В многосерийном фильме «ТАСС уполномочен заявить…» рассказывалось о том, как сотрудники КГБ разоблачили вражеского агента «Трианона». В жизни им был сотрудник отдела Управления по планированию внешнеполитических мероприятий МИДа Александр Огородник («Тригон»).

Примечательная деталь: операцию по разработке Огородника курировал Олдрич Эймс, в будущем — «суперкрот» советской разведки в Лэнгли, передавший сведения о многих американских агентах.

То, что сотруднику центрального аппарата ЦРУ Эймсу поручили завершить вербовку «Тригона», свидетельствует о его значимости как профессионала в глазах руководства ЦРУ и оказываемом ему доверии, которое во многом помешало в дальнейшем вовремя вскрыть его как «агента Москвы».

При аресте вечером 22 июня 1977 года Александр Огородник покончил с собой. По словам генерала-лейтенанта КГБ Виталия Боярова, руководившего операцией, он воспользовался капсулой с ядом, спрятанной в авторучке.

Но игра с американцами продолжилась. То, что в ЦРУ не было известно о смерти Огородника, позволило КГБ провести операцию «Сетунь-2», в ходе которой 15 июля в 22:35 на Краснолужском мосту при закладке тайника для покойного «Тригона» и была задержана Марта Петерсон. Ее вели от посольства, но на последнем сеансе в кинотеатре «Россия», где показывали фильм «Красное и черное», опытная разведчица переоделась и радикально изменила свою внешность.

«В связи со сложностью решения предстоящей задачи необходимо было создать дополнительные предпосылки, которые бы гарантировали безусловный успех операции, — вспоминает предысторию захвата ветеран КГБ Игорь Перетрухин. — Дело в том, что мы располагали составленными американцами точными схемами движения разведчика у самого моста и места закладки контейнера с информацией. Это место находилось в прямоугольном проеме правой башни моста со стороны Новодевичьего монастыря. Мост был построен еще в 1912 году. Его добротные береговые сооружения выполнены из гранитных блоков, что делало практически невозможным использование нами каких-либо технических средств и приспособлений. Рядом с проемом, между башней и железнодорожными путями, в середине пешеходного прохода, находился люк с массивной железной крышкой, через который можно было попасть к ее основанию (башни), под мостом. Этим и пришлось воспользоваться. В сооруженной для этой цели беседке должны были разместиться на большой высоте два сотрудника НН (наружного наблюдения — Ред.), снабженные связанным с штабом телефонным аппаратом с ларингофонами. Захват разведчика должен был осуществиться по сигналу «Есть!»

Поскольку в темное время суток наблюдать за окрестностями было сложно, решили на большом высоком кране строящегося на противоположной стороне Москвы-реки здания установить танковый прибор ночного видения. Не обошлось и без курьеза. Сотрудник, который в процессе подготовки к операции должен был по лестнице подняться с прибором на кран, примерно на полпути внезапно остановился. Он не ожидал, что амплитуда качания крана будет столь значительна — около одного метра. На запросы по радио он не отвечал. Тогда последовала команда спускаться вниз, но и на нее он не реагировал. Возникла пауза. Затем «верхолаз», приспособившись к непривычному для него явлению и набравшись сил и мужества, быстро полез вверх и доложил о своих трудностях уже из кабины крана. Все присутствовавшие облегченно вздохнули.

Планировалось, что эфир, как и прежде, будет «мертвым».

Все приготовления были закончены вовремя. Опергруппу захвата вновь возглавил полковник Владимир Иванович Костыря, а силами наружного наблюдения и техническим обеспечением руководил заместитель начальника Седьмого управления генерал-майор Михаил Григорьевич Калабашкин», — уточняет Игорь Перетрухин.

…Первое публичное упоминание по факту проведенной операции «Сетунь-2» появилось в газете «Известия» от 13 июня 1978 года (там была опубликована и фотография Марты Петерсон в КГБ).

Предлагаем читателям литературную версию Павла Безголосова, посвященную «Сетуни-2» и захвату Марты Петерсон.

На многое можно насмотреться в Седьмом управлении. И в прямом, и в переносном смысле. Хотя бы потому, что оно, это самое Седьмое управление, «семерка» в просторечии среди своих, так и называется — «наружного наблюдения».

