спросила она Веронику, которая яростно чистила медную посуду.

Кухарка, низко нагнувшись, ничего не отвечала.

– Она становится невыносимой! Я ничего не могу с ней поделать… Представь себе, она хочет теперь уехать от нас… Да-да, она укладывается!.. Не зайдешь ли ты к ней? Не попытаешься ли ты ее образумить?

Ответа не последовало.

– Ты оглохла?

– Если я не отвечаю, значит не хочу! – крикнула Вероника вне себя от гнева, изо всех сил натирая тряпкой подсвечник. – Она совершенно права! На ее месте я бы давно сбежала!

Госпожа Шанто слушала, раскрыв рот от удивления: она была ошеломлена этим потоком слов.

– Вы знаете, сударыня, я болтать не люблю, но раз меня тянут за язык, я уж все выкладываю… Так-то. В тот день, когда вы привезли малышку, я готова была ее вышвырнуть в море, но я не выношу, когда обижают людей. А вы все ее терзаете, да еще как! В один прекрасный день я надаю пощечин первому, кто посмеет ее тронуть!.. Вы меня можете рассчитать, наплевать мне на это! Уж я-то ей все расскажу про вас. Да-да, все, что вы делали! Эх вы, а еще порядочные люди называетесь!

– Замолчи ты, бешеная! – проворчала госпожа Шанто, встревоженная этой новой сценой.

– Нет, я не замолчу!.. Гадко это, слышите! Меня уже сколько лет бесит! Вам, видно, мало того, что вы ее обобрали! Вы еще хотите разбить ей сердце!.. О, я знаю, что говорю, я видела все ваши проделки!.. Господин Лазар не лучше вас, он, быть может, не такой сквалыга, как вы, да уж больно себя любит и может от скуки довести ее до могилы… Вот горе! Ведь есть же такие несчастные, которые родятся для того, чтобы другие их поедом ели!

Она отшвырнула подсвечник, схватила кастрюлю и стала так ее натирать, что та загремела, как барабан.

Тем временем госпожа Шанто соображала, выгнать ли ей из дому Веронику или нет. Наконец она овладела собой и холодно спросила:

– Значит, ты не хочешь с ней поговорить?.. Это ради нее самой, чтобы она не наделала глупостей.

Вероника молчала.

Наконец она буркнула:

– Я все-таки пойду… Правда правдой, а безрассудство до добра никогда не доводит.

Она вымыла руки, затем сняла грязный передник. Когда она решилась отворить дверь в коридор, чтобы выйти на лестницу, донесся жалобный вопль. Это кричал Шанто, непрестанно, с надрывом. Госпоже Шанто, следовавшей за Вероникой, пришла в голову мысль.

– Скажи ей, – настойчиво произнесла она вполголоса, – что нельзя же в таком состоянии оставлять господина Шанто… Слышишь?

– Да, пожалуй, – согласилась Вероника, – он крепко воет, это правда.

Она поднялась наверх, а госпожа Шанто заглянула в комнату мужа и нарочно не прикрыла двери. Стоны больного стали слышны на площадке лестницы, гулко отдаваясь в верхнем этаже. Наверху Вероника застала Полину за укладкой вещей. Она связала в небольшой узелок необходимое белье, а за остальным решила на следующий день прислать дядюшку Маливуара. Она успокоилась, хотя была еще очень бледна и расстроена, но рассуждала хладнокровно, без гнева.

– Либо она, либо я! – отвечала она на все уговоры Вероники, избегая даже называть Луизу по имени.

Вероника вернулась с этим ответом к госпоже Шанто. Та находилась в комнате Луизы. Девушка была одета и тоже настаивала на немедленном отъезде. Она была страшно перепугана и вздрагивала при малейшем шуме за дверью.

Тогда госпоже Шанто пришлось согласиться. Она послала в Вершмон к булочнику за экипажем и решила сама отвезти девушку к тетке Леони в Арроманш; тетке можно будет сказать, что приступ подагры у Шанто усилился и его крики невозможно больше терпеть.

После отъезда обеих женщин, которых Лазар усадил в коляску, Вероника крикнула во всю глотку:

– Можете сойти вниз, барышня! Никого уже нет!

Дом, казалось, опустел, наступила тяжелая тишина, и непрерывные стоны больного раздавались еще громче. Когда Полина спускалась по лестнице, уже в самом низу она очутилась лицом к лицу с Лазаром, вернувшимся со двора. От волнения она вся затрепетала. Лазар на миг остановился: видимо, он хотел признать свою вину и попросить прощения. Но слезы душили его. Он поспешил к себе в комнату, не в состоянии вымолвить ни слова. Она же направилась в комнату дяди; глаза у нее были сухие, лицо спокойное.

Шанто все еще лежал, разметавшись на постели, запрокинув голову и вытянув руку. Он боялся пошевельнуться и, вероятно, даже не заметил отсутствия Полины. Закрыв глаза и раскрыв рот, он кричал вволю. Он не слышал, что происходило вокруг; у него было одно занятие: кричать до изнеможения. Мало-помалу этот отчаянный крик усилился до такой степени, что стал беспокоить даже Минуш, которая лежала в кресле, мурлыча с блаженным видом, хотя у нее утром утопили четырех котят.

Когда Полина уселась на свое обычное место, дядя так закричал, что кошка поднялась в беспокойстве, навострила ушки и пристально поглядела на больного с мудрым видом, недовольная, что ее покой нарушают. Даже помурлыкать в кресле нельзя, это никуда не годится! И она удалилась, высоко неся свой хвост.

Госпожа Шанто вернулась вечером, за несколько минут до обеда. О Луизе больше не было речи. Она позвала Веронику, чтобы та сняла с нее ботинки. У госпожи Шанто болела левая нога.

– Черт возьми! Нет ничего удивительного! – проговорила служанка. – Нога вся распухла.

Действительно, шов ботинка врезался в рыхлую белую ногу и оставил на ней красный след. В это время вошел Лазар; он осмотрел ногу.

– Ты, верно, слишком много ходила… – сказал он.

Но оказалось, что она только прошлась по Арроманшу. Впрочем, в этот день она изнывала от одышки, которая усилилась за последние несколько месяцев. Госпожа Шанто решила, что опухоль сделалась из-за неудобных ботинок.

– Сапожники никогда не могут сделать достаточно высокий подъем… Для меня мука носить ботинки на шнурках.

Как только она надела туфли, боль прошла, и никто больше не беспокоился. На следующий день опухоль дошла до щиколотки, но за ночь совершенно исчезла.

Прошла неделя. В первый же вечер после семейной катастрофы, когда Полина встретилась за столом с теткой и Лазаром, все старались держаться, как всегда. Ни малейшего намека не было сделано; казалось, между ними ничего не произошло. Домашняя жизнь шла своим чередом, с теми же обычными приветствиями и небрежными поцелуями в положенный час. Однако все почувствовали облегчение, когда можно было наконец подкатить кресло Шанто к столу. На этот раз коленные суставы больше не сгибались, и он не мог стоять на ногах. После того как страдания отпустили его, он наслаждался относительным покоем; радости и горести домашних его больше не трогали; он весь ушел в эгоистическое ощущение собственного благополучия.

Когда госпожа Шанто решилась поведать ему о причине внезапного отъезда Луизы, Шанто стал умолять ее не рассказывать ему ничего грустного. Полина не была больше прикована к постели дяди – она пыталась чем-нибудь заняться, но ей не удавалось скрыть своих страданий. Особенно тяжелы были вечера. Сквозь притворное спокойствие прорывалась тревога. Казалось, жизнь шла по-прежнему, с ее повседневными мелочами; однако подчас нервный жест, даже молчание изобличали тот внутренний разлад, ту рану, о которой не говорили, но которая все более углублялась.

Сперва Лазар казнил себя. Нравственное превосходство Полины, ее прямота и правдивость преисполняли его душу стыдом и гневом. Почему у него не хватает мужества откровенно во всем ей признаться и попросить прощения? Он бы ей рассказал, как все произошло, как он почувствовал внезапное физическое влечение, как обаяние кокетки опьянило его; у Полины достаточно широкие взгляды, она его поймет. Но какое-то непреодолимое смущение мешало ему объясниться; он боялся, что будет лепетать, как ребенок, и это еще больше унизит его в глазах девушки. Источником этих колебаний была, в сущности, боязнь солгать снова, так как образ Луизы все еще преследовал Лазара, вставал перед ним, особенно по ночам. Он испытывал жгучее сожаление, что не овладел тогда ею, истомленною его поцелуями. Во время своих долгих прогулок он невольно сворачивал в сторону Арроманша. Однажды вечером он даже дошел до домика тетки Леони и долго бродил у ограды; вдруг где-то стукнули ставни, и Лазар опрометью бросился бежать, стыдясь дурного поступка, который он чуть было не совершил. Сознание собственного ничтожества еще больше его сковывало. Он осуждал себя и в то же время не мог подавить своего желания. Борьба возобновлялась; никогда он так не страдал от собственной нерешительности. У него хватало честности и силы только для того, чтобы избежать встречи с Полиной, избежать новой низости, давая лживые клятвы. Быть может, он все еще любил Полину, но соблазнительный образ другой женщины неотступно носился перед ним, вытесняя воспоминания прошлого и бросая тень на будущее.

Полина, со своей стороны, все ждала, что он извинится перед ней. В первую минуту возмущения она поклялась, что будет беспощадна. Затем она втайне стала страдать оттого, что ей не предоставляется возможности его простить. Отчего он молчит? Отчего он так лихорадочно возбужден, вечно бегает из дому, будто боясь остаться с ней наедине? Она готова была выслушать его, забыть все при малейшем раскаянии с его стороны. Объяснения, которого она так ожидала, не последовало; ее мысль продолжала работать. Полина терялась в догадках, но из гордости не решалась заговорить; потекли тяжелые, тягучие дни, и под конец Полина преодолела себя и постаралась чем-нибудь заняться. Но за этим мужественным спокойствием таилась непрерывная мука, не покидавшая ее ни на миг; вечером у себя в комнате девушка рыдала, уткнувшись головой в подушку. Никто уже не упоминал о свадьбе, хотя, очевидно, все о ней думали. Приближалась осень. Что-то будет дальше? Каждый избегал говорить, все как бы откладывали решение до более благоприятного времени, когда можно будет снова завести о нем речь.

В эту пору своей жизни госпожа Шанто окончательно утратила спокойствие. Она всегда сама себя чем-нибудь терзала; но теперь скрытое в ней тлетворное начало, которое подтачивало все доброе в ней, по-видимому, довело до конца свою разрушительную работу: никогда еще она не была так неуравновешенна, нервна и раздражительна. То, что ей приходилось постоянно сдерживаться, озлобляло ее еще больше. Мысль о деньгах, никогда не покидавшая госпожу Шанто, выросла постепенно в настоящую страсть, и страсть эта заглушала голос разума и сердца. Она снова и снова мысленно обрушивалась на Полину, обвиняя ее в отъезде Луизы, как если бы Полина что-то отняла у ее сына. Воспоминание об этом было открытой, кровоточащей раной, которая никак не заживала. Мельчайшие факты разрастались до громадных размеров. Она не могла забыть ни одного движения Полины; в ее ушах все еще раздавался крик «Убирайся!», и ей казалось, что ее, хозяйку дома, тоже выгоняют и вместе с нею выбрасывают на улицу радость и благополучие всей семьи. Ночью, томясь в мучительном полусне, она начинала жалеть, что смерть не избавила их от этой проклятой Полины. В голове у нее возникали самые противоречивые планы, сложные расчеты, но она все-таки никак не могла найти благовидного предлога, чтобы устранить девушку. И в то же время от этих размышлений ее нежность к сыну еще усиливалась. Она любила его теперь даже горячей, чем когда он был малюткой, когда она носила его на руках и он принадлежал только ей. С утра до вечера она следила за ним беспокойным взором. Как только они оставались одни, она принималась его целовать, умоляя не огорчаться. Не правда ли, он ведь ничего не скрывает от нее? Он не плачет, когда остается один? И она клялась ему, что все устроится, что она готова обречь других на гибель, лишь бы он был счастлив.

После двух недель непрерывной душевной борьбы лицо госпожи Шанто приняло восковой оттенок, хотя она не похудела. На ногах дважды появлялась опухоль, но вскоре пропадала.

Однажды утром она позвонила Веронике и показала ей ногу: за одну ночь опухоль дошла до бедра.

– Погляди, как ногу раздуло! Вот досада! А я как раз собиралась выйти!.. Теперь придется лежать в постели. Только не говори никому, а то Лазар будет беспокоиться.

Сама она, видимо, ничуть не испугалась. Она жаловалась на небольшую усталость, и все в доме думали, что у нее легкое недомогание. Лазар, по обыкновению, слонялся по берегу, а Полина не заходила к тетке, чувствуя, что ее присутствие неприятно. Больная прожужжала Веронике уши рассказами о племяннице, полными злобных обвинений. Она не могла больше сдерживаться. Неподвижность, на которую она была теперь обречена, и одышка, появлявшаяся при малейшем движении, усиливали ее раздражительность.

– Что она там делает внизу? Опять устраивает какую-нибудь каверзу?.. Вот увидишь, она мне и стакана воды не подаст.

– Сударыня, да ведь вы сами не желаете ее видеть! – ответила Вероника.

– Оставь, пожалуйста! Ты ее не знаешь! Большей лицемерки я в жизни не встречала. Перед людьми она прикидывается добренькой, а за спиной может вас поедом есть… Да, моя милая, ты одна ее сразу раскусила, как только я ее привезла. Если бы она не приезжала, мы бы не докатились до такого положения… И она нас доконает: с тех пор, как она стала ухаживать за моим мужем, он терпит адские муки; меня она до такой степени выводит из себя, что вся кровь во мне кипит; ну а что касается моего сына, так он прямо голову теряет…

– Ах, сударыня! Разве можно такое говорить! Она так добра ко всем вам!

Госпожа Шанто не утихала до самого вечера. Она припомнила все: изгнание Луизы, а главное – деньги. Когда Вероника после обеда смогла наконец спуститься на кухню, она там застала Полину за уборкой посуды. Тут Вероника, в свою очередь, отвела душу. Давно она таила все, что ее так возмущало, но на сей раз слова помимо ее воли срывались с уст:

– Вы, барышня, напрасно заботитесь об их посуде. На вашем месте я бы разбила все вдребезги.

– Почему так? – удивилась девушка.

– Да потому, что вы на них никогда не угодите.

Вероника дала себе волю и принялась рассказывать с самого начала:

– Этак и ангела выведут из терпения! Она вытянула все ваши деньги, сантим за сантимом! Да еще как подло! Право, можно подумать, что вы живете на ее хлебах… Когда ваши деньги хранились у нее в ящике, она проделывала такие китайские церемонии, словно ей надо было охранять невинность девушки; это, однако, не мешало ей запускать свои крючковатые пальцы в ящик и опустошать его… Да, нечего сказать, ловко она сыграла комедию, когда навязала вам затею с заводом, чтобы потом они зажили припеваючи на остаток припрятанных ею ваших денежек! Хотите всю правду скажу? Извольте! Без вас они подохли бы с голоду… Недаром она так перепугалась, когда ваша парижская родня повздорила с ней насчет отчета. Бог ты мой, да ведь вы могли ее просто под суд отдать… Но и это ее не исправило; она продолжает вас обирать и вытянет у вас все, до последнего медяка… Вы, может, думаете, я лгу? Ничуть, клянусь вам! Я все видела и слышала собственными глазами и ушами. Я из уважения к вам, барышня, не рассказываю самое плохое: как, к примеру говоря, она бесновалась, когда вы были больны, а ведь только потому, что не могла рыться у вас в комоде!

Полина слушала, не прерывая ее ни единым словом. Мысль, что семья живет на ее счет и злостно ее обирает, часто приходила ей в голову и отравляла самые счастливые часы. Но она старалась не думать об этом – она предпочитала на многое закрывать глаза, обвиняя себя же в скупости. Однако на этот раз пришлось все узнать; грубость этих разоблачений только усугубляла смысл содеянного. Каждое слово Вероники восстанавливало в ее памяти давние события, подробности которых она сама забыла, и теперь она видела, как госпожа Шанто день за днем расхищала ее состояние. Она тяжело опустилась на стул, почувствовав сразу необыкновенную усталость. У губ ее залегла горькая складка.

– Ты преувеличиваешь… – тихо проговорила она.

– Как преувеличиваю! – резко воскликнула Вероника. – Меня история с деньгами еще не так возмущает. А вот чего я ей никогда не прощу, так это то, что она у вас отняла господина Лазара, хотя раньше первая свела вас с ним… Да, в точности так! У вас теперь денег мало, а им нужна богатая наследница. Ну, что вы на это скажете? Сперва вас обобрали, а потом стали презирать, потому что у вас ничего больше не осталось… Нет, барышня, не стану я молчать! Как же так: залезть к человеку в карман, а потом разбить ему сердце! Вы любили вашего кузена, и он за все должен был отплатить вам лаской, а отнимать его у вас, украсть еще и это – просто подлость… А все дело ее рук, я сама видела. Да, да! Каждый вечер она болтала с девчонкой и всякими пакостными способами старалась распалить в ней страсть к господину Лазару. Это так же верно, как то, что вот здесь лампа горит. Да, хозяйка сама их друг к дружке толкала. Да что там! Она, как говорится, свечку над ними держала, готова была на все, чтобы сделать свадьбу неизбежной. И не по ее вине они не дошли до конца… Да-да, защищайте ее теперь, когда она вас топчет в грязь, когда по ее милости вы ночи напролет льете слезы, как святая Магдалина! Я ведь все слышу из своей комнаты. Я сама скоро захвораю с горя от всей этой неправды.

– Замолчи, пожалуйста, умоляю тебя!.. – прошептала Полина, теряя последние силы. – Мне слишком тяжело!

Крупные слезы катились у нее по щекам. Она сознавала, что Вероника не лжет, ее растерзанное сердце обливалось кровью. Перед ней живо и ярко предстало все, что она слышала: Лазар сжимает в объятиях слабеющую Луизу, а госпожа Шанто сторожит у дверей. Боже мой, чем она провинилась, почему ее обманывают все те, кому она так предана!

– Умоляю тебя, замолчи, мне душно!

Тогда Вероника, видя ее волнение, ограничилась тем, что сквозь зубы проговорила:

– Я еще не все вам рассказала, и это ради вас, а не ради нее… Не дальше как сегодня утром она наговорила про вас кучу мерзостей! У меня в конце концов терпение лопнуло. Кровь кипит, когда слышишь, как она чернит вас за ваше добро… Честное слово, она уверяет, будто вы их разорили, а теперь губите ее сына… Подите послушайте сами, коли мне не верите.

Полина громко разрыдалась. Вероника, растерянная, обняла девушку и, целуя ее в голову, повторяла:

– Нет, нет, барышня, я больше ничего не стану говорить… А надо бы вам все знать… Уж очень глупо давать себя так мучить… Я не скажу больше ни слова, успокойтесь.

Наступило молчание. Служанка потушила оставшиеся в печке угли. Она не могла удержаться и пробормотала:

– Знаю я, отчего она пухнет: это злоба ей в ноги бросилась!

Полина пристально смотрела в кухонное окно. Тяжелые и смутные думы овладели ею. Но, услышав эти слова, она подняла голову. Что такое говорит Вероника? Разве опухоль опять показалась? Вероника смутилась, вынужденная нарушить тайну. Она позволяла себе осуждать госпожу Шанто, но слушалась ее. Ну да, за ночь распухли обе ноги, но этого нельзя говорить при господине Лазаре. Пока Вероника рассказывала подробности, Полина менялась в лице, глубокая печаль сменилась тревогой. Вопреки всему, что ей только что стало известно, она испугалась за тетку; она узнала по описанию симптомы очень серьезной болезни.

– Нельзя ее так оставлять, – проговорила Полина, – она в опасности.

– Ну да, в опасности! – грубо крикнула Вероника. – По ней этого не видать! Она, во всяком случае, этого не думает: развалилась себе на кровати, как турецкий паша, и поносит всех вокруг… Кроме того, она сейчас спит, надо подождать до завтра – завтра в Бонвиль как раз приезжает доктор.

На другой день стало уже невозможно скрывать от Лазара состояние матери. Полина ночью ежеминутно просыпалась и прислушивалась: ей все время казалось, что снизу, из комнаты госпожи Шанто, доносятся стоны. Но под утро она крепко заснула и проснулась только в девять часов от стука двери. Быстро вскочив и наскоро одевшись, Полина вышла на лестницу узнать, как прошла ночь; на площадке второго этажа она столкнулась с Лазаром, который выходил от больной. Опухоль дошла до живота, и Вероника решилась сообщить об этом юноше.

– Ну что? – спросила Полина.

Лазар был до того расстроен, что в первую минуту не мог ответить. Он судорожно схватился руками за подбородок, как всегда в минуты сильного волнения, и невнятно проговорил:

– Она погибла…

С растерянным видом он направился к себе. Полина последовала за ним. Когда они оказались на третьем этаже, в большой комнате, куда Полина не заходила с тех пор, как застала Лазара с Луизой, она затворила дверь и попыталась его успокоить:

– Подумай, ты ведь даже хорошенько не знаешь, что с ней. Дождись, по крайней мере, доктора… Она очень крепкого здоровья, и всегда есть надежда.

Но Лазар упорствовал на своем, охваченный внезапным предчувствием:

– Она погибла, она погибла…

Неожиданный удар ошеломил Лазара. Утром, поднявшись с постели, он по обыкновению взглянул из окна на море, зевая от скуки и жалуясь самому себе на пустоту и бессмысленность существования. Когда же он увидел ноги матери, отекшие, огромные, бледные, похожие на мертвые стволы деревьев, его охватили ужас и жалость. Что же это? Одно несчастье за другим! Присев на край своего большого стола и дрожа всем телом, он не решался вслух назвать болезнь матери. Он всегда больше всего боялся болезни сердца для своих близких и для себя самого; двухлетние занятия медициной не приучили его к мысли, что перед лицом смерти все болезни равны. Быть пораженным в сердце, в самый источник жизни, казалось ему самой страшной, жестокой смертью. И вот его мать ждет такой же конец, да и он сам, конечно, не избежит той же участи.

– Зачем же так отчаиваться? – продолжала Полина. – С водянкой можно прожить очень долго. Помнишь госпожу Симоно? Она в конце концов умерла от воспаления легких.

Но Лазар качал головой: его не проведешь подобными рассказами, он не ребенок. Лазар по-прежнему сидел на столе, свесив ноги, дрожа всем телом и пристально глядя в окно. Тогда впервые после их ссоры Полина подошла и поцеловала его в лоб, как прежде. Они опять очутились в той комнате, где оба выросли. Прежняя обида померкла по сравнению с тем огромным горем, которое на них надвигалось. Полина вытирала слезы, Лазар не мог плакать и машинально повторял:

– Она погибла, она погибла!..

Около одиннадцати часов приехал доктор Казэнов, как делал обычно каждую неделю, когда возвращался к себе домой из Бонвиля. Он был поражен, застав госпожу Шанто в постели. Что с ней? Он пытался даже шутить. Какие они стали неженки, скоро весь дом обратится в госпиталь! Но, осмотрев и выслушав больную, врач нахмурился; ему понадобилось все его привычное самообладание, чтобы не выдать своей тревоги.

Впрочем, сама госпожа Шанто не сознавала опасности положения.

– Надеюсь, доктор, что я выкарабкаюсь с вашей помощью, – сказала она весело. – Видите, я боюсь только одного, чтобы опухоль не задушила меня, если она будет все время подниматься вверх.

– Будьте покойны, опухоль не всегда поднимается, – ответил он, тоже смеясь. – А потом мы сумеем ее остановить.

Лазар вошел в комнату матери после осмотра. Он с замиранием сердца слушал доктора, сгорая от нетерпения остаться с ним наедине и расспросить обо всем.

– Итак, дорогая госпожа Шанто, – продолжал доктор, – будьте покойны, не волнуйтесь, завтра я опять заеду поболтать с вами… А пока до свидания! Я пойду вниз, пропишу вам рецепт.

Внизу ожидала Полина. Она не пустила их в столовую, так как от Шанто скрывали серьезность положения жены и говорили ему, что у нее легкое недомогание. Полина приготовила на кухне бумагу и чернила. Видя их нетерпение, доктор Казэнов признался, что положение серьезное, но избегал делать какие-либо заключения и выражался длинными и туманными фразами.

– Словом, она погибла! – воскликнул Лазар в раздражении. – Сердце, не правда ли?

Полина умоляющим взглядом посмотрела на доктора. Тот понял.

– Сердце… – сказал он. – Нет, не думаю… Впрочем, если она даже не оправится вполне, то при хорошем уходе сможет прожить еще очень долго.

Лазар пожал плечами, как разгневанный ребенок, хорошо понимающий, что ему рассказывают небылицы. Он продолжал:

– И вы не предупредили меня, доктор, а ведь вы лечили ее последнее время!.. Эта ужасная болезнь никогда не приходит вдруг, неужели вы ничего не замечали?

– По правде говоря, я кое-что замечал… – проговорил Казэнов.

Лазар презрительно рассмеялся.

Казэнов продолжал:

– Послушайте, милейший, я себя не считаю глупее других, и все же мне случалось иметь дело с непредвиденной болезнью и останавливаться перед ней в недоумении… Вы страшно требовательны, вы хотите, чтобы врач знал все, а между тем хорошо еще, что мы хоть сколько-нибудь разбираемся в сложном механизме человеческого тела.

Доктор рассердился. Он писал рецепт в таком раздражении, что перо рвало тонкую бумагу. В резких движениях этого рослого человека сказывался старый морской хирург. Но когда доктор увидел, что перед ним, понурившись, стоят убитые горем Лазар и Полина, его старое, выдубленное морскими ветрами лицо смягчилось.

– Бедные мои дети… Мы сделаем все возможное, чтобы спасти ее… Вы знаете сами, что я не хочу разыгрывать перед вами великого ученого. Так вот: говорю вам совершенно откровенно, я ничего не могу еще сказать. Все же мне кажется, что никакой непосредственной опасности пока нет.

И он уехал, справившись предварительно у Лазара, есть ли у него настой дигиталиса. Он велел натирать им ноги больной и дать ей несколько капель в подсахаренной воде. Пока этого достаточно, а на следующий день он обещал привезти пилюли. Быть может, придется прибегнуть к кровопусканию. Полина проводила его до экипажа, чтобы узнать всю правду, но правда была такова, что доктор не решался ее высказать. Когда Полина вернулась на кухню, Лазар перечитывал рецепт. Слово «дигиталис» заставило его снова побледнеть.

– Да не волнуйтесь вы так! – сказала Вероника, которая нарочно чистила картофель, чтобы задержаться и услышать, что скажет доктор. – Все доктора – мясники! Коли он не знает толком, что сказать, значит нет ничего страшного.

Стоя возле кухарки, резавшей на блюде картофель, молодые люди немного задержались. Полина старалась казаться бодрой. Утром, здороваясь с теткой, девушка нашла, что у нее хороший вид; с таким румянцем не умирают. Но Лазар лихорадочно сжимал рецепт. Слово «дигиталис» пылало перед его глазами. Теперь он знал, что его мать погибла.

– Я пойду наверх… – проговорил он наконец.

У дверей он нерешительно повернулся к Полине и спросил:

– Может, зайдешь на минутку?

Но и она была в нерешительности.

– Боюсь, ей будет неприятно… – прошептала она.

Наступило неловкое молчание, и Лазар вышел один, не сказав больше ни слова.

К завтраку он вышел, чтобы не волновать отца, но был очень бледен. Время от времени госпожа Шанто звонила Веронике, которая носила ей наверх еду и возвращалась с полными тарелками, потому что больная почти ничего не ела. Вероника рассказала Полине, что Лазар буквально теряет голову. Жалко на него смотреть: все у него валится из рук, стоит подле матери, расстроенный, дрожа, как в лихорадке, словно боится, что мать вот-вот кончится у него на глазах. Около трех часов служанка еще раз пошла к больной и вскоре, перегнувшись через перила, позвала девушку. Когда Полина поднялась на площадку второго этажа, Вероника сказала:

– Вам бы зайти туда, барышня, да помочь ему. Все равно, пускай она сердится! Она просит повернуть ее, а если бы вы только знали, как он дрожит и боится дотронуться до нее!.. Мне ведь она не позволяет подходить близко.

Полина вошла в комнату госпожи Шанто. Больная сидела, обложенная тремя подушками. Если бы не тяжелое и короткое дыхание, поднимавшее ее грудь, можно было подумать, что она просто нежится в постели.

Стоя перед матерью, Лазар бормотал:

– Так ты хочешь, чтобы я тебя положил на правый бок?

– Да, подними меня немного… Ах, мой бедный мальчик, как ты плохо понимаешь, о чем я тебя прошу!

Полина легко приподняла ее и осторожно повернула на бок.

– Позволь мне… я привыкла с дядей… Так тебе хорошо?

Госпожа Шанто сердито проворчала, что ее растрясли. При малейшем движении она сразу же начинала задыхаться и сейчас никак не могла прийти в себя. Лицо ее приняло землистый оттенок. Лазар спрятался за занавеску кровати, скрывая свое отчаяние. Но он оставался в комнате, пока Полина растирала ноги больной настоем дигиталиса. Он отворачивался, но время от времени невольно бросал взгляд на чудовищные ноги матери, на эти безжизненные куски белесоватого мяса, один вид которых наполнял его сердце безысходной тоской. Заметив, в каком он состоянии, Полина сочла разумным удалить его из комнаты. Тем временем госпожа Шанто задремала: перемена положения очень утомила ее.

Полина приблизилась к Лазару:

– Ты бы лучше ушел…

Он минуту колебался. Слезы застилали ему глаза. Наконец он согласился и вышел из комнаты. Ему стало стыдно, и он повторял, заикаясь:

– Боже мой! Я не могу, не могу…

Когда больная проснулась, она сперва не заметила отсутствия сына. Она словно отупела и ушла в себя, охваченная одним эгоистическим стремлением – чувствовать, что живет. Ее, видимо, тревожило только присутствие Полины, хотя та, стараясь быть как можно незаметней, сидела в стороне неподвижно и молча. Но когда тетка приподняла голову, Полина решилась подать голос:

– Это я, не беспокойся… Лазар пошел в Вершмон к плотнику.

– Хорошо, хорошо… – прошептала госпожа Шанто.

– Тебе ведь не так плохо, чтобы ему нельзя было отлучиться по делу?

– Конечно.

С этой минуты она редко упоминала о сыне, несмотря на то, что еще так недавно боготворила его. Теперь, под самый конец ее жизни, он отошел на задний план, тогда как прежде был стимулом и целью существования. Начинавшийся распад сознания избавил ее от всех забот, кроме одной: заботы о своем теле. Она принимала услуги племянницы, не отдавая себе отчета, что та заменила ее сына, и лишь зорко следила за Полиной, точно мозг умирающей был занят каким-то растущим подозрением, которое вызывала девушка, хлопотавшая у ее постели.

Тем временем растерянный Лазар, едва держась на ногах, ушел на кухню. Весь дом внушал ему страх; он не в состоянии был оставаться в своей комнате, которая подавляла его пустотой, и не решался выйти в столовую: при виде отца, спокойно читающего газету, его начинали душить рыдания. И он постоянно возвращался на кухню – единственный теплый и живой уголок во всем доме. Он был уверен, что найдет там Веронику, которая по-прежнему сражалась с кастрюлями, как в счастливые и спокойные дни. Когда Вероника увидела, что он усаживается опять на своем излюбленном соломенном стуле возле плиты, она откровенно высказала свое мнение о его малодушии:

– По правде сказать, плохой вы помощник, господин Лазар. Опять бедной барышне все приходится выносить на своем горбу… Можно подумать, что у нас в доме никогда не бывало больных; а главное, вы-то отлично ухаживали за барышней, когда она чуть не умерла от нарыва в горле!.. А? Вы ведь не можете отрицать того, что две недели просидели там наверху и перекладывали ее с боку на бок, как ребенка.

Лазар слушал ее с изумлением. Он совершенно не думал об этом противоречии; почему, в самом деле, он так по-разному и так нелогично способен чувствовать?

– Да, ты права, – повторял он.

– Вы никого не подпускали к ней, – продолжала служанка, – а ведь на барышню было еще страшнее глядеть, чем на барыню, до того она мучилась. Я и то выходила от нее совсем разбитая, не могла проглотить даже вот такого кусочка хлеба… А теперь у вас душа в пятки уходит, когда ваша мать слегла! Вы даже ей чашки с питьем не подадите! Какая она ни на есть, она вам все-таки мать!

Лазар уже не слушал ее, устремив взгляд куда-то в пустоту. Наконец он пробормотал:

– Ничего не поделаешь, я не могу… Может быть, потому что это мама, но я не могу. Когда я смотрю на ее ноги и говорю себе: «Она погибла», у меня внутри словно что-то обрывается, и я должен бежать из комнаты, чтобы не зареветь, как зверь.

Его тело опять охватила дрожь. Он поднял с полу упавший со стола ножик и принялся рассматривать его, но слезы застилали ему глаза, он ничего не видел. Наступило молчание. Вероника нагнулась над котелком, скрывая волнение, которое охватило и ее. Наконец она снова заговорила:

– Знаете что, господин Лазар, вы бы немножко прогулялись по берегу, а то все время вертитесь у меня под ногами, только мешаете. Да возьмите с собой Матье. Он мне надоел, тоже не знает, куда деваться. Насилу его удерживаю, чтобы он не залез к хозяйке.

На другой день доктор Казэнов все еще не высказывался определенно. Внезапный катастрофический исход не исключен, говорил он, но больная, возможно, еще оправится на некоторое время, если отек спадет. Он отказался от мысли о кровопускании, предписал давать привезенные им пилюли и втирать настой дигиталиса. Но его удрученный вид и глухое раздражение выдавали, что он мало верит в целебную силу этих средств, ибо происходит глубокий процесс последовательного разрушения всех органов, перед которым бессильна его наука. Впрочем, он уверял, что больная совсем не страдает. И действительно, госпожа Шанто не жаловалась на боль; ноги ее были как свинцовые, и при малейшем движении она задыхалась все сильнее. Однако, лежа неподвижно на спине, она чувствовала себя хорошо, говорила по-прежнему громким голосом, и глаза сохранили свою живость. Но то был самообман. Бодрость госпожи Шанто подавала всем окружающим, за исключением ее сына, надежду на благоприятный исход. Уезжая, доктор сказал, что им не следует роптать на судьбу; для больной и ее близких – счастье, если она умирает, того не сознавая.

Первая ночь прошла очень тяжело для Полины. Она пристроилась в кресле, но не могла заснуть, так как все время слышала тяжелое дыхание умирающей. Сквозь дремоту ей чудилось, будто дыхание больной сотрясает весь дом и он сейчас рассыплется. Но стоило ей открыть глаза, как ее охватывала тоска, и она снова переживала муки последних месяцев, отравившие ей жизнь. Даже у ложа смерти она не могла обрести мир и была не в силах простить. Во время этого скорбного ночного бдения она, как в кошмаре, с особенной болью вспоминала рассказы Вероники. Она подробно перебирала все в своей памяти, и в ней снова просыпались прежний гнев и ревнивая злоба. Ее разлюбили, боже мой! Ее предали все, кого она любила! Теперь она осталась одна, исполненная гнева и презрения. Душевная рана снова открылась и кровоточила. Никогда еще Полина не чувствовала так остро обиды, нанесенной ей Лазаром. Они убили ее, а теперь ей нет дела до других: пусть умирают! Мысль о том, что у нее отняли деньги и разбили сердце, снова и снова возвращалась к ней, а от тяжелого дыхания умирающей тетки у нее самой разрывалось сердце.

Утром Полина встала разбитая. Прежняя привязанность не воскресла в ней, одно сознание долга удерживало ее в комнате тетки; от этого она чувствовала себя еще более несчастной: неужели и она станет бессердечной? И она тоже? В таком смятении прошел день; Полина была недовольна собой, хлопотала по мере сил, страдая от недоверия больной, которая ворча принимала ее услуги, следила за ней подозрительным взглядом и оглядывалась, что делает Полина за ее спиной. Когда по просьбе госпожи Шанто племянница давала ей носовой платок, она, прежде чем им воспользоваться, нюхала его, а когда Полина приносила бутылку с горячей водой, больная сперва ее ощупывала.

– Что с ней такое? – тихо спрашивала девушка Веронику. – Неужели она думает, что я способна причинить ей зло?

После отъезда доктора Вероника подала госпоже Шанто ложку с лекарством. Больная, не заметив племянницы, достававшей из шкафа белье, прошептала:

– Это лекарство приготовил доктор?

– Нет, его приготовила барышня.

Тогда госпожа Шанто слегка дотронулась до ложки губами и скривила рот.

– От него пахнет медью… Не знаю, что она меня заставляет принимать, но со вчерашнего дня я чувствую во рту вкус меди.

И больная швырнула ложку за постель. Вероника остолбенела:

– Вот тебе раз! Что это вам пришло в голову?

– Я вовсе еще не желаю отправляться на тот свет… – проговорила госпожа Шанто, откидываясь на подушки. – Вот послушай, легкие у меня хорошие. А она может умереть раньше меня, она не такая уж здоровая.

Полина все слышала. Слова тетки поразили ее в самое сердце; она обернулась и посмотрела на Веронику. Вместо того чтобы приблизиться к больной, Полина отошла еще дальше: ей стало стыдно за тетку, за ее отвратительное подозрение. Но вскоре она овладела собой и прониклась глубокой жалостью к несчастной старухе, объятой ненавистью и страхом. Когда же она увидала, что тетка выплеснула лекарство за кровать, боясь отравы, она не только не почувствовала злобы, но душу ее наполнила грустная нежность. Весь день Полина проявляла необычайную кротость, она даже как будто не замечала беспокойных глаз, которые следили за движениями ее рук. Она страстно желала победить своими заботами это недоверие и не дать умирающей унести с собой в могилу ужасную мысль. Она запретила Веронике об этом говорить Лазару, чтобы не расстроить его еще больше.

С самого утра госпожа Шанто только один раз спросила о сыне. Полученный ответ вполне ее удовлетворил, и она не удивлялась отсутствию Лазара. Еще реже вспоминала она о муже и не тревожилась о том, что он делает один в столовой. Все постепенно исчезло для нее; казалось, холод, сковавший ее ноги, с каждой минутой поднимался все выше и леденил ей сердце. Полина неизменно появлялась на семейных трапезах, чтобы успокоить дядю какой-нибудь новой выдумкой. В этот вечер она обманула даже Лазара, убедив его, будто опухоль уменьшается.

Но за ночь состояние больной чрезвычайно ухудшилось. Когда Полина и служанка вновь увидели ее при дневном свете, их ужаснул блуждающий взор госпожи Шанто: лицо ее не изменилось, жара не было, но сознание помутилось. Навязчивая идея довершила разрушение мозга – это была последняя фаза: единственная пожиравшая ее страсть привела ее в состояние бешенства.

Утро, пока не приехал доктор Казэнов, прошло ужасно. Госпожа Шанто запретила племяннице даже приближаться к ней.

– Позволь мне помочь, прошу тебя, – говорила Полина. – Я хочу тебя немножко приподнять, ты так неловко лежишь.

Умирающая билась на постели, словно ее хотели задушить.

– Нет, нет! У тебя есть ножницы, ты нарочно вонзаешь их мне в тело… Я-то ведь чувствую, я вся в крови.

Девушка с болью в сердце отходила в сторону; она еле держалась на ногах от усталости и горя, страдая, что ее доброта была бессильна перед недоверием. Чтобы оказать малейшую помощь, ей нужно было терпеть грубость и оскорбления, которые доводили ее до слез. Иногда она в изнеможении падала на стул и горько плакала, не зная, как ей вернуть прежнюю привязанность тетки, превратившуюся теперь в дикую ненависть. Но вскоре она смирилась и прибегала к новым ухищрениям, проявляя по отношению к больной еще большую нежность. Однако в этот день ее настойчивость вызвала такую сцену, от которой Полина долго не могла прийти в себя.

– Тетя, – сказала она, поднося ложку с лекарством, – тебе пора принять микстуру. Ты ведь знаешь, что доктор велел принимать ее аккуратно.

Госпожа Шанто потребовала, чтобы ей показали склянку, и даже ее понюхала.

– Это то лекарство, что мне давали вчера?

– Да, тетя.

– Я не стану его принимать.

Наконец лаской и уговорами Полине удалось заставить больную принять микстуру. Лицо госпожи Шанто выражало сильное недоверие; едва только она попробовала лекарство, как тотчас же выплюнула все на пол; она сильно закашлялась, бормоча между приступами кашля:

– Это купорос, меня всю обожгло!

Ненависть и страх перед Полиной, постоянно нараставшие в душе госпожи Шанто с того дня, как она взяла у девушки первые двадцать франков, прорвались теперь во время крайнего обострения болезни и вылились в потоке безумных речей. Девушка, ошеломленная, слушала и не находила слов себе в защиту.

– Ты думаешь, я ничего не чувствую? Ты кладешь мне в пищу медь и купорос… Вот отчего я и задыхаюсь. У меня ничего не болит, я бы могла сегодня встать, если бы ты вчера не подсыпала мне в бульон окись меди… Да, я тебе надоела, ты хотела бы меня уморить. Но у меня крепкое здоровье, я еще тебя переживу.

Речь ее становилась все более сбивчивой, она задыхалась, губы ее так почернели, что казалось, вот-вот наступит катастрофа.

– О тетя, тетя! – шептала в ужасе Полина. – Если бы ты только знала, какой вред ты себе приносишь!

– А тебе только этого и нужно, ведь правда? Да, я тебя хорошо знаю, твой план созрел давно. Ты только затем и вошла в наш дом, чтобы всех погубить и разорить. Твоя цель – забрать дом в свои руки, а я тебе мешаю… Ах, дрянь ты этакая! Отчего я тебя не уничтожила в первый же день… Я тебя ненавижу, ненавижу!

Полина стояла неподвижно и тихо плакала. С уст ее срывалось только:

– Боже мой!.. Боже мой!..

Наконец силы госпожи Шанто иссякли. Приступ злобы сменился детским ужасом. Она упала на подушки.

– Не подходи ко мне, не трогай меня… Если ты до меня дотронешься, я закричу… Нет, нет, я не стану пить! Это отрава.

Больная скрюченными пальцами натягивала на себя одеяло, зарывала голову в подушки, сжимала губы. Когда племянница, растерянная, подходила к ней, стараясь ее успокоить, она начинала рыдать.

– Тетя, будь же благоразумна… Я тебя ничего не заставлю принимать, если ты сама не захочешь.

– Но у тебя бутылка… О, я боюсь, я боюсь!

Госпожа Шанто была в агонии; она в ужасе закинула голову, на лице проступили лиловые пятна. Девушка, боясь, что тетка умрет у нее на руках, позвала Веронику. С большим трудом удалось им вместе приподнять больную и уложить на подушки.

Теперь собственные страдания Полины, ее любовные муки окончательно померкли перед общим горем. Она уже не думала о своей ране, которая еще накануне мучительно ныла; она не испытывала больше ни злобы, ни ревности – это было ничто по сравнению с таким огромным несчастьем. Все растворилось в чувстве бесконечной жалости. Ей хотелось любить еще больше, посвятить свою жизнь другим, переносить несправедливости и оскорбления, лишь бы облегчить страдания близких. Это была мужественная готовность взвалить на свои плечи чуть ли не все людские горести. С этой минуты она уже не предавалась слабости и проявляла у этого ложа смерти такое же безропотное спокойствие, какое обнаруживала тогда, когда ей самой угрожала смерть. Она была ко всему готова, не гнушаясь ничем. Вернулась даже прежняя привязанность к тетке; она прощала ей все неистовые оскорбления и жалела ее за ненависть, которую та столько времени копила. Полине хотелось вернуть невозвратные дни, она любила тетку опять так же, как десятилетней девочкой, когда госпожа Шанто однажды, ненастным вечером, привезла ее в Бонвиль.

В этот день доктор Казэнов приехал только после завтрака. Он задержался в Вершмоне: фермер сломал себе руку, и нужно было наложить лубок. Осмотрев госпожу Шанто и вернувшись на кухню, он не мог скрыть серьезности положения. Лазар находился здесь же и сидел у плиты, томимый мучительной праздностью.

– Надежды больше нет, правда? – спросил он. – Я сегодня ночью перечел работу Буйо о болезнях сердца…

Полина, спустившаяся на кухню вместе с Казэновом, посмотрела на него умоляющим взором. Казэнов с возмущением прервал Лазара. Он всегда сердился, когда болезнь принимала дурной оборот.

– Э, милый мой! Что это вы заладили: сердце да сердце! Разве можно что-нибудь утверждать? Я думаю, печень в гораздо худшем состоянии. Да вот беда: когда машина испортилась, все выбывает из строя – и легкие, и желудок, и сердце. Вместо того чтобы читать по ночам Буйо – отчего вы и сами можете заболеть, – лучше бы выспались!

В доме было условлено говорить Лазару, что мать умирает от болезни печени. Он этому не верил и в часы бессонницы перелистывал свои старые учебники. Описания симптомов различных болезней смешались у него в голове, и слова доктора, что органы человеческого тела один за другим «выбывают из строя», испугали его еще больше.

– Сколько же, по-вашему, она может протянуть? – проговорил с трудом Лазар.

Казэнов развел руками:

– Две недели, может быть, месяц… Не спрашивайте меня, я могу ошибиться, и тогда вы будете вправе сказать, что мы ничего не знаем и ничего не в силах сделать… Просто страшно, какое ухудшение произошло со вчерашнего дня!

Вероника, которая тут же вытирала стаканы, посмотрела на доктора, разинув рот. Как? Значит, правда, что хозяйка так тяжело больна, что она помирает? До сих пор Вероника не верила в опасность болезни госпожи Шанто, не переставала ворчать, что это ее новая хитрость, – она-де хочет всех вокруг пальца обвести. Теперь Вероника остолбенела, и, когда Полина велела ей пойти к больной, чтобы не оставлять ее одну, она вышла, вытирая руки о передник и повторяя:

– Ну тогда другое дело, другое дело!..

– Доктор, – снова начала Полина, одна в доме не потерявшая головы, – надо бы подумать о дяде… Как вы полагаете, следует его подготовить? Повидайтесь с ним, прежде чем уедете.

В эту минуту вошел аббат Ортер. Он только утром узнал о недомогании госпожи Шанто, как он выразился. Когда ему сообщили, насколько серьезно положение больной, его загорелое, вечно смеющееся лицо омрачилось. Бедная госпожа Шанто! Неужели это возможно? Еще три дня назад она была на вид такой бодрой! Помолчав, он спросил:

– Можно мне ее повидать?

Он бросил на Лазара беспокойный взгляд, зная, что тот неверующий, и предвидя отказ. Но удрученный Лазар, казалось, даже хорошенько не понял, о чем идет речь. Вместо него ответила Полина, совершенно откровенно:

– Нет, господин кюре, не сегодня. Она не сознает своего положения, и ваш приход ее взволнует… Завтра мы посмотрим.

– Хорошо, – поспешно ответил аббат. – Надеюсь, никакой срочности нет. Но каждый должен исполнять свой долг, правда? В том числе и доктор, который не верит в Бога…

Доктор с минуту пристально разглядывал ножку стола; он был поглощен сомнениями, как всегда, когда видел, что бессилен перед природой. Однако он услыхал слова аббата Ортера и прервал его:

– Кто вам сказал, что я не верю в Бога?.. Его существование не исключено… Ведь на свете столько странных вещей! В конце концов, кто знает?..

Он покачал головой и словно очнулся.

– Знаете что? – продолжал он. – Зайдите со мной к бедняге Шанто… Скоро ему понадобится большое мужество.

– Если это может развлечь его, я охотно побуду с ним, поиграю в шашки, – с готовностью ответил священник.

Оба направились в столовую, а Полина снова поспешила к тетке. Лазар, оставшись один, поднялся было, чтобы пойти за Полиной, но раздумал; затем послушал из-за двери голос отца и не решился зайти к нему; вернувшись, он снова сел на тот же стул и погрузился в прежнее немое отчаяние.

Доктор и священник застали Шанто за игрой с кошкой; он катал для нее по столу бумажный шарик, сделанный из приложения к газете. Минуш лежала тут же, посматривая своими зелеными глазами. Она презирала эту незатейливую игрушку, подобрала лапки под брюшко и ленилась даже выпустить когти. Шарик подкатился к самому ее носу.

– А, это вы! – воскликнул Шанто. – Как мило, что вы зашли, а то скучно мне здесь одному… Ну как, доктор, ей лучше? О, я за нее не беспокоюсь, она в нашей семье самая крепкая, всех нас переживет.

Доктор воспользовался случаем, чтобы подготовить Шанто.

– Да, конечно, я не считал состояние таким уж серьезным… Но сегодня нашел, что она очень ослабела.

– Нет, нет, доктор! – воскликнул Шанто. – Вы ее совсем не знаете. Она на редкость вынослива… Вот увидите, через три дня она снова будет на ногах.

Он упорно отказывался понимать Казэнова в своем стремлении во что бы то ни стало верить в здоровье жены. Доктор, не желая напрямик говорить ему правду, умолк. Да и лучше было отложить разговор еще на некоторое время. К счастью, подагра не докучала Шанто сильными болями, только ноги не действовали, и его приходилось переносить с кровати на кресло.

– Если бы не проклятые ноги, – говорил Шанто, – я пошел бы взглянуть на нее…

– Смиритесь, друг мой, – сказал аббат Ортер, считавший, что его назначение – быть утешителем. – Каждый должен нести свой крест… Все мы в руках Господа.

Однако он заметил, что его речи отнюдь не успокоили Шанто, напротив, вызвали раздражение и даже тревогу. Тогда священник, будучи человеком добрым, сразу прекратил увещания и предложил Шанто более действенное развлечение:

– Хотите сыграть партию в шашки? Это вас немного рассеет.

Он сам достал из шкафа шашечницу. Обрадованный Шанто пожал руку уходившему доктору. Затем аббат и Шанто углубились в игру, забыв обо всем на свете. Тем временем Минуш, которую, видимо, раздражал бумажный шарик, лежавший перед ней, вскочила, одним махом отбросила его лапкой и принялась катать по комнате и кувыркаться.

– Привередница проклятая! – воскликнул Шанто. – Со мной она не пожелала играть, а теперь забавляется одна и мешает нам обдумывать ходы.

– Оставьте ее, – кротко возразил священник. – Кошки думают только о собственных удовольствиях.

Проходя опять через кухню и увидев раздавленного горем Лазара, по-прежнему сидевшего на том же месте, доктор Казэнов почувствовал глубокое волнение. Не говоря ни слова, он привлек своими ручищами Лазара к себе и обнял его как отец. В это время вбежал Матье, которого выгоняла Вероника. Он все время слонялся по лестнице и тихо, с присвистом скулил; звук этот походил на жалобный крик птицы; но едва дверь в комнату больной приотворялась, как пес начинал подвывать на самой высокой ноте так, что в ушах звенело.

– Пошел, пошел! – кричала Вероника. – Ты своей музыкой ее на ноги не поставишь!

Заметив Лазара, она добавила:

– Уведите его куда-нибудь! И мы от него избавимся, и вам полезно будет пройтись.

Это было распоряжение Полины. Она поручила Веронике выпроводить Лазара из дому, заставить его подольше погулять. Но Лазар отказался, у него не хватало сил подняться с места. Между тем собака легла у его ног и снова принялась скулить.

– Бедняга Матье, он уже немолод… – сказал доктор, глядя на него.

– Еще бы, ему четырнадцать лет, – ответила Вероника. – Это, однако, не мешает ему до сих пор, как угорелому, гоняться за мышами… Видите, у него нос ободран и глаза красные. Сегодня почуял мышь за печкой, целую ночь не сомкнул глаз, перенюхал и перерыл у меня всю кухню; у него еще и теперь, верно, горят лапы. Потеха, право! Огромный пес гоняется за крохотной зверюшкой! Впрочем, не только за мышами: любая малявка, все живое, что шевелится, – вылупившийся цыпленок, котята Минуш – все это до того будоражит его, что он не ест и не пьет… Иной раз часами лежит под диваном, где прополз таракан… А теперь он, верно, чует, что в доме творится неладное…

Она замолчала, заметив на глазах у Лазара слезы.

– Пойдите прогуляйтесь, мой друг, – сказал доктор. – Здесь вы все равно не нужны, а вам лучше побыть на воздухе.

Молодой человек с трудом поднялся с места.

– Идем, мой бедный Матье, – сказал он.

Проводив доктора до экипажа, он побрел с собакой вдоль прибрежных скал. Время от времени он останавливался, поджидая Матье, потому что пес и в самом деле очень состарился. Он плохо владел задними ногами и волочил по земле свои огромные лапы, шаркая, точно разношенными туфлями. Он уже больше не рыл ям в огороде и, если пытался ловить собственный хвост, сразу же в изнеможении валился наземь. Но больше всего уставал Матье, когда купался; стоило ему несколько минут побыть в воде, как он начинал кашлять и, растянувшись на земле, громко сопел. Теперь он шел по берегу, путаясь под ногами у хозяина.

Лазар на минуту остановился, присматриваясь к рыбачьей лодке, должно быть из Пор-ан-Бессэна; серый парус скользил по водной глади, словно крыло чайки. Затем Лазар продолжал свой путь. Мать умирает! Слова эти мощными ударами отдавались в душе. Когда же он хоть на миг переставал об этом думать, новый удар потрясал его еще глубже; Лазар непрестанно удивлялся, к этой мысли невозможно было привыкнуть; несмотря на то что она бесконечно повторялась, она каждый раз ошеломляла его своей новизной и вытесняла все ощущения. А если она порой утрачивала свою четкость, Лазар был как в тумане, как в кошмаре, когда надо всем довлеет только тревожное предчувствие несчастья. Минутами все окружающее исчезало из его поля зрения; затем он снова замечал песок, водоросли, море и необъятный горизонт вдали; в изумлении он ничего не узнавал. Здесь ли он гулял столько раз? Казалось, смысл окружающего зримого мира изменился для него. Никогда еще он с такой остротой не воспринимал формы и краски. Мать умирает! И он шел все дальше, спасаясь от этих оглушавших его слов.

Вдруг он услыхал позади себя тяжелое дыхание. Он обернулся и увидел собаку. Чуть живая, она плелась за ним, высунув язык. Тогда Лазар громко сказал:

– Бедный Матье! У тебя нет больше сил. Пойдем-ка домой! Сколько ни бегай, все равно от своих дум не уйдешь!

По вечерам ужинали наспех. Лазар ничего не мог есть, с трудом проглатывал кусочек хлеба и уходил к себе, говоря отцу, что у него срочная работа. Поднявшись на второй этаж, он заходил к матери, через силу, с трудом просиживал у нее минут пять, затем целовал ее и желал спокойной ночи. Впрочем, больная совершенно забывала о сыне и ни разу не спрашивала, как он провел день. Когда он склонялся над ней, она подставляла щеку для поцелуя, не удивляясь столь быстрому прощанию, с каждым часом все больше уходя в себя с бессознательным эгоизмом умирающей. И Лазар не задерживался у матери – Полина всегда находила предлог, чтобы выслать его из спальни и тем самым сократить посещение.

Но в его большой комнате на третьем этаже терзания Лазара усиливались. В особенности ночь, долгая ночь угнетала его измученный мозг. Он приносил с собой свечи, чтобы не оставаться впотьмах, и жег их, одну за другой, всю ночь напролет, до рассвета, потому что боялся темноты. Улегшись в постель, он пробовал читать, но тщетно; сначала его еще занимали старые медицинские учебники, затем он бросил их тоже: теперь и они стали внушать ему страх. Он лежал на спине с открытыми глазами, с одним сознанием, что около него за стеной совершается нечто ужасное, и оно вот-вот обрушится на него всей своей тяжестью. В ушах его постоянно звучало дыхание умирающей матери; за последние два дня оно стало таким громким, что он слышал его на каждой ступени лестницы и, проходя мимо ее комнаты, всегда ускорял шаги. Казалось, весь дом жалобно стонет, и Лазар с волнением прислушивался, лежа в постели. Иногда, встревоженный внезапно наступившей тишиной, он вскакивал, босиком выбегал на площадку и, нагнувшись над перилами, слушал. Полина и Вероника, дежурившие вдвоем, оставляли дверь открытой, чтобы проветривалась комната. Сверху Лазар видел на паркете бледный квадрат света, отбрасываемый слабым ночником; из темноты до него доносилось тяжелое дыхание больной. Возвращаясь к себе в комнату, он тоже оставлял дверь открытой, ибо для него стало необходимостью слышать этот хрип, который преследовал его до самого рассвета, пока он не засыпал тяжелым сном. Как и во время болезни Полины, ужас Лазара перед смертью совершенно исчез. Мать умирает, а с ней умирает все. Лазар был глубоко проникнут сознанием распада живого, и им владело лишь одно чувство – бешенство от сознания своего полного бессилия.

На другой день у госпожи Шанто началась агония, которая носила характер подлинного словоизвержения и продолжалась сутки. Теперь больная была спокойна, безумный страх, что ее хотят отравить, прошел. Она говорила без умолку, сама с собой, ясным голосом, не поднимая головы с подушки. Это не было беседой, больная ни к кому не обращалась. Организм был уже разрушен, и только мозг продолжал работать, словно часы с испорченным заводом, которые торопятся достучать положенные им мгновения. Этот быстрый поток несвязных слов, напоминавший затухающие колебания маятника, казался последним сигналом меркнущего разума. В ее сознании проходило только далекое прошлое. Она ни словом не обмолвилась о настоящем: о муже, о сыне, о племяннице, о доме в Бонвиле, где она в течение десяти лет страдала от уязвленного самолюбия. Она снова была девицей де Ла Виньер, бегавшей по урокам в аристократические дома Кана. Она привычно называла имена, которые ни Полина, ни Вероника никогда не слыхали, рассказывала длинные истории без начала и конца, прерывая их описанием различных случаев с подробностями, о которых ничего не знала служанка, хотя она состарилась в этом доме. Госпожа Шанто, казалось, хотела освободить перед смертью свою голову от воспоминаний юности, выбрасывая их, как выбрасывают пожелтевшие письма из старинной шкатулки. Полина, несмотря на все свое мужество, с трепетом внимала непроизвольной исповеди о неизвестных ей событиях, всплывавших на поверхность, когда смерть уже совершала свое дело. Теперь дом наполнился не тяжелым дыханием умирающей, а ее беспрерывной, страшной болтовней. Лазар, проходя мимо комнаты матери, улавливал отдельные фразы. Перебирая только что слышанные слова, он никак не мог понять их смысла и приходил в ужас, как будто слушал незнакомую повесть, которую мать рассказывала невидимым людям, находясь уже по ту сторону жизни.

Когда приехал доктор Казэнов, он застал Шанто с аббатом в столовой за шашками. Можно было подумать, что они не трогались с места со вчерашнего дня и продолжали все ту же партию. Минуш сидела рядом и внимательно изучала шашечную доску. Священник пришел рано утром, продолжая исполнять свои обязанности утешителя. Теперь Полина ничего не имела против того, чтобы он поднялся наверх, поэтому, когда Казэнов пошел к больной, аббат оставил игру и последовал за ним, сказав госпоже Шанто, что явился в качестве старого друга справиться о ее здоровье. Госпожа Шанто их узнала. Она попросила приподнять ее на подушках и приняла их с видом светской дамы, как принимала в Кане гостей; в ее безмятежной болтовне проблески сознания сменялись бредом. Милый доктор, он ведь ею доволен, не правда ли? Она скоро встанет. Затем она учтиво осведомилась о здоровье аббата. А он, пришедший исполнить свой долг священника, не мог произнести ни слова, в ужасе от этого словоизвержения. Кроме того, присутствие Полины мешало ему коснуться некоторых вопросов. Сама она с присущим ей мужеством старалась принять веселый и беспечный вид. Когда мужчины вышли, девушка проводила их до площадки; здесь доктор вполголоса сказал ей, что нужно будет делать в последние минуты. Прозвучали слова о быстром разложении, о карболке. А между тем из комнаты умирающей все еще доносилось неясное бормотание, неумолкающий поток слов.

– Значит, вы думаете, что она еще проживет сегодняшний день? – спросила Полина.

– Да, она, вероятно, еще протянет до завтра… – ответил Казэнов. – Только не поднимайте ее, она может кончиться у вас на руках… Впрочем, я еще загляну сегодня вечером.

Было условлено, что аббат Ортер останется с Шанто и подготовит его к удару.

Вероника стояла на пороге комнаты, испуганная, прислушиваясь к этим распоряжениям. С той минуты, как она поверила, что хозяйка может помереть, она не проронила ни звука и прислуживала ей с покорностью вьючного животного. Но все умолкли, как только показался Лазар. У него не хватило духу быть в комнате матери во время посещения доктора, и он бродил по дому, боясь услышать печальную истину. Внезапное молчание, наступившее при его появлении, открыло ему все. Он страшно побледнел.

– Мальчик мой, – сказал доктор, – вам бы следовало поехать со мной. Мы вместе позавтракаем, а вечером я вас привезу обратно.

Лазар побледнел еще сильнее.

– Нет, благодарю вас… – пробормотал он. – Я не хочу отлучаться из дому.

Отныне он стал ждать конца; грудь его мучительно сжималась, словно скованная железным обручем. День казался вечностью и все-таки проходил, а Лазар не замечал, как текли часы. Он не помнил, что делал в этот день: он то поднимался наверх, то опять спускался, глядел, как зыблется огромная морская пелена, и окончательно впадал в отупение. Неумолимый ход минут воплощался порой в образ низвергающейся гранитной громады, которая все увлекала с собой в бездну. Иногда он приходил в неистовство и жаждал, чтобы конец наступил и он мог отдохнуть от этого страшного ожидания. Около четырех часов он опять поднялся к себе наверх и почему-то вдруг вошел в комнату матери: ему захотелось еще раз взглянуть на нее и поцеловать. Но когда Лазар склонился над ней, она даже не подставила ему щеки усталым движением, как делала в начале болезни; она продолжала без устали разматывать запутанный клубок слов. Быть может, она его уже не видела. Это тело, это свинцовое лицо с почерневшими губами уже не было его матерью.

– Уходи отсюда!.. – ласково сказала ему Полина. – Еще не время, уверяю тебя.

И Лазар вместо того, чтобы пойти к себе, убежал. Он вышел, унося с собой страдальческий, неузнаваемый образ. Полина сказала ему неправду: смертный час наступил. Но Лазар задыхался, его тянуло на простор, и он бежал, как сумасшедший. Это был последний поцелуй! Мысль, что он никогда больше не увидит матери, жестоко потрясла его. Вдруг ему почудилось, что кто-то бежит за ним. Он обернулся и увидел Матье, который старался догнать его, с трудом передвигая отяжелевшими лапами. Лазар пришел в беспричинное бешенство, схватил камень и, ругаясь, кинул в собаку, чтобы прогнать ее домой. Пораженный Матье сначала отошел от Лазара, но затем обернулся, глядя на него кроткими глазами, в которых, казалось, блестели слезы. У Лазара не хватило духу прогнать пса, который следовал за ним поодаль, точно не хотел оставлять его одного в горе. Необъятная морская ширь также раздражала Лазара. Он побрел в поля, ища укромный уголок, где мог бы чувствовать себя в уединении, вдали от всех. Так бродил он до самой ночи, шагая по вспаханным полям и перебираясь через живые изгороди. Измученный, он наконец пошел домой, как вдруг его глазам предстало зрелище, при виде которого его охватил суеверный ужас. Большой тополь, одинокий и черный, высился на краю пустынной дороги. Взошедшая луна стояла прямо над ним, бросая на него желтоватый свет. Дерево показалось юноше громадной свечой, стоящей в сумерках у изголовья исполинской покойницы, распростершейся на равнине.

– Идем, Матье! – крикнул он сдавленным голосом. – Скорей домой!

И он вбежал в дом так же стремительно, как и покинул его.

Пес робко приблизился к Лазару и стал лизать ему руки.

Несмотря на то что ночь давно уже наступила, на кухне не было огня. Там было темно и пусто, лишь на потолке виднелся красноватый отблеск от углей в очаге. Мрак испугал Лазара, он не решался идти дальше. Стоя посреди кухни, где в беспорядке валялись горшки и тряпки, растерянный Лазар прислушивался к звукам, наполнявшим дом. За стеной раздавалось покашливание отца, которому аббат Ортер что-то тихо твердил. Но больше всего пугали Лазара торопливые шаги и шепот на лестнице; с верхнего этажа доносился непонятный шум и приглушенная суета, будто там спешили завершить какое-то дело. Он боялся подумать: неужели все кончено? И он застыл на месте, не имея сил пойти убедиться, так ли это. В это время он увидел Веронику. Она вбежала, зажгла свечу и быстро выбежала, даже не взглянув на него, не сказав ни слова. Кухня, на минуту осветившаяся, снова погрузилась во мрак. Топот ног наверху утих. Опять показалась Вероника; на этот раз она прибежала за глиняной миской, все такая же растерянная и молчаливая. Лазар больше не сомневался: все кончено! Тогда он в изнеможении присел за стол и в темноте стал ждать, сам не зная чего. В ушах у него звенело от воцарившейся вокруг глубокой тишины.

А там, наверху, уже два часа подряд тянулась страшная, жестокая агония, приводившая в ужас Полину и Веронику. Вместе с предсмертным хрипом появилась боязнь отравления. Госпожа Шанто приподнялась, она по-прежнему сыпала словами, мало-помалу впадая в неистовство. Она пыталась выскочить из постели, убежать из дому, где кто-то собирался ее убить. Полина и Вероника должны были приложить все свои силы, чтобы удержать ее.

– Оставьте меня, вы меня погубите… Я должна уехать сию минуту, сию минуту.

Вероника старалась ее успокоить:

– Сударыня, посмотрите на нас… Ну разве мы можем причинить вам зло?

Умирающая на минуту притихла, обессиленная. Она как будто что-то искала в комнате блуждающими, мутными глазами, которые, вероятно, уже ничего не видели. Затем она снова начала:

– Заприте бюро! Они в ящике!.. Вот она поднимается! О, мне страшно, говорю вам, что слышу ее шаги. Не давайте ей ключ, отпустите меня сию минуту, сию же минуту!..

Она билась на подушках. Полина старалась удержать ее:

– Тетя, успокойся! Здесь никого нет, здесь только мы.

– Нет, нет, прислушайтесь: вот она!.. Боже мой, я умираю! Негодяйка заставила меня все выпить… Я умру, умру!

У нее стучали зубы. Она прижималась к Полине, не узнавая ее. Девушка с глубокой скорбью прижала ее к груди, не пытаясь больше бороться с ужасным подозрением, примирившись с мыслью, что тетка унесет его с собой в могилу.

К счастью, Вероника находилась тут же. Она протянула руки и тихо прошептала:

– Осторожно, барышня.

Близилась развязка. Госпожа Шанто невероятным усилием вдруг вырвалась и спустила с кровати свои отекшие ноги. Не подоспей Вероника вовремя, она упала бы на пол. Безумие охватило ее: она испускала бессвязные крики, сжимала кулаки, словно готовилась вступить в рукопашную, обороняясь от призрака, хватавшего ее за горло. В эту последнюю минуту она, должно быть, поняла, что умирает; в ее расширенных от ужаса глазах блеснуло сознание; она схватилась руками за грудь – страшная боль пронзила ее. Затем она упала на подушки и вся почернела. Она была мертва.

Наступила глубокая тишина. Полина, измученная, хотела еще закрыть ей глаза – последнее усилие, на которое она была способна. Когда она вышла из комнаты, возле тела остались Вероника и жена Пруана, за которой Полина послала после ухода доктора. На лестнице девушка почувствовала, что ее силы иссякли, и на минуту опустилась на ступеньку, она не находила в себе мужества сообщить о смерти тетки Лазару и Шанто. Стены, кружась, поплыли перед ее глазами. Прошло несколько минут; она встала, держась за перила, услышала в столовой голос аббата Ортера и решила пойти на кухню. Здесь она увидала Лазара, темный силуэт которого выделялся на красноватом фоне очага. Девушка молча подошла к нему и раскрыла объятия. Он все понял и припал к ее плечу. Полина крепко прижала его к себе. Они поцеловались. Полина тихо плакала. У Лазара глаза были сухие: что-то сдавило ему грудь, и он не мог дышать. Наконец Полина выпустила его и сказала первые пришедшие ей на ум слова:

– Что же ты впотьмах сидишь?

Он горестно махнул рукой, как бы давая понять, что ему не до этого.

– Надо зажечь свечу, – сказала она снова.

Лазар опустился на стул, он больше не держался на ногах. Матье, очень взволнованный, бегал по двору, принюхиваясь к чему-то в сыром ночном воздухе. Вернувшись на кухню, он внимательно посмотрел на Полину, затем на Лазара, положил свою большую голову к нему на колени и застыл, вопросительно глядя прямо в глаза. И Лазар не вынес взгляда собаки; его охватила дрожь, слезы хлынули из глаз, и он громко зарыдал, крепко обняв старого верного пса, которого его мать любила в продолжение четырнадцати лет.

Он бессвязно лепетал:

– Ах, мой бедный пес, мой бедный пес, мы ее больше не увидим.

Полина, несмотря на волнение, нашла спички и зажгла свечу. Она пыталась утешить Лазара и была рада, что он может наконец плакать. На ней лежала еще одна трудная задача – сказать все дяде. Но когда она решилась войти в столовую, куда Вероника уже давно принесла лампу, она услышала, как аббат Ортер расточал все свое красноречие, чтобы дать понять Шанто, что жена его при смерти и роковая развязка – вопрос нескольких часов. Увидав племянницу, взволнованную и заплаканную, старик сразу догадался.

Первые слова его были:

– Боже мой, я желал бы только одного – хоть раз еще увидеть ее живой! Ох, проклятые ноги, проклятые ноги!

И он все твердил одно и то же, а маленькие, быстро высыхавшие слезинки катились по его щекам; он слабо и болезненно стонал и тут же снова вспоминал свои ноги, проклинал их, жаловался на свою болезнь. Сначала было возникла мысль отнести его наверх проститься с покойницей, но вскоре от этого отказались. Не говоря уже о том, как трудно было бы его туда донести, близкие побоялись, что последнее прощание взволнует Шанто и подорвет его здоровье; впрочем, он и сам не настаивал. Он остался в столовой перед разбросанными шашками, не зная, чем занять свои искалеченные руки, а в голове, по его словам, был такой туман, что он не мог ни читать, ни понимать газету. Когда же Шанто уложили в постель, на него нахлынули воспоминания давнего прошлого и он долго плакал.

Потянулись две долгие ночи и бесконечный день – страшные часы, когда смерть обитает в доме. Казэнов приехал, но он только констатировал конец и еще раз изумился, что он наступил столь быстро. Лазар в первую ночь совсем не ложился и до самого утра писал письма дальним родственникам. Надо было перевезти тело на кладбище в Кан и похоронить его в фамильном склепе. Доктор любезно взял на себя хлопоты по выполнению всех формальностей. И только одну, тяжелую, совершили в Бонвиле, а именно объявление о смерти, которое Шанто должен был зарегистрировать в качестве местного мэра. У Полины не было приличного черного платья; она наспех смастерила себе его из старой черной юбки и шерстяной шали, из которой вышел лиф. В лихорадочной суете первая ночь и день прошли сравнительно сносно, зато вторая ночь всем показалась вечностью: слишком тягостно было ожидание следующего дня. Никто не мог спать, все двери были открыты настежь, на лестнице и на столах горели свечи, запах карболки проникал даже в самые отдаленные уголки. Все чувствовали на себе гнет несчастья, оно накладывало печать молчания, застилало туманом глаза. И каждому смутно хотелось одного – снова вернуться к жизни.

Наконец на следующее утро, в десять часов, с колокольни маленькой церкви по ту сторону дороги раздался погребальный звон. Из уважения к аббату Ортеру, который дружески отнесся к семье Шанто в эти тяжелые дни, решили отпевать тело в Бонвиле, а затем перевезти его для погребения в Кан. Едва Шанто услыхал колокольный звон, он заметался в кресле.

– Я хочу хотя бы видеть, как ее будут выносить… – твердил он. – Ах, проклятые ноги! Что за несчастье эти проклятые ноги!

Тщетно близкие старались избавить его от ужасного зрелища. Колокол звонил все чаще. Шанто сердился и кричал:

– Выкатите меня в коридор!.. Я слышу, что ее выносят… Скорей, скорей, я хочу видеть!

Полина и Лазар, в глубоком трауре и в черных перчатках, исполнили его желание. Они вдвоем подкатили кресло к лестнице. Четыре человека уже спускали гроб, сгибаясь под его тяжестью. Увидев этот гроб, деревянный, с блестящими ручками, с медной свежевыгравированной дощечкой, Шанто хотел привстать, но свинцовые ноги не повиновались ему, он так и остался в кресле. Его охватила дрожь; слышно было, как стучат у него зубы, казалось, он что-то сам себе говорит. Узкая лестница затрудняла спуск, и Шанто глядел, как большой желтый ящик медленно продвигается вперед. Когда гроб почти коснулся ног Шанто, он наклонился, чтобы прочитать надпись на крышке. Здесь коридор был шире, и носильщики быстро прошли на крыльцо, к катафалку. А Шанто все смотрел вслед, смотрел, провожая сорок лет своей жизни, свое прошлое, с хорошими и дурными воспоминаниями, о которых он горько сожалел, как сожалеют об ушедшей молодости. Позади кресла, плача, стояли Полина и Лазар.

– Нет, нет, оставьте меня… – сказал Шанто, когда они хотели снова вкатить его на прежнее место в столовую. – Ступайте, я хочу видеть.

Гроб поставили на носилки, их понесли другие люди. Процессия выстраивалась во дворе, который был запружен толпой бонвильских крестьян. Матье еще с утра заперли в сарае, и в глубокой тишине раздавался его вой. Минуш, сидя на подоконнике в кухне, удивленно смотрела на это множество людей и на большой ящик, который они увозили. Процессия долго не трогалась; кошке стало скучно, и она принялась вылизывать себе брюшко.

– Разве ты не пойдешь? – спросил Шанто Веронику, которая подошла к нему.

– Нет, сударь, – ответила она сдавленным голосом, – барышня велела мне остаться с вами.

Колокол в церкви продолжал звонить, гроб наконец двинулся со двора, сопровождаемый Лазаром и Полиной в черной одежде, под яркими лучами солнца. Кресло калеки стояло, как в раме, в открытых дверях дома, и Шанто смотрел вслед удаляющейся процессии.

Похороны, разные формальности, а затем кое-какие дела задержали Полину и Лазара в Кане на двое суток. Перед отъездом они еще раз побывали на кладбище. Когда они возвращались домой, погода резко переменилась; с моря дул сильный, порывистый ветер. Они выехали из Арроманша под проливным дождем, и шквал был уже так силен, что чуть не срывал верх с кабриолета. Полина вспомнила свое первое путешествие, когда госпожа Шанто привезла ее из Парижа: была точно такая же буря; бедная тетя не позволяла девочке высовываться из экипажа и все укутывала ей шею шарфом. Лазар тоже задумался, сидя в своем углу, вспоминая, как мать всякий раз, когда он возвращался домой, нетерпеливо поджидала его на этой самой дороге, чтобы поскорее обнять. Как-то раз, в декабре, она прошла пешком два лье и встретила его вот тут; она присела отдохнуть на меже. Дождь лил не переставая. Молодые люди не обменялись ни единым словом за все время пути из Арроманша до Бонвиля.

Когда они приехали, дождь немного утих, но зато ветер так усилился, что кучеру пришлось слезть с козел и взять лошадь под уздцы. Наконец экипаж остановился у ворот; в эту минуту мимо них пробежал рыбак Утлар.

– Эй, господин Лазар! – крикнул он. – На этот раз все пропало! Море сносит всю вашу стройку!

Отсюда нельзя было видеть море. Подняв голову, Лазар заметил Веронику, которая стояла на террасе и пристально смотрела на побережье. С другой стороны аббат Ортер прижался к ограде своего садика, чтобы ветер не сорвал с него сутану, и тоже глядел на взморье. Он наклонился и, в свою очередь, крикнул Лазару:

– Теперь оно принялось за ваши сваи!

Тогда Лазар спустился к берегу, и Полина, несмотря на убийственную погоду, пошла вслед за ним. Сойдя к подножию скал, они остановились как вкопанные при виде открывшегося им зрелища. Прилив, один из высоких сентябрьских приливов, поднимался с оглушительным шумом; никто не ожидал, что он примет такие грозные размеры, но налетевший накануне северный ветер чрезвычайно усилил его. Целые горы воды вставали на горизонте, неслись к берегу и разбивались о скалы. Вдали море казалось черным под нависшим свинцовым небом, по которому неслись темные облака.

– Иди наверх, – сказал Лазар Полине. – Я только посмотрю и сейчас же вернусь.

Она ничего не ответила и продолжала идти за ним до самого берега. Здесь волнорезы и только что построенная большая плотина выдерживали ужасный напор воды. Волны, поднимавшиеся все выше и выше, били в них одна за другой, словно тараны; рать их была неисчислима, на смену передним набегали все новые и новые валы. Огромные зеленоватые спины с белыми гривами вздымались где-то вдалеке и неслись к берегу в бешеном разбеге; обрушившись на скалы, эти чудовища разлетались водяной пылью и падали вниз белой пеной, которую снова поглощал и уносил стремительный поток. Под каждым ударом доски волнорезов трещали. У одного из них подпоры сломались, а длинная средняя балка, прикрепленная с одного конца, беспомощно болталась, напоминая мертвое тело, у которого картечью оторвало конечности. Два других лучше выдерживали напор, но чувствовалось, что все их сочленения дрожат, что и они слабеют и как будто становятся тоньше, а море все сильней сжимает их в своих объятиях, стараясь обессилить, чтобы потом сокрушить.

– Говорил я, – повторял сильно выпивший Пруан, прислонясь к старой дырявой лодке, – надо еще поглядеть, как-то они выдержат сильный ветер… Плевать морю на сваи этого молокососа, для него это все равно, что спички!

Слова его были встречены общими усмешками.

На берегу собрался весь Бонвиль – мужчины, женщины и дети; они потешались, глядя, какие страшные удары наносит море по волнорезам. Оно могло снести их хижины, но, несмотря на это, они любили его, испытывали к нему боязливое восхищение и сочли бы за личную обиду, если бы первому встречному удалось его покорить при помощи четырех столбов и двух десятков гвоздей. И теперь, глядя на буйство словно сорвавшейся с цепи стихии, они были возбуждены и гордились силой моря, как своим личным торжеством.

– Внимание! – кричал Утлар. – Глядите, вот это здорово! Оно уже унесло две сваи!

Они громко перекликались. Кюш считал валы.

– Еще три – и все, вот увидите… Раз! Отскочило! Два! Оторвало! Ну и подлое! И двух ударов хватило!.. Вот подлое-то!

Но это говорилось с одобрением. Отовсюду слышались крепкие словечки, но они звучали как ласка. Ребятишки скакали от радости всякий раз, как новый вал, обрушиваясь на волнорез, выбивал еще одну сваю. Еще одна! Еще одна! Все рассыплются, все затрещат, как ракушки под деревянным башмаком ребенка! Море все поднималось, прибой усиливался, а большая плотина продолжала стоять. Приближалось давно ожидаемое зрелище, решительный бой. И наконец первые волны ударились о ее балки. Ну, сейчас начнется потеха!

– Жаль, что здесь нет молодого Шанто! – послышался насмешливый голос бездельника Турмаля. – Он мог бы подпереть бревна плечом, чтобы не выскочили!

Кто-то шикнул, и он замолчал: рыбаки заметили Лазара и Полину. Но те все слышали; страшно бледные, они молча смотрели на разрушение. Разбитые балки – это еще пустяки, но вода будет подниматься в течение двух часов, и, если средняя плотина не устоит, селение непременно пострадает. Лазар привлек к себе Полину и обнял ее за талию, чтобы защитить от бешеных порывов ветра, который все срезал на своем пути, словно косой. Потемневшее небо нависло как зловещая тень, волны ревели, а эти двое, в глубоком трауре, стояли неподвижно, покрытые водяной пылью, окруженные нарастающим воем бури. Рыбаки в ожидании столпились вокруг; несмотря на то что губы им кривила усмешка, их все сильнее охватывала глухая тревога.

– Ну, теперь уже недолго… – пробормотал Утлар.

Однако плотина все еще держалась. При каждой новой волне, покрывавшей ее густой пеной, из мутной воды показывались черные просмоленные сваи. Но вот отломилась одна из досок, и сразу за ней стало срывать одну за другой и соседние. По словам старожилов, пятьдесят лет не было такого сильного прилива. Вскоре всем пришлось отступить: оторванные балки били по уцелевшим и завершали разрушение плотины, обломки которой волны с силой выбрасывали на берег. Оставалась только одна высокая свая, похожая на веху, поставленную на рифе. Бонвильцы перестали смеяться, женщины уносили плачущих детей. Проклятое море теперь взялось и за них; в покорном ужасе ждали они разрушения: что делать, ведь они жили в близком соседстве с необъятным морем, которое одновременно кормило и губило их. Все разбежались в разные стороны, слышался только топот тяжелых башмаков. Все спешили укрыться за оградой из валунов, тянувшейся вдоль берега и служившей теперь единственной защитой для хижин. Сваи уже поддались, доски были сорваны, и огромные волны перекатывались через низкую стену. Ничто больше не останавливало их напора. Новый вал разбил окна и затопил кухню в доме Утлара. Это было полное поражение. Осталось лишь одно победоносное море, сметавшее все перед собой.

– Не входи в дом! – кричали Утлару. – Сейчас рухнет крыша!

Вода заставляла Лазара и Полину отступать шаг за шагом. Теперь уже ничем нельзя было помочь, и они направились домой. На полпути девушка обернулась и в последний раз посмотрела на находившееся под угрозой селение.

– Бедные люди! – прошептала она.

Но Лазар не мог простить им глупого смеха. Уязвленный в самое сердце этим разгромом, который для него означал поражение, он гневно махнул рукой и процедил сквозь зубы:

– Пусть море забирается к ним хоть в кровати, раз они его так любят! Я-то уж больше не стану ему мешать!

Вероника вышла им навстречу с зонтиком, так как снова хлынул ливень. Аббат Ортер все еще стоял, прижавшись к стене; он что-то кричал им, но они ничего не могли разобрать. Убийственная погода, разрушенная плотина, несчастное селение, которому грозила гибель, – все это делало их возвращение еще более печальным. Дом показался им пустым и холодным, только ветер завывал в мрачных комнатах и коридорах. Шанто, дремавший у пылающего камина, увидев их, сразу заплакал. Они не пошли переодеваться, чтобы лишний раз не подыматься по лестнице, с которой было связано столько тяжелых воспоминаний. Стол был накрыт, лампа горела; сейчас же сели обедать. Вечер прошел очень печально; редкие слова прерывались грохотом моря, от которого сотрясались стены дома. Подавая чай, Вероника сообщила, что дом Утлара и еще пять других хижин снесены, – на этот раз, вероятно, будет разрушена половина селения. Удрученный Шанто, который все еще не мог обрести душевного равновесия в своем горе, не дал ей договорить, заявив, что с него хватит и своих несчастий и он не желает слушать о чужих. Уложив его в постель, все тоже легли, разбитые и усталые. Лазар до самого рассвета не гасил свечу; Полина раз десять тихонько отворяла свою дверь и с тревогой прислушивалась, но на втором этаже, ныне опустевшем, царила мертвая тишина.

Для Лазара потянулись долгие мучительные дни, какие всегда наступают после смерти близких. Он приходил в себя, как после обморока или после падения, когда все тело ноет от ушибов, но голова у него была теперь совершенно ясная, память восстановилась, он избавился от пережитого кошмара и лихорадочных видений. Каждая подробность воскресала с прежней силой, он заново переживал все свои страдания. Смерть, с которой ему до сих пор не приходилось сталкиваться, стояла теперь перед ним в образе бедной матери, так жестоко унесенной в несколько дней. Ужас небытия принял осязаемую форму: их было четверо, а теперь зияла брешь, – их осталось трое, они дрожали от страха и в отчаянии прижимались друг к другу, чтобы вернуть себе немного утраченного тепла. Так вот что значит умереть! Это значит уйти безвозвратно… Дрожащие руки обнимают тень, которая оставляет по себе лишь сожаление и ужас.

Бедная мать! Он вновь переживал ее утрату ежечасно, всякий раз, как образ покойницы вставал перед ним. До этого он не страдал так сильно: ни когда Полина спустилась с лестницы и бросилась в его объятия, ни во время долгой пытки похорон. Весь ужас потери он осознал только вернувшись в опустевший дом. Горе его еще усугубляли угрызения совести: он недостаточно оплакивал мать, когда она лежала в агонии, когда еще не окончательно ушла от них. Его мучила мысль, что он мало любил ее, и порой он разражался судорожными рыданиями. Он беспрестанно вспоминал ее, образ матери преследовал его неотступно. Поднимаясь по лестнице, он ждал, что она вот-вот выйдет из комнаты и пройдет по коридору своими торопливыми, мелкими шагами. Часто он оборачивался: ему казалось, что он слышит ее голос; он был так полон мыслями о ней, что дошел до галлюцинаций: не раз ему чудилось, будто за дверью мелькает край ее платья. Она не сердилась, она даже не смотрела на него, то был только призрак, тень минувшего. По ночам Лазар боялся гасить лампу; его постоянно пугали какие-то шорохи возле постели, в темноте чье-то слабое дыхание касалось его лба. Рана не заживала, напротив, с каждым днем она все углублялась; каждое промелькнувшее воспоминание вызывало нервное потрясение, становясь на миг живой реальностью, но тут же исчезало, оставляя в душе тоску по невозвратимому.

Все в доме напоминало Лазару мать. Комната ее осталась нетронутой: все вещи стояли на своих местах, даже наперсток все еще лежал на рабочем столике, рядом с вышиваньем. Часы на камине показывали семь часов тридцать семь минут – час ее смерти. Он избегал заходить в эту комнату, но порою, когда поднимался по лестнице, он вдруг решался и быстро открывал дверь. Сердце его громко стучало; ему казалось, будто с детства знакомые старые кресла, бюро, круглый столик и особенно кровать стали другими и приняли какой-то торжественный вид. Сквозь закрытые ставни проникал слабый, мутный свет, усиливавший его тоску; он входил и целовал подушку, на которой похолодела голова покойной. Но как-то утром, войдя в комнату, Лазар остолбенел: ставни были широко распахнуты, и в окна лились потоки света; яркие солнечные пятна лежали на кровати и на подушке; со всего дома были принесены вазы, и вся комната была убрана цветами. Тогда он вспомнил: сегодня день рождения той, которой больше нет, памятная дата, праздновавшаяся каждый год, – Полина не забыла этот день. Тут были только скромные осенние цветы: астры, маргаритки и поздние розы, уже тронутые холодом; но то был аромат самой жизни, их яркие радостные венчики обрамляли мертвый циферблат, на котором время как будто остановилось. Эта благоговейная память об усопшей глубоко тронула его. Он долго плакал.

Столовая, кухня, даже терраса – все было овеяно воспоминаниями о его матери. Самые ничтожные предметы, которые он случайно находил, разные привычки, от которых пришлось сразу отказаться, – все напоминало ее. Это превратилось в настоящее помешательство; он перестал говорить о ней и с каким-то стыдливым упорством скрывал свои непрерывные терзания, это постоянное общение с ушедшей. Он дошел до того, что избегал произносить имя той, которая преследовала его, и можно было поверить, что он постепенно забывает мать и вовсе не думает о ней, а между тем не проходило минуты, чтобы какое-нибудь воспоминание не пронзало болью его сердце. Одна Полина взглядом угадывала все, что происходило в его душе. Тогда он начинал лгать, клялся, что погасил лампу в двенадцать часов ночи, или уверял, будто был занят какой-нибудь воображаемой работой, и, если к нему приставали с расспросами, выходил из себя. Его комната была единственным убежищем, где он уединялся и чувствовал себя спокойнее; в этих стенах он вырос и мог предаваться своему горю, не боясь, что кто-нибудь посторонний будет свидетелем его страданий.

С первых же дней он попробовал выходить из дому и возобновить свои далекие прогулки. Так, по крайней мере, он мог избавиться от молчания угрюмой служанки и от тяжелого зрелища, какое представлял собой прикованный к креслу отец, не знающий, чем занять свои руки. Но теперь Лазар чувствовал непреодолимое отвращение к ходьбе: ему было скучно на воздухе, и скука его доходила до отвращения. Его раздражало вечно волнующееся море, упрямый прилив, дважды в день заливавший берег, эта чуждая его горю бессмысленная сила, которая многие века разрушала все те же камни и ни разу не оплакала ни одной человеческой жизни. Окружающий мир был слишком велик, слишком холоден, и он спешил в дом, чтобы запереться в комнате, где не чувствовал себя таким ничтожным, таким затерянным среди этого необъятного моря и необъятного неба. Единственным уголком, который его привлекал, было кладбище, окружавшее церковь; правда, мать его лежала не здесь, но он думал о ней с большой нежностью и находил тут странное успокоение, несмотря на свой ужас перед небытием. Могилы словно дремали в густой траве, у церковной ограды росли тисы, слышалось посвистывание морских куликов, носившихся над водной гладью. Там он сидел, забывшись, целыми часами, не читая даже на могильных плитах имена давно умерших, стертые временем и дождями.

Если бы еще Лазар верил в потусторонний мир, если бы мог надеяться, что когда-нибудь увидит своих близких за этой непроницаемой черной стеной! Но и такого утешения у него не было. Он был убежден, что жизнь человеческая кончается безвозвратно и после смерти каждый растворяется в вечном круговороте жизни. То было глубокое возмущение его «я», которое не хотело умирать. Какое счастье начать новую жизнь где-то там, среди звезд, вместе с родными и друзьями! Как сладостно думать, умирая, что ты вернешься к тем, кого любил когда-то! Как отрадны были бы поцелуи свидания и как безмятежна новая жизнь для тех, кто стал бессмертным! Он жестоко страдал от всех благочестивых обманов, к которым религия прибегает из жалости, чтобы скрыть от малых сих страшную истину. Нет, все кончится со смертью, никто из любимых нами не воскреснет, мы расстанемся навсегда. О, навсегда, навсегда!.. Это страшное слово уносило его мысли в беспредельную пустоту.

Как-то утром, стоя в тени тисов, Лазар увидел священника, работавшего у себя в огороде, отделенном от кладбища только низкой стеной. В старой рабочей куртке и деревянных башмаках, он собственноручно вскапывал грядку под капусту; лицо его огрубело от резкого морского ветра, шея загорела на солнце; он походил на старого крестьянина, возделывающего свой жалкий клочок земли. Живя на нищенское жалованье, в этом заброшенном селении, где он редко получал плату за требы, аббат умер бы с голоду, если бы не выращивал овощи в огороде. Его небольшой заработок уходил на подаяния; жил он один, и, хотя ему прислуживала крестьянская девчонка, частенько случалось, что он сам готовил себе пищу. В довершение всех бед земля на этих утесах никуда не годилась, ветер губил салат, и на каменистой почве, с которой аббат неустанно боролся, родился только чахлый лук. И все же аббат прятался, когда надевал рабочую куртку, чтобы прихожане не смеялись над своим пастырем. Лазар хотел было уйти; вдруг он увидел, что священник вынул из кармана трубку, туго набил ее, уминая табак большим пальцем, и стал раскуривать, громко чмокая губами. Он с наслаждением сделал несколько затяжек, но тут, в свою очередь, заметил молодого человека. Растерявшись, он хотел спрятать трубку, но потом засмеялся и крикнул:

– Что, вышли прогуляться?.. Зайдите ко мне, посмотрите мой сад.

Когда Лазар подошел, он весело добавил:

– Ну как, застали меня на месте преступления? У меня больше нет никакой услады, друг мой, и, думаю, Бог на меня за это не прогневается.

Аббат продолжал курить, шумно выпуская дым и вынимая трубку изо рта, лишь когда обращался к Лазару с несколькими словами. Он завел речь о вершмонском священнике: вот счастливчик! У него прекрасный сад с настоящей плодородной землей! И подумать, как нелепо складывается жизнь: этот кюре никогда даже грабли в руки не берет! Затем аббат Ортер стал жаловаться на свой картофель: почва для него тут как будто подходящая, а вот уж второй год картофель родится плохой.

– Я не хочу вам мешать, – сказал Лазар. – Продолжайте вашу работу.

Аббат тотчас взялся за лопату.

– Правда, нужно поработать… Скоро придут мальчишки заниматься катехизисом, а мне хотелось бы до тех пор покончить с этой грядкой.

Лазар сел на гранитную скамью – старый надгробный камень, прислоненный к невысокой кладбищенской ограде. Он смотрел, как аббат Ортер выкидывает из земли камни, слушал высокий голос и бесхитростные речи старого ребенка, и ему захотелось быть таким же бедным и простым, с таким же бесхитростным умом и спокойной плотью. Видно, епископат считал этого добряка уж очень недалеким, если дал ему состариться в таком жалком приходе. Впрочем, аббат принадлежал к числу лишенных честолюбия людей, которые никогда не жалуются и довольны, если у них есть кусок хлеба и вода для питья.

– А ведь невесело жить среди этих крестов… – невольно проговорил молодой человек.

Удивленный священник бросил работу.

– Почему это – невесело?

– Да так: всегда у вас смерть перед глазами – она вам, верно, и ночью снится?

Аббат вынул трубку изо рта и медленно сплюнул.

– По правде сказать, я об этом никогда не думал… Все мы в руках божьих.

Он снова взялся за работу и, нажав на лопату ногой, разом всадил ее в землю. Вера защищала аббата от страха, он не выходил за пределы своего катехизиса: люди умирают и отправляются на небо. Что может быть проще и убедительнее? Он упрямо улыбался; для этого недалекого человека достаточно было твердой веры в спасение.

С этого дня Лазар чуть не каждое утро заходил к аббату в огород. Он садился на камень, смотрел, как священник возится со своими овощами, и на него находило забвение; вид простодушного, наивного человека, который живет на доходы от кладбищенской земли, нисколько не страшась смерти, успокаивал его. Почему бы ему не сделаться таким же ребенком, как этот старик? В глубине души у него зародилась надежда пробудить свою угасшую веру в беседах с этим простаком, чье безмятежное невежество приводило Лазара в восхищение. Он тоже приносил с собой трубку, оба курили и толковали о гусеницах, которые обсыпали салат, или о том, что навоз нынче подорожал. Священник редко говорил о Боге, приберегая веру для своего личного спасения. Опыт старого исповедника приучил его к терпимости: люди делают свое дело, а он будет делать свое. Тридцать лет он тщетно обращал своих прихожан на путь веры, теперь же только строго выполнял свои обязанности; будучи расчетлив, как истый крестьянин, он считал, что всякое доброе дело следует начинать с себя. Со стороны этого юноши очень мило, что он заходит каждый день, и аббат, не желая надоедать ему и не умея спорить с его столичными идеями, предпочитал занимать его нескончаемым разговором о своем огороде. А у молодого человека в голове гудело от всей этой ненужной болтовни, и ему порой казалось, что он возвращается к счастливому невинному возрасту, когда человек ничего не боится.

Но утро проходило, а вечером Лазар возвращался к себе в комнату все с той же мыслью о матери и по-прежнему не решался гасить лампу. Вера умерла. Однажды они сидели с аббатом Ортером на скамье и курили. Вдруг за грушевым деревом послышался шум шагов, и аббат быстро спрятал трубку. Это Полина пришла за Лазаром.

– Приехал доктор Казэнов, – сказала она, – и я пригласила его завтракать. Идем сейчас домой, хорошо?

Она улыбнулась, заметив, как аббат спрятал трубку. Священник тотчас же вытащил ее и добродушно рассмеялся, как бывало всякий раз, когда его заставали за курением.

– Это просто глупо, – проговорил он. – Можно подумать, будто я совершаю преступление… Чего там, уж я закурю при вас!

– Знаете что, господин кюре, – весело заговорила Полина, – идемте к нам завтракать вместе с доктором, а трубку выкурите за десертом.

Священник просиял и воскликнул:

– Отлично, согласен!.. Идите вперед, а я только надену сутану. И прихвачу с собой трубку, честное слово!

Это был первый завтрак, за которым в столовой вновь послышался смех. Аббат Ортер курил за десертом, что развеселило всех собеседников; но он так добродушно наслаждался своей трубкой, что это вскоре уже казалось вполне естественным. Шанто много ел; он успокоился и повеселел, вновь почувствовав в доме дыхание жизни. Доктор Казэнов рассказывал разные истории о дикарях, а Полина сияла, радуясь этому шуму, который, быть может, развлечет Лазара и прогонит его мрачные мысли.

С этих пор девушка решила возобновить субботние обеды, прекратившиеся со смерти тетки. Священник и доктор являлись аккуратно, и вскоре наладилась прежняя жизнь. Все шутили, вдовец хлопал себя по коленям, уверяя, что, не будь этой проклятой подагры, он пустился бы в пляс – уж он показал бы, что еще способен веселиться. И только сын сидел хмурый, говорил с раздражением, внезапно вздрагивая среди этой шумной болтовни.

В один из таких субботних вечеров, когда уже подали жаркое, аббата Ортера позвали к умирающему. Он не допил своего стакана и ушел, не слушая доктора, который был у этого больного перед обедом и кричал вслед аббату, что тот все равно не застанет его в живых. В этот вечер священник выказал такое умственное убожество, что даже Шанто заметил, как только он ушел:

– Бывают дни, когда он не блещет умом…

– Я бы хотел быть на его месте… – резко возразил Лазар. – Он счастливее нас.

Доктор засмеялся:

– Все может быть. Но Матье и Минуш тоже счастливее нас… Право, я узнаю в этом нашу современную молодежь, которая вкусила от плода науки, а потом заболела сомнением, ибо наука не отвечает старым представлениям об абсолютном, на которых их воспитывали чуть ли не с пеленок. Вы хотите сразу найти в науке ответы на все вопросы, тогда как мы их еще только едва нащупываем и, конечно, никогда не сумеем полностью разгадать. И вот вы начинаете отрицать науку и бросаетесь обратно к вере, которая вам не дается, и окончательно впадаете в пессимизм… Да, это болезнь конца нашего века – все вы Вертеры наизнанку.

Он оживился: это была его любимая тема, в таких спорах Лазар, в свою очередь преувеличивая, отрицал всякую достоверность знаний и провозглашал свою веру в конечное торжество всеобщего зла.

– Как жить, – спрашивал он, – когда каждую минуту все может рухнуть у вас под ногами?

Старый доктор на мгновение загорался юношеским пылом:

– Да просто живите, и все! Разве мало того, что вы живете? Радость рождается в деятельности.

И, резко повернувшись, он обратился к Полине, которая слушала, улыбаясь:

– Вот вы, скажите ему, что вы делаете, чтобы быть всегда довольной?

– Ну, я, – ответила она шутливым тоном, – я стараюсь отвлечься, чтобы не поддаваться тоске, и потом я думаю о других: это меня трогает, и я могу терпеливо сносить свои невзгоды.

Ответ этот, казалось, рассердил Лазара; из чувства злобного противоречия он стал доказывать, что женщины должны быть религиозны. Он делал вид, будто не понимает, почему Полина давно уже перестала ходить в церковь.

А она, как всегда, спокойно объясняла:

– Очень просто: исповедь показалась мне оскорбительной, и думаю, многие женщины чувствуют, как я. А потом, я не могу верить в то, что мне кажется нелепым. А если так, к чему лгать, делая вид, будто веришь? Впрочем, неизвестность не пугает меня – ведь она может быть только логичной, поэтому лучше всего постараться спокойно ждать будущего.

– Замолчите, идет аббат, – прервал их Шанто, которому наскучил этот разговор.

Больной умер. Аббат спокойно докончил обед, и напоследок все выпили по рюмке ликера.

Теперь Полина вела весь дом и показала себя рассудительной, веселой и домовитой хозяйкой. Все покупки, даже самые мелкие расходы, делались с ее ведома, а связка ключей всегда звенела у нее на поясе. Все это произошло так естественно, что Вероника нисколько не рассердилась. Со смерти госпожи Шанто служанка стала мрачной и словно отупела. В ней происходил какой-то внутренний перелом; воскресла привязанность к покойнице, и в то же время вернулась угрюмая настороженность по отношению к Полине. Девушка старалась быть с ней ласковой, но Вероника обижалась на каждое слово, уходила на кухню и долго ворчала и рассуждала сама с собой. Когда проходила полоса длительного, упорного молчания и она начинала думать вслух, чувствовалось, что она все еще не может опомниться после несчастья. Разве она знала, что барыня умрет? Конечно, она бы тогда не стала говорить того, что говорила. Справедливость прежде всего! Нельзя убивать людей, даже если у них и есть недостатки. Впрочем, она умывает руки: тем хуже для той, кто была истинной причиной беды! Но это ее не успокаивало, она продолжала ворчать, оправдываясь в своей воображаемой вине.

– Зачем ты себя изводишь? – спросила ее однажды Полина. – Мы сделали все, что могли, никто не в силах бороться со смертью.

Вероника покачала головой:

– Оставьте! Так не умирают… Какова бы ни была хозяйка, а она взяла меня в дом ребенком, и я скорее откушу себе язык, чем скажу о ней худое слово… Не будем об этом говорить, а то как бы не кончилось плохо.

Ни Полина, ни Лазар не говорили ни слова о свадьбе. Полина часто шила, сидя возле Шанто, чтобы ему не было скучно; однажды он попробовал было намекнуть на свадьбу, желая покончить с этим вопросом; ведь теперь нет никаких препятствий. В нем скорее говорило желание удержать Полину возле себя, боязнь попасть снова в руки Вероники, если Полина когда-нибудь уедет. Полина дала ему понять, что до истечения срока траура решать ничего нельзя. Но такой благоразумный ответ был продиктован не одним желанием соблюсти приличия. Полина надеялась, что время разрешит трудный вопрос, который она не смела задать даже самой себе. Внезапная смерть тетки, страшный удар, поразивший ее и Лазара, заставили их забыть свои сердечные раны. Теперь они приходили в себя, и за непоправимой потерей вновь вставала их личная драма, от которой оба страдали. Застигнутая и изгнанная Луиза, разбитая любовь Полины и Лазара, – быть может, это перевернет всю их жизнь? Что делать теперь? Любят ли они еще друг друга? Возможен и разумен ли их брак? Как ни оглушила их катастрофа, вопросы эти всплывали снова и снова, хотя ни Лазар, ни Полина не торопились их разрешать.

Между тем время смягчило обиду Полины. Она уже давно простила Лазара и готова была протянуть ему обе руки, как только он раскается. В ней не было ревнивого желания видеть его униженным, она думала только о нем и готова была вернуть ему слово, если он ее больше не любит. Ее мучило лишь одно сомнение: вспоминает ли он еще о Луизе или забыл ее и вернулся к своей старой детской любви? Когда она думала, не лучше ли ей отказаться от Лазара, чем сделать его несчастным, все ее существо содрогалось от боли: она знала, что у нее хватит на это мужества, но надеялась, что вскоре затем умрет от горя.

После смерти тетки ей пришла в голову великодушная мысль: она решила помириться с Луизой. Шанто может ей написать, а она добавит несколько примирительных слов. Они живут так одиноко, так печально, что присутствие этой девушки-ребенка было бы для всех развлечением. А кроме того, после пережитых потрясений недавнее прошлое казалось ей теперь очень далеким; к тому же Полину мучила совесть, что она была чересчур резка. Но всякий раз, как она собиралась поговорить об этом с дядей, ее что-то удерживало. Не значит ли это рисковать всем будущим, искушать Лазара и потерять его? Быть может, она и нашла бы в себе достаточно силы и гордости, чтобы подвергнуть его этому испытанию, если бы в ней не возмущалось чувство справедливости. Все можно простить, только не измену. Да наконец, неужели она сама не в состоянии внести прежнюю радость в дом? К чему призывать чужую, если Полина сама полна любви и преданности? В этом самоотверженном порыве невольно сказывалась гордость, в любви Полины сквозила неосознанная ревность. В сердце ее горела надежда стать единственным источником счастья своих близких.

Отныне это стало для Полины делом жизни. Она приложила все свои силы, все умение, чтобы создать вокруг себя счастливую семью. Никогда еще не проявляла она столько бодрости и душевной доброты. Каждое утро просыпалась с радостной улыбкой, стараясь скрывать все свои огорчения, чтобы не усугублять горе других. Ее жизнерадостность побеждала воспоминания о пережитом горе, ее спокойное обращение обезоруживало всякую злую волю. Теперь она отлично себя чувствовала, была здорова и крепка, как молодое деревцо, и излучаемая ею вокруг радость была лишь отражением ее юности и здоровья. Она восторженно приветствовала каждый наступающий день, и ей доставляло удовольствие снова проделывать ту же работу, какую она выполняла вчера; большего она и не ждала и спокойно глядела навстречу завтрашнему утру. Пусть себе Вероника ворчит у плиты – у нее появились какие-то чудачества, необъяснимые капризы, – новая жизнь гнала печаль из дома: в комнатах звучал прежний смех, его веселые раскаты снова взлетали вверх по лестнице. Особенно радовался этому дядя: печаль всегда была ему в тягость, и, хотя болезнь пригвоздила его к креслу, он по-прежнему любил пошутить. Жизнь и так становилась для него невыносимой, а он судорожно цеплялся за нее с отчаянием калеки, который хочет жить, несмотря на страдания. Каждый прожитый день казался ему победой, а племянница вносила в его дом солнечный свет, и он верил, что не сможет умереть в его лучах.

Одно горе было у Полины: на Лазара не действовали ее утешения. Она тревожилась, видя, что его по-прежнему гложут мрачные мысли. В глубине его скорби по матери таился усилившийся страх смерти. Время постепенно притупило первую боль утраты, но ужас этот вернулся к нему с удвоенной силой, вызванный боязнью наследственного недуга. Он тоже умрет от болезни сердца – он убеждал себя, что его ждет скорый трагический конец. Ежеминутно прислушивался он к себе и приходил в такое нервное возбуждение, что ему казалось, будто он чувствует работу всего организма: то начинались мучительные спазмы в желудке, то почки выделяли мочу слишком красного цвета, то он ощущал скрытый жар в печени. Но с особенной тревогой прислушивался он к сердцу, стук которого, словно удары колокола, отдавался во всем его теле, до самых кончиков пальцев. Если он облокачивался на стол – сердце стучало в локте; если он прислонялся к спинке кресла – сердце стучало в затылке; если он садился или ложился – оно стучало в ногах, в боку, в животе. И всегда, всегда раздавалось это тиканье, которое отмеряло ему жизнь и походило на маятник старых часов. Поддавшись этой навязчивой идее, он беспрестанно изучал собственное тело, и ему казалось, что каждую минуту может наступить конец, что органы его износились и распадаются на части, что чудовищно распухшее сердце колотится, как молот, и само разобьет всю машину. Вечно дрожать за этот хрупкий механизм, бояться, что малейшая песчинка может его разрушить, – такое существование нельзя назвать жизнью.

И постепенно тоска Лазара все росла. В течение многих лет, всякий раз, как он ложился спать, мысль о смерти вставала перед ним и леденила его кровь. Теперь он не решался заснуть, боясь, что больше не проснется. Он ненавидел сон, он ужасался, чувствуя, как постепенно слабеет, переходя от бодрствования к небытию. Ночью он внезапно просыпался, как от толчка, замирая в испуге, словно исполинская рука хватала его за волосы и, вытащив из мрака небытия, возвращала к жизни; он немел от ужаса перед тем неведомым миром, откуда только что вернулся. Боже мой! Боже мой! И он тоже умрет! Никогда еще он не ломал рук в таком отчаянии. Каждый вечер начиналась такая пытка, что Лазар предпочитал вовсе не ложиться в постель. Он заметил, что днем, вытянувшись на диване, засыпает незаметно и спокойно, как ребенок. То были часы целительного отдыха, долгого, непробудного сна; но, высыпаясь днем, Лазар окончательно разбивал себе ночь. В конце концов у него сделалась хроническая бессонница; он предпочитал долго спать после обеда и забывался только под утро, когда заря прогоняла ночные страхи.

Однако бывали и перерывы. Случалось, что два-три вечера подряд образ смерти не преследовал Лазара. Однажды Полина увидала у него календарь, испещренный пометками красным карандашом. Она спросила с удивлением:

– Что это ты отмечаешь?.. Тут подчеркнуты какие-то числа?

Он пробормотал:

– Я… Ничего я не отмечаю… Не знаю, право.

Она весело продолжала:

– Я думала, что только девушки поверяют календарю свои тайны, чтобы никто их не узнал. Если ты в эти дни думаешь о нас, это очень мило с твоей стороны… Ах, вот как! У тебя завелись тайны!

Но видя, что Лазар все больше смущается, Полина великодушно замолчала. Она заметила, как по бледному лицу молодого человека скользнула знакомая тень, знак тайного недуга, от которого она не могла его исцелить.

С некоторых пор у Лазара появилась новая мания, которая ее удивляла. Он был убежден, что скоро умрет, и что бы он ни делал – выходил ли из комнаты, закрывал книгу или держал какую-нибудь вещь, – ему всегда казалось, что это в последний раз и он никогда больше не увидит ни вещи, ни книги, ни комнаты. У него появилась привычка постоянно прощаться с вещами, болезненное желание еще раз прикоснуться к ним, еще раз их увидеть. К этому присоединилась мания симметрии: он делал три шага налево и три шага направо; к мебели, стоявшей по обеим сторонам камина или двери, он прикасался одинаковое число раз; кроме того, в глубине души у него таилась суеверная мысль, что если к вещи прикоснуться определенное число раз – например, пять или семь – и в известном порядке, то прощание будет неокончательным. Несмотря на живой ум, отрицавший все сверхъестественное, Лазар с рабской покорностью проделывал этот идиотский ритуал, скрывая его, как позорную болезнь. Нервы сыграли злую шутку с этим пессимистом и позитивистом, заявлявшим, что он верит только в опыт и признает одни факты. Лазар становился совсем невыносимым.

– Что ты там топчешься? – восклицала Полина. – Вот уже третий раз ты возвращаешься к шкафу и дотрагиваешься до ключа… Ступай, он никуда не денется.

Вечером Лазар никак не мог уйти из столовой; он расставлял стулья в определенном порядке, задуманное число раз хлопал дверью, снова возвращался и клал сперва левую, а потом правую руку на шедевр деда-плотника. Полина дожидалась его у лестницы; в конце концов она принималась хохотать:

– К восьмидесяти годам ты станешь настоящим маньяком! Скажи на милость, ну не глупо ли так мучить вещи?

Однако она скоро перестала шутить: состояние Лазара тревожило ее. Как-то утром она застала его в комнате матери; семь раз подряд поцеловал он спинку кровати, на которой она скончалась. Тут Полине стало страшно: она угадывала, какие муки отравляют ему жизнь. Он бледнел, увидев где-нибудь в газете будущую дату – двадцатый век и, встретившись с полным сострадания взглядом Полины, отворачивался. Он видел, что она все поняла, и убегал, смущенный, к себе в комнату, стыдясь, словно женщина, которую застали раздетой. Сколько раз он упрекал себя в трусости, сколько раз давал клятву бороться с этим недугом! Он старался уговорить себя и уже, казалось, мог спокойно смотреть смерти в лицо; чтобы победить свой страх, он не оставался вечером сидеть в кресле, а преодолевал себя и сразу ложился в постель – пусть приходит смерть, он ждет ее как избавительницу. Но тотчас же сердце его начинало бешено колотиться, и он забывал все свои клятвы, холодное дыхание леденило ему кровь, и он снова заламывал руки с криком: «Боже мой, боже мой!» Эти ужасные приступы страха, которых он стыдился, приводили его в отчаяние, а нежная жалость Полины окончательно унижала его. Дни становились невыносимо тяжкими, и утром ему казалось, что он не дотянет до вечера. Все его существо как бы распадалось на части: сначала он утратил веселость, а теперь терял последние силы.

Полина, гордая своим самоотречением, все же надеялась победить. Она знала недуг Лазара и старалась привить ему свое мужество, заставить его полюбить жизнь. Но здесь ее доброта всякий раз терпела поражение. Сначала она решила действовать напрямик: она снова принялась смеяться над этим гадким чудовищем, которое называется пессимизмом. Как же так? Теперь, видно, ей придется одной служить обедни великому святому Шопенгауэру; а Лазар, как все эти чудаки-пессимисты, сначала был готов взорвать мир, а теперь решительно отказывается взлететь на воздух вместе с человечеством. Лазар отвечал на ее насмешки принужденным смехом, но он, видимо, так сильно страдал, что Полина прекратила свои шутки. Тогда она попробовала утешать его, как утешают ребенка, у которого болит пальчик, стараясь создать ему спокойную, веселую обстановку, окружить его лаской. Он видел ее всегда счастливой, бодрой и жизнерадостной. Дом, казалось, был полон солнца. Ему бы только наслаждаться жизнью, а между тем он был не в силах радоваться: окружавшее его благополучие только усиливало ужас перед тем, что будет «там». Наконец Полина решила прибегнуть к хитрости: она хотела занять его каким-нибудь большим делом, которое захватило бы его целиком. Лазар болел от праздности, у него ни к чему не было вкуса, даже читать стало ему трудно, и он целыми днями изводил себя, предаваясь тоске.

На короткое время у Полины появилась надежда. Как-то раз они вышли прогуляться по берегу; остановившись у разрушенных волнорезов, от которых осталось всего несколько балок, Лазар принялся объяснять ей, как построить новую систему защиты от моря, и уверял, что она, безусловно, выдержит напор. Беда произошла из-за слабости быков, говорил он; надо сделать их вдвое толще, а центральному устою придать больший наклон. Голос его звенел от возбуждения, глаза загорелись, как в былые дни, и Полина стала уговаривать его снова приняться за работу. Селение бедствует, каждый большой прилив отхватывает у него кусок земли. Если Лазар побывает у префекта, он, конечно, добьется субсидии; впрочем, она опять предлагала ему ссуду, она гордилась, что может проявить милосердие в таком деле.

Полина хотела только одного – втянуть Лазара в какую-нибудь работу и готова была для этого пожертвовать остатком своего состояния. Но он равнодушно пожал плечами. К чему? Он снова побледнел: ему пришла в голову мысль, что он умрет раньше, чем успеет закончить этот труд. Чтобы скрыть смущение, он нарочно припомнил старую обиду на бонвильских рыбаков.

– Нахалы еще издевались надо мной, когда это чертово море разбушевалось!.. Нет, нет, пускай оно их доконает! Тогда они перестанут смеяться над моими спичками, как они их называют.

Полина ласково старалась его успокоить. Эти люди такие несчастные! С тех пор, как приливом снесло дом Утлара, самый крепкий из всех, а за ним и три жалкие лачуги, нужда еще усилилась. Утлару, считавшемуся когда-то местным богачом, пришлось приютиться в старом амбаре, в двадцати метрах позади прежнего жилища. А остальные рыбаки, которым негде укрыться, живут теперь в каких-то шалашах, построенных из старых лодок. Они ведут жалкое, полуголодное существование, жизнь дикарей, а женщины и дети их погрязли в нищете и разврате. Вся милостыня, которую они собирают, уходит у них на водку. Несчастные рыбаки продают полученные ими вещи: платье, кухонную посуду, мебель – все, чтобы купить несколько литров этого ужасного кальвадоса, от которого они валятся с ног, как мертвые.

Одна только Полина защищала рыбаков; священник отрекся от них, а Шанто говорил, что подаст в отставку, так как не хочет быть мэром стада свиней. Лазар, когда Полина старалась пробудить в нем жалость к этой кучке пьяниц, разоренных морскими набегами, приводил постоянный довод своего отца:

– Кто их заставляет здесь жить? Пусть строятся где-нибудь в другом месте!.. Нет, эти дураки лезут в самые волны!

И все рассуждали таким же образом. На рыбаков сердились, их ругали за упрямство. Тогда они тоже озлобились, стали недоверчивы и смотрели на всех, как затравленные звери. Раз они тут родились, зачем им уходить отсюда? Их предки жили здесь сотни лет, и им нечего делать в другом месте. Как говорил Пруан, когда хватал лишнего: «От того ли, от другого ли – все равно придется подохнуть».

Полина улыбалась и кивала головой в знак согласия, ибо считала, что счастье не зависит ни от людей, ни от обстоятельств, а от того, умеет ли человек разумно применяться к людям и обстоятельствам. Она удвоила свои заботы о бедняках и стала раздавать им еще больше денег. Наконец ей удалось привлечь и Лазара к своему делу, и она надеялась, что это займет его, а сострадание к ближнему заставит забыть о себе. Каждую субботу, от четырех до шести, они с Лазаром принимали маленьких местных друзей Полины – ораву оборванных ребятишек, которых родители посылали клянчить у барышни. То было настоящее нашествие сопливых мальчишек и вшивых девчонок.

Как-то в субботу шел дождь, и Полина не могла заниматься раздачей милостыни на террасе, как обычно. Лазар пошел за скамьей и поставил ее на кухне.

– Как, мсье Лазар! – закричала Вероника. – Неужели барышня хочет привести сюда всю эту вшивую команду? Выдумает тоже! Вам, верно, захотелось, чтобы у вас в супе плавали блохи?

Полина вошла с кошельком, полным мелочи, и с домашней аптечкой. Она, смеясь, ответила:

– Возьмешь метлу и подметешь, вот и все… К тому же на дворе такой дождь, что, наверно, смыл с бедняжек всю грязь.

И действительно, у вошедших детей были розовые мордочки, обмытые дождем. Но они до того промокли, что вода стекала ручьями с лохмотьев прямо на пол. Настроение Вероники совсем испортилось, особенно когда Полина приказала разжечь вязанку хвороста, чтобы дети могли немного обсушиться. Скамью поставили против печки. Вскоре вся эта бесстыдная и хитрая детвора уселась на ней спиной к огню, прижимаясь друг к другу, дрожа от холода и уставившись жадными глазами на початые бутылки, остатки мяса и пучок моркови, валявшийся на табуретке.

– Слыханное ли дело? – продолжала ворчать Вероника. – Такие большие дети должны сами зарабатывать себе на кусок хлеба!.. Они рады считать себя малышами до двадцати пяти лет, если вы будете нянчиться с ними!

Полина попросила ее замолчать:

– Кончишь ли ты наконец? Если они растут, это не значит, что они сыты.

Затем она уселась за стол и, разложив перед собой деньги и вещи, собиралась начать перекличку, как вдруг Лазар, стоявший тут же, увидел среди детей сына Утлара и закричал:

– Как, ты опять здесь? Ведь я запретил тебе приходить сюда, негодный верзила! Не стыдно твоим родителям посылать тебя просить милостыню, когда у них есть хлеб, а кругом люди подыхают с голоду?

Утлар, худощавый мальчик лет пятнадцати, длинный не по летам, с печальным и испуганным лицом, заплакал:

– Они меня колотят, когда я не хожу сюда… Она отстегала меня веревкой, а отец вытолкал из дому.

Он засучил рукав, чтобы показать багровый след от веревки. Отец его женился на своей бывшей служанке, которая избивала мальчика до полусмерти. С тех пор как Утлары разорились, их жестокость и отвратительная скупость еще увеличились. Теперь они жили в настоящей клоаке и вымещали злобу на мальчике.

– Сделай ему на локоть примочку из арники… – тихо сказала Полина Лазару. Затем протянула мальчику монету в сто су.

– На, отдай им, чтобы они тебя не били. И предупреди их, что если они станут тебя бить и в следующую субботу у тебя будут синяки на теле, ты больше не получишь ни гроша.

Ребятишки, сидевшие на скамье, развеселились; огонь согревал им спины, они пересмеивались и подталкивали друг друга локтями в бок. От их одежды валил пар, вода стекала по босым ногам и капала на пол. Один из них, совсем карапуз, стянул морковку и украдкой грыз ее.

– Кюш, встань! – сказала Полина. – Ты сказал матери, что я надеюсь скоро поместить ее в больницу для хронически больных в Байе?

Мать Кюша, несчастная, брошенная женщина, которая отдавалась первому встречному за три су или за кусок сала во всевозможных трущобах, в июле сломала себе ногу. Она осталась калекой и страшно хромала; ее отталкивающее безобразие, еще подчеркнутое хромотой, не помешало ей, однако, сохранить свою обычную клиентуру.

– Да, я ей говорил, – хриплым голосом ответил мальчик. – Она не хочет.

Он окреп и вырос, ему уже шел семнадцатый год. Он неуклюже топтался на месте, не зная, куда девать руки.

– Как так не хочет! – закричал Лазар. – И ты тоже не хочешь, ведь я велел тебе прийти на этой неделе поработать в огороде, а ты и носу не кажешь.

Мальчик все продолжал переминаться с ноги на ногу.

– Некогда было.

Полина, видя, что Лазар сейчас выйдет из себя, вмешалась в разговор:

– Садись, мы с тобой после поговорим. Подумай о том, что тебе сказали, а не то и я рассержусь.

Настал черед дочки Гонена. Ей было уже тринадцать лет; она не подурнела, пушистые белокурые волосы по-прежнему обрамляли ее хорошенькое личико. Не дожидаясь вопросов, она принялась трещать как сорока, пересыпая свой рассказ разными грубыми подробностями. Она сообщила, что у отца паралич уже перешел на руки и отнялся язык; теперь он только мычит, как скотина. Кузен Кюш, бывший матрос, бросил жену и водворился у них в доме; он занял место в постели матери, а нынче утром бросился на старика и хотел его прикончить.

– Мама тоже колотит его. Ночью она встает в одной рубашке и вместе с кузеном обливает папу холодной водой, потому что он сильно стонет и мешает им спать… Если бы вы видели, на что он стал похож! Лежит весь голый – ему бы надо белья, потому что у него вся кожа в ссадинах.

– Хорошо, замолчи! – сказал Лазар, прерывая девочку, в то время как Полина, полная жалости, велела Веронике сходить наверх и принести две простыни.

Он находил эту девчонку не в меру развязной для своих лет. Хотя ей тоже перепадали пощечины, но Лазар не сомневался, что она и сама давала пинки старику, а уж все, что она здесь получала, – деньги, мясо, белье, – наверняка шло не больному, а попадало к жене и кузену.

Он резко спросил:

– Что ты делала третьего дня в лодке Утлара с мужчиной, который потом удрал?

Девочка лукаво засмеялась.

– Это был не мужчина, это был он, – ответила она, указывая подбородком на Кюша. – Он толкал меня под зад…

Лазар снова ее остановил:

– Да-да, я все видел, у тебя юбчонки были задраны кверху. Рано же ты начинаешь – с тринадцати лет!

Полина положила ему руку на плечо: все дети, даже самые маленькие, слушали, широко раскрыв смеющиеся глаза, в которых уже светились огоньки ранних пороков. Как остановить это гниение, этот всеобщий разврат, растливший самцов, самок и весь их выводок? Отдавая девочке простыни и бутылку вина, Полина стала вполголоса объяснять ей, какие страшные последствия бывают от таких гадких проделок, старалась напугать ее, говоря, что она захворает и быстро подурнеет, не успев даже стать настоящей женщиной. Только таким путем можно было ее сдержать.

Лазар, чтобы скорей покончить с раздачей, которая его раздражала и уже успела ему опротиветь, позвал дочь Пруана.

– Твои родители снова напились вчера вечером… И мне сказали, что ты была еще пьянее их.

– О нет, сударь, у меня просто болела голова!

Он поставил перед ней тарелку, на которой были приготовлены катышки рубленого сырого мяса.

– Ешь…

У нее опять началась золотуха и нервные припадки, вызванные наступлением половой зрелости. Пьянство усиливало болезнь, так как девочка теперь пила вместе с родителями. Проглотив три катышка, она сделала гримасу.

– Будет с меня, я больше не могу.

Полина взяла бутылку.

– Как хочешь, – сказала она. – Если ты не станешь есть мясо, то не получишь хинной настойки.

Девочка смотрела на полную рюмку горящими глазами; преодолев отвращение, она съела мясо, а затем залпом выпила рюмку, опрокинув ее прямо в горло привычным жестом пьяницы. Она все не уходила, упрашивая Полину дать ей бутылку с собой: она не может приходить сюда каждый день, но обещает прятать бутылку на ночь к себе в кровать; она так закутает ее в свое платье, что ни отец, ни мать не смогут ее найти. Но Полина отказала наотрез.

– Ты хочешь выпить ее сразу, еще не дойдя до берега? – спросил Лазар. – Ну нет, теперь тебе тоже никто не поверит, маленькая пьянчужка.

Скамья понемногу пустела, дети подходили по очереди за деньгами, хлебом и мясом. Некоторые, получив свою долю, хотели еще погреться у огня; но Вероника, обнаружив, что у нее съели половину моркови, безжалостно выставляла их прямо под дождь. Виданное ли дело – сгрызть неочищенную морковь, прямо с землей! Вскоре в кухне остался один Кюш. Он стоял понурый и неподвижный, ожидая обещанной нотации. Полина позвала его и долго увещевала вполголоса, но все же дала ему обычную субботнюю подачку – кусок хлеба и сто су. Он ушел, все так же переваливаясь, похожий на злого, упрямого зверька. Он обещал прийти работать, но про себя твердо решил не приходить.

Наконец Вероника вздохнула с облегчением, но тут же вскрикнула:

– Как, я думала уж все ушли!.. А вон еще одна, там в углу.

То была маленькая Турмаль, уличная попрошайка; несмотря на то, что ей уже исполнилось десять лет, она была крошечного роста, почти карлица. С годами росла только ее наглость, девочка становилась все назойливее и озлобленней. Приученная к нищенству с пеленок, она напоминала детей-уродцев, которым ломают кости, дрессируя для цирковых фокусов. Она присела на корточки между буфетом и печкой, словно укрываясь в углу, чтоб ее не поймали за какой-то дурной проделкой. Это казалось подозрительным.

– Что ты тут делаешь? – спросила Полина.

– Греюсь.

Вероника окинула кухню беспокойным взглядом. По субботам, даже когда дети сидели на террасе, у нее не раз пропадали разные мелкие вещи. Но все как будто было на месте, и девочка, выпрямившись, затараторила пронзительным голосом:

– Папа в больнице, дедушка поранил себя на работе, а маме не в чем выйти… Сжальтесь над нами, добрая барышня…

– Перестань дурить нам голову, лгунья! – закричал, выходя из терпения, Лазар. – Отец твой в тюрьме за контрабанду, а дед вывихнул руку в тот самый день, когда обобрал устричные садки в Рокбаузе. А коли у твоей матери нет платья, то ей придется идти воровать в одной сорочке, потому что, говорят, она опять передушила пять кур у вершмонского трактирщика… Что ты, смеешься над нами, что ли? Придумываешь небылицы, когда мы все это знаем лучше тебя! Ступай, рассказывай свои басни прохожим на большой дороге…

Девочка как будто и не слышала его. Она продолжала как ни в чем не бывало, с прежним нахальством:

– Сжальтесь, добрая барышня! Мужчины больны, а мать не решается выйти… Господь наградит вас за все…

– На, возьми, уходи отсюда и не лги больше… – сказала Полина, давая ей деньги, чтобы прекратить эту комедию.

Девочка не заставила себя просить. Одним прыжком выскочила она из кухни и побежала через двор во всю прыть своих коротких ножек. В эту минуту раздался крик Вероники:

– Ах, боже мой! Куда делся бокал с буфета? Она утащила барышнин бокал!

Служанка тотчас же выбежала из кухни вдогонку за маленькой воровкой. Через две минуты она уже тащила ее за руку, со свирепым, точно у жандарма, лицом. Девочку с большим трудом обыскали, так как она отбивалась изо всех сил: кусалась, царапалась и так отчаянно визжала, словно ее режут. Бокала в кармане не оказалось; его нашли за пазухой, засунутым под тряпку, служившую ей рубашкой. Тут девочка перестала плакать и принялась нахально уверять, будто ничего не знает, что бокал, верно, сам свалился ей за шиворот, когда она сидела на полу.

– Ведь говорил вам господин кюре, что она вас обкрадет, – твердила Вероника. – Уж я бы на вашем месте послала за полицией.

Лазар тоже что-то говорил о тюрьме: его выводил из себя вызывающий тон девочки. А она стояла, вытянувшись, как маленькая змейка, которой наступили на хвост. Ему хотелось надавать ей пощечин.

– Отдай то, что ты получила! – кричал он. – Где деньги?..

Девочка уже поднесла было монету к губам, чтобы ее проглотить, но тут Полина пришла ей на помощь и сказала:

– Оставь ее у себя, но дома скажи, что это в последний раз. Теперь я сама буду приходить к вам и увижу, в чем вы нуждаетесь… Ну, убирайся!

Послышалось быстрое шлепанье босых ног по лужам, и наступила полная тишина. Вероника шумно отодвинула скамью и, нагнувшись, стала вытирать тряпкой лужи, которые натекли с лохмотьев. Нечего сказать, хороша кухня – вся провоняла этими оборванцами! И она распахнула окна и двери.

Полина с серьезным видом, не произнося ни слова, собирала свою сумочку и лекарства, а Лазар, возмущенный, зевая от скуки и отвращения, отправился к колодцу мыть руки.

Для Полины это было большим огорчением. Она видела, что Лазар нисколько не интересуется ее маленькими деревенскими друзьями. Если он и помогал ей по субботам, то только из дружбы к ней: душа его не лежала к такому занятию. Полину ничто не отталкивало: ни бедность, ни разврат, а Лазара сердило и угнетало все это убожество. Преисполненная любви к ближнему, Полина оставалась спокойной и веселой, а он, как только выползал из своей скорлупы, тотчас находил новые поводы для мрачных раздумий. Мало-помалу он дошел до того, что стал действительно страдать при виде немытой детворы, в которой уже были заложены все человеческие пороки. Эта поросль нищеты окончательно отравляла ему жизнь, и он уходил разбитый, полный отчаяния, испытывая ненависть и презрение к человеческому племени. Два часа, посвященные делам милосердия, только озлобляли его; кончилось тем, что Лазар стал отрицать милостыню и смеяться над благотворительностью. Он кричал, что разумнее было бы раздавить каблуком это гнездо вредных насекомых, вместо того чтобы помогать им плодиться. Полина слушала, удивляясь его резкости, глубоко опечаленная тем, что они чувствуют по-разному.

В эту субботу, когда они остались вдвоем, у молодого человека вырвались слова, выдававшие его мученье:

– Мне кажется, что я выбрался из помойной ямы.

Потом он добавил:

– Как можешь ты любить этих выродков?

– Да ведь я люблю их ради них самих, а не ради себя, – отвечала девушка. – Ты подобрал бы на дороге паршивую собаку?

Он остановил ее, возмущенный:

– Собака не человек.

– Облегчать страдания – разве это так уж мало? – продолжала Полина. – Досадно, что люди не исправляются; ведь тогда, быть может, уменьшилась бы и их нужда. Но если я вижу, что они насытились и обогрелись, с меня и этого довольно: все же меньше страданий… Тебе нужно, чтобы они еще вознаграждали нас за то, что мы для них делаем?

И она с грустью сказала в заключение:

– Мой бедный друг, я вижу, что тебе это не доставляет никакого удовольствия, уж лучше не помогай мне… Право, мне совсем не хочется расстраивать тебя и пробуждать в тебе недобрые чувства.

Лазар уходил из-под ее влияния. Это глубоко огорчало Полину; она убеждалась, что не в силах вырвать его из-под гнета вечного страха и скуки. Видя его нервность и раздражительность, она не верила, что виной тому одни только тайные мысли о смерти; и, стараясь открыть другую причину его скорби, снова вспомнила о Луизе. Без сомнения, он все еще думает об этой девушке и страдает оттого, что ее тут нет. От этих мыслей Полина вся леденела. Она старалась вновь обрести силу в гордом самоотречении и снова клялась создать вокруг себя такую радостную жизнь, что все ее близкие будут вполне счастливы.

Однажды вечером Лазар сделал ей жестокое признание.

– До чего мы здесь одиноки! – сказал он, зевая.

Полина молча посмотрела на него. Что это, намек? Но у нее не хватило духу поговорить с ним откровенно. Несмотря на всю ее доброту, в ней происходила борьба, жизнь снова становилась пыткой.

Лазара ожидало новое горе: его старый Матье заболел. У бедного пса, которому в марте исполнилось четырнадцать лет, постепенно отнимались задние лапы. Когда начинался приступ болезни, он почти не мог ходить и лежал на дворе, растянувшись на солнце, следя за проходящими грустным взором. Лазара особенно трогали глаза старой собаки: мутные, подернутые голубоватой пленкой, они смотрели в пространство, словно глаза слепого. Все же Матье кое-как еще видел; с трудом дотащившись до Лазара, он клал ему на колени свою большую голову и смотрел на него пристальным, печальным, все понимающим взглядом. Теперь уж он не был красавцем: белая волнистая шерсть пожелтела, нос, прежде черный и блестящий, потускнел; нечистоплотность и какая-то робость довершали этот жалкий облик – Матье был так стар, что его не решались мыть. Все его игры прекратились: он уже не катался на спине, не кружился, стараясь поймать собственный хвост, и даже не проявлял былой нежности к котятам Минуш, которых Вероника носила топить в море. Теперь он целыми днями дремал, как старик; ему было так трудно вставать на ноги, его ослабевшие лапы так разъезжались, что часто кто-нибудь из домашних, сжалившись над ним, помогал ему подняться и поддерживал его, пока он делал первые шаги.

К этому прибавились изнурительные потери крови, от которых он слабел с каждым днем. Позвали ветеринара, но тот только засмеялся, увидев Матье. Как, его беспокоят из-за такого пса? Самое лучшее – прикончить его. Когда стараются продлить жизнь человека – это понятно; но к чему давать мучиться обреченному животному? Ветеринара выставили за дверь, заплатив ему шесть франков за совет.

Как-то раз, в субботу, у Матье началось такое кровотечение, что его пришлось запереть в сарай. Он оставлял позади себя широкий кровавый след. Доктор Казэнов в тот день приехал рано и предложил Лазару осмотреть собаку, которую считали как бы членом семьи. Матье лежал, высоко подняв голову; он был очень слаб, но в глазах его светилась жизнь. Доктор долго осматривал собаку с тем же задумчивым видом, с каким сидел у постели больного. Наконец он сказал:

– Такие обильные потери крови происходят, вероятно, от ракового перерождения почек… Собака погибла, но может протянуть еще несколько дней, если внезапно не начнется сильное кровотечение.

Безнадежное положение Матье опечалило всю семью. За обедом вспоминали, как его любила госпожа Шанто, сколько он загрыз собак, все его проделки, когда он был молод: как он воровал котлеты прямо с плиты и глотал горячие яйца. Но когда за десертом аббат Ортер достал свою трубку, все оживились, слушая его рассказы о грушах, – в этом году он ожидал превосходного урожая. Шанто, несмотря на глухое покалывание во всем теле, предвещавшее приступ, спел игривую песенку, которую певал в дни юности. Вечер прошел чудесно. Даже Лазар развеселился.

Но вдруг часов около девяти, когда подали чай, Полина воскликнула:

– Да вот он, бедный Матье!

Действительно, в столовую с трудом тащился Матье, окровавленный и похудевший, еле переступая ослабевшими лапами. Вслед за ним бежала Вероника с тряпкой. Она вошла в столовую и сказала:

– Мне понадобилось войти в сарай, вот он и удрал. Он до конца своих дней хочет быть там же, где вы: шагу нельзя ступить, чтобы он не путался под ногами… Идем, идем, нечего тебе тут делать.

Собака кротко и покорно опустила дряхлую, трясущуюся голову.

– Оставь его! – взмолилась Полина.

Но Вероника огрызнулась:

– Ну уж нет, как хотите… Хватит с меня, я только и делаю, что подтираю за ним кровь. Вот уж два дня, как вся кухня в крови… Просто тошно смотреть. Хороша будет квартира, если он повсюду станет таскаться… Ну, ну, пошел! Поворачивайся!

– Оставь его, – повторил Лазар. – Уходи.

Вероника в ярости хлопнула дверью, а Матье, словно понял весь разговор, подошел и положил голову на колени хозяину. Все старались обласкать старого пса, накололи сахару, чтобы его оживить. В былое время с ним каждый вечер затевали одну и ту же игру: на дальнем конце стола клали маленький кусочек сахару; Матье быстро обегал вокруг, но тем временем сахар перекладывали на противоположный конец; так он носился вокруг стола, нетерпеливый, взволнованный, и наконец, совсем сбитый с толку, начинал яростно лаять. Лазар попробовал начать игру в надежде развлечь жалкого, обреченного пса. Матье с минуту повилял хвостом, сделал один круг и ударился о стул Полины. Он не видел сахара; его исхудавшее тело шаталось, кровь капала и оставляла вокруг стола красные следы. Шанто больше не напевал. У всех сжималось сердце при виде бедного, умирающего Матье, который беспомощно тыкался в стол, тщетно пытаясь стать прежним проказливым псом.

– Не утомляйте его… – тихо сказал доктор Казэнов. – Вы его убиваете.

Священник, молча куривший трубку, заметил про себя, видимо, желая объяснить свое волнение:

– Эти большие собаки – все равно, что люди.

В десять часов священник и доктор, по обыкновению, удалились, а Лазар, прежде чем отправиться к себе, пошел сам запереть Матье в сарай. Он уложил его на свежую солому, посмотрел, есть ли вода в плошке, поцеловал и хотел идти. Но пес поднялся со страшным усилием и последовал за ним. Три раза Лазар укладывал Матье на место. Наконец пес покорился; он поднял голову и глядел вслед удаляющемуся хозяину такими грустными глазами, что Лазар вернулся и с болью в сердце поцеловал его еще раз.

У себя Лазар пытался читать до двенадцати часов. Наконец он лег. Но спать не мог: мысль о Матье не давала ему покоя. Он все видел его на соломе с помутившимся взором, устремленным на дверь. Завтра его собака умрет… Невольно он каждую минуту приподнимался и прислушивался: ему все чудилось, что он слышит лай Матье во дворе. До его напряженного слуха долетали всевозможные воображаемые звуки. Около двух часов ему послышались стоны, и он спрыгнул с кровати. Кто это плачет? Он вышел на площадку; в доме было тихо и темно. Из комнаты Полины не слышалось даже дыхания. Лазар больше не мог противиться желанию спуститься вниз. Надежда еще застать собаку в живых подгоняла его. Он наскоро натянул брюки, взял свечу и торопливо сошел с лестницы.

Войдя в сарай, Лазар увидел, что Матье уже нет на соломе, – он отполз в сторону и лежал на голой земле. Он посмотрел на хозяина, но уже не смог поднять головы. Лазар поставил свечу на старые доски и присел, с удивлением глядя на потемневшую вокруг землю. Вдруг сердце у него болезненно сжалось: он понял, что собака лежит в луже крови, и упал возле нее на колени. Жизнь покидала Матье, он слабо вильнул хвостом, а в его глубоких глазах мелькнул какой-то отблеск.

– Бедный мой старый пес… – шептал Лазар. – Бедный мой пес.

Он заговорил с ним:

– Погоди, я перенесу тебя на другое место… Не хочешь, тебе больно?.. Но ведь ты весь мокрый, а у меня нет даже губки!.. Хочешь пить?

Матье пристально смотрел на Лазара. Он начал задыхаться и хрипеть. Лужа крови бесшумно растекалась, словно в нее струился незримый источник. Лестница и рассохшиеся бочки отбрасывали длинные тени, свеча слабо озаряла помещение. Вдруг солома зашелестела: то была кошка Минуш, расположившаяся на подстилке Матье, но вспугнутая внезапным светом.

– Хочешь пить, мой бедный старый пес? – снова спросил Лазар.

Он нашел тряпку, окунул ее в плошку с водой и приложил к морде умирающего животного. Это, видимо, облегчило состояние Матье; его потрескавшийся от жара нос немного охладился. Прошло полчаса. Лазар все время прикладывал свежую тряпку к носу собаки и не мог отвести от нее глаз; сердце у него сжималось от безмерной печали. Порой, словно у постели больного, у него мелькала безумная надежда: а вдруг эта простая примочка вернет Матье к жизни?

– Ну что, ну что? – сказал он вдруг. – Ты хочешь встать?

Дрожа от озноба, Матье пытался приподняться. Он напрягал лапы; икота сотрясала его тело и вздувала шею. Это был конец. Матье упал на колени хозяина, не сводя с него глаз. Он все старался видеть Лазара, хотя у него уже тяжелели веки. Потрясенный сознательным выражением глаз умирающего пса, Лазар держал его на коленях; и это большое тело, длинное и тяжелое, словно тело человека, билось в агонии у него на руках. Так продолжалось несколько минут. И Лазар увидел, как настоящие слезы, крупные слезы покатились из помутневших глаз, а из судорожно сжатой пасти высунулся язык, чтобы в последний раз лизнуть ему руку.

– Бедный мой старый песик! – воскликнул Лазар и разрыдался.

Матье кончился. Кровавая пена медленно стекала по каплям из пасти. Лазар положил его на землю; казалось, будто пес спит.

И тут Лазар еще раз почувствовал, что в жизни все кончается. Теперь умерла его собака, и, хотя это была только собака, Лазаром овладела страшная скорбь, отчаяние, в котором померкла вся его жизнь. Эта смерть напомнила ему другую кончину, и он страдал сейчас не меньше, чем когда шел по двору за гробом матери. В Матье еще оставалось что-то от матери – теперь Лазар потерял ее совсем. Воскресли затихшие было муки, бредовые ночи, прогулки на сельское кладбище и ужас перед вечностью небытия.

Послышался шорох. Лазар обернулся и увидел Минуш, которая, сидя на соломе, спокойно умывалась лапкой. Скрипнула дверь, и вошла Полина; ее, как и Лазара, томила тревога, и она пришла посмотреть на Матье. Увидев ее, Лазар зарыдал еще сильнее, выдав свою скорбь о матери, которую всегда скрывал с болезненной стыдливостью.

– Боже мой, боже мой! – воскликнул Лазар. – Она так его любила!.. Помнишь? Когда он был еще совсем маленьким, она сама кормила его, а он бегал за ней по всему дому…

Затем он добавил:

– Никого у нас нет теперь, мы остались совсем одни…

Слезы показались на глазах у Полины. Она наклонилась, чтобы еще раз взглянуть на бедного Матье при слабом мерцании свечи. Полина не пыталась утешать Лазара; у нее опустились руки от отчаяния: она чувствовала себя ненужной и беспомощной.

Все мрачные мысли Лазара объяснялись, в сущности, одним: его вечно томила скука – тяжелая постоянная скука, которая заливала его, словно мутная вода из отравленного источника. Он томился и за работой, и во время отдыха и сам себе опостылел еще больше, чем его близкие. А между тем Лазар стыдился и краснел за свою праздность. Разве для человека его возраста не позор терять лучшие годы в этой дыре, в Бонвиле? До сих пор на это, правда, были свои причины; но теперь ничто не удерживало его здесь, и он презирал себя за никчемность, за то, что сидит на шее у родных, когда им самим почти не на что жить. Лазар должен был добыть для них крупное богатство, как он сам себе когда-то поклялся, а теперь показал свою полную несостоятельность. Правда, он все еще строил планы на будущее, задумывал грандиозные предприятия, мечтал о внезапном фантастическом обогащении. Но грезы разлетались, а Лазар не находил в себе мужества приняться за настоящее дело.

– Так дольше не может продолжаться, – часто говорил он Полине, – я должен работать. Мне хотелось бы основать газету в Кане.

Она всякий раз отвечала:

– Обожди, пока кончится траур, тебе незачем спешить… Обдумай все хорошенько, прежде чем браться за такое трудное дело.

По правде сказать, Полина в душе дрожала при мысли об этой газете, хотя и желала, чтобы Лазар чем-нибудь занялся. Если предприятие кончится новой неудачей, это его совсем доконает; и она вспоминала его неосуществленные замыслы: музыку, медицину, завод – все, что он начинал и бросал. Через два часа после подобного разговора Лазар отказывался даже написать письмо – таким он себя чувствовал усталым и разбитым.

Прошло еще несколько недель, сильным приливом снова снесло три хижины в Бонвиле. Теперь, встречая Лазара, рыбаки спрашивали, бросил ли он бороться с морем. Оно, конечно, сколько ни бейся, ничего не поделаешь, но все же досадно смотреть, как пропадает даром столько хорошего дерева. В их жалобах, в том, как они умоляли Лазара не дать Бонвилю погибнуть в волнах, сквозила жестокая насмешка моряков – они гордились своим морем и его сокрушительными ударами. Лазара это все больше раздражало. И вскоре он уже избегал проходить по селению. Разрушенные волнорезы и сваи, торчавшие вдалеке, стали для него невыносимым зрелищем.

Однажды, когда Лазар шел к аббату, его остановил Пруан.

– Сударь, – заговорил он робко, но с лукавой усмешкой в глазах, – я хотел спросить вас про дерево, что гниет там на берегу.

– В чем же дело?

– Если оно вам больше не нужно, вы бы отдали его нам. Мы бы им по крайности топить стали.

Молодой человек с трудом сдержал гнев. Он ответил сгоряча, даже не подумав:

– Это невозможно! Я уже подрядил плотников и на будущей неделе возобновляю стройку.

Бонвиль опять заволновался: скоро будет новое представление – сын Шанто все еще упрямится. Прошло две недели; всякий раз, как рыбаки встречали Лазара, они неизменно спрашивали, почему он не начинает работ: может быть, не находит плотников? И Лазару в конце концов пришлось заняться волнорезами, уступив также и настояниям Полины, которая предпочитала найти ему занятие тут же, возле себя. Но он принялся за дело без одушевления, его побуждала только старая вражда к морю; Лазар надеялся теперь обуздать его. «Будет оно у меня лизать бонвильские утесы, как укрощенный зверь», – говорил он.

Лазар снова засел за чертежи и расчеты. Он наново вычислил углы сопротивления и удвоил количество устоев. При этом расходы не должны были сильно увеличиться: он собирался использовать прежнее дерево. Плотник представил смету, составившую около четырех тысяч франков. Сумма была сравнительно небольшая, и Лазар согласился взять ее взаймы у Полины – он уверен, сказал Лазар, что Генеральный совет департамента без возражений отпустит нужные деньги. Такая тактика даже казалась ему единственно разумной, ибо совет, конечно, не даст ни гроша, пока разбитые волнорезы будут валяться на берегу. Это решение вопроса немного подогрело его рвение, и работы пошли довольно бойко. Теперь Лазар был очень занят, он каждую неделю ездил в Кан для переговоров с префектом и с влиятельными членами совета. Когда уже кончали установку срубов, Лазар добился наконец от совета обещания прислать в Бонвиль инженера; осмотрев работы, он сделает доклад, на основании которого в совете решат вопрос о субсидии.

Инженер приехал и провел целый день в Бонвиле. Он оказался премилым человеком и охотно согласился после осмотра работ позавтракать у Шанто. Хозяева, из деликатности, не желая оказывать на него давления, не стали спрашивать его мнение о работах, но за столом инженер был так любезен с Полиной, что она начала верить в успех этого дела. Поэтому, когда Лазар две недели спустя вернулся из Кана, все были поражены и возмущены привезенными им известиями. Лазар задыхался от гнева. Этот фатоватый красавец-инженер сделал убийственный доклад! Он оставался таким же любезным, но при этом высмеивал каждую доску, каждую балку, употребляя невероятное количество технических терминов. Впрочем, этого и следовало ожидать: эти господа не допускают, чтобы кто-либо, кроме них, мог построить что-то для государства – даже крольчатник! Но хуже всего было то, что на основании доклада совет отказал Лазару в субсидии.

И молодой человек вновь погрузился в отчаяние. Волнорезы были окончены. Лазар уверял, что они выдержат какие угодно приливы и все гражданские инженеры лопнут от зависти, но все-таки это не вернет Полине ее денег; и он горько раскаивался, что вовлек кузину в это злосчастное предприятие. Полина же, подавив в себе голос врожденной бережливости, взяла всю ответственность на себя: она сама заставила его принять эту ссуду, она хотела сделать доброе дело, о котором ничуть не жалеет, и готова дать еще столько же, чтобы спасти несчастное селение. Но все же она не могла скрыть удивления и огорчения, получив счет от плотника: четыре тысячи франков, указанные в смете, возросли чуть ли не до восьми. В общем, она выбросила больше двадцати тысяч франков, а на что? На несколько столбов, которые будут снесены первой бурей.

Состояние Полины к этому времени уменьшилось до сорока тысяч франков. Оно приносило две тысячи франков ренты – на это она могла бы только-только прожить, если бы вдруг оказалась на улице. Ее деньги мало-помалу разошлись на хозяйство, расходы по которому Полина по-прежнему оплачивала щедрой рукой. Впрочем, теперь она стала экономнее и зорко следила, чтобы не было лишних трат. Шанто не имели уже и прежних трехсот франков в месяц; после смерти матери выяснилось, что часть процентных бумаг продана, и никто не мог сказать, куда ушли эти деньги. Присоединив собственную ренту к ренте Шанто, Полина располагала всего суммой в четыреста франков. Вести хозяйство на эти деньги было нелегко, и ей приходилось творить настоящие чудеса экономии, чтобы выкроить еще кое-что на помощь бедным. Опека доктора Казэнова кончилась прошлой зимою; Полина стала совершеннолетней и могла распоряжаться и собой, и своим состоянием. Правда, доктор отнюдь не стеснял ее, ибо давно уже решил не давать Полине никаких советов; миссия его кончилась задолго до того, как они оба это заметили. Тем не менее Полина чувствовала себя теперь более взрослой и свободной в роли хозяйки дома, которая никому не дает отчета: Шанто умолял ее делать все по своему усмотрению и ни о чем его не спрашивать. Лазар также чувствовал отвращение к денежным вопросам. Полина заведовала общей кассой и, заменяя тетку, проявляла такой практический ум, что кузен и дядя только диву давались. Одна Вероника была ею недовольна и находила, что барышня уж больно прижимиста: теперь приходилось обходиться одним фунтом масла в неделю!

Дни текли спокойно и однообразно. Заведенный порядок и устоявшиеся привычки, казавшиеся Полине счастьем, все больше раздражали скучающего Лазара. Никогда еще не проявлял он такого беспокойства, как теперь, когда в доме воцарился тот ясный мир, который вносила в него Полина. Окончание работ на взморье было для Лазара настоящим избавлением: ему претило всякое занятие. Но лишь только наступило безделье, его начали терзать тоска и стыд. Каждое утро он строил новые планы на будущее: мысль об издании газеты была оставлена как никуда не годная, он сетовал на свою бедность и уверял, что она мешает ему спокойно заняться каким-нибудь большим трудом по литературе или истории. Затем Лазар стал лелеять другой проект: он сделается преподавателем, сдаст экзамены, если это будет необходимо, обеспечит себе кусок хлеба и займется писательством. Между ним и Полиной сохранилась, видимо, только старая дружба, привычка любить друг друга как брата и сестру. При всей их родственной близости он никогда не заговаривал о браке, то ли забывая о нем, то ли считая, что вопрос этот давно решен и нечего к нему возвращаться. Полина тоже не заикалась о свадьбе, не сомневаясь, что Лазар согласится при первом же ее слове. А между тем слабое влечение к Полине, которое еще тлело в сердце Лазара, с каждым днем шло на убыль. Полина чувствовала это, но не понимала, что именно в этом и кроется единственная причина того, что она не в силах развеять его тоску.

Как-то вечером, в сумерки, она пошла наверх звать Лазара к обеду и, входя в комнату, заметила, что он поспешно прячет какую-то вещь, но, что именно, не успела разобрать.

– Что это ты прячешь? – со смехом спросила она. – Уж не стихи ли ко дню моего рождения?

– О нет, – ответил он взволнованным, дрожащим голосом. – Так… ничего…

То была старая перчатка, забытая Луизой в Бонвиле; он только что нашел ее среди груды книг. Перчатка саксонской кожи сохранила сильный своеобразный запах звериной шкуры, смягченный любимыми духами Луизы: ароматом гелиотропа со сладкой примесью ванили. Лазар был крайне чувствителен к запахам, и этот смешанный аромат кожи, духов и женского тела глубоко взволновал его; он прижал перчатку к губам, упиваясь сладостными воспоминаниями.

С этого дня в душе его наряду с ужасом небытия, бездну которого разверзла перед ним смерть матери, вновь пробудилась страсть к Луизе. Вероятно, он никогда не забывал ее, но влечение это дремало в его душе под покровом скорби; и достаточно было частицы ее одежды, чтобы образ девушки вновь ожил перед ним и как бы овеял его теплотой своего дыхания. Оставаясь один, он вынимал перчатку, вдыхал ее аромат и целовал, воображая, будто держит девушку в объятиях, прильнув губами к ее затылку. Вечно взвинченные нервы, нездоровое возбуждение, постоянное безделье – все обостряло это страстное опьянение. То были настоящие оргии, в которых истощались его силы. Эти приступы вызывали острое недовольство собой, и все же он снова и снова возвращался к этой тайной страсти, не в силах устоять. Настроение его стало еще мрачнее, и он порой грубо обращался с кузиной, как бы вымещая на ней злобу за свое бессилие. Полина никак не возбуждала его физически, и он не раз убегал от нее среди веселой, спокойной беседы, чтобы предаться наедине своему пороку, погрузившись в жгучие воспоминания о другой. Затем он спускался из своей комнаты с чувством отвращения к жизни.

За один месяц Лазар до того изменился, что Полина приходила в отчаяние и часто по ночам не могла сомкнуть глаз. Днем она еще бодрилась и проводила время в хлопотах по хозяйству, кроткая и деятельная, как всегда. Но вечером, запершись у себя в комнате, она давала волю своему горю; мужество покидало ее, и она плакала, как беспомощный ребенок. Теперь уж у нее не оставалось никакой надежды: доброта ее с каждым днем терпела все новые поражения. Неужели это правда? Одной доброты, оказывается, мало; можно любить человека – и все-таки быть неспособной дать ему счастье. Она видела, что кузен несчастлив, и, может быть, по ее вине. Но потом в глубине ее души наряду с сомнениями появился страх перед враждебным влиянием соперницы. Долгое время Полина старалась объяснить черную меланхолию Лазара недавней кончиной матери, но теперь она вспомнила о Луизе; эту мысль, появившуюся на другой же день после смерти госпожи Шанто, Полина сначала прогнала, гордая верой в силу своей любви, но каждый вечер сомнения просыпались вновь, терзая ее сердце.

Теперь эти мысли неотвязно преследовали Полину. Поставив свечу на ночной столик, она садилась на край постели, не в силах снять платье. Веселье, которое она поддерживала в себе с утра, рассудительность и терпение – все это давило ее, словно непосильный груз. День за днем текли с унылым однообразием, омраченные тоской Лазара, от которой страдал весь дом. К чему все усилия казаться веселой, если она уже не может осветить и согреть этот любимый уголок? В ее ушах снова звучали жестокие слова, вырвавшиеся как-то у Лазара: они живут слишком одиноко. И она винила себя в том, что из ревности всех устраняет. Полина не произносила имени Луизы, она не хотела и думать о ней и все-таки видела перед собой ее миловидное личико, вспоминала, как Луиза забавляла Лазара своей кокетливой томностью, как он оживлялся, заслышав шелест ее платья. Минуты шли, а Полина не в силах была отогнать ее образ. О да, Лазар ждет эту девушку, и ничего не стоит его исцелить: надо только привезти Луизу сюда. И каждый вечер, затворившись у себя наверху, в изнеможении присев на край постели, Полина снова и снова видела образ Луизы и терзалась при мысли, что счастье ее близких находится, может быть, в руках другой.

Иногда все в ней возмущалось. Она вставала с постели и, задыхаясь, распахивала окно. Всматриваясь в беспросветный мрак, нависший над морем, и, слушая его ропот, она проводила у окна долгие часы, подставляя разгоряченную грудь дыханию морского ветра, не в силах уснуть. Нет, она не вынесет такого унижения, не потерпит возвращения этой девушки! Разве она не застала их в объятиях друг друга? Разве это не гнусное предательство – целоваться здесь, подле нее, в соседней комнате, в доме, который она привыкла считать своим? Такой низости простить нельзя; свести их снова значило бы потакать подобным поступкам. Ожившие воспоминания вновь разжигали в душе Полины ревнивую злобу, и, уронив голову на обнаженные руки, прижавшись к ним губами, она заглушала свои рыдания. Надвигалась ночь. Ветер обвевал шею девушки, трепал волосы, но не мог успокоить гневно кипящую кровь. Между тем даже во время таких приступов возмущения глубоко в душе Полины шла глухая, упорная борьба между добротой и страстью. Кроткий, будто чужой голос настойчиво шептал ей о радости отречения, о счастье пожертвовать собою для других. Ей хотелось заставить замолчать этот голос: такое самоотречение, граничащее с низостью, просто глупо. И все же она невольно прислушивалась к нему и вскоре уже не могла ему противиться. Мало-помалу она узнавала свой собственный голос, убеждавший ее: что значат твои страдания, если те, кого ты любишь, будут счастливы? Она всхлипывала все тише, прислушиваясь к шуму волн во мраке, обессиленная, больная, но все не сдавалась.

Как-то ночью она легла в постель, долго проплакав у окна. Потушив свечу и лежа во мраке с широко открытыми глазами, она пришла вдруг к твердому решению: завтра, как только встанет, она заставит дядю написать письмо Луизе и пригласить ее провести несколько недель в Бонвиле. Полине казалось, что ничего не может быть естественнее и проще. Она тотчас заснула таким крепким сном, каким не спала уже много недель. Но на следующее утро, когда она сошла к завтраку и увидела дядю и Лазара за семейным столом, а перед ними три чашки молока на своих обычных местах, она вдруг почувствовала, что задыхается, что от всей ее решимости не осталось и следа.

– Ты ничего не ешь, – заметил Шанто. – Что с тобой?

– Со мной? Ничего, – отвечала Полина. – Напротив, я сегодня спала сном праведника.

При виде Лазара в ней возобновилась прежняя борьба. Он ел молча, заранее утомленный начинающимся днем, который ему предстояло пережить. И у нее не хватало сил уступить Лазара другой. Мысль, что им завладеет другая и станет утешать своими ласками, была ей невыносима. Однако, когда Лазар вышел из комнаты, Полина решила осуществить свое намерение.

– Ну, как твои руки, не хуже сегодня? – обратилась она к дяде.

Тот посмотрел на свои опухшие кисти и с трудом пошевелил пальцами.

– Пожалуй, нет, – ответил он. – Правая даже как будто шевелится чуть-чуть лучше… Если придет аббат, можно будет сыграть партию в шашки.

Помолчав немного, он прибавил:

– А почему ты спрашиваешь?

Полина втайне надеялась, что Шанто не сможет писать. Она покраснела и малодушно отложила письмо на завтра, пробормотав:

– Да просто так! Хотела знать, как ты себя чувствуешь.

С этого дня она потеряла покой. Наплакавшись вволю в своей комнате, Полина брала себя в руки и клялась, что на другой же день утром продиктует дяде письмо. Но как только начиналась ее повседневная жизнь среди тех, кого она так любила, силы покидали ее. Когда она резала хлеб Лазару или отдавала служанке чистить его обувь, все эти мелкие, незначительные подробности семейной жизни ранили ей сердце. Как счастливо можно было бы жить среди привычных домашних забот! К чему вводить в семью чужую женщину? Зачем ломать мирный строй жизни, к которому все они так привыкли за многие годы? И при мысли, что настанет день, когда не она отрежет Лазару хлеба, не она будет заботиться о его платье, Полину охватывало отчаяние, она чувствовала, что долгожданное счастье рушится. Эти терзания не прекращались и во время всех ее хозяйственных забот и отравляли ей жизнь, целиком посвященную семье.

– В чем тут дело? – порою спрашивала она себя вслух. – Мы любим друг друга, но мы несчастливы. Любовь наша сеет вокруг нас одно лишь горе.

Она силилась понять, в чем кроется причина. Может быть, они с Лазаром не сходятся характерами? Она всячески старалась приноровиться к нему, отказаться от своей личной воли, но это ей не удавалось: она всегда судила обо всем так, как подсказывал ей разум, и добивалась, чтобы другие поступали разумно. Бывало также, что терпение изменяло ей, – тогда вспыхивали ссоры. Ей хотелось бы посмеяться, заглушить свое горе весельем, но теперь это ей не удавалось, и она, в свою очередь, теряла самообладание.

– Хороши, нечего сказать! – постоянно твердила Вероника. – Вас только трое, а вы в конце концов заедите друг друга… У барыни тоже бывали дни, когда она вставала с левой ноги, но все-таки при ней до этого не доходило, ведь этак вы скоро начнете швырять друг в друга посудой!

Шанто тоже ощущал этот постоянный, необъяснимый разлад. Когда у него бывали приступы подагры, он еще сильнее «выл», как говорила Вероника. Затем начинались капризы и припадки раздражительности, как всегда у больных, потребность беспрестанно мучить всех окружающих. Дом становился настоящим адом.

Борясь с последними вспышками ревности, Полина спросила себя, вправе ли она навязывать Лазару такую жизнь, какая нужна ей самой. Она прежде всего хочет сделать его счастливым, хотя бы ценою собственных слез. К чему держать Лазара взаперти, обрекать его на одиночество, если он от этого страдает? Он еще любит ее, в этом нет сомнений, и, может быть, вернется к ней, когда лучше оценит, сравнив с другой. Во всяком случае, Полина должна предоставить выбор ему самому – это будет только справедливо, а идея справедливости в сознании Полины всегда одерживала верх.

Каждые три месяца Полина ездила в Кан получать проценты. Уезжала она утром и возвращалась вечером, сделав все покупки и выполнив дела, которые в течение трех месяцев записывала на особом листе. В этот день – дело было в июне – ее тщетно ждали к обеду до девяти часов вечера. Шанто очень беспокоился и посылал Лазара на дорогу посмотреть, не едет ли Полина, боясь, как бы с ней не случилось какого несчастья. Вероника, напротив, была совершенно спокойна и твердила, что тревожиться нечего: барышня, верно, не успела закончить все дела и решила переночевать в городе. В эту ночь в Бонвиле спали беспокойным сном. Наутро за завтраком тревога еще больше усилилась. Часов около двенадцати Лазар, видя, что отец не находит себе места, решил отправиться в Арроманш, как вдруг служанка, караулившая у дороги, вбежала в комнату с криком:

– А вот и барышня!

Шанто потребовал, чтобы его выкатили в кресле на террасу. Отец и сын ждали приближения экипажа, а Вероника тем временем сообщала им подробности:

– Это рыдван Маливуара… Я еще издали признала барышню по черным креповым лентам. Только вот не разобрала… Сдается мне, будто с ней кто-то едет. Вот чертова кляча, что она там застряла!

Экипаж остановился наконец у подъезда. Лазар подошел к Полине, которая легко спрыгнула на землю, и уже хотел заговорить, но так и застыл с открытым ртом: вслед за Полиной из экипажа выскочила другая девушка в лиловом шелковом платье в мелкую полоску. Обе весело смеялись, как добрые подруги. Лазар был до того изумлен, что вернулся к отцу и проговорил:

– Она привезла Луизу.

– Луизу? О! Вот это она хорошо придумала! – воскликнул Шанто.

И когда обе девушки рука об руку подошли к нему, одна в глубоком трауре, другая в веселом летнем наряде, он сказал, обрадованный этим неожиданным развлечением:

– Значит, вы помирились? По правде говоря, я ничего не мог понять в вашей ссоре. Все это глупости! А ты, Луиза, была не права, как могла ты дуться на нас, когда мы были в таком горе!.. Ну, теперь кончено, правда?

Девушки стояли неподвижно, в сильном смущении. Обе покраснели и старались не смотреть друг на друга. Луиза обняла Шанто, чтобы скрыть свое замешательство. Но он потребовал объяснений.

– Где же вы встретились?

Тогда Луиза обернулась и посмотрела на подругу влажными глазами, в которых светилась нежность.

– Полина пришла к папе, – проговорила она, – а я как раз была у него в комнате. Только, пожалуйста, не браните ее за то, что она осталась у нас, это я ее задержала… А так как телеграф проведен только до Арроманша, то мы рассчитали, что приедем одновременно с телеграммой… Вы не сердитесь на меня?

Она еще раз поцеловала Шанто, вкрадчиво и ласково, как прежде. Но он больше не задавал вопросов: когда что-нибудь доставляло ему удовольствие, он всегда считал, что это хорошо.

– Ну, Лазар, что же ты молчишь?

Молодой человек стоял позади всех и принужденно улыбался. Замечание отца еще сильней смутило его, тем более что Луиза снова покраснела, не решаясь подойти к нему. Зачем она здесь? Зачем Полина привезла с собою соперницу, которую сама же так грубо выгнала из дому? Лазар был совсем сбит с толку и никак не мог прийти в себя.

– Поцелуй ее, Лазар, ты же видишь, она не решается, – тихо сказала Полина.

Траур подчеркивал ее бледность, но лицо было спокойно, а взор ясен. Она смотрела на них, как мать, с тем серьезным выражением, какое всегда появлялось у нее в важные минуты жизни. Когда же наконец Луиза подставила Лазару щеку и он прикоснулся к ней губами, Полина слегка улыбнулась.

Но Вероника, видевшая всю сцену, только развела руками и в негодовании убежала на кухню. Она ничего не понимала. Как это возможно после всего, что произошло? Барышня становится прямо невыносимой, когда во что бы то ни стало хочет показать свою доброту! Мало ей вшивых ребят, которых она готова посадить за стол, – теперь вздумала еще привозить любовниц для господина Лазара! Нечего сказать, хорош будет дом! Вероника отвела душу, вдоволь наворчавшись у плиты, и вернулась в столовую, крича:

– Завтрак больше часу стоит на огне, вы что, забыли?.. Картофель, поди, в уголь превратился!

Все завтракали с большим аппетитом, но от души смеялся один Шанто: он был так весело настроен, что не замечал тягостного смущения своих собеседников. Все трое были крайне предупредительны друг к другу, но казалось, будто под покровом любезности таится горький осадок, как часто после ссоры, когда люди уже помирились, но еще не могут забыть непоправимую обиду. После завтрака занялись устройством гостьи. Она поместилась в своей прежней комнате на втором этаже. И если бы в вечерний час к столу вышла мелкими, торопливыми шажками госпожа Шанто, можно было бы подумать, что снова настали старые времена.

Общая неловкость продолжалась еще с неделю. Лазар не решался спросить Полину, зачем она привезла Луизу. Он не мог понять этого поступка и считал его странным и безрассудным. Мысль о возможности жертвы с ее стороны, о желании великодушно предоставить ему свободу выбора просто не приходила Лазару в голову. Страстно мечтая о Луизе в долгие часы безделья, он никогда не думал жениться на ней. С тех пор как все трое снова очутились вместе, создалось ложное положение, от которого они только страдали. Часто наступало неловкое молчание, фразы обрывались на полуслове, все боялись какого-нибудь невольного намека. Полина, пораженная таким неожиданным результатом приезда Луизы, принуждала себя казаться веселой, чтобы создать былое беззаботное настроение. Вначале, однако, она действительно испытывала глубокую радость, ей казалось, будто Лазар возвращается к ней. Присутствие Луизы умиротворило его; он чуть не бегал от нее, стараясь не оставаться с нею наедине, возмущаясь при мысли, что мог бы вторично обмануть доверие кузины. Им овладела какая-то болезненная нежность: он снова сблизился с Полиной, казался растроганным, называл ее лучшей из женщин, говорил, что она святая и он ее не достоин. А она была счастлива и упивалась своей победой, видя, как мало внимания он уделяет сопернице. В конце первой недели Полина даже слегка попеняла ему за это:

– Почему ты убегаешь, как только я вхожу с ней?.. Это меня огорчает. Не для того она приехала к нам, чтобы мы ходили с кислым видом.

Лазар, уклоняясь от ответа, неопределенно развел руками. Тогда Полина в первый и последний раз позволила себе намекнуть:

– Я привезла ее сюда для того, чтобы ты понял, что я давно простила вас. Мне хотелось забыть этот дурной сон – пусть он развеется без следа… Ты видишь, я больше не боюсь и вполне доверяю вам.

Лазар схватил ее в объятия и крепко прижал к груди. Затем он обещал ей быть любезнее с Луизой.

С этой минуты между всеми установилась тесная дружба, и снова начались прекрасные дни. Лазар, видимо, уже не скучал. Теперь он не уходил, как раньше, наверх, не сидел отшельником в своей келье и не тосковал в одиночестве, а придумывал разные развлечения, затевал прогулки, с которых все возвращались опьяненные свежим воздухом. И незаметно для него Луиза вновь овладела всем его существом. Лазар постепенно освоился, он уже не боялся брать ее под руку, он снова вдыхал опьяняющий аромат, которым была пропитана каждая складка ее платья. Сперва он боролся с собой, старался избегать общества Луизы, как только почувствовал, что оно его волнует. Но Полина издали кричала ему, чтобы он помог Луизе перебраться через ручей во время прогулки на взморье под скалами. Сама Полина прыгала ловко, как мальчишка, Луиза же, слабо вскрикивая, как подстреленный жаворонок, падала на руки молодого человека. Возвращаясь с прогулки, он ее поддерживал; снова начались перешептывание и приглушенный смех. Но Полину это еще не беспокоило; она по-прежнему бодро шагала вперед и не понимала, что, никогда не уставая и не прося о помощи, она ставит на карту свое счастье. От нее веяло свежестью здорового, крепкого тела, и это никого не волновало. С какой-то безумной отвагой, весело улыбаясь, она позволяла Лазару и Луизе идти впереди рука об руку. Полина как будто хотела показать, что она им вполне доверяет.

Впрочем, ни тот ни другая не стали бы ее теперь обманывать. Если Лазар и поддавался чарам Луизы, то все же постоянно боролся с собой и усилием воли заставлял себя быть особенно внимательным к Полине. Порою он уступал сладостному влечению плоти, но давал себе клятву, что на сей раз игра не выйдет за пределы дозволенных забав. Зачем отказывать себе в этой радости, раз он твердо решил остаться верным долгу честного человека? А Луиза была еще осторожнее его. Не то чтобы она обвиняла себя в кокетстве, – она была кокетлива от природы и, сама того не сознавая, стремилась пленять каждым движением, каждым вздохом, – но она старалась не делать ни шага, не говорить ни слова, которые, по ее мнению, могли бы быть неприятны подруге. Прощение Полины трогало ее до слез, она хотела доказать ей, что достойна такого доверия. Теперь Луиза преувеличенно, чисто по-женски обожала Полину и изливала свои чувства в клятвах, поцелуях, всевозможных страстных ласках. Она постоянно следила за подругой и чуть только замечала на ее лице легкое облачко, тотчас бежала к ней. Иногда она внезапно бросала руку Лазара и, словно негодуя на себя за то, что на миг забыла о Полине, подходила к ней, брала ее под руку, старалась ее развлечь и даже делала вид, будто сердится на молодого человека. Никогда Луиза не была так прелестна, как в эти дни, когда ее не покидало волнение; то отдаваясь желанию нравиться, то приходя от него в отчаяние, она наполняла дом шуршанием своих юбок и вела себя, как томная, ласковая кошечка.

Мало-помалу для Полины начались прежние терзания. Воскресшая надежда и недолгое торжество только усиливали ее муки. То не были взрывы горя и приступы ревности, которые раньше сводили ее с ума. Теперь началась медленная пытка: словно какая-то тяжесть навалилась на нее и с каждой минутой давила все сильнее и сильнее. Нечего больше ждать ни отсрочки, ни спасения: несчастье стоит у порога. Правда, она ни в чем не могла их упрекнуть, оба были крайне предупредительны с нею и боролись с чувством, толкавшим их друг к другу. Но Полина страдала именно от этой предупредительности, она ясно видела, что Луиза и Лазар, словно сговорившись, щадят ее, скрывая от нее свою любовь. Жалость влюбленных была для нее невыносима. Этот торопливый шепот, когда они остаются наедине, внезапное молчание, когда она появляется, страстные поцелуи Луизы, нежная покорность Лазара – все это было равносильно признанию. Полина предпочла бы, чтобы они были виноваты перед нею, чтобы они изменяли ей в потайных уголках. А между тем эта заботливость, эта принужденная ласковость Лазара, открывая ей всю истину, обезоруживали ее; у нее уже не было ни воли, ни энергии отвоевывать свое счастье. В тот день, когда Полина снова привезла свою соперницу в Бонвиль, она готова была бороться с нею, если понадобится. Но что делать с этими детьми, когда они сами так мучаются от своей любви? Впрочем, она одна виновата во всем: надо было женить на себе Лазара, не раздумывая, совершает ли она какое-то насилие над его волей. Но даже теперь, несмотря на свои муки, Полина возмущалась при одной этой мысли: неужели принуждать его, требовать, чтобы он исполнил обещание, о котором, наверно, жалеет? Нет! Она скорее умрет, чем заставит Лазара жениться на себе, когда он любит другую.

Но все же Полина по-прежнему оставалась матерью для своей маленькой семьи: она ухаживала за стариком, которому становилось все хуже, часто заменяла Веронику, далеко не такую аккуратную, как прежде, а с Лазаром и Луизой нарочно обращалась как с шаловливыми, несносными детьми, чтобы можно было потешаться над их проделками. И вскоре она стала хохотать еще громче их. В ее чистом, бодром смехе, звеневшем, словно призыв рожка, звучало само здоровье, сама сила жизни. Весь дом повеселел. Полина с утра до вечера развивала бурную деятельность, отправляя детей гулять одних под предлогом грандиозной уборки, стирки или заготовки припасов. Лучше всех чувствовал себя Лазар; он насвистывал, поднимаясь по лестнице, громко хлопал дверьми и находил, что дни слишком коротки и проходят слишком тихо. Он ровно ничего не делал; однако новая страсть так поглощала его, что ему, казалось, не хватает ни времени, ни сил. Он опять задумал покорить мир и каждый день за обедом строил какие-нибудь новые необычайные планы. Литература уже успела ему надоесть. Он признался, что бросил мысль о подготовке к экзамену на звание преподавателя, который собирался было держать. Сколько раз запирался он наверху в своей комнате, чтобы засесть за занятия, но приходил в такое уныние, что не мог заставить себя раскрыть книгу! А теперь он смеялся над собственной глупостью: ведь это идиотство – закабалиться навек, чтобы писать потом какие-то романы или драмы! Нет, он займется политикой, это решено; он немного знаком с канским депутатом и поедет с ним в Париж в качестве секретаря, а там за несколько месяцев сумеет пробить себе дорогу. Империя сейчас особенно нуждается в людях с головой. Когда Полина, встревоженная такой бурной сменой планов, старалась охладить пылкую фантазию Лазара и советовала ему лучше заняться небольшим, но верным делом, он потешался над ее благоразумием и называл ее старой бабушкой. Снова поднималась возня, в доме царило неестественно шумное веселье, за которым скрывалось тайное горе.

Как-то утром, когда Лазар с Луизой отправились вдвоем в Вершмон, Полине понадобился рецепт для чистки бархата. Она вошла в комнату Лазара и стала рыться в шкафу, ей помнилось, что рецепт был заложен в какую-то книжку. И тут, среди брошюр, ей вдруг попалась старая перчатка подруги, та самая забытая перчатка, которой так часто упивался Лазар, доходя порой до чувственных галлюцинаций. Полину озарила внезапная догадка: так вот что он прятал в таком замешательстве в тот вечер, когда она внезапно вошла и позвала его обедать! Она упала на стул, убитая своим открытием. Боже! Значит, он страстно желал эту девушку еще до того, как она вернулась! Он мысленно жил с Луизой, он грезил о ее поцелуях, прижимаясь губами к этой тряпке, потому что она сохранила ее запах. Рыдания сотрясали все тело Полины, а полные слез глаза были прикованы к перчатке, которую она все еще держала в дрожащих руках.

– Ну что, барышня, отыскали рецепт? – раздался на лестнице зычный голос Вероники. – Говорю вам, лучше всего почистить куском сала.

Она вошла в комнату. Увидев, что Полина заливается слезами, судорожно сжимая в руках какую-то старую перчатку, Вероника сперва не поняла, в чем дело. Но потом она почувствовала легкий запах духов и догадалась, в чем причина такого отчаяния.

– Что вы хотите! Этого и надо было ожидать! – грубо заговорила она; с каждым днем она становилась все более резкой. – Я вас предупреждала. Вы их свели, вот они и тешатся… А может статься, хозяйка была права – эта кошечка нравится ему больше, чем вы.

Она покачала головой и прибавила мрачным тоном, будто разговаривая сама с собой:

– Да, хозяйка все видела, несмотря на свои недостатки… Я до сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что она умерла.

Вечером, войдя к себе в комнату, заперев дверь и поставив свечу на комод, Полина присела на край постели и сказала себе, что должна женить Лазара на Луизе. Весь день у нее так шумело в голове, что она не могла собраться с мыслями и принять какое-нибудь решение. Только теперь, в ночную пору, когда она могла наедине отдаться своему горю, она нашла наконец неизбежный выход. Их надо женить. Слова эти звучали как приказание, как властный голос разума и справедливости, который она была не в силах заставить замолчать. На миг ей даже почудилось, будто она слышит голос тетки, приказывающей ей повиноваться, и, несмотря на всю свою смелость, Полина с ужасом оглянулась. Затем, не раздеваясь, бросилась на кровать и зарылась головой в подушки, чтобы заглушить невольные крики. Как! Отдать его другой, знать, что он в объятиях соперницы и никогда, никогда не вернется к ней! Нет, у нее не хватит мужества, она лучше будет вести эту жалкую жизнь; он не достанется ни ей, ни Луизе и сам иссохнет от ожидания! Полина долго боролась с собой, ее терзала жестокая ревность, вызывая перед нею ужасные чувственные образы. Сначала кровь одерживала верх, ни годы, ни жизненный опыт не могли унять ее кипения. Затем Полина почувствовала, что силы покидают ее и плоть смирилась.

Лежа на спине, не в силах раздеться, Полина долго размышляла. Она убеждала себя, что Лазар будет счастливее с Луизой, нежели с нею. Разве эта хрупкая девочка, ласковая и пылкая, не сумела развеять скуку Лазара? Конечно, ему нужна именно такая женщина, которая постоянно будет висеть у него на шее и своими поцелуями прогонит его мрачные мысли, его вечный страх смерти. И Полина умаляла собственные достоинства, находила, что она слишком холодна, что в ней нет женского обаяния. Правда, она добра, но для молодого человека этого мало. Еще одно соображение окончательно убедило ее: она разорена, а планы Лазара, которые так беспокоили ее, потребуют много денег. Имеет ли она право обрекать его на бедность, в которой живет теперь семья и от которой он, видимо, страдает? Это было бы ужасное существование – вечные сожаления, взаимные придирки, горечь ущемленного самолюбия. Она внесла бы в семью только озлобление, связанное с бедностью, тогда как Луиза, богатая невеста, откроет Лазару широкую дорогу, о которой он так мечтает. Говорят, будто отец девушки уже приготовил место для будущего зятя. Речь идет, вероятно, о месте в банке, и хотя Лазар уверял, что презирает финансистов, – ничего, это пройдет. Полина не имеет права колебаться. Ей казалось теперь, что с ее стороны будет просто преступлением, если она не женит Лазара на Луизе. За долгие часы бессонницы этот брак показался ей такой естественной и необходимой развязкой, что она решила ускорить его, боясь иначе потерять уважение к самой себе.

Вся ночь прошла в этой борьбе. Когда забрезжило утро, Полина наконец разделась. На сердце у нее было тихо, и, лежа в постели, она испытывала глубокий покой, хотя спать все-таки не могла. Никогда еще не чувствовала она себя так легко, так свободно, не переживала такого душевного подъема. Все кончено – она отрешилась от своего эгоизма, ни на кого и ни на что больше не надеялась; в глубине души она упивалась сознанием принесенной жертвы. Она не находила в себе даже прежнего желания – быть источником радости своих близких; это настойчивое стремление было последним оплотом ее ревности. Теперь у нее исчезла всякая гордость при мысли о своем самопожертвовании, она примирилась с тем, что близкие могут быть счастливы и помимо нее. То была вершина любви к ближнему: обезличиться, всем пожертвовать, считая, что этого еще мало, любить другого так сильно, чтобы радоваться его счастью, хотя не тебе он им обязан и никогда с тобой не разделит. Солнце уже всходило, когда Полина наконец уснула крепким сном.

В это утро она сошла вниз очень поздно. Проснувшись, она с радостью убедилась, что принятое накануне решение твердо и непоколебимо. Затем ей пришло в голову, что она совершенно забыла о себе, нужно подумать о завтрашнем дне и о новом положении, в котором она окажется. Женить Лазара на Луизе – на это у нее хватит сил, но никогда она не сможет остаться с ними и быть свидетелем их супружеского счастья. Самопожертвование тоже имеет свои пределы, и она боялась, что вернутся порывы горя, боялась какой-нибудь ужасной, убийственной сцены. Да наконец, разве мало того, что она делает? У кого хватило бы жестокости обречь ее на такую ненужную пытку? Полина тут же приняла твердое решение: она уедет, она покинет этот дом – с ним связано слишком много мучительных воспоминаний. Вся жизнь ее круто переменится, но теперь она не отступит.

За завтраком Полина была весела и спокойна, и настроение это уже не покидало ее. Лазар и Луиза сидели рядом, перешептываясь и смеясь, но Полина не теряла бодрости, оставаясь по-прежнему веселой, только сердце ей сковал ледяной холод. Была суббота, и она решила отправить их на далекую прогулку, чтобы остаться одной, когда приедет доктор Казэнов. Они ушли, а Полина, из предосторожности, отправилась по дороге навстречу доктору. Увидев ее, Казэнов предложил ей сесть в кабриолет и доехать вместе. Но Полина попросила его выйти к ней, и они пошли медленным шагом, а впереди, метрах в ста, ехал Мартен в пустом кабриолете.

Полина в немногих бесхитростных словах поведала ему все, что было у нее на сердце; она сообщила о своем замысле женить Лазара на Луизе и о желании уехать из Бонвиля. Такое признание казалось ей необходимым: она не хотела действовать сгоряча, а старый доктор казался ей единственным человеком, который может ее понять.

Вдруг Казэнов остановился посреди дороги и обнял Полину своими длинными, тощими руками. Дрожа от волнения, он крепко поцеловал ее в голову и заговорил с нею на «ты».

– Ты права, девочка… И знаешь, я очень рад – все могло кончиться гораздо хуже. Меня уж давно это мучает; я чувствовал, что ты несчастна, и всякий раз возвращался от вас совсем больной… Да, славно они тебя обобрали, эти добрые люди: сначала отняли деньги, а потом и сердце…

Девушка старалась его остановить:

– Друг мой, не надо, умоляю вас… Вы о них строго судите.

– Возможно, но это не мешает мне порадоваться за тебя. Ничего, ничего, отдавай своего Лазара, не больно это завидный подарок для Луизы… О, разумеется, он очень мил и преисполнен благих намерений, но я предпочитаю, чтобы не ты была несчастна с ним, а другая. Эти молодчики, которым все приедается, – тяжелые люди, и даже такие крепкие плечи, как у тебя, не выдержали бы этой ноши. Я желаю тебе лучше выйти замуж за мясника, да-да, за здорового, молодого мясника, который хохотал бы день и ночь без умолку.

Но, видя, что у Полины слезы на глазах, он прибавил:

– Ну хватит! Ты его любишь, не будем больше говорить об этом. Обними меня еще раз. Ты умница и храбрая девочка… Дурак тот, кто тебя не ценит!

Он привлек ее к себе, взял под руку, и они двинулись в путь, продолжая спокойно беседовать. Да, конечно, она поступит разумно, если уедет из Бонвиля. Он берется подыскать ей занятие. Как раз его пожилой богатой родственнице, живущей в Сен-Ло, нужна компаньонка. Девушке будет у нее хорошо, тем более что у дамы нет детей, она может привязаться к Полине и впоследствии даже сделать ее своей наследницей. Они условились обо всем, и доктор обещал через три дня дать окончательный ответ, а пока решили никому не говорить о предполагаемом отъезде. Боясь, чтобы в этом не усмотрели лишь угрозу с ее стороны, Полина хотела сначала устроить брак Луизы и Лазара, а потом, когда она уже не будет никому нужна, уехать как можно незаметнее.

На третий день Полина получила письмо от доктора: ее ждут в Сен-Ло, как только она сможет приехать. В тот же день, когда Лазара не было дома, она увела Луизу в огород, к старой скамье, стоявшей в тени тамарисков. Перед ними за невысокой оградой виднелись только море и небо – бесконечное голубое пространство, пересеченное ровной чертой горизонта.

– Дорогая моя, – материнским тоном начала Полина, – давай потолкуем как две сестры. Ведь ты меня немножко любишь…

Луиза прервала Полину и обняла ее за талию:

– О да!

– Ну вот! Почему же ты не хочешь поведать мне всего, если ты любишь меня? Зачем у тебя завелись от меня тайны?

– У меня нет никаких тайн.

– Нет, есть, подумай хорошенько… Послушай, Луиза, открой мне свое сердце.

Обе с минуту так близко смотрели друг другу в глаза, что каждая чувствовала теплое дыхание другой. Взор Луизы становился все более смущенным перед ясным взором Полины. Молчание делалось тягостным.

– Скажи мне все. То, о чем говоришь открыто, всегда можно как-нибудь уладить, а скрытность в конце концов приводит к дурным поступкам. Ведь, правда, было бы нехорошо, если бы мы начали ссориться и снова дошли до того, о чем так сожалели?

В ответ Луиза громко разрыдалась. Она судорожно обхватила стан подруги и, уронив голову ей на плечо, проговорила сквозь слезы:

– Ах, не вспоминай – это нехорошо с твоей стороны! Никогда, никогда не будем говорить об этом… Отправь меня лучше скорее отсюда, чем мучить упреками!

Полина тщетно пыталась ее успокоить.

– Нет, я отлично понимаю, – продолжала Луиза. – Ты все еще не веришь мне. Зачем ты говоришь о каких-то тайнах? У меня нет тайн от тебя, я делаю все, что могу, чтобы тебе не в чем было меня упрекнуть. Не моя вина, если что-то тебя беспокоит. Я слежу за каждым своим движением, даже за тем, как я смеюсь, хотя это и незаметно… А если ты мне не веришь – хорошо, тогда я уеду, сейчас же уеду.

Они были одни среди широкого простора. Огород, высушенный западным ветром, лежал у их ног, словно невозделанная почва, а за ним простиралась бесконечная водная гладь, неподвижная, как зеркало.

– Но послушай! – воскликнула Полина. – Я ведь ни в чем тебя не упрекаю, а, наоборот, хочу успокоить.

И, взяв Луизу за плечо, она заставила ее поднять глаза и заговорила с нею нежно, словно мать, выведывающая у дочери сердечную тайну:

– Ты любишь Лазара?.. Он тоже тебя любит, я знаю.

Краска залила щеки Луизы. Она задрожала еще сильнее, пытаясь вырваться и убежать.

– Боже мой! Какая же я неловкая, если ты меня не понимаешь! Ты думаешь, я заговорила об этом, чтобы мучить тебя?.. Вы любите друг друга, правда? Ну вот, я и хочу, чтобы вы поженились, больше ничего.

Луиза, растерявшись, перестала отбиваться. Изумление остановило ее слезы, и она замерла, бессильно уронив руки.

– Как? А ты?

– Видишь ли, дорогая моя, за последние недели, по ночам, когда не спится и когда многое видишь яснее, я не раз серьезно допрашивала себя… Я поняла, что с Лазаром мы только добрые друзья. Разве ты сама этого не замечаешь? Мы с ним товарищи и дружим как двое юношей, но влюбленности между нами нет…

Полина с трудом подыскивала выражения, стараясь сделать эту ложь более правдоподобной. Но Луиза не спускала с нее пристального взора, как бы проникая в тайный смысл ее слов.

– Зачем ты говоришь неправду? – прошептала она наконец. – Разве ты способна разлюбить того, кого полюбила?

Полина смутилась.

– Ах, это не важно! – отвечала она. – Вы любите друг друга, и он должен на тебе жениться, – вполне естественно… Я с ним росла и останусь ему сестрой… На многое начинаешь смотреть иначе, когда так долго ждешь… А кроме того, есть еще много других причин…

Полина чувствовала, что почва уходит у нее из-под ног, что она начинает путаться, но продолжала в порыве откровенности:

– Дорогая моя, предоставь все мне! Если я еще настолько люблю Лазара, что хочу сделать его твоим мужем, то потому, что только ты можешь составить его счастье. Разве тебе это неприятно? Разве ты на моем месте не поступила бы так же. Давай поговорим спокойно. Хочешь действовать со мною заодно? Хочешь, соединим свои силы и заставим Лазара быть счастливым? Даже если бы он рассердился или считал себя в долгу передо мною, ты должна помочь мне убедить его, потому что любит он тебя и нужна ему ты, а не я… Умоляю тебя, стань моей сообщницей, обдумаем все, пока мы одни…

Но Луиза чувствовала, что Полина вся дрожит, что в мольбах ее сквозит мука, – и в последний раз ее охватило возмущение.

– Нет, нет, я не согласна!.. То, что ты задумала, – ужасно, невозможно! Ты все еще любишь его, я отлично вижу, и устраиваешь себе еще большую пытку… Вместо того чтобы помогать тебе, я сейчас же все ему скажу. Да-да, как только он вернется домой…

Полина крепко обняла Луизу своими добрыми руками и, прижав ее голову к своей груди, не дала ей договорить.

– Замолчи, злая девчонка!.. Так нужно, подумаем лучше о нем.

Наступило молчание. Девушки по-прежнему сидели обнявшись. Истощив все свои доводы, Луиза, томная и беспомощная, наконец уступила. Из глаз ее полились слезы, но то были слезы счастья, медленно струившиеся по щекам. Она молча прижималась к подруге, не находя слов и не умея выразить свою глубокую признательность. Она чувствовала, что истерзанная, великодушная Полина неизмеримо выше ее, и не смела поднять глаза, боясь встретиться с ее взглядом. Однако несколько мгновений спустя Луиза решилась и, робко подняв голову, с радостной, застенчивой улыбкой, не сказав ни слова, поцеловала подругу… Вдали под безоблачным небом расстилалось безбрежное море; ни одна волна не рябила его спокойной-синей глади. Все кругом дышало такой чистотой, такой ясностью, что девушки долго не могли произнести ни слова.

Когда вернулся Лазар, Полина отправилась к нему в комнату, в ту большую любимую комнату, где оба они выросли. Девушка хотела в тот же день довести свое дело до конца. С Лазаром она заговорила прямо и решительно, без обиняков. Комната была полна воспоминаний прежних лет: там и сям еще валялись сухие водоросли, рояль был заставлен моделями волнорезов, на столе лежали груды научных книг и нот.

– Лазар, – обратилась она к нему, – мне нужно серьезно поговорить с тобой.

Он с удивлением подошел к Полине.

– Что такое?.. Папе нехорошо?

– Нет, не то… Послушай, надо наконец решить один вопрос – молчание ни к чему не поведет. Ты помнишь, конечно, что тетя хотела нас женить; мы об этом много толковали, но вот уже несколько месяцев прекратили всякие разговоры. Так вот, я думаю, что теперь самое правильное вовсе отказаться от этой мысли.

Молодой человек побледнел, но не дал ей договорить и гневно закричал:

– Что еще за глупости!.. Разве ты не моя жена? Да завтра же, если хочешь, мы можем отправиться к священнику… И это ты называешь серьезным вопросом!

– Очень серьезным, раз ты сердишься… – ответила Полина своим спокойным голосом. – Повторяю тебе, нам надо поговорить. Правда, мы с тобой старые друзья, но, боюсь, между нами нет того, что связывает двух влюбленных. К чему же нам тогда упорно настаивать на том, что, может быть, не принесет счастья ни тебе, ни мне?

Тут Лазар разразился целым потоком слов. Что она, ищет повода для ссоры, что ли? Не может же он постоянно висеть у нее на шее! Если так долго откладывали свадьбу, то не по его вине, она отлично знает. И она несправедлива к нему, когда говорит, будто он ее не любит. Разве она забыла, как хорошо им жилось в этой самой комнате? Он так сильно любил Полину, что боялся пальцем дотронуться до нее, чтобы не забыться и не натворить глупостей. При воспоминании о минувшем румянец проступил на щеках Полины: он прав, она помнила его недолгую страсть, коснувшуюся ее своим горячим дыханием. Но как далеки те сладостные, волнующие часы и какую холодную, братскую дружбу он проявляет к ней теперь! И Полина грустно проговорила:

– Бедный мой друг! Если бы ты любил меня по-настоящему, то не стал бы оправдываться, как теперь: ты уже держал бы меня в объятиях, ты заплакал бы и нашел другой способ убедить меня в своей любви.

Лазар побледнел еще больше, попытался что-то возразить и бессильно опустился на стул.

– Нет, – продолжала Полина, – это ясно: ты меня больше не любишь… Что делать, мы, верно, не созданы друг для друга. Когда мы жили здесь вместе, в четырех стенах, ты невольно начал думать обо мне. А потом это прошло, да и не могло долго тянуться: мне нечем было удержать тебя.

Новый порыв гнева охватил Лазара. Он ерзал на стуле и бессвязно бормотал:

– К чему ты клонишь наконец? Что все это значит, хотел бы я знать? Я спокойно, ни о чем не думая, возвращаюсь домой, иду к себе в комнату надеть туфли, а ты вдруг накидываешься на меня и, не давая мне опомниться, затеваешь какую-то нелепую историю… Я будто тебя не люблю, мы не созданы друг для друга, мысль о свадьбе надо бросить… Еще раз спрашиваю тебя: что все это значит?

Полина подошла к нему вплотную и медленно проговорила:

– Это значит, что ты любишь другую, и я советую тебе жениться на ней.

В первый миг Лазар не знал, что ответить. Но потом он натянуто засмеялся. Так! Опять начинаются сцены. Опять она перевернет весь дом из-за своей ревности! Ему ни одного дня нельзя быть веселым, он должен обречь себя на вечное одиночество. Полина слушала его, глубоко опечаленная. Но вдруг она положила Лазару на плечи дрожащие руки, и все, что накипело у нее на сердце, прорвалось в невольном крике:

– О друг мой, неужели ты можешь думать, что я хочу тебя мучить?.. Неужели ты не понимаешь, что я забочусь только о твоем счастье, что я готова на все, лишь бы доставить тебе радость, хоть на час? Ведь ты любишь Луизу, правда? Ну вот, я и говорю тебе: женись на ней… Пойми меня, я не хочу тебя связывать, я отдаю ее тебе…

Лазар смотрел на Полину в полном смятении. Как человек с нервной, неуравновешенной натурой, он при всяком потрясении бросался из одной крайности в другую. На глазах его выступили слезы, и он разрыдался.

– Замолчи, Полина, я негодяй! Да-да, я презираю себя за все, что творится в этом доме последние годы… Я твой должник, да-да, это так, молчи! Мы забрали твои деньги, и я, как дурак, растратил их! А теперь я пал так низко, что ты, словно милостыню, возвращаешь мне мое слово, возвращаешь из жалости, как человеку, у которого нет ни мужества, ни чести.

– Лазар, Лазар! – в ужасе шептала Полина.

Он в бешенстве вскочил и принялся бегать по комнате, колотя себя в грудь кулаками.

– Оставь меня! Я бы тут же на месте убил себя, если бы стал судить себя по заслугам… Разве не тебя я должен был любить? Разве не мерзость – желание обладать другой, на которую я не имею никакого права и которая во всем хуже тебя? Если человек так низко падает, значит в душе его таится грязь… Ты видишь, я ничего не скрываю и не стараюсь оправдаться… Но я скорее сам выгоню Луизу из дому, чем соглашусь принять твою жертву, а потом уеду в Америку и никогда больше не увижу ни тебя, ни ее.

Полина долго старалась успокоить и образумить его. Неужели он не может принимать жизнь такой, как она есть, без всяких преувеличений? Разве он не видит, что она рассуждает вполне здраво и хорошо все обдумала? Брак этот будет блестящим во всех отношениях. Она говорит совершенно спокойно, она теперь не только не страдает, но искренне хочет, чтобы все уладилось. Но, увлеченная желанием убедить Лазара, Полина имела неосторожность намекнуть на приданое Луизы и упомянула о месте, на которое Тибодье устроит своего зятя тотчас после свадьбы.

– Так вот что! – в ярости закричал он. – Хорошо, продавай меня! Говори уж прямо, что я не хочу на тебе жениться, так как разорил тебя, и что мне остается совершить еще одну подлость: поправить свои дела выгодным браком… Нет, нет, это уж слишком! Какая гадость! Никогда, слышишь ты, никогда этого не будет!

Силы Полины иссякли, она перестала его упрашивать. Наступило молчание. Лазар в изнеможении бросился на стул, а Полина начала медленно ходить по просторной комнате, задерживаясь то возле стола, то возле шкафа… Она глядела на эти старые знакомые вещи – все они были ее друзьями, – на поцарапанный стол, за которым училась, на шкаф, где до сих пор еще валялись ее детские игрушки, на каждый уголок этой комнаты, полной воспоминаний, и в душу ее невольно закрадывалась сладостная надежда. Она не хотела ей поддаваться, и тем не менее эта надежда постепенно охватывала все ее существо: а что, если Лазар действительно так ее любит, что откажется от той? Но Полина знала, что за взрывом благородных чувств очень скоро последует обычная реакция. Да и недостойно предаваться такой надежде; она боялась уступить своей слабости, боялась, что начнет лукавить с собой.

– Подумай хорошенько, – сказала она, остановившись перед ним. – Я не хочу больше мучить ни тебя, ни себя… Завтра ты будешь благоразумнее, я уверена.

Следующий день, однако, прошел в страшном смущении. Глухая тоска, скрытое раздражение снова омрачали жизнь дома. Луиза ходила с заплаканными глазами. Лазар избегал ее и часами сидел, запершись у себя в комнате. Но прошло несколько дней, неловкость мало-помалу рассеялась, и снова начались улыбки, тихий шепот, нежные рукопожатия. Полина ждала, измученная безумными надеждами, охватившими ее наперекор рассудку. Ее так терзала эта томительная неизвестность, что прежние страдания казались ей пустяком. Наконец как-то в сумерки она пошла на кухню за свечой и увидела в коридоре Лазара и Луизу: они целовались. Луиза со смехом убежала, а Лазар, ободренный темнотою, обнял Полину и крепко, по-братски расцеловал в обе щеки.

– Я все обдумал, – проговорил он. – Ты лучше и умнее всех нас… Но я и теперь люблю тебя, как любил покойную маму.

У нее хватило сил ответить:

– Значит, дело уладилось, я очень рада.

Боясь упасть в обморок, Полина не решилась идти на кухню; она чувствовала, что вся похолодела и что лицо ее покрылось страшной бледностью. Не зажигая огня, она пошла обратно к себе, сказав, что забыла что-то наверху. А там, во мраке, ей показалось, что она задыхается и умирает, но слез не было. Господи, что она ему сделала, за что он так жестоко растравляет ее рану? Неужели он не мог согласиться сразу? В тот день Полина решилась и была во всеоружии сил, а теперь она ослабела. К чему было томить ее напрасной надеждой? Теперь ее жертва вдвое тяжелее, она теряет Лазара во второй раз, и это тем больнее, что ей казалось, будто он снова вернется к ней. Господи! У нее, право, есть мужество, но жестоко обрекать ее на такую пытку.

Все было улажено в мгновение ока. Вероника даже рот раскрыла от изумления, когда узнала новость. Этого она уж никак не могла понять. Решительно, после смерти хозяйки в доме все пошло вверх дном! Но больше всех эта развязка поразила Шанто. Обычно он ничем не интересовался и во всем соглашался с другими, лишь бы ему не мешали наслаждаться каждой минутой передышки от боли. Но, услыхав из уст самой Полины семейную новость, он заплакал. Глядя на девушку, Шанто сдавленным голосом, запинаясь, лепетал признания: это не его вина, он в свое время хотел поступить совсем иначе – и с деньгами, и со свадьбой. Но ведь Полина знает, что он бессилен. Тогда она обняла дядю и стала уверять, что сама уговорила Лазара жениться на Луизе по расчету. В первую минуту он не поверил; лицо его кривилось, и, глядя на Полину печальным взором, он повторял:

– Это правда? Ты правду говоришь?

Но, увидев, что Полина смеется, он быстро утешился и даже развеселился. Наконец он облегченно вздохнул; эта старая история лежала камнем у него на сердце, хотя он и не решался о ней говорить. Он расцеловал Луизу в обе щеки, а вечером за десертом припомнил даже игривую песенку. Но перед сном он с тревогой спросил Полину:

– Но ты ведь останешься с нами, правда?

– Конечно! – ответила та после минутного колебания, краснея за свою ложь.

Больше месяца ушло на улаживание разных формальностей. Тибодье, отец Луизы, сразу же принял предложение Лазара, своего крестника. Только за два дня до свадьбы между ними вышел небольшой спор: молодой человек наотрез отказался от должности директора одного парижского страхового общества, где банкир был самым видным акционером. Лазар заявил, что хочет прожить еще год или два в Бонвиле и написать там роман – свой будущий шедевр, а потом уже поедет покорять Париж. Впрочем, Тибодье только пожал плечами и дружески назвал своего будущего зятя дуралеем.

Свадьба должна была состояться в Кане. Последние две недели прошли в беспрерывной суете и в лихорадочных разъездах. Полина, стараясь забыться, повсюду сопровождала Луизу и возвращалась домой разбитая. Так как Шанто не мог выехать из Бонвиля, Полине пришлось дать обещание присутствовать на церемонии – она была единственной представительницей семьи Лазара. Приближение этого дня пугало ее. Накануне она все подготовила, чтобы не оставаться ночевать в Кане: ей казалось, что у себя в комнате, засыпая под шум любимого моря, она будет меньше страдать. Полина говорила всем, что здоровье дяди внушает ей опасения и потому она не может надолго отлучаться из дома. Напрасно сам Шанто уговаривал племянницу провести несколько дней в городе. Разве он так уж болен? Напротив, возбужденный мыслью о свадьбе, об ужине, на котором он не сможет присутствовать, Шанто решил потребовать у Вероники какого-нибудь запретного блюда – куропатку с трюфелями, например, хотя такое лакомство неизменно вызывало припадок. Несмотря на все уговоры, Полина объявила, что вернется домой в тот же вечер. Она рассчитывала, что тогда ей будет легче на другой же день уложиться и уехать.

Моросил мелкий дождь. Уже пробило полночь, когда Полина вернулась со свадьбы в старом рыдване Маливуара. Одетая в голубое шелковое платье, едва прикрытая легкой шалью, девушка дрожала всем телом, хотя руки у нее горели, и была страшно бледна.

В кухне она застала Веронику, заснувшую в ожидании барышни, уронив голову на стол. Яркое пламя свечи заставило Полину зажмурить глаза, широко раскрытые всю дорогу от Арроманша; они казались черными, словно до глубины наполненными мраком ночи. Полине с трудом удалось добиться нескольких слов от заспанной служанки: барин вел себя неблагоразумно, теперь он спит, никто не заходил. Полина взяла свечу и отправилась наверх. Холодно и жутко показалось ей в пустом доме, и ее охватило смертельное отчаяние, как будто темнота и безмолвие навалились ей на плечи невыносимой тяжестью.

Взойдя на третий этаж, Полина направилась было к себе, но, повинуясь какому-то странному неодолимому влечению, отворила дверь в комнату Лазара. Она подняла повыше свечу, чтобы лучше видеть: ей показалось, будто комната полна дыма. Ничто не изменилось, все стояло на своем месте, и все-таки у Полины было ощущение беды и гибели, сердце ее сжимал глухой страх, как будто в комнате лежал покойник. Медленно подошла она к столу, взглянула на чернильницу, на перо, на недописанный лист бумаги… Потом ушла. Все кончено. Дверь затворилась, стук ее гулко раздался в пустой комнате.

У себя в спальне Полину снова охватило ощущение, что это место ей незнакомо. Неужели это ее комната с голубыми цветами на обоях, с узкой железной кроватью под кисейным пологом? Но ведь она жила здесь многие годы! Мужество покинуло ее, со свечой в руке она обошла всю комнату, отдернула занавески, заглянула под кровать, под стулья, за комод. Разбитая, в странном оцепенении стояла она и смотрела на привычные предметы. Никогда бы она не поверила, что от этих стен, на которых ей знакомо каждое пятнышко, может исходить такая тоска; теперь она жалела, что не осталась в Кане, этот дом, полный воспоминаний и все же такой пустой, затерянный во мраке холодной бурной ночи, казался ей страшным. Она не могла и подумать о том, чтобы лечь в постель. Не снимая шляпы, Полина опустилась на стул и несколько минут сидела неподвижно, не сводя широко раскрытых глаз с ярко горевшей свечи; пламя ослепляло ее. Затем она вдруг с удивлением спросила себя: зачем она здесь сидит? В голове шумело, и она ни о чем не могла думать. Был уже час ночи. Не лучше ли ей лечь в постель? Она стала медленно раздеваться, ее горячие руки двигались с трудом.

Однако любовь к порядку не оставила Полину даже в тот час, когда рушилась вся ее жизнь. Заботливо спрятала она шляпу, окинула взглядом ботинки, не измазались ли они. Аккуратно сложенное платье уже висело на спинке стула; Полина осталась в одной нижней юбке и сорочке. Взгляд ее случайно упал на обнаженную девическую грудь. Щеки мало-помалу зарделись. В глубине ее смятенного сознания вставали какие-то смутные образы, и вдруг с необычайной отчетливостью она увидела Луизу и Лазара в их комнате, там, в Кане. Она знает эту комнату, сегодня утром она сама отнесла туда цветы. Новобрачная уже в постели, он входит и с нежной улыбкой приближается к ней. Порывистым движением Полина спустила юбку, скинула сорочку и начала рассматривать свое обнаженное тело. Значит, не для нее созрела эта жатва любви! Никогда, никогда не наступит для нее день свадьбы! Взор ее скользнул по груди, твердой, словно бутон, налившийся соками, по округлости бедер, по животу, в котором дремала вся мощь плодородия. Она созрела, она видела, что тело ее округлилось и расцвело, темное руно осеняло его сокровенные складки; она вдыхала аромат женщины, исходивший от нее, словно от раскрытого цветка, ждущего оплодотворения. Но не она, а другая, образ которой она так ясно видит в глубине той комнаты, изнемогает теперь в объятиях мужа, которого Полина ждала столько лет.

В этот миг Полина увидела, что по ноге ее стекает капля крови, оставляя алый след. Сперва она наклонилась удивленная, затем вдруг поняла: рубашка, лежавшая на полу, была запятнана кровью, словно Полине нанесли удар ножом. Вот почему она с самого отъезда из Кана чувствовала себя разбитой! Полина не ждала в этом месяце так скоро, но потеря любви нанесла ей глубокую рану, и она кровоточила у истоков самой жизни. И при виде этой бесполезно уходившей жизненной силы Полина замерла в отчаянии. Девушка вспомнила, как она в детстве закричала от ужаса, увидя себя однажды утром в крови. И позднее – какое ребячество! – по вечерам, прежде чем погасить свечу, она смотрела украдкой на свое расцветающее тело. И она, глупая, гордилась, она упивалась счастьем при мысли, что становится настоящей женщиной! А теперь! Алая роса зрелости стекала, словно те напрасные слезы, которыми Полина оплакивала свое девичество. Каждый месяц будет повторяться это истечение крови, подобно соку лозы, раздавленной во время сбора винограда, – никогда, никогда она не станет женщиной и состарится бесплодной.

Ревность с новой силой охватила все ее существо. Возбужденное воображение продолжало рисовать ей волнующие картины. Она хотела жить, жить полной жизнью и быть ее источником, ведь она так любила жизнь! К чему жить, если никому не отдавать себя? И снова перед ней вставали те двое; у нее поднималось желание искромсать свое тело, она стала искать глазами ножницы. Ах, взрезать бы эту грудь, эти бедра, рассечь живот и выпустить кровь до последней капли! Полина красивее той белокурой тощей девчонки, она лучше сложена – и все-таки он предпочел не ее. Никогда она не изведает его ласк, никогда он ее не обнимет, не коснется ее губ, ее ног! И красота ее пропадет, как ненужная ветошь. Неужели это правда: они там вместе, а она здесь одна, в холодном доме, дрожит, как в лихорадке?

Вдруг Полина ничком бросилась на кровать. Судорожно обхватив подушку, она впилась в нее зубами, чтобы заглушить рыдания. Она изо всех сил прижималась к кровати, стараясь смирить свою бунтующую плоть. Сильная дрожь сотрясала все ее тело с головы до ног. Тщетно закрывала она глаза, чтобы ничего не видеть: перед ней из тьмы выступали какие-то чудовищные образы. Что делать? Вырвать глаза, и все-таки видеть, видеть всегда, быть может до самой смерти?

Минуты шли, и Полине казалось, что терзания ее будут длиться вечно. Вдруг она в испуге вскочила с кровати: в комнате кто-то был, ей почудился смех. Но нет, она одна. Это лопнула розетка, которой коснулось пламя догорающей свечи. А что, если кто-нибудь подсмотрел ее в таком виде? Воображаемый смех оставил на коже ощущение грубой ласки. Неужели это она лежала здесь голая? Ее охватил стыд. В смущении скрестила она руки на груди, чтобы не видеть своего тела. Затем поспешно накинула ночную сорочку, скользнула под одеяло, закуталась до подбородка и сжалась в комок, по-прежнему дрожа всем телом. Свеча потухла, а Полина все лежала, не шевелясь; ей было мучительно стыдно за все, что она пережила в эти часы.

Утром она уложила вещи, но никак не могла решиться сказать Шанто о своем отъезде. А между тем надо было непременно предупредить его не позже вечера: доктор обещал приехать на другой день, чтобы самому отвезти Полину к своей родственнице. Узнав о предстоящем отъезде племянницы, Шанто пришел в отчаяние, он протягивал свои больные руки, как будто собирался ее удержать. Бессвязно бормотал он какие-то мольбы: нет, Полина не уедет, она не покинет дядю, ведь это все равно, что убийство, тогда ему останется только умереть. Однако Полина продолжала мягко, но решительно настаивать на своем, и он угадал причину такой настойчивости. Тогда Шанто признался, что накануне съел куропатку и теперь уже чувствует легкое покалывание в суставах. Повторялась вечная история: Шанто поел и мучился от боли. У него не хватало сил бороться с собой, и он ел, твердо зная, что потом придется страдать, ел, одновременно наслаждаясь и замирая от страха. Неужели у Полины хватит духу бросить его одного теперь, когда приближается приступ?

В самом деле, на другое утро, часов в шесть, Вероника доложила Полине, что барин уже воет у себя в комнате. Вероника была в самом отвратительном настроении и кричала на весь дом, что, если барышня уедет, ноги ее тут больше не будет; нет у нее никаких сил ходить за таким взбалмошным стариком. Полине снова пришлось занять место у изголовья дяди. Когда за ней приехал доктор, она только указала ему на больного, который, втайне торжествуя, нарочно кричал сильнее обыкновенного и повторял, чтобы Полина уезжала, если у нее нет сердца. Отъезд пришлось отложить.

Девушка каждый день с трепетом ожидала приезда молодых. Для них с самой свадьбы было приготовлено помещение – бывшая комната для гостей. Но они задержались в Кане. Лазар писал, что знакомится с миром финансистов и пишет заметки, чтобы запереться в Бонвиле и начать крупный роман, в котором он выведет этих дельцов на чистую воду. Но вот, как-то утром, он вдруг явился один, без жены, и преспокойно объявил, что они едут в Париж: тесть уговорил его взять место в страховом обществе, а Лазар согласился, собираясь изучить тот мир, который даст ему материал для романа; а там он, конечно, снова вернется к литературе.

Когда Лазар наполнил два ящика нужными ему вещами и уехал в карете Маливуара, Полина вернулась в дом словно оглушенная, не находя в себе ни капли прежней воли.

– Теперь, надеюсь, ты останешься? – спросил ее Шанто, все еще не оправившийся от приступа. – Подожди хотя бы, пока меня похоронят.

Она ничего не ответила. Наверху все еще стоял ее уложенный чемодан. Полина часами смотрела на него. Но раз те уехали в Париж, с ее стороны нехорошо покидать дядю. Правда, она не особенно доверяла решениям своего кузена, но, если молодые вернутся, она всегда успеет уехать. Когда же возмущенный Казэнов стал говорить ей, что она упускает отличное место и губит свою молодость среди людей, которые с детства обирали ее, Полина вдруг решилась.

– Поезжай, – твердил теперь Шанто. – Ты хочешь зарабатывать деньги, хочешь счастья, и я не вправе заставлять тебя делить убогую жизнь с таким калекой, как я… Поезжай.

Но однажды утром она заявила:

– Нет, дядя, я остаюсь.

Доктор, присутствовавший при этом, только всплеснул руками и тотчас уехал, повторяя про себя:

– Эта девочка просто невозможна! И что за осиное гнездо этот дом! Она никогда не выберется из него.

Снова потянулись тихие дни в бонвильском доме. После суровой зимы наступила дождливая весна. Исхлестанное ливнями море походило на грязное озеро. Запоздалое лето затянулось до глубокой осени; бесконечная синяя гладь засыпала под палящими лучами солнца. Снова настала зима, за нею весна и снова лето. Мерным ходом, миг за мигом, шли часы и дни.

Полина обрела прежнее спокойствие; сердце билось ровно, будто в лад большим часам. Муки притупились, усыпленные ровной чередою дней, проходивших в неизменных занятиях. По утрам она спускалась в столовую, целовала дядю, давала служанке распоряжения по хозяйству, дважды садилась за обеденный стол, после обеда шила и очень рано ложилась спать; а на другой день все повторялось сначала, и никакие неожиданные события не нарушали этой монотонной жизни. Подагра Шанто все сильнее сковывала его, ноги распухли, пальцы были изуродованы в суставах. Когда боли прекращались, он целыми днями молчал, наслаждаясь блаженной передышкой. Вероника, казалось, совсем разучилась говорить и вечно ходила с угрюмым видом. Только субботние обеды нарушали эту тишину. Казэнов и аббат Ортер являлись в положенный час, и до десяти часов вечера в комнатах звучали их голоса. Затем аббат уходил, стуча деревянными башмаками по мощеному двору, а за ним выезжал и кабриолет доктора, запряженный старой, разбитой клячей. Даже шумное веселье Полины, не покидавшее ее в самые мучительные минуты, стало спокойнее и тише. Звонкий смех ее не раздавался больше на лестнице и в комнатах, но она по-прежнему оставалась добрым гением дома и как будто хранила неисчерпаемый запас бодрости. К концу первого года сердечная боль ее утихла, и Полина надеялась, что теперь уснувшее горе не пробудится и дни пойдут спокойно и однообразно.

В первое время после отъезда Лазара каждое письмо от него волновало Полину. Она жила только этими письмами, с нетерпением ждала их, перечитывала по многу раз и старалась прочесть между строк то, чего не было сказано словами. Первые три месяца письма приходили регулярно каждые две недели; они были очень длинны, подробны и полны надежд. Лазар снова увлекся, погрузился в дела, мечтая в самое короткое время нажить огромное состояние. По его словам, страховое общество, где он служил, получало громадные доходы. Но он не ограничивался этим, а затеял еще ряд других дел. Теперь общество финансистов и промышленников восхищало его, он находил их очаровательными людьми и называл себя глупцом за то, что раньше, как неразумный поэт, слишком строго судил о них. Все помыслы о литературе были, видимо, оставлены. Лазар был также неистощим в описании своих семейных радостей, рассказывал о милых ребячествах влюбленной Луизы, об их поцелуях и проказах – словом, подробно рисовал свое счастье, чтобы отблагодарить ту, которую называл в письмах «своей дорогой сестрой». Но при чтении этих строк, этих подробностей из жизни новобрачных, руки Полины слегка дрожали. Ее словно дурманил исходивший от бумаги аромат любви – запах гелиотропа, любимых духов Луизы. Верно, листок этот лежал возле их белья; Полина закрывала глаза – и строки загорались, фразы дописывались до конца, перенося ее в интимную жизнь молодых супругов. Но мало-помалу письма становились короче, приходили все реже; Лазар не распространялся больше о своих делах и довольствовался сердечными приветами от имени жены. Причины такой перемены он не объяснял, а просто перестал сообщать подробности своей жизни. Что это, неужели Лазар недоволен своим положением и ему уже опротивел мир финансистов? Или его семейное счастье омрачено какими-нибудь размолвками? Полина не знала и могла только строить предположения. Она боялась, не овладели ли Лазаром прежняя скука и отчаяние, сквозившие в некоторых невольно сорвавшихся словах. В конце апреля, после шестинедельного молчания, пришла наконец записка в несколько строк: Лазар сообщал, что Луиза беременна уже третий месяц. Затем снова наступило молчание. Больше Полина не получала вестей.

Прошли май и июнь. Приливом разбило один из волнорезов. Это было чрезвычайное происшествие, о котором долго говорили; весь Бонвиль хохотал, и вскоре рыбаки растащили обломки разрушенного сооружения. Произошло еще одно событие: маленькая Гонен, которой еще не было четырнадцати лет, родила дочь, и никто не знал, был ли отцом ребенка младший Кюш или кто другой, – девчонку видали еще с каким-то стариком. Затем опять все затихло; селение ютилось у подножия скалы, словно цепкий прибрежный кустарник. В июне пришлось исправлять стену террасы и угол дома. Когда начали чинить стену, при первом же ударе лома выяснилось, что скоро может обвалиться весь дом. Каменщики проработали целый месяц, и счет вырос почти до десяти тысяч франков.

Уплатила, как всегда, Полина. В ее состоянии образовалась новая брешь, оно уменьшилось теперь до сорока тысяч франков. На хозяйство ей вполне хватало трехсот франков ренты, но пришлось продать еще одну из акций, чтобы не перемещать дядиных денег. Шанто так же, как прежде его жена, повторял, что они когда-нибудь сочтутся. Полина могла бы все отдать: расчетливость ее исчезала по мере того, как таяли деньги. Она хотела только выкроить небольшую сумму на милостыню: ее пугала мысль, что субботние раздачи, может быть, придется прекратить, – день этот был для нее самым отрадным за всю неделю. Последнюю зиму она принялась вязать чулки, и теперь у всех бонвильских сорванцов ноги были в тепле.

Как-то утром, в конце июля, когда Вероника выметала куски штукатурки, оставшиеся после ремонта, Полина получила письмо, и ее охватило волнение. Письмо было из Кана и содержало всего несколько слов: Лазар без всяких объяснений сообщал, что завтра вечером прибудет в Бонвиль; Полина побежала с этой новостью к дяде. Оба молча посмотрели друг на друга. В глазах Шанто мелькнул испуг: он боялся, что Полина покинет его, если молодые надолго приедут в Бонвиль. Он не смел спросить девушку, но в глазах ее прочел твердое решение уехать. После обеда она даже отправилась пересмотреть свое белье. Однако она вовсе не хотела, чтобы отъезд ее походил на бегство.

В чудесный летний вечер, часов около пяти, к дому подъехал экипаж, из которого выскочил Лазар. Полина вышла ему навстречу. Но не успев еще его обнять, удивленно спросила:

– Как? Ты один?

– Да! – просто ответил он и сердечно расцеловал Полину в обе щеки.

– А где же Луиза?

– В Клермоне, у невестки. Врач сказал, что ей полезен горный воздух… Беременность очень изнуряет ее.

Продолжая разговаривать, они направились к дверям. Лазар все оглядывался на двор, затем пристально посмотрел на кузину. Губы его дрожали от сдерживаемого волнения. Вдруг из кухни выбежала собака и с лаем кинулась ему под ноги.

– Это что еще? – спросил он.

– Это Лулу, – ответила Полина. – Он тебя не знает… Не смей кусать хозяина, Лулу!

Собака продолжала рычать.

– Какой отвратительный пес! Скажи на милость, где ты откопала такого урода?

В самом деле, Лулу был жалкий, нескладный ублюдок, паршивый и облезлый. К тому же у него был мерзкий нрав, он вечно рычал, чувствуя себя несчастным и обездоленным. Он был так безобразен, что его становилось жалко до слез.

– Что делать, мне его подарили щенком, уверяли, будто вырастет большая красивая собака, а вот какой получился… Это уже пятый у нас: другие все умирали, один Лулу живет да живет.

Лулу с угрюмым видом растянулся наконец на солнце, повернувшись к ним спиной. Мухи облепили его. Лазар вспомнил минувшие годы, подумал обо всем, чего больше нет, и о том, новом и гадком, что вошло в его жизнь. Он еще раз окинул взглядом двор.

– Бедный мой Матье! – еле слышно прошептал он.

На крыльце стояла Вероника. Она приветствовала Лазара кивком головы, не переставая чистить морковку. Но он, не ответив, прошел мимо в столовую, где ждал отец, взволнованный звуками голосов. Полина, не успев войти в комнату, закричала:

– Знаешь, он один! Луиза в Клермоне.

Шанто смотрел на сына прояснившимся взором и, прежде чем его обнять, спросил:

– Ты ждешь ее сюда? Когда же она приедет?

– Нет, нет, – ответил Лазар. – Я сам заеду за Луизой к ее родным, прежде чем вернуться в Париж. Я пробуду у вас недели две, а затем прощайте…

В глазах Шанто блеснула немая радость. И когда Лазар обнял его, он крепко расцеловал сына. Затем он решил, что надо для приличия выразить некоторое сожаление.

– Как жаль, что жена твоя не приехала, – мы были бы так рады ее повидать!.. В другой раз вы непременно должны приехать вместе.

Полина молчала, скрывая глубокое волнение под нежной, приветливой улыбкой… Значит, снова все переменилось: она уже не сможет уехать… Полина сама не знала, радует ли это ее или огорчает, настолько вся она принадлежала теперь другим. Но к радости ее примешивалась грусть: она нашла, что Лазар постарел; взор его потух, горькая складка легла у рта. Полина хорошо знала эти морщины на лбу и на щеках, но они стали глубже, и девушка догадывалась, что скука и страх смерти мучают его сильнее прежнего. Лазар тоже всматривался в нее. Он увидел, что она созрела, стала еще красивее и крепче. Улыбаясь в ответ на ее улыбку, он тихонько проговорил:

– Черт возьми! Видно, что вы не скучали в мое отсутствие! Вы все прямо разжирели… Папа помолодел, Полина цветет… И право, смешно, самый дом как будто стал больше.

Лазар окинул столовую тем же удивленным, взволнованным взглядом, что и двор. Глаза его остановились на Минуш, клубочком свернувшейся на столе; она была так погружена в свое кошачье блаженство, что даже не шевельнулась.

– Минуш – и та не стареет! – продолжал он. – Ах ты, неблагодарная тварь, могла бы, кажется, меня узнать!

Он погладил кошку, и та замурлыкала, по-прежнему не шевелясь.

– О, Минуш только о себе и помнит! – весело сказала Полина. – Третьего дня у нее снова забрали пятерых котят. Как видишь, это ее нисколько не огорчает!

Обедали раньше, чем обычно, так как Лазар позавтракал очень рано. Несмотря на все старания Полины, вечер прошел невесело. Чувствовалось много недоговоренного, и это затрудняло беседу, вызывая долгие паузы. Видя смущение Лазара, домашние старались не расспрашивать его и не пытались узнать, как идут его дела в Париже и почему он написал о своем приезде только из Кана. Лазар уклонялся от некоторых вопросов, поставленных напрямик, и, видимо, хотел отложить этот разговор. Когда подали чай, он облегченно вздохнул. Как здесь хорошо! Как славно, должно быть, работается в такой тишине! Он вскользь упомянул о драме в стихах, которую пишет вот уже полгода. Полина удивилась, когда он прибавил, что думает закончить ее в Бонвиле. Ему осталось работы на неделю-другую.

В десять часов Вероника пришла сказать, что комната для Лазара готова. Но когда Лазар узнал, что она собирается поместить его в бывшей комнате для гостей, которую после свадьбы отвели для новобрачных, он рассердился.

– Вот выдумала, не пойду я туда спать!.. Я лягу у себя наверху, на своей железной кровати.

Вероника принялась ворчать. Что за капризы! Постель уже готова, очень нужно ее перестилать!

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я буду спать в кресле.

И пока Вероника яростно срывала постельное белье и относила наверх, Полину охватила безотчетная радость: ей стало вдруг так весело, что она, как в далекую пору их детской дружбы, бросилась Лазару на шею и пожелала ему спокойной ночи. Опять он тут, в своей большой комнате, так близко от нее, что она долго еще слышала его шаги. Видно, ему не спалось, и, опьяненная воспоминаниями, Полина тоже долго не могла уснуть.

Только на другой день Лазар начал поверять Полине свою жизнь, но он не сразу открыл свою душу, а изредка вставлял в разговор отдельные фразы, из которых Полина кое-что узнавала. Но мало-помалу она насторожилась и уже сама стала задавать ему вопросы, полные тревоги и сочувствия: как он живет с Луизой? По-прежнему ли они счастливы? Лазар отвечал утвердительно, но жаловался на мелкие нелады: часто самые незначительные факты приводили их к ссорам. Они не доходили до полного разрыва, но между ними постоянно происходили трения, от которых оба страдали: и Лазар и Луиза отличались нервным характером и не умели сохранять равновесие ни в радости, ни в горе. Оба испытывали какое-то тайное озлобление; с удивлением и досадой они чувствовали, что разочаровались друг в друге и что за краткой порою страстной любви уже наступило пресыщение. Полина сначала думала, что их раздражали денежные неприятности. Но нет, она ошибалась – их десять тысяч франков ренты оставались почти нетронутыми. Причина была не та: Лазару теперь опротивели дела, как раньше опротивела музыка, медицина и завод. По этому поводу он разразился потоком негодующих фраз: никогда еще не видал он таких грубых, развращенных людей, как эти финансисты! Он готов терпеть все: скуку захолустья, жалкое, необеспеченное существование, – только не эту вечную погоню за деньгами, не эту размягчающую мозг бешеную пляску цифр. Выяснилось, между прочим, что Лазар уже оставил страховое общество и решил будущей зимой, по возвращении в Париж, испытать свои силы на поприще драматургии. Его пьеса отомстит за него; он покажет, что деньги – это язва, разъедающая современное общество.

Полину не особенно огорчало это очередное разочарование – по последним письмам Лазара она уже догадывалась, в чем дело. Гораздо больше встревожил ее растущий разлад между Лазаром и его женой. Она старалась найти причину: как могло случиться, что оба они, такие молодые, имеющие возможность жить в свое удовольствие, думать только о своем счастье, так быстро почувствовали охлаждение друг к другу? Полина то и дело возвращалась к этому вопросу и перестала расспрашивать Лазара, только когда увидела, что его это явно смущает: он бормотал что-то невнятное, бледнел и опускал глаза. Полина узнавала в его смятенном, беспокойном взгляде прежний страх смерти, который Лазар скрывал от других, как скрывают тайный порок. Неужели ужас небытия уже стоял между ними, неужели он прокрался даже в супружескую постель, еще теплую от ласк? Первое время Полина сомневалась. Затем, хотя Лазар ни в чем ей не признавался, она прочла истину в его глазах, когда он как-то вечером прибежал из своей еще не освещенной комнаты перепуганный, словно спасаясь от привидений.

В Париже, охваченный лихорадкой страсти, Лазар совсем не думал о смерти. Он забывался в объятиях Луизы, а потом, усталый и разбитый, засыпал как ребенок. Она тоже любила его, как пылкая любовница, соблазняя его своей кошачьей грацией, и казалась созданной единственно для того, чтобы ее боготворил мужчина; если Лазар хоть на миг переставал заниматься ею, она уже чувствовала себя несчастной и покинутой. Их давняя страсть была наконец удовлетворена, и они забывали мир в объятиях друг у друга, считая, что никогда не увидят дна в чаше этих любовных радостей. Однако наступило пресыщение. Лазар удивлялся, что не испытывает опьянения первых дней; Луиза же, не зная ничего, кроме жажды наслаждений, не требуя и не возвращая ничего, кроме ласк, не могла служить ему опорой в жизни, не могла пробудить в нем мужество. Неужели радости плоти так кратковременны? Неужели нельзя погружаться в них без конца, открывая все новые и новые ощущения? Значит, они не властны доставить нам хоть иллюзию счастья? Однажды ночью Лазар вскочил, внезапно разбуженный тем страшным ледяным дыханием, от которого волосы вставали дыбом у него на голове. «Боже, боже! И я тоже умру!» – в ужасе простонал он, охваченный дрожью. Луиза спала рядом; в ее поцелуях он снова встретил смерть.

Затем наступили уже другие ночи; Лазар узнавал свои прежние муки. Случалось это во время бессонницы, то чаще, то реже, он никогда не мог ни предвидеть, ни отвратить приступа. Бывало, в часы спокойствия его вдруг охватывала дрожь, или, наоборот, после утомительного, неприятного дня он проводил ночь без всякого страха. Раньше это были просто внезапные встряски, теперь же нервное расстройство усиливалось, каждое новое потрясение расшатывало весь его организм. Темнота усугубляла страх. Лазар не мог спать без ночника, хотя всячески старался скрыть свой недуг от жены. В ее присутствии он мучился еще сильней: прежде, когда он спал один, ему не приходилось стыдиться своей трусости. Живое тело, теплоту которого Лазар ощущал возле себя, беспокоило его. Как только он в страхе поднимал с подушки голову, еще не успев очнуться от сна, он взглядывал на жену, боясь встретить в темноте ее широко раскрытые глаза. Но Луиза не шевелилась; при свете ночника он различал ее неподвижное лицо, набухшие губы, тонкие синеватые веки. Лазар уже перестал тревожиться, как вдруг однажды ночью увидел именно то, чего так долго боялся, – широко раскрытые глаза Луизы. Она ничего не говорила, а только смотрела, как он дрожит и бледнеет. Вероятно, Луиза также ощутила внезапное веяние смерти; она, наверно, тоже познала этот страх и бросилась к нему в объятия, по-женски ища помощи. Затем, обманывая друг друга, они притворились, будто услыхали шум чьих-то шагов; оба встали и пошли шарить под кроватью и за портьерами.

С этой ночи страх стал преследовать и Луизу. Но они молчали, то была позорная тайна, о которой не следовало говорить. Только ночью, очутившись в алькове, лежа на спине и часами не смыкая глаз, они читали мысли друг друга. Луиза была так же нервна, как и Лазар, и он заражал ее своим недугом, подобно тому, как двое влюбленных передают друг другу свою страсть. Когда он просыпался, а она спала, его пугал ее сон: дышит ли она? Он не слышал ее дыхания, и ему чудилось, будто Луиза внезапно умерла. Он разглядывал ее лицо, прикасался к руке. Но, даже успокоившись, он все-таки не засыпал. Мысль, что Луиза когда-нибудь умрет, погружала его в мрачное раздумье. Кто из них умрет первым? Он или она? Лазар подробно развивал обе возможности. Пред ним проносились яркие картины предстоящей смерти со всем ужасом агонии, последних прощаний и, наконец, жестокой разлуки навек. Все существо его возмущалось: как, никогда больше не увидеться, никогда, никогда! После такой тесной близости, после того, как тело сливалось с телом! Ему казалось, что он сходит с ума: сознание отказывалось примириться с таким ужасом. Страх придавал ему храбрости, Лазар хотел умереть первым. Тогда его охватывала нежная жалость к Луизе. Он представлял себе ее вдовой, вот она живет одна, ведет ту же привычную жизнь, какую они вели вдвоем, делает то, чего ему уже никогда не придется делать. Иногда, чтобы отогнать эту навязчивую мысль, Лазар осторожно обнимал Луизу, стараясь не разбудить; но он не мог долго лежать с ней: ощущение, что он держит в руках ее жизнь, ужасало его еще больше. Если он клал голову ей на грудь, он невольно прислушивался к биению ее сердца и не мог отделаться от болезненной мысли, что каждую минуту оно может разорваться. Ноги Луизы прижимались к его ногам, стан ее изгибался в его объятиях, он ощущал все ее стройное, обожаемое тело; но эта близость вскоре становилась для него невыносимой, ибо наполняла его тревожным ожиданием грядущей беды, и снова начинался кошмар небытия! И даже когда Луиза просыпалась, когда желание сплетало их еще теснее и губы искали губ, когда оба отдавались страстным ласкам в надежде забыть свою тоску, их тут же вновь охватывал страх; сна не было, они лежали на спине, дрожащие, безмолвные, чувствуя отвращение к радостям любви. В сумраке алькова их широко раскрытые глаза видели перед собою только смерть.

Около этого времени Лазару уже надоели дела. К нему вернулась прежняя лень. Он влачил дни в праздности, объясняя свое безделье презрением к денежным расчетам. Но дело было в том, что постоянные мысли о смерти отнимали у него всякий вкус к жизни и подтачивали его силы. Он снова задавал себе старый вопрос: к чему? Если конец может наступить когда угодно – завтра, сегодня; быть может, через час, – к чему хлопотать, увлекаться, отдавать чему-то предпочтение? Все разлетится в прах. Жизнь не что иное, как медленное, ежедневное умирание, и он прислушивался к ее пульсу, словно к маятнику, движения которого, казалось ему, все замедляются. Сердце бьется уже не так часто, другие органы постепенно слабеют, вскоре неизбежно все остановится. Он с трепетом следил, как с годами его жизненные силы все убывают. То были невозвратимые утраты, все в нем неуклонно разрушалось – волосы выпадали, нескольких зубов недоставало, мускулы становились дряблыми, как будто начиная мертветь. Приближение сорока лет погружало Лазара в мрачную меланхолию, теперь старость уже близка, она скоро сведет его в могилу. Ему все чудились неведомые недуги: что-то в его организме не выдержит и откажется служить; дни его проходили в лихорадочном ожидании катастрофы. Лазар видел, что многие кругом умирают, весть о смерти кого-либо из товарищей всякий раз поражала его, как громом. Возможно ли, такой-то умер! Но ведь он был моложе его на три года и по сложению обещал прожить до ста лет. А этот, как мог он умереть так скоро, ведь он был настолько осторожен, что взвешивал порции перед едой! Два дня Лазар ни о чем не мог думать; пораженный катастрофой, он ощупывал себя, вспоминал все перенесенные болезни и в конце концов принимался ругать бедных покойников. Стараясь себя успокоить, он уверял, что они сами виноваты в своей смерти: первый был непростительно легкомыслен, а болезнь второго представляет собою крайне редкий случай, не понятый врачами. Но напрасно старался Лазар отогнать этот неотвязный призрак, он постоянно слышал, как внутри у него скрипят колесики непрочного механизма. Неудержимо скользил он по наклонному скату времени, в конце которого зияла черная пропасть, и при одной мысли о ней холодный пот выступал у него на лбу и волосы вставали дыбом.

Когда Лазар перестал ходить в контору, начались семейные нелады. Он стал крайне раздражителен и по малейшему поводу выходил из себя. Болезнь, которую он так заботливо скрывал, все росла и прорывалась в грубых выходках, в мрачном настроении и маниакальных поступках. Одно время он стал до того бояться пожара, что переселился с четвертого этажа на второй, чтобы успеть спастись, если загорится дом. Вечный страх перед завтрашним днем отравлял ему каждый час. Лазар жил в постоянном ожидании несчастья, вскакивал от шума распахнутой двери; когда он получал письмо, у него начиналось сильнейшее сердцебиение. Затем появилась подозрительность ко всему и ко всем. Он стал прятать свои деньги небольшими суммами в разных потайных местах, самые простые планы держал в секрете. Кроме того, Лазар сердился на весь мир за то, что его не признают, и приписывал все свои неудачи какому-то обширному заговору, составленному против него людьми и обстоятельствами. Но над всем царила, все поглощала скука – безмерная скука неуравновешенного человека, которому вечная мысль о близкой смерти внушала отвращение к работе, обрекая его на безделье, под предлогом, будто жизнь ничтожна. К чему стараться? Наука бессильна, она ничего не может предотвратить и ничего не объясняет. Лазар был болен скептической скукой всего своего поколения. То не была романтическая разочарованность Вертера и Ренэ, оплакивавших старые верования, – то была скука новых героев сомнения, юных химиков, которые в раздражении объявляют весь мир нелепым оттого, что им не удалось в один присест отыскать в своих ретортах тайну жизни.

По какому-то логическому противоречию тайная боязнь смерти сочеталась у Лазара с постоянным восхвалением небытия. Именно этот страх, эта неуравновешенность его ипохондрической натуры порождали в нем пессимистические мысли и страстную ненависть к жизни. Он считал жизнь сплошным обманом, раз она не может длиться вечно. Разве первая половина жизни человека не проходит в мечтах о счастье, а вторая – в сожалениях и страхе? Теперь он еще выше оценил теории «старика», как Лазар называл Шопенгауэра, и цитировал из него наизусть наиболее сильные места. Лазар утверждал, что следует уничтожить самое желание жить и прекратить дикую и бессмысленную комедию, называемую жизнью, которую заставляет нас разыгрывать высшая мировая сила, из каких-то неведомых эгоистических соображений. Лазар хотел уничтожить жизнь, чтобы уничтожить страх. Он постоянно возвращался к этой мысли об освобождении: ничего не желать из боязни худшего, избегать движения, которое несет в себе страдание, а затем всецело отдаться во власть смерти. Его занимало, возможно ли практически осуществить всеобщее самоубийство, достигнуть внезапного и полного прекращения жизни по предварительному добровольному согласию всех разумных существ. К этой мысли он возвращался постоянно и порой самую мирную беседу заканчивал резкой, грубой выходкой. При малейшей неприятности Лазар сожалел о том, что еще не издох, как он выражался. Простая головная боль вызывала у него яростные жалобы на свое состояние. Разговаривая с друзьями, Лазар тотчас же заводил речь о бессмысленности существования, о жалкой участи людей, которые созданы лишь затем, чтобы удобрять почву для кладбищенских лопухов. Мрачные мысли одолевали его. Однажды он прочитал фантастический очерк какого-то астронома, предсказывавшего появление кометы, которая своим хвостом сметет земной шар, словно песчинку. Быть может, это и есть та долгожданная космическая катастрофа, думал Лазар, тот колоссальный заряд, который взорвет мир, как старое, гнилое судно? Но эта жажда смерти, эти излюбленные им теории уничтожения были лишь отчаянной борьбой со своими страхами, праздным словоизвержением, за которым скрывалось мучительное ожидание собственной кончины.

Беременность жены была для Лазара новым потрясением. Он испытывал двойственное чувство: одновременно и сильную радость, и гнетущую тоску. Наперекор всем умствованиям «старика» Лазар гордился при мысли, что будет отцом, что он дал начало новой жизни. Хотя он и любил говорить, что одни глупцы злоупотребляют правом иметь детей, однако испытывал тщеславное удивление, будто подобный случай был его личной привилегией. Но радость его вскоре была отравлена: Лазара стали томить предчувствия, что роды пройдут неблагополучно, он уже видел мертвую мать еще до того, как ребенок появится на свет. Как нарочно, Луиза первые месяцы чувствовала себя плохо, в доме не было порядка, обычный ход жизни нарушился, ссоры участились; Лазар считал себя несчастнейшим человеком на свете. Ребенок, который, казалось, должен был бы сблизить супругов, уже теперь увеличивал разлад между ними, а жизнь бок о бок вызывала все новые трения. Особенно раздражало Лазара, что молодая женщина с утра до вечера жаловалась на какие-то неопределенные боли. Поэтому, когда доктор посоветовал ей провести месяц в горах, Лазар с большим облегчением отвез ее к невестке, а сам вырвался на две недели в Бонвиль, под предлогом, что ему надо навестить отца. В глубине души Лазар стыдился этого бегства. Но он спорил с собственной совестью – за эту краткую разлуку у них обоих успокоятся нервы, и вообще вполне достаточно, если он будет присутствовать при родах.

В тот вечер, когда Полина наконец узнала все, что произошло за эти полтора года, она сначала совсем не могла говорить, до того ошеломил ее рассказ Лазара. Они сидели в столовой. Полина уже уложила Шанто; Лазар только что кончил свою исповедь и облокотился на стол у остывшего чайника, под коптившей лампой.

После долгого молчания Полина проговорила:

– Боже мой, вы больше не любите друг друга!

Он уже поднялся, чтобы идти к себе наверх. В ответ на слова Полины он рассмеялся невеселым смехом:

– Мы любим друг друга, насколько вообще можно любить, дитя мое… Ты живешь в этой дыре и ничего не понимаешь… Почему с любовью на этом свете дело должно обстоять лучше, чем со всем остальным?

Как только Полина заперлась у себя в комнате, ее охватил один из тех приступов отчаяния, какие не раз терзали ее на этом самом месте в часы, когда весь дом спал. Неужели снова надвигается несчастье? А она-то думала, что все кончено для других и для нее, когда со страшной мукой в сердце решила отдать Лазара Луизе. И вдруг оказывается, что жертва ее бесполезна: они уже не любят друг друга! Напрасно она проливала слезы, истекала кровью, совершая свой мученический подвиг. Все это привело к самому жалкому результату – к новым страданиям и, наверно, к новой борьбе, и от этого предчувствия у Полины сжималось сердце. Значит, никогда не будет конца мучениям!

Уронив руки и устремив взор на пламя свечи, Полина думала о том, что она одна виновница нового горя, и эта мысль угнетала ее. Напрасно старалась она спорить против очевидности: она сама устроила этот брак, не понимая, что Луиза не такая женщина, какая нужна ее кузену. Теперь Полина поняла, что такое Луиза: она слишком нервна, чтобы быть ему поддержкой, теряет голову из-за всякого пустяка и не ей успокоить Лазара; единственное, что у нее есть, это обаяние любовницы, но и оно приелось ему. Почему же Полина заметила все это только теперь? Разве не эти доводы заставили ее тогда уступить свое место Луизе? В то время Полине казалось, что Луиза более нежна, что именно эта женщина сумеет своими поцелуями спасти Лазара от его мрачных мыслей. Какое несчастье!.. Делать зло, желая сделать добро, не зная жизни, погубить людей, которых хотела спасти! В тот день, когда Полина горькими слезами заплатила за их радость, она думала, что создала им прочное счастье, считала, что совершила истинно доброе дело. А теперь она с презрением думала о своей доброте: оказывается, не всегда доброта творит добро.

Весь дом спал; в комнате стояла такая тишина, что Полина слышала шум крови, стучавшей в висках. В ней пробуждался протест, возмущение. Зачем она не вышла за Лазара? Он принадлежал ей, и она могла не отдавать его. Сперва он, может быть, и тосковал бы, но со временем Полина сумела бы передать ему свое мужество, защитить его от этих бессмысленных страхов. Она имела глупость вечно сомневаться в своих силах – вот в чем причина их несчастья. И в ней властным голосом заговорило сознание своей силы, своего здоровья и своего права на любовь. Разве она не лучше той? Так не ценить себя – какая глупость! Теперь Полина не верила даже в чувство Луизы, хотя она и была страстной любовницей; ведь Полина познала другое чувство, более сильное, заставляющее жертвовать собою для счастья любимого человека. Она так любила Лазара, что готова была исчезнуть навсегда, если бы другая сделала его счастливым. Но раз та, другая, не знала, как сохранить великое счастье – обладание Лазаром, – Полина должна решительно расторгнуть этот злосчастный союз. В ней поднимался гнев: Полина сознавала, что она красивее, сильнее Луизы, и смотрела на свою грудь, на свое девственное чрево, испытывая внезапный прилив гордости при мысли о том, какой женой она могла бы стать для Лазара. И ее вдруг озарила страшная истина: это она, Полина, должна была выйти за него замуж.

Ее охватило безмерное сожаление. Часы шли за часами, а Полина все не могла заставить себя лечь. Устремив широко раскрытые, невидящие глаза на яркое пламя свечи, которое слепило ее, Полина забылась. Ей представлялось, будто она не у себя в комнате. Она – жена Лазара; перед нею развертывалась картина их совместной жизни, полной любви и счастья. Они живут в Бонвиле, на берегу голубого моря, или же в Париже, на одной из шумных улиц. В небольшой комнате то же спокойствие: всюду книги, на столе свежие розы, вечером лампа разливает мягкий свет, а на потолке дремлют тени. Руки их поминутно встречаются в нежном пожатии. Лазар снова такой же веселый и беззаботный, как в дни юности. Полина так его любит, что он начинает верить в вечность бытия. В определенный час они садятся за стол, в определенный час идут вместе гулять, завтра она просмотрит с ним расходы за неделю. Полину умиляли все эти мелочи супружеской жизни, она видела в них доказательство прочности их счастья, которое казалось ей до того реальным и осязаемым, что пред нею проходил весь их день, начиная с веселого одевания утром и кончая последним вечерним поцелуем. Летом они отправляются путешествовать. Затем Полина в один прекрасный день узнает, что она беременна. Но тут Полина вздрогнула, и все эти видения рассеялись: она сидит у себя в комнате, перед нею догорает свеча. Беременна! Боже, беременна не она, а та, другая. Ей же никогда это не суждено, никогда не узнает она радостей материнства! Переход был так резок, что Полина не могла сдержать слез; она долго рыдала, грудь ее надрывалась от всхлипываний. Наконец, когда свеча потухла, девушка впотьмах легла.

После этой бредовой ночи в Полине пробудилось глубокое волнение, необъяснимая жалость к несчастной молодой чете и к себе самой. Но в печали ее таилась какая-то трепетная надежда. Полина не могла бы сказать, на что она рассчитывала, она не смела заглянуть в глубину собственной души, но сердце ее тревожили неясные предчувствия. К чему терзать себя? Впереди, по крайней мере, десять дней. Потом можно будет все обдумать. А сейчас самое важное – успокоить Лазара, сделать так, чтобы отдых в Бонвиле пошел ему на пользу. И она опять стала веселой, и оба снова зажили чудесной жизнью, как в былые дни.

Прежде всего возобновились товарищеские отношения детских лет.

– Да брось ты свою драму, дуралей! Все равно ее освищут… Помоги-ка мне лучше посмотреть, не затащила ли Минуш мой клубок на шкаф.

Лазар придерживал стул, а Полина, став на цыпочки, искала на шкафу. Два дня уже шел дождь, и они не могли выйти из большой комнаты. Всякий раз, как им попадалась какая-нибудь вещь, напоминавшая былые годы, они громко смеялись.

– О! Вот кукла, которую ты смастерила из моих старых воротничков… А это, помнишь? Это твой портрет; я нарисовал его, когда ты ревела от злости, что я не дал тебе бритвы.

Полина держала пари, что и теперь еще одним прыжком вскочит на стол. Лазар тоже прыгал и чувствовал себя совсем счастливым. Драма его уже покоилась в ящике стола. Однажды утром они разыскали его большую симфоническую поэму «Скорбь». Полина стала наигрывать некоторые места, комически изменяя ритм. Лазар сам смеялся над своим шедевром, подпевая, чтобы помочь старому роялю, звуков которого уже почти не было слышно. К одному отрывку они, однако, отнеслись серьезно – то был знаменитый марш «Шествие Смерти». Право, он совсем не так плох, его надо сохранить. Все их занимало, все приводило в умиление: вот коллекция флоридей, которую когда-то собрала и наклеила Полина, – они нашли ее теперь среди книг; вот забытая баночка с пробой брома, добытого на заводе; вот крошечная, наполовину сломанная модель волнореза, точно его разрушила буря в стакане воды. Лазар и Полина носились по всему дому, гоняясь друг за другом, как дети, беспрестанно взбегали и сбегали по лестнице, кружились по комнатам, громко хлопали дверьми. Вернулись детские годы! Полине казалось, будто ей всего десять лет, а Лазару – девятнадцать. Она снова чувствовала к нему страстную привязанность маленькой девочки. И ничто не изменилось: тот же светлый ореховый буфет в столовой, та же медная висячая лампа, те же пять литографий – вид Везувия и «Времена года»; они все еще их забавляли. Под стеклянным колпаком все на том же месте мирно стоит шедевр деда, до того сросшийся с камином, что Вероника ставит на него стаканы и тарелки. Лишь в одну комнату они не могли входить без волнения – в прежнюю спальню госпожи Шанто, где после ее смерти все оставалось нетронутым. Никто уже не открывал больше бюро. Только обои из желтого кретона с зелеными разводами понемногу выцветали от солнца, которое иногда заглядывало сюда в ясные дни. Как раз был день рождения госпожи Шанто, и молодые люди уставили всю комнату большими букетами цветов.

Но вскоре ветер развеял тучи, и Лазар с Полиной выбежали из дому на террасу, оттуда в огород, а из огорода дальше вдоль скал – снова вернулась их юность.

– Хочешь, пойдем ловить креветок? – крикнула Полина как-то утром через перегородку, едва вскочив с постели. – Начался отлив.

Оба отправились в купальных костюмах и увидали старые скалы, почти не тронутые морем, хотя прошло столько недель и месяцев. Можно было подумать, что Лазар и Полина только вчера покинули этот прибрежный уголок.

– Берегись! Тут яма, а на дне огромные камни, – напомнил Лазар.

Но Полина и сама все знала.

– Не бойся! Помню! – ответила она. – Ох, погляди, какого большущего краба я поймала!

Свежая волна доходила им до пояса, соленый ветер с моря опьянял их. И снова начались прежние выдумки, далекие прогулки; молодые люди отдыхали на песке, пережидали внезапный ливень где-нибудь в гроте и возвращались поздно вечером по темным тропинкам. Ничто, казалось, не изменилось под этим небом – все тот же кругозор, все то же море, необъятное, вечно меняющееся. Разве не вчера они видели эту светлую бирюзовую гладь, колеблемую подводными течениями? Разве завтра они не увидят свинцовые воды под мрачным небом, косой темный ливень там, налево, надвигающийся вместе с приливом? Дни путались в их памяти. Забытые мелкие подробности припоминались так живо, словно произошли только сейчас. Лазару снова было двадцать шесть лет, а Полине – шестнадцать. Когда он забывался и начинал по-мальчишески подталкивать ее, она смущалась, задыхаясь от упоительного волнения, но не избегала его, потому что не думала ни о чем дурном. Новая жизнь захватила их. Началось перешептывание, беспричинный смех; иногда наступало долгое молчание, которое они прерывали, охваченные внезапным трепетом. Привычные слова – просьба передать хлеб, замечание о погоде, вечернее прощание у дверей спальни – приобретали новый, необычный смысл. То был прилив прошлого, он пробудил всю былую нежность, дремавшую в них. О чем беспокоиться? Они даже не пытались сопротивляться, а море как бы укачивало и баюкало их своим однозвучным непрестанным рокотом.

Так проходили дни, спокойно и безмятежно. Лазар уже третью неделю жил в Бонвиле, но и не думал уезжать. От Луизы он получил несколько писем; она писала, что очень скучает, но невестка не отпускает ее. Лазар в ответных письмах убеждал Луизу побыть еще в Клермоне, передавал советы доктора Казэнова, с которым он действительно беседовал о ней. Мирный и правильный ход домашней жизни понемногу втягивал Лазара: он снова приучился вставать, обедать и ложиться спать в определенные часы (в Париже все было не так), привык к брюзжанию Вероники, к беспрестанным мукам отца, к его лицу, искаженному от боли. Старик оставался все тем же, тогда как вокруг него все двигалось и изменялось. Лазар снова присутствовал на субботних обедах, видел перед собою давно знакомые лица доктора и аббата, слушал их неизменные разговоры о недавней буре или о дачниках, съехавшихся в Арроманш на купальный сезон. За десертом на стол по-прежнему легко вскакивала Минуш и, ласкаясь, терлась головой о подбородок Лазара; легкое прикосновение ее холодных зубок напоминало ему давно минувшие годы. Среди этой старой, знакомой жизни один Лулу был новым пришельцем; жалкий и безобразный, он лежал, свернувшись под столом, и, как только кто-нибудь подходил к нему, принимался рычать. Напрасно Лазар давал ему сахару – собака грызла его, но затем скалила зубы и становилась еще более злой. Пришлось оставить Лулу в покое, и он жил одинокий, словно чужой в доме; это был нелюдим, требующий от людей и богов одного – чтобы ему не мешали хандрить.

Во время далеких прогулок у Лазара и Полины бывали иногда приключения. Однажды они только что свернули с тропы вдоль утесов, чтобы не проходить мимо фабрики в «Бухте Сокровищ», как вдруг на повороте дороги столкнулись с Бутиньи. Он разбогател на производстве соды и стал важным господином. Женился он на той самой особе, которая была так предана ему, что поселилась с ним в этой глухой дыре; недавно она родила ему третьего ребенка. Они ехали всем семейством, вместе со слугой и кормилицей, в великолепном экипаже, запряженном парой крупных белых лошадей. Пешеходам пришлось посторониться и прижаться к откосу, чтобы их не зацепило колесом. Бутиньи, собственноручно правивший лошадьми, пустил их шагом. Произошло некоторое замешательство: они столько лет не встречались и не разговаривали, а присутствие жены и детей еще увеличивало неловкость. Наконец глаза их встретились, и оба нехотя раскланялись, не говоря ни слова.

Когда экипаж исчез, Лазар, очень бледный, с усилием проговорил:

– Он, значит, живет теперь по-барски?

Полина, которая взволновалась только при виде детей, кротко ответила:

– Кажется, что так. За последнее время он стал получать огромную прибыль… Ты знаешь, он возобновил твои тогдашние опыты.

При этих словах сердце Лазара болезненно сжалось. Бонвильские рыбаки со злорадным желанием досадить Лазару уже рассказали ему об этом. Несколько месяцев тому назад Бутиньи пригласил к себе на службу молодого химика и с его помощью снова взялся за обработку золы водорослей холодным способом. Как человек практический, он действовал осторожно и настойчиво и получил отличные результаты.

– Да, – глухо пробормотал Лазар, – всякий раз, как наука делает шаг вперед, она обязана этим какому-нибудь болвану, а тот и не подозревает об этом.

Прогулка была отравлена. Они шли молча, глядя вдаль, на море, с которого поднимались густые сероватые испарения, застилая небо. Домой они возвратились поздно вечером, усталые и продрогшие. Веселый свет лампы, озарявший белую скатерть, согрел и успокоил их.

В другой раз, направляясь в сторону Вершмона и проходя тропою по свекловичному полю, Лазар и Полина в изумлении остановились, увидев впереди хижину с дымившейся соломенной крышей. Это был пожар, но яркие лучи солнца падали отвесно и мешали разглядеть пламя. В хижине, видимо, никого не было – двери и ставни были заперты, и, пока крестьяне работали где-нибудь по соседству, она могла сгореть дотла. Лазар и Полина тотчас свернули со своего пути, побежали и стали звать на помощь, но крики их только спугнули стаю сорок, стрекотавших в ветвях яблонь. Наконец на далеких грядах с морковью показалась женщина, повязанная платком. Она с минуту стояла, глядя на хижину, затем бросилась бежать со всех ног прямо по вспаханной земле. Она отчаянно махала руками, все время выкрикивая какое-то слово, но таким сдавленным голосом, что его невозможно было понять. Женщина падала, поднималась, снова падала и, вскочив, бежала дальше. Руки у нее были окровавлены, платок сорвало ветром, волосы растрепались.

– Что она кричит? – повторяла испуганная Полина.

Женщина подбежала к ним, выкрикивая хриплым, похожим на звериный вой голосом:

– Ребенок!.. Ребенок!.. Ребенок!..

С самого утра отец и сын работали на полученном в наследство овсяном поле, на расстоянии целого лье от дома. Сама она только что вышла в огород набрать корзинку моркови. Она оставила спящего ребенка и заперла дом, чего раньше никогда не делала. Огонь, вероятно, давно уже тлел где-нибудь в углу, она не понимала, как он мог загореться, и клялась, что потушила все до последнего уголька. Теперь вся крыша хижины пылала, как костер, пламя вздымалось, словно красный отсвет в желтых лучах солнца.

– Значит, вы заперли на ключ? – крикнул Лазар.

Женщина не слышала. Она, как безумная, бегала вокруг дома, ища, быть может, какого-нибудь прохода или лазейки, хотя отлично знала, что там их нет. Затем она снова упала, как подкошенная, ноги отказывались ей служить. На ее немолодом землистом лице отражалось отчаяние и ужас. Она по-прежнему громко вопила:

– Ребенок!.. Ребенок!..

На глазах у Полины выступили крупные слезы. Но Лазара эти крики терзали еще сильней, они потрясли его до глубины души. Наконец он не выдержал и заявил:

– Я пойду принесу ей ребенка!

Полина посмотрела на него ошеломленная. Она попыталась схватить его за руку и удержать.

– Что ты? Я не пущу… Крыша вот-вот обвалится…

– Посмотрим! – отрезал Лазар.

И закричал прямо в лицо крестьянке:

– Где ключ? Ключ у вас?

Она смотрела на него, не понимая. Тогда Лазар толкнул ее и вырвал у нее ключ. Она осталась лежать на земле, продолжая выть, а он твердым шагом направился к хижине. Полина, застыв на месте от изумления и страха, следила за ним глазами, не пытаясь больше его остановить; казалось, Лазар делает самое привычное дело. Искры сыпались дождем; чтобы открыть дверь, ему пришлось вплотную прижаться к ней: с крыши все время летели охапки горящей соломы, словно потоки воды во время бури. Дверь не поддавалась: заржавленный ключ не поворачивался в замочной скважине. Но Лазар даже не выругался, а продолжал спокойно нажимать на ключ, пока дверь не отворилась; на миг он задержался на пороге: первые клубы дыма ударили ему в лицо. Никогда он не думал, что может быть таким хладнокровным. Он действовал, точно во сне, движения его стали уверенными, в них появились ловкость и осторожность, порожденные опасностью. Он опустил голову и исчез.

– Боже мой! Боже мой! – шептала Полина, задыхаясь от страха.

Безотчетным движением она сцепила пальцы, сжала их до боли и, судорожно подняв руки, стояла, покачиваясь, как больные во время сильных страданий. Крыша трещала и кое-где уже проваливалась. Лазар не успеет выбраться! Минуты казались вечностью, ей представлялось, что он скрылся бесконечно давно. Женщина лежала на земле, затаив дыхание, она совсем обезумела при виде господина, бросившегося в огонь.

Вдруг раздался отчаянный крик. Он вырвался у потрясенной Полины в тот миг, когда крыша рухнула среди дымящихся стен:

– Лазар!

Он уже стоял в дверях. Ему слегка опалило волосы и обожгло руки. Кинув женщине плачущего, барахтающегося ребенка, он чуть не в гневе обратился к Полине:

– Ну что? Чего ты волнуешься?

Полина бросилась ему на шею и так разрыдалась, что Лазар, боясь обморока, усадил ее на старый, поросший мхом камень, лежавший у колодца возле дома. Теперь и его охватила слабость. Поблизости стояло корыто с водой, и Лазар с наслаждением погрузил в нее руки. Холод отрезвил его, и он сам удивился своему поступку. Неужели это он бросился прямо в огонь? Его «я» словно раздвоилось: он отчетливо видел себя самого в дыму, необыкновенно ловким, с поразительным присутствием духа, и в то же время ему казалось, будто это чудо совершил кто-то другой. И теперь, еще не оправившись от внутреннего волнения, Лазар испытывал такой подъем, такую глубокую радость, какой не знал до сих пор.

Немного успокоившись, Полина осмотрела его руки и сказала:

– Ничего, ожоги неглубокие. Но надо идти домой, я сделаю тебе перевязку… Боже мой! До чего ты меня напугал!

Она смочила свой носовой платок и обмотала Лазару правую руку, на которой было больше ожогов. Оба встали и принялись успокаивать женщину, которая сначала безумно целовала ребенка, а потом положила его на землю возле себя и перестала обращать на него внимание. Теперь она с таким же отчаянием причитала над горевшей хижиной, спрашивая, что же ей сказать мужчинам, когда те увидят одни обгоревшие развалины. Стены пока еще держались, из горящего дома теперь поднимался густой черный дым, пронизанный яркими искрами.

– Ну не отчаивайтесь же так, моя милая, – повторяла Полина. – Зайдите завтра ко мне.

Прибежало несколько соседей – они издали завидели дым. Полина увела Лазара. Они возвращались умиротворенные. Лазар не очень страдал от боли, но Полина все-таки взяла его под руку, чтобы поддерживать. Оба не находили слов: они еще не вполне оправились от волнения и только с улыбкой поглядывали друг на друга. Полина испытывала какую-то счастливую гордость. Значит, он все-таки храбрый человек, как ни силен его страх перед смертью!

Она смотрела на извилистую тропинку у них под ногами и с удивлением думала об уживавшихся в нем противоречиях – ведь Лазар был единственный мужчина, которого она хорошо знала. Она видела, как он проводил дни и ночи за работой и как он месяцами слонялся без всякого дела; за бесстыдной ложью следовали приливы подкупающей правдивости, он целовал ее братским поцелуем в лоб, хотя она чувствовала, что пальцы, стискивающие ей руки, горят от страсти. И вот сегодня он показал себя героем! Она права, что не отчаивается в жизни, не видит в ней только плохое или только хорошее и никому не выносит окончательного приговора. Когда они пришли в Бонвиль, молчание их сменилось шумным потоком слов. Они раз двадцать рассказывали о случившемся, припоминали все новые и новые подробности, вдруг появлявшиеся перед ними, словно освещенные вспышкой молнии. В доме долго еще говорили об этом событии, а погорельцам оказали помощь.

Лазар уже целый месяц жил в Бонвиле. От Луизы пришло отчаянное письмо: она умирала от скуки. Лазар ответил, что в начале будущей недели приедет за ней. Снова начались ливни, страшные ливни, очень частые на морском побережье; они окутывают землю, море и небо непроницаемым туманом. Лазар все говорил, что хочет серьезно засесть за работу и кончить свою драму, а Полина, которую ему хотелось постоянно видеть подле себя, приходила к нему в комнату, чтобы подбодрить его, и, сидя рядом с ним, вязала носки, которые раздавала потом бонвильской детворе. Но стоило только Полине усесться за стол, как Лазар переставал работать. Теперь они разговаривали вполголоса, повторяя без конца одно и то же, и могли болтать так без устали, не сводя друг с друга глаз. Они уже больше не играли на рояле; инстинктивно, словно провинившиеся дети, избегали они рукопожатия, прикосновения плеча – всего, что накануне еще веселило их. Но ничто не казалось им слаще, чем этот покой, это забытье; они погружались в него под шум дождя, равномерно стучащего о черепичную крышу. Молчание заставляло их краснеть; каждое слово невольно звучало как ласка. В них незаметно воскресало и расцветало с прежней силой былое чувство, которое они считали умершим навеки.

В один из этих дней Полина засиделась у Лазара до полуночи. Девушка вязала, а он, отложив перо, не спеша пересказывал ей задуманные им произведения: то будут драмы с героями необычайной силы. Весь дом спал, даже Вероника уже улеглась. В трепетной ночной тишине слышался лишь вечный жалобный стон прилива, пробуждая в них какую-то чувственную негу. Лазар, открывая ей душу, признался, что попусту растратил лучшие годы своей жизни. Если теперь и с литературой ничего не выйдет, он удалится куда-нибудь в глушь и станет жить отшельником.

– Знаешь, – проговорил он, улыбаясь, – я часто думаю, что нам следовало уехать из Франции после смерти мамы.

– Как уехать из Франции?

– Да так! Забраться куда-нибудь подальше, в Океанию например, на один из тех островов, где такая безмятежная жизнь.

– А твой отец? Мы его тоже взяли бы с собой?

– Ну что ты, ведь это только мечты… Разве нельзя помечтать о чем-нибудь приятном, если действительность так мало радует нас.

Он встал из-за стола и сел на ручку кресла, в котором устроилась Полина. Девушка выронила чулок и принялась от души хохотать над вечными фантазиями этого большого взбалмошного ребенка. Откинувшись в кресле, она подняла к нему лицо; Лазар сидел так близко, что ощущал живую теплоту ее тела.

– Да ты в уме ли, мой бедный друг? Что бы мы стали там делать?

– Просто жить!.. Помнишь книгу рассказов о путешествиях, мы читали ее вместе лет двенадцать тому назад? На этих островах живут, как в раю. Зимы не бывает, вечно голубое небо, вся жизнь проходит под ярким солнцем и звездами… Мы построили бы себе хижину, ели бы дивные плоды и не знали ни забот, ни огорчений!

– Как двое дикарей – с кольцом в носу и с перьями на голове?

– Ну что ж, почему бы и нет?.. Мы любили бы друг друга из года в год и не считали бы дней. А это вовсе не так глупо.

Полина взглянула на него, веки у нее задрожали, она слегка побледнела. Мысль о любви отозвалась в ее сердце и наполнила томной негой. Лазар взял девушку за руку, без задней мысли, просто желая быть еще ближе к ней, держать что-нибудь, принадлежащее Полине; он играл этой теплой рукой, сгибая и разгибая тонкие пальцы, продолжая смеяться, но смех его становился все напряженнее. Полина ничуть не беспокоилась – это просто одна из тех бесед, какими они развлекались еще в юности. Но вскоре силы начали покидать ее, смущение росло, и она чувствовала, что уже вся принадлежит ему. Даже голос ее ослабел.

– Но вечно есть одни плоды – это уж очень скучно… Пришлось бы охотиться, рыбачить, пахать… Если правду говорят, будто там все работы делают женщины, ты заставил бы меня копать землю.

– Тебя? С такими ручками!.. А разве там не обучают обезьян? Из них, наверно, выходят отличные слуги!

Полина рассмеялась над этой шуткой; голос ее замирал.

– Впрочем, этих ручек тогда бы уже не было, – прибавил Лазар. – Да я бы их съел, видишь? Вот так…

Он принялся целовать ее руки и кончил тем, что стал слегка покусывать их. Кровь прилила к лицу Лазара, внезапный порыв страсти ослепил его. Они больше не говорили: их закружило одно безумное желание, которому поддавались оба, забыв обо всем на свете. Полина не мешала Лазару делать с нею, что ему угодно. Лицо ее разгорелось и словно припухло; бессильно откинувшись в кресле, она закрыла глаза, будто не желая ничего видеть. Порывистым движением он расстегнул ей лиф и стал срывать юбки, ища губами ее губы. Он поцеловал ее, а она, обвив его шею обеими руками, возвратила Лазару поцелуй, вложив в него всю свою страсть. Ее девственное тело затрепетало, она невольно открыла глаза и вдруг увидела, что соскользнула на пол; перед глазами у нее мелькнули лампа, шкаф, потолок, на котором ей было знакомо каждое пятнышко, – и она очнулась, удивленно озираясь по сторонам; казалось, страшный сон прошел, и вот она проснулась у себя в комнате. Полина с силой вырвалась из рук Лазара и вскочила. Юбки у нее спускались, из расстегнутого лифа показалась обнаженная грудь. В напряженной тишине комнаты раздался ее крик:

– Пусти меня! Какая мерзость!

Но Лазар не слышал, обезумев от желания. Снова схватил он Полину и, срывая с нее одежду, ища губами ее наготу, стал обжигать ее поцелуями, от которых она вся трепетала. Два раза она чуть не упала снова. Она вот-вот готова была отдаться ему и жестоко страдала от этой борьбы с собою. Обхватив ее, Лазар следовал за нею вокруг стола, оба порывисто дышали, изнемогая от напряжения. Наконец он с такой силой бросил ее на старый диван, что зазвенели пружины. Вытянув руки, Полина удерживала Лазара, повторяя хриплым голосом:

– О! Умоляю, оставь меня… Это мерзко, то, чего ты хочешь!

Стиснув зубы, Лазар не отвечал ни слова. В тот миг, когда ему показалось, будто девушка окончательно в его власти, она рванулась в последний раз изо всех сил, и Лазар откачнулся к столу. Высвободившись на мгновение, Полина одним прыжком выскочила в коридор и бросилась к себе. Не успела она захлопнуть дверь, как Лазар уже стоял перед ней. Для того чтобы затворить дверь и замкнуть ее на ключ, Полине пришлось налечь на нее всей тяжестью тела: Лазар нажимал с противоположной стороны, и Полина сознавала, что, просунь он в щель хоть носок туфли, все погибло. Замок громко щелкнул. Наступила страшная тишина, среди которой снова послышался голос морского прибоя, рокотавшего внизу.

Полина, не зажигая свечи, застыла, прислонясь к двери и глядя в темноту широко раскрытыми глазами. Она отлично знала, что по ту сторону двери, тоже не шевелясь, стоит Лазар. Она слышала его дыхание, оно, казалось, все еще обжигало ей затылок. Если она отойдет, Лазар может выломать дверь, нажав на нее плечом. Только у самой двери Полина чувствовала себя в безопасности и машинально продолжала изо всех сил налегать на нее, точно Лазар все еще пытался ее отворить. Прошло две минуты, показавшиеся им вечностью. Оба, разделенные только тонкой деревянной перегородкой, упорно продолжали стоять друг возле друга, охваченные жарким порывом страсти, которую они не в силах были подавить.

Наконец раздался взволнованный, прерывистый шепот Лазара:

– Полина, открой мне… Ты здесь, я знаю…

Дрожь пробежала у нее по телу от этого голоса, ее обдало жаром с головы до ног. Однако она ничего не ответила. Склонив голову, она одной рукой придерживала спадающие юбки, а другой, схватив расстегнутый лиф, старалась прикрыть голую грудь.

– Ты страдаешь так же, как и я, Полина, – продолжал шептать Лазар. – Открой, умоляю тебя. Зачем нам лишать себя этого счастья?

Он боялся разбудить Веронику, спящую в соседней комнате. Мольбы его звучали тихо, словно стоны больного.

– Открой же… Открой… Потом, если захочешь, мы умрем вместе… Разве мы не любим друг друга с самого детства?.. Ты должна была стать моей женой, и это неизбежно должно совершиться… Я люблю тебя, я люблю тебя, Полина…

Она дрожала все сильнее, при каждом слове у нее сжималось сердце. Поцелуи Лазара, казалось, ожили на ее плечах и горели огнем. Она словно окаменела, боясь открыть, боясь отдаться ему, не совладав со своим жаждущим полунагим телом. Лазар прав – она страстно любит его. К чему отказывать себе в наслаждении, ведь об этом никто в мире не узнает! Все в доме спят, ночь так темна! Уснуть в объятиях друг у друга, обладать им хотя бы час!.. Жить, жить наконец!

– Боже, как ты жестока, Полина!.. Ты даже не хочешь откликнуться, а я так страдаю… Отвори мне, я возьму тебя, скрою в своих объятиях, мы позабудем все… Отвори, отвори мне, молю тебя…

Послышались глухие рыдания, и Полина тоже заплакала. Она по-прежнему молчала, несмотря на то, что вся кровь в ней кипела. Целый час Лазар то умолял, то сердился и бранил ее, говорил ей грубые слова, а потом снова шептал жгучие признания. Дважды Полине казалось, что он ушел, и дважды он снова возвращался из своей комнаты; желание его все росло. Но когда он в бешенстве захлопнул свою дверь, Полину охватила беспредельная тоска. Теперь кончено; на этот раз она победила, но от этой победы осталось только чувство страшного отчаяния и стыда. Полина разделась и легла, не зажигая свечи. Мысль, что она увидит себя голой, в изорванной одежде, вызывала мучительное смущение. Свежесть постели охладила огненные следы его поцелуев, которые еще горели у нее на плечах. Долго лежала она неподвижно, подавленная отвращением и тоской.

Полина не могла заснуть до самого утра. Все происшедшее между нею и Лазаром неотступно преследовало ее, не давая забыться. Весь этот вечер был сплошным ужасным преступлением. Теперь ей не найти себе оправдания, она должна признать всю двойственность своего нежного чувства. Ее материнская привязанность к Лазару, тайные упреки Луизе – все это просто лицемерно скрытое пробуждение давней страсти. Полина поддалась этой лжи, уступая бессознательному зову сердца, и должна признаться себе, что в глубине души ее радовала мысль о раздорах молодой четы и что она тайно надеялась этим воспользоваться. Разве не она первая заставила Лазара возобновить прежнюю жизнь? Разве она не должна была предвидеть, что все это кончится ее же падением? Теперь она поняла весь ужас создавшегося положения: она отдала Лазара другой, а сама страстно любит его, и он тоже хочет обладать ею. У нее кружилась голова и в висках стучало, словно молотом. Сначала она решила уехать на другой же день. Но затем ей показалось, что такое бегство будет недостойным малодушием. Раз Лазар сам уезжает, почему ей не подождать? Наконец в ней снова заговорила гордость: Полина хотела преодолеть себя, чтобы не стыдиться потом дурного поступка. Она чувствовала, что не сможет никому смотреть в глаза, если будет знать, что совесть ее нечиста после этого вечера.

На следующее утро Полина сошла в столовую в положенный час. Только темные круги под глазами говорили о пережитых ею ночью муках. Она была бледна, но совершенно спокойна. Затем явился Лазар. Когда отец спросил, почему у него такой утомленный вид, Лазар просто ответил, что до поздней ночи просидел за работой. День прошел в обычных занятиях. Ни Лазар, ни Полина и не намекали на то, что произошло между ними, даже когда оставались с глазу на глаз и никто не мог их услышать. Они не избегали друг друга, полагаясь, видимо, на свои силы. Но вечером, прощаясь в коридоре у своих дверей, они как безумные бросились друг другу в объятия и замерли в страстном поцелуе. Полина, испуганная, тотчас же вырвалась и заперлась в своей комнате, а Лазар ушел к себе и в слезах бросился на постель.

Так и пошла теперь их жизнь. Потекли долгие дни, а они все продолжали жить рядом, в томительном ожидании нависшей беды. Они никогда не говорили об этом, не обмолвились ни единым словом о той ужасной ночи, и все же оба постоянно думали о ней и страшились падения: страсть могла настигнуть их внезапно, как удар молнии. Случится ли это утром, когда они встают, или вечером, когда они обмениваются последними словами перед отходом ко сну? Случится ли это у него в комнате, или у нее, а может, где-нибудь в потаенном уголке дома? Кто знает? Но рассудок не покидал их. Каждый внезапный порыв, мгновенное ослепление, неистовое объятие где-нибудь за дверью, жгучий поцелуй, сорванный впотьмах, сменялись мучительным негодованием на самих себя. Почва колебалась у них под ногами, и, чтобы не сорваться в бездну, оба судорожно цеплялись за решения, принятые ими в спокойную минуту. Но ни у Лазара, ни у Полины не хватало сил прибегнуть к единственному спасительному средству, к немедленной разлуке. Она, желая доказать свою стойкость, продолжала упорствовать перед лицом опасности. Он, безраздельно охваченный первым порывом нового увлечения, перестал даже отвечать на настойчивые письма жены. Уже полтора месяца жил он в Бонвиле. Ему и Полине казалось, что это мучительно напряженное и сладостное существование будет длиться вечно.

Как-то в воскресенье, за обедом, Шанто развеселился: он разрешил себе рюмку бургундского, хотя всякий раз жестоко расплачивался за подобные излишества. День был ясный, и Полина с Лазаром провели несколько восхитительных часов, гуляя по берегу под синим небом. Сидя за столом, молодые люди обменивались нежными взглядами, в которых мелькало смущение и боязнь самих себя, вносившая теперь в их дружеские отношения трепет страсти.

Все трое весело смеялись в ожидании десерта, как вдруг на пороге кухни появилась Вероника и крикнула:

– Хозяйка приехала!

– Какая хозяйка? – спросила ошеломленная Полина.

– Понятно, молодая хозяйка – госпожа Луиза!

Послышались какие-то невнятные восклицания. Перепуганный Шанто смотрел на Лазара и Полину; они побледнели. Но вдруг Лазар резко поднялся, голос его дрожал от гнева:

– Как! Луиза? Она мне ничего не писала! Я бы запретил ей приезжать… Что, она с ума сошла?

Спускались тихие, светлые сумерки. Бросив салфетку, Лазар вышел. Полина последовала за ним, стараясь встретить гостью со своей обычной приветливой улыбкой. В самом деле, то была Луиза – она с трудом выходила из рыдвана дядюшки Маливуара.

– Ты с ума сошла? – крикнул ей муж, стоя посреди двора. – Можно ли решаться на такую безумную затею, не написав заранее ни слова?

Луиза расплакалась. Она чувствовала себя очень плохо и ужасно скучала! Лазар не ответил на два ее последних письма, и вот ей страшно захотелось уехать; к тому же она мечтала снова побывать в Бонвиле. Она нарочно не предупреждала Лазара, боясь, что он ей не позволит.

– А я-то радовалась! Хотела сделать вам приятный сюрприз!

– Это просто смешно! Ты завтра же поедешь обратно!

Луиза, ошеломленная подобным приемом, упала в объятия Полины. Девушка еще больше побледнела при виде ее неловких движений и располневшего стана, обрисовавшегося сквозь тонкое платье. Когда Полина почувствовала, как прижался к ней живот этой беременной женщины, ее охватило отвращение, смешанное с жалостью. Наконец усилием воли она подавила вспышку ревности и заставила Лазара замолчать.

– Почему ты говоришь с ней так сурово? Обними же ее… Дорогая моя, ты правильно сделала, что приехала к нам, если думаешь, что в Бонвиле тебе будет лучше. Ты ведь знаешь, как мы все тебя любим.

Лулу рычал, взбешенный голосами, нарушившими привычную тишину двора. Минуш выставила мордочку из-за двери, но тотчас же удалилась, отряхивая лапки, как будто хотела отмахнуться от этой неприятной истории. Все возвратились в столовую. Веронике пришлось поставить еще прибор и снова подавать обед.

– Как! Это ты, Луиза? – повторял Шанто, беспокойно посмеиваясь. – Ты хотела сделать нам сюрприз?.. Я, право, чуть не захлебнулся вином!

Вечер, однако, окончился благополучно. Ко всем вернулось самообладание. Избегали только говорить о том, что будет в ближайшие дни. Когда Вероника пришла узнать, стелить ли Лазару в одной комнате с Луизой, снова наступило некоторое замешательство.

– О нет, Луиза лучше отдохнет без меня, – пробормотал Лазар, встретившись взглядом с Полиной.

– Правда, ложись лучше наверху, – сказала ему жена. – По крайней мере, вся кровать будет в моем распоряжении, я страшно устала.

Прошло три дня. Полина наконец твердо решила: в понедельник она уедет. Молодые супруги уже поговаривали о том, чтобы до родов остаться в Бонвиле; а ждали этого события не раньше, чем через месяц. Но Полина догадалась, что Лазару Париж надоел и что он в конце концов поселится в Бонвиле, будет жить на доходы с капитала и вечно брюзжать, вспоминая о своих неудачах. Лучше всего уехать теперь же: победить свое чувство она не сможет, а ей больше, чем когда-либо, казалось невыносимым жить возле мужа и жены, в атмосфере их интимной близости. И наконец это лучший способ избежать опасностей, какими грозит возродившаяся страсть, причинившая столько мучений Полине и Лазару. Одна только Луиза удивилась, узнав о решении кузины. Но Полина выдвигала причины, не допускавшие возражений: доктор Казэнов рассказал, что его родственница в Сен-Ло давно предлагает Полине исключительно выгодное место. Полина не может больше отказываться, а ее родные должны уговорить ее принять предложение, которое обеспечит ей будущее. Сам Шанто со слезами на глазах согласился.

В субботу Полина последний раз обедала в обществе аббата и доктора. Луиза чувствовала себя очень плохо и еле доплелась до столовой. Это окончательно омрачило настроение собравшихся, несмотря на все старания Полины. Она улыбалась каждому, а в душе ее мучило сознание, что она оставляет в печали этот дом, куда в течение многих лет вносила столько веселья. Сердце ее надрывалось от горя. Вероника подавала на стол с трагическим выражением лица. За жарким Шанто отказался выпить хоть каплю бургундского: он стал вдруг преувеличенно осторожен и трепетал при мысли, что лишается сиделки, один голос которой облегчал самую мучительную боль. Лазар был в лихорадочно-приподнятом настроении и все время спорил с доктором по поводу какого-то нового открытия в науке.

В одиннадцать часов вечера дом погрузился в обычное молчание. Луиза и Шанто уже легли, Вероника прибирала в кухне. Лазар, по-прежнему спавший наверху в своей холостой комнате, остановил Полину у дверей ее спальни, как это бывало каждый вечер.

– Прощай, – прошептал он.

– Нет, не прощай, – сказала она, заставляя себя улыбнуться. – Не прощай, а до свидания – ведь я еду только в понедельник.

Они все смотрели друг на друга, глаза их затуманились. Полина упала в его объятия, и губы их слились в неистовом прощальном поцелуе.

На следующее утро, сидя за столом, на котором были расставлены чашки с кофе, все домашние удивились, что Луиза так долго не показывается. Вероника хотела было уже сходить наверх и постучаться к ней в дверь, когда Луиза наконец явилась. Она была очень бледна и с трудом передвигала ноги.

– Что с тобой? – тревожно спросил Лазар.

– Я мучаюсь с самого рассвета, – отвечала она. – За всю ночь я почти не сомкнула глаз и слышала всякий раз, как били часы.

– Что же ты нас не позвала? – воскликнула Полина. – Мы бы за тобой поухаживали.

Луиза подошла к столу и вздохнула с облегчением, опустившись на стул.

– К чему? – проговорила она. – Вы все равно не могли бы мне помочь! Я знаю, что это такое. Вот уже восемь месяцев, как эти боли почти не отпускают меня.

Беременность ее протекала очень тяжело. Луиза и правда успела привыкнуть к постоянной тошноте и мучительным болям, которые иногда до того усиливались, что она по целым дням не могла разогнуться. В это утро тошноты не было, но Луизе казалось, будто ей до боли перетянули живот тугим поясом.

– К страданиям привыкаешь, – заметил Шанто нравоучительным тоном.

– Да, надо мне пойти погулять, – заключила молодая женщина. – Потому-то я и сошла вниз… Там, наверху, я себе места не находила.

Луиза выпила всего несколько глотков кофе с молоком. Все утро она бродила по комнатам, беспрестанно пересаживаясь со стула на стул. Никто не решался заговаривать с ней – она тотчас начинала сердиться и, казалось, страдала еще сильней, когда на нее обращали внимание. Боли не прекращались. Около полудня, однако, они как будто поутихли. Луиза смогла присесть к столу и поела супу. Но между двумя и тремя часами началась ужасная резь в животе, Луиза безостановочно ходила из столовой в кухню и обратно, с трудом взбиралась по лестнице наверх, в свою комнату, но тотчас же снова спускалась.

Наверху Полина укладывала свои вещи в чемодан. Она уезжала на следующий день, и у нее оставалось как раз столько времени, чтобы успеть выложить вещи из комода и шкафа и привести все в порядок. Однако она каждую минуту выбегала на лестницу и наклонялась над перилами, тревожно прислушиваясь к тяжелым, неровным шагам, от которых скрипели половицы. Около четырех часов состояние Луизы стало серьезно беспокоить ее – больная была очень возбуждена, – и Полина решила постучаться к Лазару, который в истерическом состоянии заперся у себя в комнате, проклиная вечные несчастья и уверяя, что судьба преследует его.

– Нельзя оставлять Луизу в таком положении, – сказала ему Полина. – Надо с ней поговорить. Пойдем со мной.

Они нашли Луизу на втором этаже. Она стояла на площадке, прислонившись к перилам, и, видимо, была не в силах ни сойти вниз, ни подняться наверх.

– Дорогая моя, – ласково проговорила Полина, – мы о тебе беспокоимся… И хотим послать за акушеркой.

Луиза рассердилась:

– Господи, ну что вы мучаете меня! Я прошу только об одном: оставьте меня в покое!.. Чем может помочь акушерка, когда я еще только на восьмом месяце?

– Все-таки благоразумнее посоветоваться с ней.

– Нет, я не хочу, я сама знаю, что это такое… Сжальтесь наконец, не говорите больше со мною, не мучьте меня!

Луиза так упорствовала, так сердилась, что Лазар тоже вышел из себя. Полине пришлось дать обещание, что за акушеркой не пошлют. Эта акушерка, некая госпожа Булан, жила в Вершмоне и пользовалась во всей округе совершенно исключительной репутацией. Про ее необычайную ловкость и опытность рассказывали чудеса и уверяли, что такой акушерки не сыщешь не только в Байе, но даже в Кане. Луиза, изнеженная и избалованная, терзалась мрачными предчувствиями и думала, что непременно умрет от родов; только услышав такие хорошие отзывы, она решилась довериться местной акушерке. И все-таки она внушала Луизе страх, подобно тому безотчетному страху, какой вызывает зубной врач, когда больной знает, что врач принесет облегчение, и все же старается подольше оттянуть визит.

В шесть часов вдруг снова наступила передышка. Молодая женщина торжествовала: ведь она говорила, что это ее привычные боли, только они сейчас сильнее, чем всегда. Стоило ли тревожить акушерку из-за таких пустяков! Однако Луиза смертельно устала и, съев котлету, захотела лечь, уверяя, что все пройдет, если только ей удастся поспать. Она по-прежнему упорно отклоняла всякую помощь, просила домашних садиться обедать, а ее оставить одну и даже не заходить к ней в комнату, чтобы не разбудить.

К обеду был суп и жареная телятина. Молча сели за стол. Всех огорчал предстоящий отъезд Полины, к этому присоединялась теперь еще тревога за Луизу. Старались не стучать ложками и вилками, как будто этот стук мог обеспокоить больную на втором этаже. Шанто, однако, разговорился и стал было рассказывать о редких случаях беременности, как вдруг вошла Вероника с блюдом телятины и резко сказала:

– Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но, сдается мне, она стонет там, наверху.

Лазар встал и отворил дверь в коридор. Прервав обед, все стали прислушиваться. Сперва ничего не было слышно, но затем и вправду сверху донеслись протяжные, глухие стоны.

– Опять началось, – прошептала Полина. – Пойду к ней.

Она бросила салфетку, не дотронувшись до телятины, которую поставила перед ней Вероника. К счастью, ключ торчал в двери, и Полина смогла войти к Луизе. Молодая женщина, в халатике, с босыми ногами, сидела на кровати и раскачивалась, словно маятник; неослабная боль вызывала у нее тяжкие, равномерные стоны.

– Тебе хуже? – спросила Полина.

Луиза не отвечала.

– Хочешь, мы пошлем теперь за госпожой Булан?

Тогда Луиза пробормотала с покорным видом:

– Да, мне все равно. Может быть, тогда легче станет… Я не могу, не могу больше…

Лазар пришел вслед за Полиной и слушал, стоя у двери. Он тоже решился войти и сказал, что хорошо бы послать также в Арроманш за доктором Казэновом, на случай каких-нибудь осложнений. Но тут Луиза заплакала. Неужели у них нет ни капли жалости? Можно ли так терзать человека? Ведь они отлично знают, как ее всегда возмущала мысль, что у нее может принимать мужчина. То была болезненная стыдливость кокетливой женщины, страх показаться во всей неприглядности родовых мук. Даже теперь, перед мужем и кузиной, она тщательно запахивала халат, чтобы скрыть свое жалкое, обезображенное тело.

– Если ты пошлешь за доктором, – пробормотала она, – я лягу лицом к стене и никому не стану отвечать.

– Привези хоть акушерку, – сказала Полина Лазару. – Я не думаю, чтобы это были уже роды. Нужно только облегчить ее страдания, это самое главное.

Оба вернулись в столовую. Зашел аббат Ортер навестить Шанто. Увидев расстроенного хозяина и узнав новости, он онемел от удивления. Лазара уговаривали съесть, по крайней мере, кусок телятины, перед тем как ехать. Но он совершенно потерял голову и наотрез отказался от еды, заявив, что кусок становится у него поперек горла. Чуть не бегом пустился он в Вершмон.

– Она, кажется, меня зовет? – сказала Полина и бросилась наверх. – Если мне понадобится Вероника, я постучу в пол… А ты, дядя, кончай обедать без меня, хорошо?

Аббат, смущенный тем, что пришел так некстати, когда начались роды, не находил обычных слов утешения. Наконец он удалился, обещав зайти попозже; ему надо навестить Гоненов: старик совсем плох. И Шанто остался один. На столе в беспорядке стояли недопитые стаканы, телятина на тарелках затягивалась остывающим салом; жирные вилки, надкусанные ломтики хлеба – все говорило о внезапном переполохе за обеденным столом. Поставив на всякий случай согреть воды, Вероника ворчала, не зная, что ей теперь делать – убирать ли со стола или оставить все, как есть.

Наверху Полина застала Луизу на ногах; она стояла, опершись на спинку стула.

– Когда я сижу, мне гораздо больнее. Помоги мне походить.

С самого утра Луиза жаловалась на покалывание в коже: ее как будто все время кусали мухи. Теперь, казалось, начались схватки. Живот сдавливало точно тисками, с каждой минутой все крепче и крепче. Стоило Луизе сесть или лечь, ей казалось, будто внутренности ее наливаются свинцом, и хотелось двигаться. Взяв Полину под руку, она принялась ходить от кровати к окну и обратно.

– Тебя, кажется, лихорадит, – проговорила девушка. – Хочешь пить?

Но Луиза не могла ответить. Сильная схватка заставила ее согнуться; она повисла на плече Полины, дрожа так сильно, что озноб ее передавался и девушке. С губ Луизы срывались крики, в которых слышалось и нетерпение и страх.

– Я умираю от жажды, – прошептала она. – У меня пересохло во рту. Видишь, какая я красная… Нет, нет, не оставляй меня, а то я упаду. Походим еще, потом я напьюсь.

И она продолжала ходить, опираясь на руку Полины. Целых два часа без перерыва ходила она по комнате. Было уже девять часов. Почему не приезжает акушерка? Теперь Луиза ждала ее с нетерпением и говорила, что можно уморить человека, если оставлять его так долго без всякой помощи. До Вершмона всего минут двадцать пять ходьбы, не больше. За час вполне можно обернуться. Лазар, верно, там развлекается, или с ним что-нибудь стряслось по дороге, и теперь конец: никто не приедет. Луизу мутило, началась сильная рвота.

– Уходи, я не хочу, чтобы ты тут оставалась!.. Боже мой, боже мой! До чего я дошла – я всем внушаю отвращение!

Несмотря на нестерпимые боли, Луиза не переставала заботиться о своей внешности – о том единственном, что всегда ее занимало. Обладая большой нервной выдержкой, несмотря на свою кажущуюся хрупкость, Луиза напрягала последние силы, чтобы не отдаться во власть недуга. Ее мучило, что она не может натянуть чулки и принуждена показывать голое тело. Кроме того, ей беспрестанно казалось, будто у нее позывы, этого она стыдилась еще больше и попросила Полину отвернуться; спрятавшись за портьерой, она попыталась отправить свою естественную нужду. Когда пришла Вероника и предложила свои услуги, Луиза пробормотала ослабевшим голосом:

– О! Только не при ней… Прошу тебя, выйдите на минуту в коридор.

Полина теряла голову. Пробило десять часов. Она не знала, чем объяснить такое долгое отсутствие Лазара. Должно быть, он не застал госпожу Булан. Но что же делать с несчастной Луизой? Ей, видимо, становится все хуже и хуже. Полина припоминала свои былые занятия медициной. Ей хотелось осмотреть Луизу, чтобы успокоиться самой и успокоить больную. Но, зная ее стыдливость, Полина долго не решалась заговорить об этом.

– Послушай, дорогая, – сказала она наконец, – не позволишь ли ты мне осмотреть тебя?

– Тебе? Что ты! Нет, нет!.. Ты ведь не замужем.

Полина не могла удержаться от смеха.

– Это ровно ничего не значит!.. Мне бы так хотелось помочь тебе.

– Нет! Я умерла бы со стыда и никогда не могла бы потом смотреть тебе в глаза.

Пробило одиннадцать часов. Ожидание становилось невыносимым. Вероника с фонарем отправилась по дороге в Вершмон; ей велели заглядывать во все рвы и канавы. Луиза дважды пробовала лечь в постель – она еле держалась на ногах от усталости, – но ей тотчас приходилось снова подниматься. Теперь она стояла, опершись локтями о комод, беспрерывно раскачиваясь всем телом. Приступы боли все учащались и слились в непрерывную муку, от которой у нее захватывало дыхание. Ее беспокойные руки каждый миг отрывались от комода и скользили вдоль тела, будто желая поддержать бока, облегчить давящую их тяжесть. Полина, стоя позади нее, ничем не могла помочь и только смотрела на ее мучения. Всякий раз, когда Луиза смущенно запахивала халат, пыталась поправить свои пышные, теперь растрепавшиеся золотистые волосы или прятала свое нежное, искаженное мукой лицо, Полина под каким-нибудь предлогом отворачивалась.

Было уже около полуночи, когда раздался стук колес. Девушка поспешно бросилась вниз.

– А Вероника? – закричала она с крыльца, увидев Лазара и акушерку. – Вы не встретили Вероники?

Лазар рассказал Полине, что они поехали дорогой через Пор-Ан-Бессен. Все сложилось как нельзя хуже: госпожа Булан была у роженицы за три лье; нельзя было достать ни лошади, ни повозки; пришлось бежать за акушеркой пешком, да и там была куча всяких неприятностей. Хорошо еще, что у госпожи Булан оказалась двуколка.

– А как же та женщина? – спросила Полина. – Все кончилось благополучно и госпожа Булан могла уехать?

Голос Лазара задрожал.

– Та женщина умерла, – глухо проговорил он.

Все вошли в переднюю. Горела одна свеча, стоявшая на ступеньке лестницы. Пока госпожа Булан снимала и вешала пальто, все молчали. Это была невысокая черноволосая женщина, худощавая, с желтым, как лимон, лицом и несоразмерно большим носом. Голос у нее был громкий, манера обращаться повелительная, недаром госпожа Булан пользовалась таким почетом среди местных крестьян.

– Пожалуйте за мной, – проговорила Полина. – Я не знала, что делать, она мучается со вчерашней ночи.

Они вошли. У комода Луиза все еще раскачивалась, переступая с ноги на ногу. Увидев акушерку, она опять разрыдалась. Госпожа Булан предложила ей несколько лаконичных вопросов насчет сроков, места и характера болей, затем сухо добавила:

– Увидим!.. Ничего не могу сказать, пока не осмотрю.

– Как, значит, уже сейчас? – в слезах прошептала Луиза. – О боже мой! В восемь месяцев! А я думала, что у меня еще целый месяц впереди!

Ничего не отвечая, госпожа Булан взбила подушки, передвинула их на середину кровати и положила одну на другую. Лазар, который тоже вошел в комнату, чувствовал себя неловко, как обычно мужчина при родах. Однако он приблизился к жене и поцеловал ее в потный лоб, но та, видимо, даже не заметила этой ободряющей ласки.

– Ну, посмотрим, – сказала акушерка.

Луиза в испуге обернулась к Полине. Та поняла ее безмолвный умоляющий взгляд и увела Лазара. Оба остались на площадке лестницы, не решаясь сойти в столовую. Свеча, оставленная внизу, освещала лестницу слабым светом, словно ночник; на стены ложились причудливые тени. Оба молча, неподвижно стояли друг против друга; Лазар прислонился к стене, Полина – к перилам. Они напряженно прислушивались к тому, что делается в комнате. Оттуда все время доносились слабые стоны, затем Луиза два раза пронзительно вскрикнула. Казалось, прошла целая вечность до той минуты, когда акушерка появилась наконец в дверях. Они хотели было войти, но госпожа Булан отстранила их и вышла, плотно притворив дверь.

– Что же? – прошептала Полина.

Госпожа Булан знаком предложила им спуститься и, лишь когда они уже были внизу, в коридоре, заговорила:

– Случай серьезный. Моя обязанность – предупредить родных.

Лазар побледнел. Его лица снова коснулось холодное дыхание.

– Что с ней? – прошептал он.

– Насколько я могла убедиться, ребенок идет левым плечом, и боюсь даже, как бы первой не показалась ручка.

– И что же? – спросила Полина.

– В таких случаях совершенно необходимо присутствие врача… Я не могу брать на себя ответственность за исход при подобных родах, особенно на восьмом месяце.

Наступило молчание. Затем Лазар возмутился. Где же теперь, ночью, искать врача? Жена успеет двадцать раз умереть, прежде чем он привезет доктора из Арроманша.

– Не думаю, чтобы угрожала непосредственная опасность, – возразила акушерка. – Поезжайте сейчас же… Я ничего не могу поделать.

Когда Полина, в свою очередь, стала умолять ее сделать что-нибудь во имя человеколюбия, чтобы хоть немного облегчить страдания несчастной, тяжкие стоны которой раздавались по всему дому, акушерка отчеканила в ответ:

– Не имею права… Там только что умерла одна. Я не хочу, чтобы другая погибла у меня на руках: отвечать-то мне придется.

В это время из столовой послышался жалобный голос Шанто:

– Вы там? Войдите!.. Никто мне ничего не говорит… А я столько времени жду…

Они вошли. С той минуты, как обед был прерван, о Шанто все забыли. Он так и остался сидеть у неубранного стола, перебирая пальцами. Он терпеливо дожидался с сонливой покорностью калеки, привыкшего к долгим часам одиночества. Эта новая катастрофа, разразившаяся в доме и поднявшая всех на ноги, так опечалила Шанто, что он даже не смог доесть свой обед и только смотрел на стоявшую перед ним тарелку с едой, к которой он не притронулся.

– Что, нехорошо? – шепотом спросил он.

Лазар в бешенстве передернул плечами. Госпожа Булан, сохранившая полное спокойствие, посоветовала ему не терять времени даром.

– Возьмите мою двуколку. Лошадь, правда, устала, но за два часа – самое большее за два с половиной – вы успеете обернуться… А я пока побуду здесь.

Тогда Лазар, внезапно решившись, опрометью бросился из дома, твердо уверенный, что по возвращении найдет жену уже мертвой. Слышно было, как он ругался и стегал лошадь, которая с грохотом увезла двуколку, стуча подкованными копытами.

– Что там делается? – спросил опять Шанто, которому никто не отвечал.

Акушерка уже отправилась наверх, и Полина последовала за нею, сказав дяде только, что бедной Луизе придется очень много вытерпеть. Девушка предложила ему лечь в постель, но Шанто отказался, он хотел остаться в столовой, чтобы знать, как все пойдет. Если его начнет одолевать дремота, он отлично может соснуть в кресле: он всегда спит так днем, после обеда. Но едва Шанто остался один, как вошла Вероника с потухшим фонарем. Она была в совершенной ярости. За два года она не наговорила столько, сколько в этот раз.

– И надо же было им ехать другой дорогой! А я-то, как дура, осматривала все канавы и дошла до самого Вершмона! Да еще там добрых полчаса на дороге простояла.

Шанто с удивлением смотрел на нее.

– Ну, разумеется, вы никоим образом не могли их встретить.

– А потом, когда я уже шла домой, гляжу, господин Лазар скачет, как сумасшедший, в какой-то поганой повозке… Я ему кричу: «Вас дожидаются», а он знай погоняет да погоняет, чуть меня не раздавил!.. Нет, хватит с меня таких поручений, в которых я не вижу никакого толку! И вдобавок мой фонарь потух.

Она принялась тормошить Шанто, требуя, чтобы он кончал еду и дал ей возможность убрать со стола. И хотя Шанто не был голоден, он съел кусочек холодной телятины, просто так, чтобы развлечься. Сейчас его больше всего огорчало, что аббат не сдержал слова. Зачем обещать людям навестить их, если ты решил остаться дома? Правда, когда женщины рожают, у священников довольно забавный вид! Мысль эта развеселила его, и он принялся ужинать с аппетитом, хотя и в полном одиночестве.

– Ну, сударь, скорей, скорей! – торопила Вероника. – Скоро час ночи, не может же посуда стоять на столе до утра… Что за проклятый дом: вечно одни несчастья!

Она начала было убирать тарелки, но тут ее с лестницы настойчивым голосом позвала Полина. И Шанто опять остался один за столом, всеми забытый. Никто не приходил сверху рассказать ему, что там делается.

Госпожа Булан уже хозяйничала в спальне, отдавая приказания и роясь в комодах. Прежде всего она распорядилась затопить камин, так как в комнате ей показалось сыро. Потом она объявила, что у Луизы неудобная кровать – слишком низкая и слишком мягкая; и когда Полина сказала, что на чердаке есть старая раскладная кровать, акушерка велела Веронике принести ее, установила перед камином и на доски положила один матрац. Затем она потребовала очень много белья; одну простыню сложила вчетверо и накрыла матрац, чтобы он не испортился, остальные простыни, полотенца и тряпки разложила на стульях у огня, чтобы они согрелись. Вскоре комната, перегороженная кроватью, заполненная кучами белья, стала похожа на перевязочный пункт, наскоро оборудованный перед сражением.

Теперь госпожа Булан говорила, не умолкая. Она воинственным голосом увещевала Луизу и как бы командовала схватками. Полина шепотом попросила ее не упоминать о докторе.

– Ничего, все обойдется, милая моя! Лучше было бы вам лежать на кровати, но если это вас раздражает, то ходите, не бойтесь, обопритесь на меня… Мне случалось принимать восьмимесячных ребят, да они еще оказывались порой крупнее девятимесячных… Нет, нет, это вовсе не так больно, как вы воображаете. Скоро мы вас и освободим, раз, два – и готово, увидите!

Но Луиза не успокаивалась. В ее криках слышалась ужасная мука. Она цеплялась за мебель. Слова ее становились бессвязными и порой походили на бред. Чтобы успокоить Полину, акушерка объяснила ей вполголоса, что предродовые боли бывают иногда сильнее, чем самые родовые муки. При первом ребенке они могут длиться дня два. Она боялась одного: как бы воды не прошли до приезда врача. Тогда ему придется делать операцию, которая представляет известную опасность.

– Нет, это невыносимо, – задыхаясь, повторяла Луиза. – Это невыносимо… Я умираю…

Госпожа Булан решила дать Луизе двадцать капель лауданума на полстакана воды, затем попробовала растереть ей поясницу. Несчастная женщина, выбившись из сил, покорялась всему. Она уже не просила больше Полину и Веронику выйти, а только прикрывала халатом свою наготу, судорожно сжимая его полы. Но растирание не надолго помогло Луизе; снова начались ужасные схватки.

– Подождем, – стоически заявила госпожа Булан. – Больше я абсолютно ничем не могу помочь. Надо предоставить природе делать свое дело.

Она даже прочитала целую лекцию о хлороформе, к которому, как представительница старой школы, питала отвращение. По ее словам, роженицы мрут как мухи в руках врачей, применяющих это зелье. Страдание необходимо, женщина под наркозом никогда не может так благополучно разродиться, как в полном сознании.

Полине приходилось читать как раз обратное. Но она не стала спорить с акушеркой. Сердце у нее разрывалось при виде того, что сделало страдание с Луизой: она потеряла всю свою былую привлекательность – прежняя очаровательная блондинка постепенно превращалась в какое-то отвратительное существо, не внушавшее ничего, кроме жалости. И в душе Полины поднимался гнев против страдания: ей страстно хотелось раздавить, уничтожить его, словно врага, если бы только она знала, как это сделать!

А время все шло. Было уже около двух часов ночи. Луиза несколько раз спрашивала о Лазаре. Ее обманывали, говорили, что Лазар остался внизу – он потрясен и боится взволновать ее. Впрочем, Луиза потеряла всякое представление о времени; часы проходили, и каждая минута казалась ей вечностью. Она была уверена, что ее страдания никогда не кончатся и что все окружающие виноваты в этом: они желают ей зла, не стараются избавить ее от мук. Луиза сердилась на акушерку, на Полину, на Веронику, упрекая их, что они ничего не смыслят и ничего не умеют делать.

Госпожа Булан молчала. Она украдкой поглядывала на часы, хотя и не ждала доктора раньше, чем через час: она хорошо знала свою лошадь. Между тем акушерка заметила, что расширение шейки матки закончилось; скоро должны пройти воды. Поэтому она уговорила молодую женщину лечь и предупредила ее:

– Не пугайтесь, если почувствуете себя мокрой… И умоляю вас, не шевелитесь! Я предпочитаю теперь не спешить.

Луиза несколько секунд лежала неподвижно. Она напрягала всю свою волю, стараясь сопротивляться непрерывным, беспорядочным схваткам; от этого боль еще усиливалась, и наконец Луиза почувствовала, что не может больше терпеть, и в отчаянии сорвалась с кровати. В тот миг, как ступни ее коснулись ковра, послышался глухой звук лопнувшего пузыря, и на ноги ей хлынула какая-то влага. На халате расплылось два больших пятна.

– Так и есть! – сказала акушерка и выругалась сквозь зубы.

Хотя Луизу и предупредили, она замерла на кровати и, дрожа, смотрела, как отходят воды; она думала, что сейчас потоком хлынет кровь и зальет халат и ковер. Пятна, однако, оставались бесцветными, хлынувший поток внезапно остановился; Луиза успокоилась. Ее снова быстро уложили в кровать. И вдруг она почувствовала себя так хорошо, что сразу повеселела и, радуясь неожиданному облегчению, с торжеством проговорила:

– Вот это-то меня и мучило! Теперь я уже не чувствую никакой боли, все прошло. Я отлично знала, что не могу родить на восьмом месяце. Это будет только недели через четыре… Никто из вас ничего не понимает.

Госпожа Булан только покачала головой: она не хотела отравлять Луизе эти минуты облегчения и не сказала, что сейчас начнутся мучительные родовые потуги. Полину она шепотом предупредила и попросила ее стать с другой стороны кровати, чтобы больная не упала, если начнет метаться. Но когда снова появились боли, Луиза даже не пыталась привстать, у нее не было ни желания, ни сил. При первом возобновлении страданий лицо ее покрылось мертвенной бледностью, и на нем отразилось отчаяние. Она перестала говорить и вся ушла в бесконечную муку, не надеясь больше на чью-либо помощь и чувствуя себя такой покинутой, такой несчастной, что хотела только одного – тотчас же умереть. Теперь это были уже не те непроизвольные схватки, которые в течение двадцати часов, казалось, вырывали у нее все внутренности, – то были страшные потуги всего тела; она не только не могла удержать этих потуг, но сама еще усиливала их, подчиняясь неодолимой потребности освободиться от бремени. Сперва начинали работать мышцы поясницы, затем мышцы бедер; усилие переходило в пах, все расширяя зияющую брешь. Каждый мускул живота работал, сжимаясь и выпрямляясь, словно пружина. Напряжение передавалось даже ягодицам и ляжкам, и порой казалось, будто Луизу что-то приподнимает с матраца. Ее не переставало трясти; можно было видеть, как расходятся под кожей эти волны боли, сотрясая ее от поясницы до колен, все туже и мучительнее напрягая ее тело.

– Боже мой, неужели это никогда не кончится? – шептала Полина.

Она утратила свое обычное спокойствие и мужество. При каждом стоне, которым сопровождались потуги изнемогающей роженицы, Полина тоже невольно напрягалась, как будто могла этим помочь Луизе. Стоны, сперва глухие, мало-помалу становились громче, переходили в жалобы на утомление и бессилие. То был неизменный односложный крик, надрывный стон дровосека, который много часов подряд яростно ударяет топором все по тому же суковатому пню и не может даже рассечь его кору.

Когда боли на миг отпускали Луизу, она начинала жаловаться на палящую жажду: в горле так пересохло, что она задыхается.

– Я умираю, дайте пить!

Она наскоро выпивала глоток жидкого липового чая – Вероника все время держала его подогретым, – но часто не успевала еще поднести питье ко рту, как снова начинались потуги, и Полине приходилось брать чашку из ее дрожащих рук. Снова напрягались все мускулы, запрокинутое лицо багровело, на шее выступал пот.

Вскоре начались судороги. Каждую минуту Луиза порывалась встать, у нее опять начались ложные позывы, но акушерка решительно противилась ее желанию.

– Лежите спокойно. Это все потуги… Если вы встанете и ничего не сделаете – вам нисколько не станет легче.

В три часа госпожа Булан уже перестала скрывать свою тревогу от Полины. Появились угрожающие симптомы, особенно ее пугал постепенный упадок сил. Можно было подумать, будто больная меньше страдает, – ее крики и потуги становились все слабее, – в действительности же работа мускулов грозила приостановиться, так велико было утомление. Луиза изнемогала от непрерывных болей. Каждая минута промедления грозила катастрофой. Снова начался бред, один раз она даже потеряла сознание. Госпожа Булан воспользовалась этим, чтобы еще раз исследовать больную и лучше узнать положение ребенка.

– Как раз то, чего я и боялась, – пробормотала она. – Неужели лошадь сломала ногу? Ума не приложу – почему они не возвращаются!

Полина стала говорить, что нельзя оставлять больную без помощи, она может умереть. Акушерка рассердилась.

– Что ж, вы думаете, мне приятно смотреть на нее? Но если я решусь сделать поворот и это плохо кончится, мне своим горбом придется расплачиваться за все неприятности… С нами ведь не очень церемонятся!

Придя в сознание, Луиза начала жаловаться, что ей что-то мешает.

– Это ручка проходит, – тихо проговорила госпожа Булан. – Она уже вся высвободилась… Да только плечо-то не пройдет.

Около половины четвертого утра положение стало критическим. Госпожа Булан уже готова была приступить к действиям, но тут явилась Вероника, вызвала Полину в коридор и сказала, что приехал доктор. Веронику оставили на минуту одну с больной, а Полина и акушерка сошли вниз. Посреди двора стоял измученный Лазар и вполголоса ругал клячу. Но, узнав, что Луиза еще жива, он сразу воспрянул духом и успокоился. Доктор Казэнов уже входил на крыльцо, на ходу расспрашивая госпожу Булан.

– Ваше внезапное появление может напугать Луизу, – сказала ему Полина, поднимаясь по лестнице. – Раз вы уже здесь, необходимо ее предупредить.

– Тогда скорее! – отрывисто ответил он.

Полина одна вошла к больной. Остальные задержались у двери.

– Дорогая моя, – сказала Полина, – представь себе, доктор, увидев тебя вчера, что-то заподозрил; сейчас он к нам заехал. Ты должна его принять, а то это никогда не кончится.

Луиза, казалось, не понимала. Она в отчаянии металась на подушке. Наконец она пробормотала:

– Боже мой, как хотите!.. Разве я что-нибудь знаю теперь? Я уже не существую.

Подошел доктор. Акушерка предложила Лазару и Полине сойти вниз: она будет сообщать им о положении больной и позовет их, если понадобится помощь. Они молча спустились. Внизу, в столовой, у неубранного стола спал Шанто. Сон одолел его, должно быть, в то время, как он начал ужинать от скуки и медленно ел, стараясь продлить удовольствие; вилка все еще лежала перед ним, на тарелке с остатками телятины. Полина прибавила огня в лампе, которая коптила и затухала.

– Не буди его, – прошептала девушка, – незачем его тревожить.

Она опустилась на стул, стараясь не шуметь, Лазар продолжал неподвижно стоять перед ней. Началось мучительное ожидание. Они не произносили ни слова, стараясь даже не смотреть друг на друга, боясь обменяться тревожным взглядом. Сверху не доносилось ни звука, затихли даже слабые стоны Луизы. Оба тщетно прислушивались: ухо ничего не улавливало, кроме лихорадочного биения их сердец. Эта жуткая тишина, эта тишина смерти казалась им особенно страшной. Что там происходит? Почему им велели уйти? Они предпочли бы слышать у себя над головой крики, борьбу, хоть какой-нибудь отзвук жизни, только не эту тишину. Минуты шли, а дом, казалось, все глубже погружался в бездну молчания. Наконец отворилась дверь, и вошел доктор Казэнов.

– Ну что? – спросил Лазар; теперь он тоже сидел на стуле против Полины.

Доктор ответил не сразу. Тусклый свет лампы, мутный свет долгих бдений, слабо озарял его старое, выдубленное лицо, на котором от сильного волнения бледнели только морщины. Но когда он заговорил надтреснутым голосом, в словах его послышался отзвук глубокой внутренней борьбы.

– Я еще ничего не предпринял, – ответил он. – Я не хочу ничего делать, не посоветовавшись с вами.

Он машинально провел рукой по лбу, будто стараясь отогнать докучную мысль или распутать какой-то узел.

– Но мы ничего не можем решить, доктор, – проговорила Полина. – Мы отдаем ее в ваши руки.

Он покачал головой. Его преследовало навязчивое воспоминание о негритянках, у которых ему пришлось принимать, когда он был в колониях. У одной из них ребенок тоже шел плечом, и эта рослая, здоровая женщина умерла, пока Казэнов извлекал из нее изуродованный трупик с переломанными костями. Для морских хирургов, работавших в госпиталях, то были единственно возможные случаи акушерской практики. Правда, со времени своего пребывания в Арроманше Казэнов приобрел известный опыт в акушерском деле. Однако трудный случай, представившийся ему теперь, да еще в доме его близких друзей, снова вызвал у него сомнение в собственных познаниях. Он дрожал, как начинающий врач, мало доверяя своим старым рукам, утратившим былую силу и ловкость.

– Придется сказать вам все откровенно, – начал он. – Мне кажется, что и мать и ребенок погибли… Но, может быть, еще есть время спасти хоть одного из них…

Лазар и Полина встали. Холод пробежал у обоих по телу. От звука голосов Шанто проснулся. Он открыл мутные глаза и стал с ужасом прислушиваться к разговору.

– Кого же мне спасать? – спрашивал доктор, дрожа так же, как и те несчастные люди, которым он задавал этот вопрос. – Ребенка или мать?

– Кого? Боже мой! – вскричал Лазар. – Разве я знаю? Разве я могу это решить?

Его душили слезы. Смертельно бледная Полина была не в силах вымолвить ни слова. Им предстоял страшный выбор.

– Если я попробую сделать поворот, – рассуждал доктор, излагая вслух свои сомнения, – то ребенок, вероятно, превратится в кашу. Кроме того, я боюсь утомить больную – она слишком долго мучается… С другой стороны, кесарево сечение сохранило бы жизнь ребенку, но состояние женщины не так уж безнадежно, чтобы я имел право ею жертвовать… Это – дело совести. Умоляю вас, решайте сами.

Рыдания не дали Лазару ответить. Он судорожно комкал носовой платок, стараясь хоть немного овладеть собою. Ошеломленный Шанто по-прежнему смотрел на всех непонимающим взором. Полина заговорила первая.

– Зачем вы пришли сюда?.. Нехорошо так мучить нас! Вы сами должны знать, что делать и как вам поступить.

В эту минуту вошла госпожа Булан и сказала, что положение ухудшается.

– Ну, что же вы решили?.. Она все слабеет.

Доктор, поддаваясь внезапному порыву, вдруг обнял Лазара и заговорил с ним на «ты».

– Послушай, я попытаюсь спасти и мать и ребенка. Но знай: если они погибнут, я буду еще несчастнее тебя, мне всегда будет казаться, что это по моей вине.

Он быстро, с живостью решительного человека взвесил вопрос о хлороформе. Он привез все необходимое для хлороформирования, но, судя по некоторым симптомам, следовало опасаться кровотечения, а это является категорическим противопоказанием. Доктора беспокоили обмороки и слабость пульса. Родные были истерзаны муками Луизы, страдавшей уже целые сутки, и умоляли его захлороформировать ее, но Казэнов отказался наотрез. Его поддерживала акушерка, брезгливо и презрительно пожимая плечами.

– У меня в год бывает до двухсот родильниц, – сказала она. – Разве они нуждаются в хлороформе, чтобы произвести на свет младенца?.. Они страдают – да, но и все люди страдают!

– Наверх, друзья мои, – скомандовал доктор. – Вы мне будете нужны… И вообще лучше, если вы будете возле меня.

Все вышли из столовой. Шанто наконец заговорил и позвал сына:

– Обними меня… Ах, бедная Луиза! Какой ужас! Кто бы мог подумать, что это так обернется? Уж хоть бы рассвело скорей!.. Сообщи мне, когда все кончится.

Он снова остался один в комнате. Лампа коптила. Шанто опустил веки – мутный свет слепил ему глаза, и его снова стало клонить ко сну. Однако он еще несколько минут боролся с дремотой, блуждая взглядом по посуде, по стульям, на которых валялись брошенные салфетки. Но в комнате был такой спертый воздух, стояла такая давящая тишина, что Шанто не выдержал. Веки его сомкнулись, и вскоре послышалось тихое, мерное дыхание. Так он и заснул среди трагического беспорядка, у стола, где все хранило следы прерванного накануне обеда.

Придя наверх, доктор Казэнов посоветовал затопить камин в соседней комнате – бывшей спальне госпожи Шанто, ибо после родов могло понадобиться другое помещение. Вероника, остававшаяся при Луизе в отсутствие акушерки, тотчас же пошла разводить огонь. Затем было приготовлено все остальное: разложили белье перед камином, принесли еще таз, чайник с горячей водой, литр водки и тарелку топленого свиного сала. Считая, что врач обязан предупредить роженицу, Казэнов обратился к Луизе:

– Милое дитя, не волнуйтесь, но мое вмешательство необходимо… Ваша жизнь дорога всем нам, и, если даже бедному малютке грозит опасность, мы не можем оставлять вас дольше в таких мучениях… Вы разрешите мне помочь вам, правда?

Луиза, казалось, ничего не слышала. Она была совершенно обессилена бесконечными потугами, которым она не могла противиться. Голова ее запрокинулась, рот был раскрыт, из него непрестанно вылетал слабый стон, похожий на хрипение. Приподняв веки, она с недоумением посмотрела на потолок, словно пробуждаясь в незнакомом месте.

– Вы разрешите? – повторил доктор.

Тогда она прошептала:

– Убейте меня, убейте меня сейчас же…

– Скорее, доктор, умоляю вас! – тихо проговорила Полина. – Мы здесь затем, чтобы взять на себя ответственность за все.

Но Казэнов продолжал объяснять Лазару:

– За нее я отвечаю, если только не будет внезапного кровотечения. Но ребенок, кажется, обречен. В подобных случаях девять из десяти обычно погибают от перелома костей или другого повреждения.

– Начинайте, начинайте, доктор! – в отчаянии ответил отец.

Раскладную кровать нашли недостаточно крепкой. Роженицу перенесли на большую кровать, засунув предварительно доску между двумя матрацами. Луизу уложили поперек постели, головой к стене. Под голову подложили несколько подушек. Поясница пришлась у самого края. Луизе раздвинули ноги и подставили два низких кресла, чтобы она могла опираться ступнями о спинки.

– Отлично, – сказал доктор, осмотрев все эти приготовления. – Теперь будет вполне удобно… Не мешает только придерживать ее, на случай, если она начнет отбиваться.

Луиза, казалось, перестала существовать. Она утратила свой человеческий облик, и с нею можно было обращаться, как с вещью. Ее женская стыдливость, боязнь открыть свою наготу, показаться в неприглядном виде – все было унесено родовыми муками. Сознание затемнилось. У нее не было сил даже пошевелить пальцем, она не отдавала себе отчета, кто эти люди, прикасающиеся к ней, не замечала, что они видят ее полуголой. Обнаженная до груди, с открытым животом, с раздвинутыми ногами, она лежала на глазах у всех без малейшей дрожи стыда. От всего ее существа осталось одно материнское лоно, окровавленное и зияющее.

– Госпожа Булан будет держать одну ногу, – продолжал доктор, – а вам, Полина, тоже придется нам помочь, держите вторую. Да не бойтесь, держите крепче, не давайте ей двигаться… Так. Теперь, Лазар, возьмите, пожалуйста, свечу и посветите мне.

Все повиновались. Они забыли, что перед ними нагая женщина и видели только страшную муку, извечную драму борьбы между смертью и рождением, убивавшую всякую мысль о любви. В резком неумолимом свете исчезла волнующая тайна женского тела, ясно обозначилась нежная кожа, все затаенные ее складки, светлые волосы в мелких завитках. Теперь осталось только жестокое человеческое страдание, муки рождения в крови и в нечистотах – муки, от которых разрывается чрево матери и до ужаса ширится багряная щель, подобно глубокому расщепу коры на древесном стволе, когда по нему ударит топор и жизненный сок могучего дерева струится на землю.

Не переставая разговаривать вполголоса, доктор снял сюртук и засучил левый рукав сорочки выше локтя.

– Слишком долго ждали. Трудно будет ввести руку… Видите, плечико уже сильно продвинулось.

Среди напряженных мышц, в розовых складках, сочащихся кровью и слизью, показывался ребенок. Но его остановило судорожное сжатие, которого он не мог преодолеть. Тело роженицы само продолжало делать отчаянные усилия, чтобы помочь ему выйти. Теряя сознание, мать все еще напрягалась в потугах, чувствуя только одно: ей надо разрешиться от бремени. Волны боли по-прежнему пробегали по телу, и при каждом усилии раздавался крик женщины, которая упорно добивается невозможного. Рука ребенка уже свесилась наружу. То была крохотная темная ручка; пальцы иногда сжимались и разжимались, словно цепляясь за жизнь.

– Отпустите немножко ее ногу, – сказала госпожа Булан, обращаясь к Полине. – Не к чему ее утомлять.

Доктор Казэнов стал у Луизы между ног, которые обе женщины придерживали в коленях. Вдруг он удивленно обернулся, заметив, что пламя свечи пляшет у него перед глазами: Лазар, стоявший сзади, так сильно дрожал, что свеча прыгала в его руке и пламя трепетало, словно задуваемое ветром.

– Милый мальчик, – проговорил доктор, повернувшись к нему, – поставьте свечу на ночной столик. Так мне будет лучше видно.

Не в силах дольше смотреть, Лазар отошел на другой конец комнаты и опустился на стул. Но тщетно он отводил взгляд: ему все мерещилась жалкая ручка несчастного создания, ручка, которая хотела жить и, казалось, ощупью искала опоры в том мире, куда она просунулась первая.

Доктор опустился на колени. Смазав левую руку салом, он начал медленно вводить ее внутрь, положив правую на живот Луизы. Пришлось ввести обратно ручку ребенка – иначе пальцы врача не могли бы пройти; это был самый опасный момент. Пальцы, раздвинутые подобно ножницам, проникали постепенно все глубже и глубже; доктор делал при этом легкое вращательное движение – оно очень помогало, и вскоре вошла вся кисть руки. Углубляясь все дальше, Казэнов нащупал сперва колени, затем ступни ребенка. Нажимая правой рукой на нижнюю часть живота, доктор помогал внутренней работе. Но снаружи ничего не было заметно, только рука проникала все глубже в недра тела.

– Она очень спокойна, – заметила госпожа Булан. – А бывает, что с больной еле справляются несколько мужчин.

Полина с материнской нежностью прижала к себе ногу Луизы, вздрагивавшей от страха.

– Не бойся, дорогая, – прошептала она.

Наступило молчание. Луиза не могла бы сказать, что с ней делают, – она испытывала только страх, который все усиливался; ей казалось, будто у нее вырывают все внутренности. Полина не узнавала прежней хрупкой девушки, обаятельной и нежной, в этом скрюченном создании, лежавшем поперек постели с искаженным от боли лицом. Золотистый пушок, оттенявший белую кожу, слипся местами от слизи, просочившейся между пальцами доктора. Капли черной крови, стекая в складки кожи, падали на простыню, которой был накрыт матрац.

Луиза снова потеряла сознание и казалась мертвой. Работа мускулов почти прекратилась.

– Это лучше, – проговорил доктор, когда госпожа Булан сказала ему про обморок. – Она чуть не сломала мне руку – я уже готов был вынуть ее обратно, до того больно… Эх, будь я помоложе – все было бы уже кончено!

Он нащупал ножки и стал осторожно тянуть их к себе, чтобы повернуть ребенка. Затем остановился и нажал правой рукой на живот. Его левая рука стала постепенно выходить наружу – ровно, медленно, сперва запястье, потом пальцы, и наконец показались ножки ребенка. Все облегченно вздохнули, Казэнов тяжело перевел дух; лоб у него был покрыт испариной, в висках стучало, словно после тяжелого упражнения.

– Ну вот. Надеюсь, все сойдет благополучно, сердечко колотится… Но он не дается, постреленок этакий!

Доктор поднялся и заставил себя улыбнуться. Он велел Веронике поскорее подать согретое полотенце и, обмывая руку, выпачканную и окровавленную, как у мясника, ободряющим голосом обратился к Лазару, который по-прежнему сидел, согнувшись на стуле.

– Скоро кончится, дорогой мой. Да не падайте духом, какого черта!

Лазар не откликнулся. Госпожа Булан дала Луизе понюхать эфиру, и та очнулась. Акушерку беспокоило, что тело роженицы совершенно неподвижно. Она что-то шепнула доктору.

– К этому я был готов, – громко ответил он. – Ничего, мы ей поможем.

И он обратился к Луизе:

– Вы не удерживайтесь, если появятся потуги. Если вы мне немного подсобите – увидите, как хорошо все пойдет.

Но Луиза лишь слабо шевельнула рукой, давая понять, что она совершенно обессилела. Затем с трудом прошептала:

– У меня во всем теле живого места не осталось.

– Бедная детка! – проговорила Полина, целуя ее. – Скоро кончатся твои муки, поверь мне.

Доктор опять опустился на колени. Снова обе женщины стали по бокам, поддерживая ноги Луизы. Вероника подала согретое полотенце. Казэнов обернул ножки и медленно, осторожно стал тянуть их к себе. По мере того, как ребенок выходил, доктор обхватывал его рукой все выше, поднимаясь от щиколоток к икрам, затем к коленям… Когда показались бедра, он перестал нажимать на живот, обхватил поясницу ребенка и принялся действовать обеими руками. Ребенок продвигался, все сильнее расширяя и напрягая розоватую окружность влагалища. Но мать, до тех пор покорная, вдруг начала биться: снова появились боли. То были уже не прежние потуги – все тело ее судорожно извивалось. Луизе чудилось, будто ее рассекают большим тяжелым ножом, вроде того, как в мясных разделывают туши. Она отбивалась с такой силой, что вырвалась от Полины, а ребенок выскользнул из рук доктора.

– Осторожно! – крикнул он. – Не давайте же ей двигаться!.. Если она не повредила пуповину, то нам повезло.

Он ухватил тельце, спеша высвободить плечи, и стал выводить ручки одну за другой, чтобы легче прошла головка. Но судорожное метание роженицы мешало доктору: он то и дело останавливался, боясь сломать ребенку кости. Тщетно силились обе женщины удержать Луизу на ложе пыток. Она отталкивала их, приподымалась у них на руках, изгибая спину в страшном напряжении. Отбиваясь, Луиза уцепилась за край кровати так, что ее невозможно было оторвать, и, упираясь в нее, с силой вытянула ноги; у нее была одна мысль: во что бы то ни стало избавиться от своих мучителей. Ее охватил настоящий припадок бешенства. Она пронзительно кричала, ей представилось, будто ее хотят убить, будто ей тянут ноги в разные стороны, чтобы разорвать на части.

– Осталась одна головка, – с дрожью в голосе проговорил Казэнов. – Но больная так мечется, что я боюсь дотронуться… Раз возобновились схватки – она, может быть, разрешится сама. Обождем немного.

Он сел. Госпожа Булан, не отпуская мать, следила за ребенком: он лежал между окровавленными ляжками, шея его еще не освободилась, он словно задыхался в тисках. Тельце его еле-еле шевелилось и вскоре замерло. Всех охватила прежняя тревога. Доктор решил искусственно усилить потуги, чтобы ускорить процесс. Он встал и принялся с силою давить на живот роженицы. Наступили страшные минуты. Несчастная надрывалась от криков, а головка медленно выходила, раздвигая влагалище, которое превратилось в широкое белесоватое кольцо. Снизу, между двумя расширенными и зияющими полостями, страшно натянулась нежная кожа. Она до того утончилась, что стали бояться разрыва. Вышли испражнения, и роженица в последнем усилии извергла ребенка в потоках крови и грязных вод.

– Наконец-то! – проговорил Казэнов. – Ну, этот имеет право сказать, что его появление на свет было не из веселых.

Все были до того взволнованы, что даже не спросили, какого пола ребенок.

– Это мальчик, сударь, – объявила госпожа Булан, обращаясь к отцу.

Лазар, отвернувшись к стене, разрыдался. Его охватило безмерное отчаяние, ему казалось, что лучше всем им умереть, чем оставаться жить после таких страданий. Это крохотное новорожденное существо внушало ему только смертельную печаль.

Полина склонилась над Луизой и снова поцеловала ее в лоб.

– Поцелуй ее! – сказала она Лазару.

Тот подошел к постели и наклонился. Но, прикоснувшись к покрытому холодным потом лицу, Лазар вздрогнул: его жена лежала, закрыв глаза, точно мертвая; казалось, она не дышит. Прислонившись головой к стене, он стоял в ногах кровати и с трудом сдерживал душившие его рыдания.

– Я думаю, что ребенок мертв, – вполголоса проговорил доктор. – Скорей перевяжите пуповину.

Появившись на свет, ребенок не издал того пронзительного, захлебывающегося крика, который свидетельствует о том, что воздух вошел в легкие. Тельце, посиневшее до черноты, местами было покрыто беловатыми пятнами. Он казался мал для ребенка, родившегося восьми месяцев, но голова его была непомерно велика.

Госпожа Булан, схватив младенца своими ловкими руками, отрезала и перевязала пуповину, причем вытекло немного крови. Но ребенок все еще не дышал и не было слышно биения сердца.

– Конец, – объявил Казэнов. – Можно попробовать растирание и искусственное дыхание… Но, боюсь, это будет напрасная трата времени… Я должен заняться матерью, она гораздо больше нуждается в моей помощи.

Полина слушала.

– Дайте его мне, – сказала она. – Я попробую… Если он не начнет дышать, значит у меня не хватило дыхания.

И она унесла ребенка в соседнюю комнату, захватив с собой бутылку водки и белье.

Новые боли, хотя уже не такие сильные, заставили Луизу очнуться. Но то были недолгие муки. Доктор потянул за пуповину, помогая выйти последу. Затем акушерка приподняла Луизу и убрала полотенца, густо залитые кровью. Ноги Луизы выпрямили, обмыли и положили между ними чистую простыню. Живот забинтовали широким куском полотна. Доктор все еще боялся кровотечения, хотя и был уверен, что внутри ничего не осталось: кровь излилась почти в нормальном количестве. Послед, казалось, вышел весь. Но роженица была очень слаба, ее по-прежнему покрывал холодный пот, и это тревожило доктора. Она лежала, не шевелясь, с бледным, точно восковым лицом, закутанная до самого подбородка несколькими одеялами, и все не могла согреться.

– Останьтесь с ней, – сказал Казэнов акушерке, все время считая пульс Луизы. – Я сам не уеду отсюда, пока не буду уверен, что все в порядке.

А по другую сторону коридора, в бывшей спальне госпожи Шанто, Полина боролась с возрастающей асфиксией несчастного крохотного создания, которое она сюда принесла. Она поспешно положила его в кресло у горящего камина, опустилась перед ним на колени и, смачивая тряпку в чашке с водкой, неустанно растирала его, не замечая даже, что судорога сводит ей руку. Ребенок был такой хилый, такой хрупкий и жалкий, что Полина боялась погубить его, растирая слишком сильно, и потому касалась кожи как можно нежнее, словно овевая птичьим крылом. Она с величайшею осторожностью поворачивала его, стараясь пробудить жизнь в крохотном тельце. Но ребенок не шевелился. Растирания немного согрели его, но грудь по-прежнему не поднималась. Напротив, он как будто еще больше посинел.

Тогда Полина, не испытывая ни малейшего отвращения к этому дряблому, едва обмытому личику, приложила губы к неподвижному рту ребенка. Она начала медленно, осторожно дуть, соразмеряя свое дыхание с силою крохотных легких, куда должен был войти воздух. Когда Полина чувствовала, что сама задыхается, она приостанавливалась на несколько секунд, затем начинала снова. Кровь прилила у нее к голове, в ушах звенело, все кружилось перед глазами. Но девушка целых полчаса отдавала так свое дыхание, хотя и не видела ни малейшего результата: вдыхая воздух, Полина ощущала только слабый запах тления. Она осторожно пробовала делать искусственное дыхание, надавливая кончиками пальцев на ребра, – ничто не помогало. Другая на ее месте давно отказалась бы от этой неосуществимой попытки воскресить младенца. Но Полина вложила в нее все свое упорство, отчаянную надежду матери, которая добивается жизни в муках рожденному ею ребенку. Полина страстно хотела, чтобы он жил, и наконец почувствовала, что бедное тельце оживает, что из ротика, к которому она прикасалась губами, вылетел еле заметный вздох.

Около часа провела она так в борьбе со смертью, совершенно одна, забыв обо всем на свете. Ощутив на губах колебание воздуха, этот слабый признак жизни, Полина ободрилась. Она снова принялась растирать ребенка, вдыхая в него время от времени воздух из своих легких, то приходя в отчаяние, то снова надеясь. Ее охватила безмерная жалость, ей все сильнее хотелось одержать победу, дать жизнь этому созданию. На миг ей снова почудилось, будто губы младенца неподвижны, но она тотчас заметила, что они чуть шевельнулись; воздух, видимо, вошел мало-помалу в легкие, ребенок начал дышать. Прижимая его к груди, Полина, казалось, слышала, как сердце его начинает равномерно биться. Губы ее по-прежнему не отрывались от его ротика; она жила вместе с этим крохотным существом, дышала с ним единым дыханием, которое переходило от одного к другому, словно у них была одна общая душа. То было чудо воскрешения. Губы ее были перепачканы слюной и слизью, но радость спасения ребенка была так велика, что Полина забыла всякое отвращение, она ощущала только теплое дыхание новой, опьяняющей ее жизни. Когда он закричал наконец слабым, жалобным криком, Полина упала на пол возле кресла, потрясенная до самой глубины своего существа.

Камин пылал, заливая комнату ярким светом. Полина осталась сидеть на полу возле ребенка; она даже не рассмотрела его. Какой он щуплый! Бедный детеныш! И ее здоровая натура невольно возмутилась еще раз при виде этого жалкого заморыша, которого Луиза родила Лазару. В отчаянии опустила она взгляд на свои бедра, на свой девственный живот, по которому пробежал легкий трепет. В своем чреве она выносила бы здорового, крепкого сына. То было беспредельное сожаление о загубленной жизни – горькое сожаление женщины, обреченной на бесплодие. Все муки, пережитые ею в ночь свадьбы Лазара, вновь ожили теперь, когда у него родился ребенок. Еще утром она проснулась в крови, и это напомнило Полине о ее собственном здоровом теле, напрасно ждущем материнства. И даже теперь, после всех волнений этой страшной ночи, она ощущала, как из нее бесполезным потоком струится кровь, словно вода, которой ничего не суждено оросить. Никогда Полина не станет матерью, так пусть же вытекает вся ее кровь, если ей не суждено дать жизнь другому существу! К чему ее созревшая женственность, весь пышный расцвет ее могучего, налитого соком тела, весь аромат ее плоти? Она останется бесплодной, как невозделанное, заброшенное поле. Глядя на кресло, где лежал этот жалкий недоносок, похожий на голого червяка, Полина представляла себе крупного мальчишку, своего нерожденного сына, и не могла утешиться, оплакивая ребенка, которого у нее не будет.

Между тем жалкое создание продолжало шевелиться в кресле. Полина испугалась, как бы ребенок не свалился: в душе ее снова проснулась нежная жалость к этому безобразному, беспомощному существу. Она, по крайней мере, скрасит ему существование и с той же радостью поможет ему жить, с какой помогла ему родиться. И, забывая о собственном горе, Полина завернула его и взяла на руки, не переставая плакать. То были слезы сожаления о материнстве, которого ей не суждено познать, и глубокой жалости к страданиям живого человека.

Госпожу Булан уже известили, что новорожденный ожил, и она пришла помочь Полине выкупать его. Они завернули его в согретую простыню, затем спеленали и положили на кровать, пока ему еще не приготовили колыбели. Акушерка, никак не ожидавшая, что ребенок выживет, внимательно осмотрела его. Она нашла, что мальчик недурно сложен, однако заметила, что выходить его будет крайне трудно, уж очень он слаб. Затем она вновь ушла к Луизе, жизнь которой все еще была в опасности.

Только что Полина уселась возле ребенка, вошел Лазар; ему тоже сообщили о совершившемся чуде.

– Погляди на него! – в глубоком волнении проговорила Полина.

Он подошел, но вдруг весь задрожал и невольно вскрикнул:

– Боже мой! Ты положила его на эту постель!

Уже на пороге он почувствовал тайный трепет. Эта заброшенная комната, куда так редко входили, еще вся овеянная скорбью, поразила его: теперь тут было тепло и светло, в камине весело потрескивало пламя. Но мебель стояла на старых местах, часы по-прежнему показывали семь часов тридцать семь минут; никто не жил здесь со смерти госпожи Шанто. И на том священном и страшном ложе, где его мать испустила последний вздох, Лазар увидал своего воскресшего ребенка – крохотное существо посреди широкого одеяла.

– Тебе это неприятно? – спросила озадаченная Полина.

Лазар отрицательно покачал головой: от волнения он не мог ничего сказать. Наконец он прошептал:

– Я вспомнил маму… Она ушла от нас, а вот родился другой и тоже умрет, как она. Зачем он пришел в этот мир?

Рыдания не дали ему договорить. После страшных родов Луизы он все время заставлял себя молчать, но теперь его страх и отвращение к жизни прорвались с новой силой. Коснувшись губами сморщенного лобика сына, Лазар в ужасе отшатнулся: ему показалось, будто череп вдавился от его прикосновения. Глядя на это жалкое, беспомощное существо, которому он сам же дал жизнь, Лазар испытывал чувство мучительного сожаления.

– Успокойся, – проговорила Полина, чтобы ободрить его, – вот увидишь, какой хороший мальчишка вырастет… Это ничего, что он теперь такой крохотный.

Лазар все смотрел на Полину взволнованным взглядом. Из глубины души у него вырвалось горячее признание:

– И опять мы обязаны этой жизнью тебе… Неужели мне вечно придется быть у тебя в долгу?

– У меня? – ответила Полина. – Я сделала только то, что сделала бы всякая акушерка, если бы меня не было.

Он знаком заставил ее замолчать.

– Неужели ты считаешь меня таким уж плохим человеком, что я ничего не могу понять? Мне ли не знать, что я всем обязан тебе?.. С тех пор, как ты вошла в наш дом, ты только и делала, что жертвовала собой. Я уж не говорю о твоих деньгах, но ты все еще любила меня, отдавая Луизе, – теперь я это твердо знаю… Если бы ты только могла представить себе, до чего мне стыдно смотреть тебе в глаза, когда я вспоминаю обо всем! Ты готова была отдать свою кровь ради меня, ты всегда была добра и весела, даже в те дни, когда я терзал твое сердце! О! Как ты была права: нет в жизни ничего, кроме сердечной радости и доброты, все остальное – сплошной кошмар!

Она пыталась остановить его, но он продолжал говорить все горячей:

– Как глупо все это отрицание, фанфаронство, мрачная философия, которой я предавался из страха и тщеславия! Это я испортил нашу жизнь: и твою, и мою, и всей нашей семьи… Да, ты одна была поистине мудрой. Легко жить, когда все довольны, когда все думают друг о друге!.. Если мир когда-нибудь погибнет, то пусть хоть погибает весело, щадя себя самого!

Все это было сказано с такой горячностью, что Полина невольно улыбнулась и взяла его за руки.

– Успокойся… Раз ты сам находишь, что я была права, – значит ты уже исправился, и все пойдет хорошо.

– Как же, исправился! Я говорю так только сейчас, потому что бывают минуты, когда истина выплывает вопреки всему. А завтра у меня опять начнутся те же терзания. Разве мы можем изменить себя?.. Нет, дальше пойдет не лучше, наоборот – все хуже и хуже. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Больше всего меня бесит моя собственная глупость!

Тогда она тихо привлекла его к себе и сказала серьезным голосом:

– Ты не глупый и не злой – ты просто несчастный… Обними меня, Лазар.

И перед этим жалким, маленьким существом, которое, казалось, уснуло, они обменялись поцелуем: то был тихий поцелуй брата и сестры, в нем ничего не осталось от того страстного желания, которым оба горели еще так недавно.

Занималась заря, серая и нежная. Казэнов пришел посмотреть на ребенка и остался очень доволен его состоянием. Он предложил перенести его к матери; теперь он мог поручиться за нее. Когда Луизе поднесли младенца, на губах ее проступила бледная улыбка. Но вскоре она сомкнула веки и погрузилась в глубокий животворный сон, которым засыпают роженицы после мук. Приоткрыли окно, чтобы развеять запах крови, и в комнату, словно дыхание самой жизни, полилась дивная свежесть морского воздуха. Все, усталые и счастливые, несколько минут стояли неподвижно у постели, глядя на спящую Луизу, затем тихонько удалились, оставив в комнате госпожу Булан.

Доктор, однако, уехал только около восьми часов утра. Он очень проголодался, Полина и Лазар еле держались на ногах от истощения. Вероника сварила им кофе и приготовила яичницу. Внизу они увидели Шанто: всеми забытый, он крепко спал в кресле. В столовой с вечера ничего не изменилось, только в воздухе стоял едкий запах накоптившей лампы, которая все еще горела. Полина со смехом заметила, что все готово и можно хоть сейчас садиться за стол. В самом деле, на столе стояли приборы со вчерашнего обеда. Она смахнула крошки, немного прибрала, а так как кофе был еще не готов, все накинулись на холодную телятину, шутя вспоминая обед, прерванный этими страшными родами. Теперь, когда опасность миновала, все смеялись громко и радостно, как дети.

– Хотите верьте, хотите нет, – в восторге повторял Шанто, – но я спал и в то же время не спал!.. Я злился, что никто не приходит сверху рассказать мне, как дела, но я не беспокоился: мне снилось, будто все идет прекрасно.

Радость его еще удвоилась, когда показался аббат Ортер, поспешивший наведаться после мессы. Шанто принялся подшучивать над ним:

– Что же это вы меня бросили, а? Детей боитесь?

Аббат, чтобы скрыть свое смущение, рассказал, как ему однажды вечером пришлось на дороге, под открытым небом, принимать у какой-то женщины и тут же крестить младенца. Окончив эту историю, священник не отказался выпить рюмочку кюрасо.

Яркое солнце золотило двор, когда доктор Казэнов отправился наконец домой. Лазар и Полина вышли проводить его.

– Вы не едете сегодня? – шепотом спросил он Полину.

Та помолчала и ответила не сразу. Она подняла свои большие задумчивые глаза; взор ее, казалось, был устремлен в далекое будущее.

– Нет, – сказала она. – Я должна подождать.

Май был ужасный, а в начале июня наступили очень жаркие дни. Западный ветер дул непрерывно в течение трех недель, бури опустошали побережье, крушили утесы, топили лодки, убивали людей. Зато теперь необъятное голубое небо, ясные солнечные дни и море, гладкое, как атлас, – все дышало бесконечной прелестью.

В один из таких чудных дней Полина решила выкатить после обеда кресло Шанто на террасу и уложила возле него на красном шерстяном одеяле Поля, которому минуло уже полтора года. Она была его крестной и баловала ребенка не меньше старика.

– Солнце тебе не мешает, дядя?

– Да нет же! Я так давно его не видел!.. А Полю можно здесь спать?

– Да-да, ему полезно спать на свежем воздухе.

Она опустилась на край одеяла и глядела на голые ручки и ножки ребенка, выглядывавшие из-под белого платьица. Мальчик лежал, закрыв глаза; его розовое неподвижное личико было обращено к небу.

– Как быстро он заснул… – проговорила она. – Он устал возиться… Погляди, чтобы кошка или собака не тронули его.

И она погрозила пальцем Минуш, которая сидела в столовой на подоконнике и умывалась. В стороне, растянувшись во всю длину на песке, лежал Лулу, порой недоверчиво приоткрывая глаза, готовый каждую минуту зарычать и укусить того, кто подойдет.

Полина поднялась; Шанто глухо застонал.

– Что, начинается?

– Начинается?.. Да теперь и не прекращается… я застонал, да? Чудно! Я иногда и сам не замечаю.

Шанто был ужасен. Он возбуждал теперь всеобщую жалость. Мало-помалу хроническая подагра изуродовала все его суставы, повсюду образовались известковые отложения, и они проступали в виде огромных наростов. Ноги, которых не было видно в башмаках, скрючились и стали похожи на лапы искалеченной птицы. А руки, выставленные напоказ, поражали своим безобразием; суставы были усеяны красными блестящими узловатыми опухолями, пальцы широко раздвинуты, кисти рук казались вывернутыми, особенно левая, обезображенная наростом величиной с небольшое яйцо. На левом локте, изуродованном громадной опухолью, началось изъязвление. Наступил полнейший анкилоз. Шанто не владел ни руками, ни ногами, немногие еще работавшие суставы хрустели при каждом движении, как будто встряхивают мешок с камушками. В конце концов все тело его застыло в том положении, какое он принимал, чтобы легче переносить боль; наклонившись вперед и слегка скривившись вправо, тело как бы приняло форму кресла, и, даже когда Шанто укладывали спать, оно не выпрямлялось, а оставалось скрюченным. Боли не покидали его больше, опухоли увеличивались при малейшей перемене погоды, после рюмки вина или куска мяса, которые он позволял себе проглотить.

– Может быть, ты выпьешь чашку молока? – спросила его Полина. – Это тебя немного освежит.

– Не хочу я молока… – ответил он между двумя стонами. – Тоже хороша выдумка – их молочная диета! Я думаю, этим-то они меня и доконали… Нет-нет, ничего мне не надо, так будет лучше всего.

Тем не менее он попросил ее переменить положение левой ноги, потому что сам не мог ее передвинуть.

– Эта проклятая ножища здорово горит сегодня! Отодвинь ее подальше, вытяни! Вот так, спасибо… Какой славный денек! О господи, господи!

Устремив глаза на необъятный горизонт, он продолжал стонать, сам того не замечая. Стонать было для него теперь так же естественно, как дышать. Одетый в просторный фланелевый синий халат, скрывавший его руки и ноги, похожие на узловатые корни, Шанто сидел, уронив на колени свои обезображенные кисти; при свете солнечного дня они казались еще более жалкими. Его занимало море, бесконечная синяя дорога, по которой двигались белые паруса; он был не в состоянии пошевелить ногой и все же жадно смотрел на этот беспредельный, развертывавшийся перед ним путь.

Полину беспокоили открытые голые ножки маленького Поля; она снова стала на колени и закутала их концом одеяла.

Три месяца после его рождения она каждый понедельник собиралась уехать. Но слабые ручки ребенка удерживали ее с непобедимой силой. В то время утром боялись, что он не доживет до вечера. Одна Полина творила чудеса, ежеминутно спасая его. Мать лежала еще в постели, а кормилица, которую пришлось нанять, была глупа и безответна, как телка, и умела только совать ему грудь. Полина окружила ребенка непрерывной заботой, следила за ним по часам, постоянно измеряла ему температуру и упорно отогревала его, как наседка, чтобы возместить ему недостающий месяц утробной жизни. В конце первого месяца он окреп, развился и стал похож на нормально родившегося ребенка. Однако он все же оставался очень хилым, и Полина не отходила от него ни на минуту, особенно с тех пор, как его отняли от груди, что он перенес довольно тяжело.

– Вот так, – сказала она, – теперь ему не будет холодно… Посмотри, как ему идет красный цвет. Он кажется совсем розовым.

Шанто с трудом повернул голову, только головой он и мог теперь шевелить.

Он проговорил:

– Если ты его поцелуешь, он проснется… Не тронь его, он спит, как херувимчик. Видишь там дымок? Это пароход из Гавра несется на всех парах.

Чтобы доставить дяде удовольствие, Полина посмотрела на пароход. На безбрежной водяной глади двигалась черная точка, на горизонте появилась темная струйка дыма. Полина с минуту неподвижно смотрела на спокойное море, на ясный небосвод, радуясь этому прекрасному дню.

– А ведь так у меня рагу пригорит! – сказала она и направилась к кухне.

Не успела она войти в дом, как со второго этажа раздался голос:

– Полина!

То была Луиза. Она облокотилась на подоконник в бывшей спальне госпожи Шанто, которую теперь занимала молодая чета. Непричесанная, в ночной кофточке, она проговорила раздраженным тоном:

– Если Лазар здесь, скажи, чтобы он шел ко мне.

– Нет, он еще не возвращался.

Тут Луиза вышла из себя:

– Я так и знала, что мы его увидим только вечером, если он вообще соблаговолит вернуться! Он сегодня не ночевал дома, хоть и обещал быть вовремя… Очень мило с его стороны! Когда он уезжает в Кан, его оттуда не вытянешь.

– У него так мало развлечений! – мягко возразила Полина. – И потом, это дело с удобрениями, наверно, отняло у него много времени… Теперь он, должно быть, воспользуется кабриолетом доктора и вернется вместе с ним.

С тех пор, как Лазар и Луиза поселились в Бонвиле, между ними постоянно вспыхивали недоразумения. Они не ссорились открыто, но вечно раздражались и дулись друг на друга; эти двое людей ни в чем не хотели уступать и отравляли друг другу существование. Она долго не могла оправиться после тяжелых родов и теперь влачила пустую и праздную жизнь. Заботы по хозяйству внушали ей отвращение, и она убивала время за чтением или за своим туалетом, который растягивала до самого обеда. Лазар томился от невыносимой скуки, даже не дотрагивался до книжки, а целыми часами тупо глядел на море и только изредка убегал из дому в Кан, откуда возвращался еще более утомленным. А Полине пришлось взять на себя все хозяйство. Она стала для них необходимой, потому что теперь мирила их по три раза на день.

– Ты бы лучше оделась, – заметила Полина. – Сейчас, верно, придет аббат, – может быть, ты посидишь с ним и с дядей, я страшно занята.

Но Луиза продолжала сердиться:

– Ну можно ли отлучаться на столько времени? Отец еще вчера писал мне, что так уйдут наши последние деньги.

Действительно, Лазар уже затеял два неудачных предприятия, поэтому Полина, тревожась за судьбу ребенка, в качестве крестной подарила ему две трети всего, что у нее еще осталось, застраховав его за свой счет. Поль должен был ко дню совершеннолетия получить сто тысяч франков. У нее было теперь всего пятьсот франков ренты, но это огорчало ее лишь потому, что ей пришлось сократить обычную милостыню.

– Дурацкая затея – эти удобрения! – продолжала ворчать Луиза. – Папа должен был его отговорить, и если Лазар не вернулся, значит он там развлекается… Впрочем, меня это ничуть не трогает, пусть бегает, сколько его душе угодно!

– Тогда зачем же ты сердишься? – возразила Полина. – Право же, у бедного мальчика нет никаких дурных намерений… Так ты сойдешь? А как тебе нравится Вероника? Куда-то исчезла и в субботу свалила на меня всю стряпню.

Это было совершенно непонятное происшествие, уже два часа занимавшее весь дом. Служанка очистила овощи, ощипала и выпотрошила утку, приготовила и положила на тарелку мясо – и вдруг как сквозь землю провалилась, ее нигде не могли сыскать. Полина, в полном недоумении, решила наконец сама поставить кушанье на огонь.

– Она все еще не вернулась? – спросила Луиза, позабыв о своем гневе.

– Нет! Знаешь, что я думаю? Она заплатила какой-то женщине сорок су за утку, а я, помнится, сказала ей, что видела в Вершмоне гораздо лучшую за тридцать. Ее всю передернуло, и она так на меня посмотрела, словно готова была съесть. Держу пари, что она отправилась в Вершмон проверить, не сочиняю ли я.

Полина смеялась, но в ее смехе чувствовалась печаль: она страдала от беспричинной грубости Вероники. Внутренний перелом, совершившийся в служанке после смерти госпожи Шанто, постепенно пробудил в ней прежнюю ненависть к Полине.

– Вот уже больше недели, как из нее слова не вытянешь, – сказала Луиза. – От человека с подобным характером можно ожидать каких угодно глупостей.

Полина снисходительно махнула рукой:

– Ах, пусть себе почудит! Рано или поздно она вернется, а мы не умрем сегодня с голоду.

В эту минуту ребенок зашевелился под одеялом. Полина подбежала и наклонилась над ним.

– Что такое, мой миленький?

Мать с минуту постояла у окна, а затем скрылась в глубине комнаты. Шанто сидел, задумавшись, и повернул голову, только когда Лулу зарычал; он сообщил племяннице:

– Полина, твои гости пришли.

Показались два оборванных мальчугана – первые из ее субботних посетителей. Маленький Поль сейчас же снова уснул. Она поднялась и сказала:

– Вот некстати! У меня нет свободной минуты… Оставайтесь все же, посидите на скамейке. А если придут остальные, ты, дядя, вели им, пожалуйста, сесть рядом с этими… Мне необходимо пойти на кухню присмотреть за жарким.

Когда она возвратилась через четверть часа, на скамье сидели уже два мальчика и две девочки. Это были ее давнишние маленькие нищие; хотя они и подросли, но не отучились попрошайничать.

Никогда еще на Бонвиль не обрушивалось столько бедствий. В мае бури разбили последних три дома. Все было кончено. Море торжествовало победу. После вековой борьбы неистовому прибою удалось наконец снести селение, у которого море отрывало ежегодно клок земли. Теперь на опустошенном берегу шумели одни победительницы-волны, унося последние обломки. Рыбаки, изгнанные из своих нор, где целые поколения упорно продолжали жить, несмотря на вечную угрозу, должны были подняться вверх по лощине; там они расположились целым лагерем: кто побогаче – строился, бедняки ютились под скалами. Возник новый Бонвиль, которому грозила та же участь: века борьбы с морем, пока оно снова не выгонит людей из жилищ; морю оставалось только разбить плотину и волнорезы, чтобы довершить дело разрушения. В тот день дул сильный северный ветер, исполинские волны разбивались с таким грохотом, что дрожала церковь. Лазара предупредили, но он не хотел идти на взморье. Он стоял на террасе и смотрел, как надвигается прилив, а рыбаки, возбужденные этим яростным напором, спешили на берег. В них закипала гордость, смешанная со страхом. Ишь, как ревет! Все начисто сметет, подлое! Действительно, не прошло и двадцати минут, как исчезло все: плотина, словно вырванная с корнем, и волнорезы, разбитые в щепы. А рыбаки ревели вместе с морем, размахивали руками и плясали, словно дикари, обезумев от ветра, воды и ужаса перед расправой стихии. Но когда Лазар показал им кулак, они бросились бежать со всех ног, и по их пятам гнались бешеные волны, которых ничто больше не сдерживало.

Теперь рыбаки умирали с голоду в новом поселке и сетовали на свою судьбу, обвиняя проклятое море, что оно их разорило, и вручая себя милосердию доброй барышни.

– Ты что здесь делаешь? – крикнула Полина, увидав Утлара. – Я ведь тебе запретила приходить сюда…

Это был уже рослый малый лет двадцати. Раньше он казался запуганным, забитым ребенком, теперь стал угрюмым парнем. Он сказал, потупившись:

– Сжальтесь над нами, барышня! Мы так несчастны с тех пор, как отец умер!

Утлар как-то вечером в бурю ушел в море и больше не возвращался. Даже тела его не нашли; с ним погиб и матрос, а лодку унесло без следа. Но Полина, вынужденная раздавать милостыню с осмотрительностью, поклялась, что ничего не даст ни сыну, ни вдове, пока они будут открыто поддерживать свою связь. Дело в том, что мачеха, бывшая служанка, по скупости и злобе колотившая мальчика, после смерти мужа сделала пасынка своим сожителем – ведь теперь его больше нельзя было бить. Весь Бонвиль смеялся над новыми порядками в семье Утларов.

– Тебе известно, почему я не хочу, чтобы ты переступал порог нашего дома? – продолжала Полина. – Когда ты будешь иначе себя вести, тогда подумаем.

Он заговорил тягучим, ноющим голосом:

– Это она захотела. А то она бы меня избила… К тому же она мне не мать, так не все ли равно – я или другой? Дайте что-нибудь, барышня! Мы все потеряли. Я-то как-нибудь обойдусь, а вот она больна… Право же, я для нее, клянусь вам!

Девушка разжалобилась и дала ему в конце концов хлеба и супа. Она даже обещала навестить больную и отнести ей лекарства.

– Да-да, лекарства! – пробормотал Шанто. – Попробуй заставить ее проглотить что-нибудь! Все они хотят только мяса.

Но Полина уже занялась дочкой Пруана, у которой вспухла щека.

– Как это ты ухитрилась?

– О дерево ударилась, барышня.

– О дерево?.. Похоже, что о край буфета.

Это была уже рослая скуластая девушка с большими блуждающими, как у сомнамбулы, глазами. Она тщетно старалась стоять перед барышней прямо – ноги у нее подкашивались, язык заплетался.

– Да ты опять пьяна, несчастная! – воскликнула Полина, пристально глядя на нее.

– О, барышня, как вы это можете говорить!

– Ты пьяна и упала у себя дома, не так ли? Не знаю, право, что за бес в вас всех сидит… Садись, я сейчас принесу арники и бинт.

Полина делала ей перевязку, не переставая ее стыдить. Ну можно ли девочке в ее годы напиваться вместе с родителями! Ведь они, пьяницы этакие, в один прекрасный день помрут от водки! Девочка слушала; помутневшие глаза ее слипались. Когда перевязка была окончена, она, запинаясь, пролепетала:

– Папа жалуется на боли – я бы его натерла, если бы вы мне дали с собой немного камфарного спирта.

Полина и Шанто не могли удержаться от смеха.

– Ну нет, я знаю, куда пойдет мой спирт! Я дам тебе хлеба, хоть и уверена, что вы его продадите, а деньги пропьете… Сиди, Кюш тебя проводит.

Тут поднялся сын Кюша. Он был бос, в старых штанах и рваной рубахе, сквозь которую просвечивала загорелая исцарапанная кожа. С тех пор как его мать стала отвратительной старухой, к ней больше не ходили мужчины, и теперь сын рыскал по всей округе, вербуя ей клиентов. Его можно было встретить на больших дорогах, он перепрыгивал через изгороди, проворный, как волчонок, и вел жизнь голодного зверя, который гонится за любой добычей. Это была крайняя степень нищеты и разврата, такое человеческое падение, что Полина, глядя на него, испытывала угрызения совести, словно она виновата в том, что мальчик живет в такой клоаке. Но при каждой попытке вырвать его из этих условий он убегал, потому что ненавидел труд и боялся потерять свободу.

– Если ты вернулся, – мягко сказала Полина, – значит ты подумал о том, что я тебе говорила в прошлую субботу. Ты ходишь ко мне, значит в тебе еще осталось что-то хорошее… Ты не можешь больше вести такую скверную жизнь, а я не настолько богата, чтобы кормить тебя, если ты ничего не хочешь делать… Ты согласен на то, что я тебе предлагала?

Со времени своего разорения Полина, чтобы восполнить недостаток в деньгах, старалась привлечь к помощи беднякам других добрых людей. Доктор Казэнов добился того, что мать Кюша согласились принять в больницу для хронически больных в Байе, а сама Полина отложила сто франков на экипировку мальчика и нашла ему место на шербургской железной дороге.

Пока она говорила, мальчик стоял, опустив голову, и недоверчиво слушал ее.

– Так решено, правда? – продолжала Полина. – Ты проводишь мать, а затем отправишься на место.

Но как только Полина приблизилась к нему, он отскочил назад, не спуская с нее прищуренных глаз; ему показалось, что она хочет схватить его за руки.

– Что ты? – удивленно спросила девушка.

– Вы меня схватите и запрете… – проговорил он, глядя на нее, как затравленный дикий зверь. – Не хочу.

С этой минуты все уговоры были бесполезны. Он не перебивал ее и, казалось, соглашался со всеми ее доводами; но стоило Полине подняться с места, как он бросался к дверям. Он упрямо качал головой, отказываясь за себя и за мать потому, что предпочитал терпеть голод, но жить на свободе.

– Вон отсюда, бездельник! – крикнул наконец возмущенный Шанто. – Напрасно ты возишься с таким негодяем, Полина!

Руки девушки дрожали; она сознавала всю бесплодность своего милосердия, ее любовь к ближнему бессильна, если люди сами не хотят выбраться из своей нищеты. Махнув рукой, она сказала снисходительно и устало:

– Что делать, дядя, они страдают, есть ведь и они хотят.

Она поманила Кюша, чтобы дать ему, как всегда, хлеба и сорок су. Он снова попятился назад и наконец сказал:

– Положите на пол, а сами отойдите. Тогда возьму.

Так и пришлось сделать. Мальчик осторожно приблизился, не сводя глаз с Полины. Затем, схватив хлеб и деньги, он пустился наутек так, что только пятки засверкали.

– Дикарь! – крикнул Шанто. – Как-нибудь ночью он придет и всех нас передушит… Он такой же, как и та, дочь каторжника: я руку дам на отсечение, что это она на днях украла у меня фуляровый платок.

Слова его относились к маленькой Турмаль, деда которой, как и отца, недавно посадили в тюрьму. На скамье ждала Полину сейчас лишь она да еще дочь Пруана, одурманенная вином. Дочка Турмаля встала, сделав вид, будто не слышала, что ее обвиняют в воровстве, и тотчас принялась хныкать:

– Сжальтесь, добрая барышня… Нас теперь осталось только двое, мама да я. Каждый вечер приходят жандармы и колотят нас… у меня на теле живого места нет… Ах, милая барышня, мама помирает, нам бы немного денег, крепкого бульона, хорошего вина…

Шанто был возмущен этим враньем и беспокойно ерзал в своем кресле. Но Полина готова была отдать последнюю рубашку.

– Замолчи! – прошептала она. – Ты получила бы больше, если б поменьше болтала… Оставайся здесь, я пойду приготовлю тебе корзинку.

Полина вернулась, держа в руке старое лукошко из-под рыбы, в которое она положила хлеб, две бутылки вина и мясо. На террасе ее уже ждали новые посетители: маленькая Гонен со своей дочкой, которой было уже около двух лет. Шестнадцатилетняя мать выглядела очень хрупкой и еще не сложившейся; казалось, старшая сестра вывела на прогулку младшую. Ей было тяжело нести девочку, но она все-таки притащила ее с собой, зная, что барышня обожает детей и ни в чем не может им отказать.

– Боже, какая толстушка! – воскликнула Полина, взяв ребенка на руки. – И подумать только, что она всего на шесть месяцев старше нашего Поля!

Невольно она перевела печальный взгляд на мальчика, все еще спавшего на одеяле. Эта девочка-мать, родившая так рано, должна быть счастлива, что у нее такой крупный ребенок. А между тем она жалуется.

– Если бы вы знали, сколько она ест, барышня! У меня нет белья, мне не во что ее одеть… К тому же, с тех пор как умер отец, мать со своим мужиком насели на меня. Они обращаются со мной как с самой последней тварью и говорят, что если уж родить ребенка, то он должен приносить доход, а никак не убыток.

Отца девушки, старого калеку Гонена, однажды утром нашли мертвым в ящике из-под угля. Все тело у него было сплошь покрыто кровоподтеками, и полиция чуть было не вмешалась в это дело. А теперь мать и ее любовник поговаривали о том, что надо бы придушить эту малявку, потому что она их только объедает.

– Бедная крошка! – тихо проговорила Полина. – Я отложила кое-какие вещи, а сейчас вяжу ей чулочки… Ты бы ее приносила почаще, здесь всегда есть молоко, можно было бы давать ей кашку… Я как-нибудь зайду к твоей матери и припугну ее, чтобы она тебе больше не грозила.

Маленькая Гонен опять взяла на руки свою дочку, а Полина приготовляла для нее сверток. Молоденькая мать держала на коленях свое дитя неумело, как девочка, играющая в куклы. В ее светлых глазах как будто застыло удивление: как же это она могла стать матерью? И хотя она кормила ребенка, она так неловко держала его у своей плоской груди, что казалось, вот-вот уронит; Полина однажды строго разбранила ее: вздумала перебрасываться камнями с дочкой Пруана, а ребенка посадила у края дороги на кучу булыжника.

На террасу взошел аббат Ортер.

– Вот и доктор вместе с господином Лазаром! – возвестил он.

В ту же минуту послышался стук колес. Пока Мартен, с деревянной ногой, отводил лошадь на конюшню, доктор Казэнов показался со двора. Войдя, он крикнул:

– Веду вам молодца, который, видимо, не ночевал дома. Надеюсь, вы ему не оторвете голову!

За ним шел Лазар, чуть улыбаясь. Он быстро постарел, согнулся, лицо у него было землистого цвета; его снедала и разрушала тайная тревога. Должно быть, он намеревался объяснить причину своего опоздания, но в эту минуту во втором этаже кто-то с яростью захлопнул окно, остававшееся полуоткрытым.

– Луиза еще не готова, – объяснила Полина. – Она выйдет сию минуту.

Все переглянулись. Наступило минутное замешательство; этот громкий стук предвещал ссору. Лазар направился было к лестнице, но теперь предпочел дожидаться внизу. Он поцеловал отца и маленького Поля. Затем, пытаясь скрыть свое беспокойство, стал приставать к Полине.

– Отправь ты поскорее отсюда этот сброд, – сказал он недовольным тоном. – Ты ведь знаешь, что я не люблю, когда они вертятся тут под ногами.

Он говорил о трех девочках, сидевших на скамье. Полина поспешила дать приготовленный узелок маленькой Гонен.

– Ну, идите… – сказала она. – Вы обе проводите вашу подругу, а то она еще упадет… А ты будь умницей, хорошенько смотри за ребенком. Не забудь его на дороге…

Наконец они собрались уходить. Лазар заглянул в корзинку дочки Турмаля. Оказалось, она уже успела стянуть старый кофейник, который валялся где-то в углу. Наконец всех трех выпроводили со двора; пьяная девушка шла посредине; ноги у нее заплетались.

– Вот народ! – воскликнул священник, усаживаясь возле Шанто. – Поистине, Бог отвернулся от них! После первого же причастия эти негодяйки рожают детей, пьют и воруют не хуже родителей… Ах, ведь я им предсказывал в свое время, что на них обрушатся все несчастья.

– Скажите-ка, милый мой, – иронически обратился доктор Казэнов к Лазару. – Не собираетесь ли вы восстановить ваши замечательные волнорезы?

Лазар с возмущением отмахнулся. Всякий намек на его неудачную борьбу с морем приводил его в бешенство.

– Я? – воскликнул он. – Да пусть прилив хлынет хоть сюда, я и бревна поперек дороги не положу, чтобы его остановить! Ну нет уж! Я был слишком глуп, такую глупость не повторяют! Подумать только, я видел, как эти мерзавцы плясали от радости, когда все рухнуло! А знаете, что я подозреваю? Они накануне прилива, верно, подпилили мои столбы, так как невозможно допустить, чтобы они обрушились сами по себе.

Этим пытался он защитить свое уязвленное самолюбие строителя. Он протянул руку и, указывая на Бонвиль, добавил:

– Пусть подыхают! Тогда и я попляшу!

– Не представляйся хуже, чем ты есть, – спокойно сказала Полина. – Только бедняки имеют право быть злыми… Ты бы все-таки восстановил свою плотину!

Но Лазар уже успокоился. Последняя вспышка гнева, казалось, истощила его.

– О нет, – проговорил он, – очень уж надоело… Но ты права, вообще не стоит из-за чего-либо волноваться. Утонут они или не утонут – какое мне, в сущности, дело?

Вновь наступило молчание. Шанто, после того как подставил щеку сыну для поцелуя, снова замер, скованный болью. Священник крутил большими пальцами, а доктор шагал взад и вперед, заложив руки за спину. Все теперь поглядывали на спящего Поля. Из боязни разбудить ребенка Полина не допускала к нему даже отца. Она все упрашивала Лазара не говорить громко, не стучать ногами. Она даже пригрозила хлыстом Лулу, который рычал, когда отводили лошадь на конюшню.

– Ты думаешь, он замолчит? – спросил Лазар. – Он еще целый час будет нам надоедать… Никогда еще я не встречал такой противной собаки. Его беспокоит малейшее движение. Просто не знаешь, кто для кого существует – мы для него или он для нас, – до такой степени он занят собой. Это отвратительное животное только тем и полезно, что заставляет нас чаще жалеть о бедном Матье.

– А сколько лет Минуш? – спросил доктор Казэнов. – Мне кажется, я ее всегда у вас видел.

– Ей уже минуло шестнадцать лет, – ответила Полина. – Но она отлично себя чувствует.

Минуш сидела в столовой на окне и умывалась. Когда доктор произнес ее имя, она подняла голову. На мгновение кошка застыла, протянув лапку и выпятив брюшко навстречу солнцу, затем опять принялась осторожно вылизывать шерсть.

– Слух у нее еще хороший! – продолжала Полина. – Мне кажется, что она стала хуже видеть, но это ей не мешает распутничать… Представьте себе, неделю назад у нее утопили семерых котят. Она их столько приносит, просто поражаешься! Если бы оставить всех в живых, они бы за шестнадцать лет заполнили все селение… И что же! Во вторник она опять исчезла… Смотрите, как она умывается! Она явилась только сегодня утром после трехдневной гулянки.

Полина, не краснея и не смущаясь, весело рассказывала о любовных похождениях кошки. Такая чистенькая нежная кошечка, в сырую погоду боится нос показать, а по четыре раза в год валяется в грязи, во всех лужах! Еще накануне Полина ее видела на заборе с огромным котом: оба фыркали, подняв хвосты, а потом надавали друг другу пощечин и свалились, отчаянно мяукая, в лужу. Минуш вернулась домой с ободранным ухом и вся в грязи. Она по-прежнему все такая же дурная мать; всякий раз у нее отнимают котят, а она, как и в молодости, только моется, ей все нипочем. Минуш нимало не смущает ее неистощимая плодовитость; она тотчас же снова нагуливает себе брюшко.

– Эта хоть, по крайней мере, чистюля, – сказал аббат Ортер, глядя на Минуш, которая старательно вылизывалась язычком, – а сколько есть негодяек, которые и не моются!

Шанто тоже посмотрел на кошку и невольно издал громкий, протяжный стон, по обыкновению не замечая этого.

– У вас усилились боли? – спросил доктор.

– Нет, почему? – сказал Шанто, как бы очнувшись. – Это, верно, оттого, что я громко вздохнул… Да, мне сегодня нехорошо. Я думал, что на солнце будет легче, а между тем я задыхаюсь, все суставы горят…

Казэнов осмотрел его руки. Все содрогнулись при виде этих жалких, бесформенных обрубков. Аббат глубокомысленно заметил:

– Такими руками неудобно играть в шашки… Вы теперь лишены и этого развлечения.

– Будьте осторожны в еде, – посоветовал доктор. – Локоть очень воспален, изъязвление все увеличивается.

– Какая же еще осторожность! – в отчаянии простонал Шанто. – Мне и так по капле отмеривают вино, взвешивают каждый кусок мяса, что же, прикажете совсем отказаться от еды? Право, я не живу!.. Если бы еще я ел сам. Но как же мне есть такими культяпками? Полина меня кормит и отлично знает, что я не позволяю себе ничего лишнего.

Девушка улыбнулась:

– Да-да, ты вчера слишком много поел. Это моя вина. Я не могу тебе отказать, когда вижу, до чего ты огорчаешься.

Все сделали вид, будто им очень смешно, и стали подшучивать над Шанто, над теми излишествами, которые он себе позволяет. Голоса их дрожали от жалости к этой человеческой развалине, неподвижной груде мяса: ведь он существует лишь для того, чтобы страдать. Шанто снова принял свою обычную позу, склонившись вправо и уронив на колени руки.

– Вот, например, сегодня, – продолжала Полина, – у нас к обеду жареная утка…

Она запнулась и сказала:

– Кстати, вам не повстречалась Вероника по дороге в Вершмон?

Она рассказала об исчезновении служанки. Ни Лазар, ни доктор не видали ее. Поговорив о причудах Вероники, все подивились им и решили ее подразнить: поскорее сесть за стол – вот будет у нее потешное лицо, когда она увидит, что все уже обедают.

– Я вас покину, потому что я нынче стряпаю, – сказала весело Полина. – А то, пожалуй, дядя меня рассчитает, если рагу пригорит или утка не дожарится!

Аббат Ортер громко рассмеялся, и даже доктор Казэнов улыбнулся. В эту минуту во втором этаже громко щелкнула задвижка, и окно распахнулось. Из глубины комнаты послышался сердитый голос Луизы:

– Лазар, иди наверх!

В первую минуту Лазар сделал протестующее движение. Луиза звала мужа таким тоном, что он решил не откликаться. Но Полина молча посмотрела на Лазара умоляющим взглядом: она хотела избежать семейных сцен при посторонних. Лазар пошел наверх, а она осталась еще на некоторое время на террасе, чтобы сгладить неприятное впечатление. Наступило неловкое молчание, все смотрели на море. Косые лучи солнца золотили водную поверхность, легкие голубые волны вспыхивали беглыми огоньками, а вдали нежно лиловел горизонт. Тихо догорал прекрасный день. Кругом царила торжественная тишина, небо сливалось с морем, не было ни облачка, ни паруса.

– Боже ты мой, – сказала улыбаясь Полина, – надо же побранить его немного за то, что он не ночевал дома.

Доктор посмотрел на нее и тоже улыбнулся, а Полина вспомнила его пророческие слова о том, что, отдавая Лазара Луизе, она делает обоим незавидный подарок.

– Итак, я вас покидаю. Постарайтесь не скучать. А ты, дядя, позови меня, если Поль проснется.

И Полина ушла на кухню.

Помешивая рагу и приготавливая вертел, Полина в досаде гремела кастрюлями. Сверху доносились голоса Луизы и Лазара. Они становились все громче, и Полина приходила в отчаяние при мысли, что их могут услыхать на террасе. Право, это неразумно кричать, словно они глухие, и делать посторонних свидетелями супружеской размолвки! Но все же ей не хотелось идти наверх: нужно готовить обед, да и неприятно вмешиваться в их отношения и входить к ним в комнату. Обычно она мирила их внизу, когда все бывали вместе. Полина пошла в столовую и нарочно принялась стучать приборами, накрывая на стол. Но голоса не утихали, и Полине стало нестерпимо от сознания, что они мучают друг друга. Она все-таки отправилась наверх, движимая тем чувством деятельной любви к ближним, которое заставляло ее жить чужим счастьем.

– Милые мои дети, – сказала она, войдя в их комнату, – вы, конечно, можете сказать, что это не мое дело, но вы очень громко кричите… Нехорошо так волноваться и будоражить весь дом!

Прежде всего она пошла на другой конец комнаты, чтобы поскорее закрыть окно, оставленное Луизой полуоткрытым. К счастью, ни доктора, ни аббата не было на террасе. Быстро окинув ее взглядом, она увидала на ней одного Шанто и спящего Поля.

– Вас внизу слышат так ясно, словно вы находитесь в столовой, – добавила Полина. – Ну, что у вас опять?

Но они не могли остановиться и продолжали ссориться, как будто не замечая ее присутствия. Полина стояла неподвижно, ей было не по себе в этой супружеской спальне. Желтый кретон с зелеными разводами, пунцовые половики и старая мебель красного дерева были заменены суконными портьерами и новой мебелью, отвечавшей вкусам изящной женщины. Ничто больше не напоминало здесь о покойной матери Лазара. Запах гелиотропа исходил от туалета, на котором валялись мокрые полотенца; Полине показалось здесь душновато, и она невольно окинула взглядом комнату, где каждая мелочь говорила ей об интимной жизни молодой четы. Хотя Полина в конце концов согласилась жить с ними в одном доме, вопреки тому, что все в ней каждый день возмущалось при мысли, что они ночью лежат тут, может быть, друг у друга в объятиях, но она до сей минуты ни разу еще не входила к ним в спальню, где протекала их супружеская жизнь, не видала одежды, разбросанной в беспорядке, и постели, уже приготовленной на ночь. И Полина ощутила трепет былой ревности.

– Ну можно ли так терзать друг друга! – проговорила она. – Вы не хотите быть благоразумными?

– Нет, – кричала Луиза, – с меня довольно!.. Ты думаешь, он сознает свою вину? Ничуть! Я ему только сказала, что мы беспокоились, когда он вчера не вернулся, а он набросился на меня, как дикарь, обвиняя, что я испортила ему жизнь, и угрожая, что уедет в Америку.

Лазар крикнул в бешенстве:

– Лжешь!.. Если бы ты упрекала меня мягко, я бы тебя поцеловал, тем дело бы и кончилось. Ведь это ты меня обвиняла, будто я обрек тебя на самое плачевное существование. Да, ты пригрозила мне, что бросишься в море, если я по-прежнему буду отравлять тебе жизнь.

И все началось сначала: оба беспощадно изливали друг на друга свою злобу, накопившуюся вследствие постоянных столкновений и несходства характеров. Стычка возникала из-за какого-нибудь пустяка, по поводу сказанной колкости, затем мало-помалу переходила в острое раздражение, и весь день был отравлен. Луиза, у которой было такое кроткое личико, становилась злой, как только муж посягал на ее удовольствия; она злилась по-кошачьи – с виду нежна, ластится, а когти наготове. Лазару, несмотря на его безразличие ко всему, эти ссоры давали возможность встряхнуться от одолевавшей его скуки, и он часто прибегал к этому средству, горячившему кровь.

Полина между тем слушала. Она страдала больше их, такие отношения противоречили ее представлению о любви. Почему не быть снисходительнее, не приспособиться друг к другу, раз им суждено жить вместе? Ей казалось, что счастье так легко обрести в повседневной жизни и взаимном понимании. Полина была удручена; она всегда смотрела на этот брак как на дело своих рук и хотела, чтобы он был прочным и счастливым, вознаграждая ее за принесенную жертву, внушая ей хотя бы уверенность в том, что она поступила разумно.

– Я тебя не упрекаю за то, что ты растратил мои деньги, – продолжала Луиза.

– Этого еще недоставало! – кричал Лазар. – Я не виноват, если меня обобрали…

– Обирают только ротозеев, которые дают залезть себе в карман. Тем не менее теперь у нас остались жалкие четыре-пять тысяч франков ренты, ровно столько, чтобы прожить в этой дыре. Если бы не Полина, наш ребенок в один прекрасный день остался бы без сорочки, так как я вполне допускаю, что ты со своими нелепыми планами и неудачными затеями просадишь и остальные деньги.

– Ну-ну, продолжай! Твой отец вчера говорил мне точно такие же любезности. Я догадался, что ты ему писала. Вот я и бросил дело с удобрениями – верное дело, которое дало бы сто процентов прибыли. Но я похож на тебя: с меня довольно! Провались я на этом месте, если хоть палец о палец ударю. Мы останемся здесь…

– Нечего сказать! Приятная жизнь для женщины в мои годы! Сущая тюрьма! Выезжать некуда, приглашать к себе некого. И перед глазами вечно это дурацкое море, которое наводит еще большую тоску… Ах, если бы я только знала, если бы я знала!..

– А мне, думаешь, весело? Не будь я женатым человеком, я бы давно уехал куда-нибудь подальше, вел бы жизнь, полную приключений. Сколько раз я этого желал! Но теперь все кончено, я прикован к этой проклятой дыре, где мне остается только спать. Ты меня доконала, я это хорошо чувствую…

– Я тебя доконала, я?.. Да разве я тебя заставляла жениться на мне? Разве ты не видел, что мы совершенно не подходим друг другу? Если наша жизнь испорчена, то по твоей вине!

– О да, наша жизнь испорчена, и ты делаешь все, чтобы она с каждым днем становилась все невыносимей.

Хотя Полина и дала себе слово не вмешиваться, но тут она не выдержала и, вся дрожа, прервала их:

– Да замолчите же, несчастные!.. Это верно, что вы портите себе жизнь как только можете, а как славно вы могли бы жить! Зачем вы наносите друг другу непоправимые оскорбления, из-за которых сами же потом будете страдать… Нет, нет, замолчите, я не хочу, чтобы это продолжалось!

Луиза в слезах опустилась на стул, а Лазар, глубоко потрясенный, большими шагами расхаживал по комнате.

– Слезы ни к чему не приводят, дорогая, – продолжала Полина. – Ты действительно очень нетерпима и во многом виновата сама… А ты, мой бедный друг, неужели не понимаешь, что нельзя так грубо с ней обращаться? Это ужасно! А я-то думала, что у тебя хоть доброе сердце… Да, вы большие дети, вы оба виноваты и не знаете, какую еще муку друг для друга выдумать. Но я не хочу, слышите, не хочу видеть вокруг себя печальные лица!.. Поцелуйтесь сейчас же.

Полина заставила себя рассмеяться, преодолев охватившую ее дрожь. Ею руководило одно пламенное и искреннее желание: заставить их тут же броситься в объятия друг другу и убедиться, что ссора окончена.

– Поцеловать его? Ну нет! – сказала Луиза. – Он мне столько наговорил…

– Никогда! – воскликнул Лазар.

Полина от души расхохоталась:

– Ну довольно, перестаньте злиться. Ведь вы знаете, какая я упрямая… Обед у меня пригорит, нас ждут гости… Я тебя толкну к ней, Лазар, если ты меня не послушаешься. Встань перед Луизой на колени, прижми ее нежно к сердцу… Ну, ну, крепче!

Она заставила их обняться и с торжествующим видом, ясными глазами смотрела, как они целовались. В ее душе ярким пламенем горела чистая радость, которая возвышала ее над ними. Лазар обнимал жену, испытывая живейшие угрызения совести, а Луиза, еще остававшаяся в ночной кофточке с открытыми руками и шеей, отвечала ему поцелуями, пуще прежнего заливаясь слезами.

– Видите, это лучше, чем воевать друг с другом, – говорила Полина. – Бегу, теперь я вам больше не нужна.

Она уже была на пороге и поспешно затворила дверь в эту обитель любви, где постель была не застлана и в беспорядке валялась одежда, от которой исходил запах гелиотропа; теперь этот запах умилял Полину, он играл ей на руку, пособничал в деле примирения супругов.

Внизу, на кухне, Полина принялась напевать, помешивая рагу. Она развела огонь, поставила вертел с уткой, привычным глазом присматривая за жарким. Ее забавляла роль кухарки; она надела большой белый фартук и радовалась тому, что приносит пользу всем, не гнушаясь черной работой, и что ей они обязаны сегодня своим весельем и здоровьем. Теперь, когда она вернула им способность смеяться, Полине захотелось угостить их чем-нибудь особенно вкусным, чтобы они ели с аппетитом и сидели с сияющими лицами за общим столом.

Тут она вспомнила о дяде и маленьком Поле и быстро побежала на террасу. Она была очень удивлена, увидав возле ребенка своего кузена.

– Как! – воскликнула она. – Ты уже тут?

Лазар только кивнул головой в ответ. Он сидел с обычным для него равнодушным и усталым видом, сутулясь, не зная, чем занять руки. Полина тревожно спросила:

– Надеюсь, вы не поссорились снова после моего ухода?

– Нет-нет, – проговорил он наконец. – Она спустится вниз, как только будет готова… Мы простили друг друга, но надолго ли? Завтра будет что-нибудь другое, и так каждый день и каждый час! Разве можно что-то изменить или предотвратить?

Полина стала серьезной и печально потупилась. Он прав. Она представила себе, как день за днем будет повторяться одно и то же – все те же вечные ссоры, которые ей снова придется улаживать. Да и сама она не была уверена в том, что окончательно исцелилась от ревности и всегда совладает с собой. Ах, какой вечный круговорот создают эти повседневные горести! Но она уже подняла глаза – ей столько раз приходилось побеждать себя! А потом, еще неизвестно – может, им раньше надоест ссориться, чем ей их мирить. Эта мысль развеселила Полину, и она, смеясь, поделилась ею с Лазаром. Что она станет делать, если в доме воцарится мир и благоденствие? Ей будет скучно, надо же хоть какие-нибудь болячки лечить.

– Куда девались аббат и доктор? – спросила Полина, удивляясь, что их нет на террасе.

– Вероятно, они в огороде… – ответил Шанто. – Аббат хотел показать доктору наши груши.

Полина прошла было на другой конец террасы, чтобы посмотреть, куда ушли гости, но вдруг остановилась возле маленького Поля.

– Вот он и проснулся! – воскликнула она. – Видишь, как он ползает?

Поль стал сначала на коленки посреди красного одеяла, потом оперся на ладони и осторожно пополз на четвереньках. Но, не добравшись до кучи песка, запутался в складках одеяла и, покачнувшись, упал навзничь; платье его задралось, малыш дрыгал ножками, размахивал ручонками, розовое тельце шевелилось на ярко-пунцовом фоне одеяла, похожего на раскрытый пион.

– Так! Он показывает нам все, что у него есть, – продолжала Полина весело. – Погодите, вы сейчас увидите, как он ходит, – со вчерашнего дня он стал ходить.

Она опустилась на колени, стараясь поставить его на ножки. Ребенок развивался так медленно, что очень отстал для своего возраста; одно время даже боялись, что он будет плохо ходить. Поэтому для всей семьи было большой радостью, когда ребенок сделал первые шаги, ловя ручонками воздух и шлепаясь при малейшем препятствии, встреченном на пути.

– Ну-ка, не шали! – повторяла Полина. – Докажи нам, что ты настоящий мужчина… Так, держись крепче, поди поцелуй папу, а потом дедушку.

Шанто повернул голову и смотрел на эту сцену, хотя лицо его подергивалось от боли. Лазар, несмотря на дурное настроение, тоже готов был принять участие в этой игре.

– Поди сюда, – сказал он ребенку.

– О, ты должен протянуть ему руку, – возразила Полина. – Иначе он побоится, он хочет заранее знать, где можно упасть… Ну, мое сокровище, смелее!

Надо было сделать три шага. Раздались радостные восклицания, и восторгам не было конца, когда Поль решился пройти это короткое расстояние, раскачиваясь, словно канатный плясун, неуверенный в своих ногах. Он упал на руки отца, который поцеловал его в еще редкие волосы. Ребенок смеялся бессмысленным, радостным смехом, как смеются совсем маленькие дети, широко раскрыв влажный розовый ротик. Крестная очень хотела научить его говорить; но с речью у него обстояло хуже, чем с ходьбой, он издавал какие-то гортанные звуки, и одни родители воображали, будто различают в них слова «папа» и «мама».

– Это не все, – сказала Полина. – Он обещал поцеловать дедушку. Правда? На этот раз он уже совершит целое путешествие!

Восемь шагов, не меньше, отделяли стул Лазара от кресла Шанто. Ни разу еще Поль не отваживался на такое далекое странствие. Это было опасное предприятие. Полина стала на его пути, чтобы предотвратить возможную катастрофу, и понадобилось целых две минуты, чтобы убедить ребенка двинуться с места. Наконец он зашагал, боязливо размахивая ручками. Сначала Полине казалось, что ей вот-вот придется его подхватить. Но он храбро шел вперед и уткнулся в колени Шанто. Раздались крики одобрения.

– Вы видели, как он бросился вперед?.. Он ничего не боится. Из него выйдет молодец хоть куда!

После этого его раз десять заставляли совершать тот же рейс. Ему больше не было страшно. Он отправлялся по первому зову от дедушки к отцу и затем обратно, к деду. Он громко смеялся; его крайне забавляла эта игра, хотя он ежеминутно готов был упасть, как будто земля дрожала у него под ногами.

– Еще раз к папе! – кричала Полина.

Лазару уже наскучила эта забава. Дети вообще, в том числе даже собственный ребенок, быстро надоедали ему. Он смотрел на веселого, теперь здорового мальчика, и его вдруг пронзила мысль, пробудившая в сердце знакомую тоску: это маленькое существо продолжит его род и, верно, закроет ему глаза. С тех пор как он решился обречь себя на прозябание в Бонвиле, одна неотступная мысль преследовала его: он умрет в той же комнате, где умерла его мать. Всякий раз, как Лазар поднимался по лестнице, он говорил себе, что когда-нибудь его вынесут отсюда в гробу. У входа на лестницу коридор суживался, носильщикам здесь будет трудно развернуться, и Лазар ломал себе голову, ухитрятся ли они его вынести так, чтобы не растрясти. По мере того, как Лазар становился старше и время с каждым днем укорачивало его жизнь, мысль о смерти ускоряла внутренний распад, уничтожая последние остатки энергии. Он был конченый человек, по его собственным словам, – бесполезный отныне, опустошенный нелепой праздностью, и он не раз спрашивал себя – к чему стараться?

– Еще раз к дедушке! – кричала Полина.

Шанто не мог даже протянуть руки, чтобы подхватить и удержать внука. Как он ни раздвигал колени, хрупкие пальчики ребенка цеплялись за его брюки, и тогда Шанто протяжно стонал. Ребенок, живя подле Шанто, уже привык к постоянным жалобам старика, и в его еще незрелом сознании сложилось представление, что все дедушки так болеют. Но сегодня при дневном свете, когда Поль, добежав до него, припал к его коленям и поднял личико, он перестал смеяться, робко взглянув на деда. Изуродованные руки старика казались чудовищными обрубками; лицо, изборожденное багровыми морщинами, искаженное от страданий, клонилось вправо, тело было покрыто шишками и буграми, старик напоминал плохо реставрированную каменную статую святого. И Поль, разглядывая дедушку при свете яркого солнца, удивлялся, какой он старый и больной.

– Еще раз, еще раз! – кричала Полина.

И девушка, полная здоровья и бодрости, заставляла ребенка бегать от деда, погруженного в свои страдания, к отцу, снедаемому страхом за будущее.

– Может быть, он будет поумнее людей нашего поколения, – сказала она вдруг. – Он не станет утверждать, будто его жизнь разбита из-за химии, и поверит, что можно жить, даже зная, что в один прекрасный день умрешь.

Лазар смущенно засмеялся.

– Ну, – проговорил он, – у него будет подагра, как у папы, а нервы еще похуже моих… Погляди, какой он слабенький! Это закон вырождения.

– Не смей так говорить! – закричала Полина. – Я его воспитаю, и ты увидишь, он будет настоящим мужчиной!

Наступило молчание. Полина взяла ребенка и с материнской нежностью прижала к груди.

– Отчего ты не выходишь замуж, если так любишь детей? – спросил ее Лазар.

Полина остолбенела:

– Да ведь у меня есть ребенок! Разве ты мне его не подарил? Выйти замуж! Да никогда в жизни!..

Она укачивала маленького Поля и, весело смеясь, рассказывала, что кузен обратил ее в свою веру и она поклоняется великому святому – Шопенгауэру. Она хочет остаться старой девой и посвятить свою жизнь борьбе с человеческими страданиями. Полина действительно воплощала в себе отречение, любовь к ближнему и доброту, которую она расточала заблудшему человечеству. Солнце тонуло в безбрежном море; с побледневшего неба спускалась умиротворяющая тишина, ясный день клонился к закату, беспредельность вод и беспредельность эфира сливались в его мягком сиянии. Где-то, совсем далеко, словно звездочка, маячил небольшой белый парус, но и он померк, едва светило скрылось за четкой и простой линией горизонта. Тогда на неподвижное море тихо сошли вечерние тени. Стоя на террасе в синеющих сумерках, между стонущим стариком и удрученным Лазаром, Полина продолжала весело смеяться, укачивая ребенка. Она отдала все, что у нее было, но в ее смехе звенело счастье.

– Что ж, мы сегодня не будем обедать? – спросила входя Луиза, принарядившаяся в серое шелковое платье.

– У меня все готово! – ответила Полина. – Не знаю, что они там делают в саду.

В эту минуту пришел аббат Ортер. У него был такой растерянный вид, что все с тревогой стали его расспрашивать, в чем дело, а он, не найдя слов, чтобы смягчить удар, сказал напрямик:

– Вероника повесилась в саду. Мы только что ее нашли на старой груше.

Раздался крик изумления и ужаса, лица всех покрылись бледностью, словно их коснулось дыхание смерти.

– Но почему? – воскликнула Полина. – У нее не было никакой причины… она даже начала готовить обед… Боже мой! Уж не из-за того ли, что я ей сказала, будто она переплатила за утку десять су!

В это время подошел и доктор. В течение четверти часа он тщетно старался вернуть к жизни Веронику, которую с помощью Мартена перенесли в сарай. Разве можно было предвидеть, на что способна старая полупомешанная служанка? С самой кончины своей хозяйки она не могла утешиться.

– Смерть, должно быть, наступила быстро, – сказал он, – она повесилась на тесемке от передника.

Лазар и Луиза молчали, похолодев от страха. Шанто, до сих пор не проронивший ни слова, вдруг вспылил при мысли об испорченном обеде. И этот несчастный, безрукий и безногий калека, которого укладывали спать и кормили, как ребенка, этот жалкий получеловек, жизнь которого была сплошным воплем муки, в негодовании воскликнул:

– Убить себя – какая глупость!

То есть события декабря 1851 года. В феврале 1848 года во Франции произошла революция, свергнувшая режим Июльской монархии (1830–1848). Король Луи-Филипп бежал из Франции. Во Франции была провозглашена Вторая республика. В ночь на 2 декабря 1851 года президент республики Луи Бонапарт, племянник Наполеона I, совершил государственный переворот и стал неограниченным правителем Франции. 3 и 4 декабря происходили баррикадные бои в рабочих кварталах Парижа. Однако выступления рабочих и республиканцев были жестоко подавлены. Многие участники выступлений были брошены в каторжные плавучие тюрьмы-понтоны и сосланы в колонии на каторгу. Одним из мест ссылки была Кайенна во Французской Гвиане. 2 декабря 1852 года Луи Бонапарт был провозглашен императором под именем Наполеона III, а Франция – Второй империей.

Рака – большой, массивный ящик в виде гробницы, служивший обычно для хранения мощей.

Де Морни – герцог, сводный брат Наполеона III; один из руководителей Декабрьского переворота 1851 года; был председателем Законодательного корпуса.

То есть сторонник Ж. Эбера (1757–1794) – политического деятеля Французской буржуазной революции конца XVIII века, левого якобинца, защищавшего интересы городской бедноты.

Трактат французского писателя-просветителя Жан-Жака Руссо (1712–1778), в котором изложены его идеи народовластия.

Маржолен – в переводе с фр. – майоран.

Гиппократ (ок. 460 – ок. 370 до н. э.) – выдающийся греческий врач и естествоиспытатель, один из основоположников античной медицины.

Парэ, Амбруаз (ок. 1510–1590) – знаменитый французский хирург, ввел перевязку сосудов при ампутациях вместо прижигания раскаленным железом, разработал методы лечения огнестрельных ранений и др.

Шопенгауэр, Артур (1788–1860) – известный немецкий философ.