Это если официально. А еще его определяют и немного по-другому — как «черная сотня». И, что самое смешное, и то, и другое наименование абсолютно правильно отражают специфику моего места службы. Потому, что люди из «семерки» занимаются не только слежкой и наблюдением за некоторыми особо интересующими Контору людьми, но и еще, когда для «часа Х» приходит время, изымают таких отрицательных персонажей из нашего общества. Опять-таки, как говорят у нас — «берут».

А персонажи бывают разные. Некоторые, кто еще на что-то надеется или считает, что они в состоянии выйти победителями из состязания со следователем, в основном спокойные и вежливые. Такие нашим людям не хамят, мировым сообществом и общественным мнением Запада не пугают, руками-ногами около лиц и прочих частей тела офицеров группы захвата не размахивают.

Но чаще нас все-таки, я имею в виду именно свою группу захвата, «приглашают» пообщаться с буйными! С теми, кому по совокупности совершенного либо уже терять особо-то и нечего, либо с теми, кого берем на шпионаже и измене Родине с поличным. Эти, особенно те, что из нашей же Конторы, предатели, отбиваются до последнего, знают, что перевертышам у нас нет пощады! И мы с такими ублюдками совсем и совершенно не церемонимся. Поэтому, скорее всего, и появилось это самое второе определение — «черная сотня».

Почему на такие «мероприятия» в основном вызывают именно мою группу? Вот честно говорю — сам не знаю! Вернее, не знал до самого последнего момента, до того дня, когда как-то посидели за рюмкой чая с парнями из Следственной управы. Выпили, закусили, разговорились о жизни, о том, о сем, о внешне-внутренней политике и текущем моменте. В общем, почти как у обычных нормальных людей. С той, конечно, поправкой, что все присутствующие из Конторы и все правила игры знают и их принимают.

В общем, после нескольких рюмок обсудили некоторые моменты жизни и поделились парни мнением своего начальства. А мнение это было весьма и весьма, по крайней мере, для меня интересным! Во-первых, оно было основано на жесткой и бесстрастной статистике и, во-вторых, на личных наблюдениях за поведением подследственных на допросах — те, кого брала моя группа, впоследствии как-то особо хорошо ведут себя. Сотрудничают со следствием, активно раскаиваются, на допросах особо не запираются, в общем, проблем с ними никогда не возникает. А это ценно! И потому, что лишней головной боли никому не надо, руководство Следственного управления вышло с письмом к руководству КГБ, чтобы в особо тяжелых случаях они поручали захват именно моей группе.

А кто у нас самый главный и самый вероятный противник? Правильно — США, или «америкосы», как, опять-таки, в просторечии и на местном сленге обозначаются у нас американцы. Ну, а так как Шерхан не может жить без Табаки (шакал, персонаж из сборника рассказов «Книга джунглей» Редьярда Киплинга — Ред.), то в шестерках у них всегда подвизаются англичане. Вот по этой-то сладкой парочке и работает наша славная служба «Д» еще более славной «седьмой управы»! И я, естественно, в качестве командира группы захвата. Прошу любить и жаловать — капитан КГБ Владимир Зайцев!

Выслушав начальника службы и уяснив вводную, я назначил своему отделению общий сбор в зале разбора ситуаций. По численности наши отделения немного отличаются от армейских — у них несколько человек, у нас несколько десятков человек. Поэтому, чтобы нормально разместить в одном помещении весь личный состав, ни один кабинет не подойдет.

— Довожу до всех информацию, что у нас объявляется аврал. Дело на контроле у Председателя, поэтому о его важности я больше говорить не буду. Прошу всех отнестись к ситуации не просто как к обычному повседневному заданию, а понять, что мы выполняем задание государственного значения. Всем все понятно? — завершил я краткое напутствие перед непосредственным распределением обязанностей. — Весь личный состав переходит на казарменное положение. Капитану Зайцеву сформировать расширенную группу захвата и через два часа доложиться. Пока все!

Я лично вел эту блондинку от самого кинотеатра «Россия». В составе группы, разумеется. И не просто группы, а усиленной группы. С сопутствующим всем нашим ведомственным инструкциям и правилам фотофиксирования не только всего подозрительного, но и вообще всего, чего только можно. Так, на всякий случай, ибо никогда не знаешь, что пригодится впоследствии. Будь на то моя воля и наличие оперативных возможностей, я бы вообще про каждого нашего «клиента» снимал документальные многосерийные фильмы! Со всех сторон и парой десятков камер. Чтобы вообще ни одного нюанса не упустить! Но даже сейчас, лично убедившись в очевидном, я все равно не мог до конца в это поверить!

Одно дело, когда «на тропу войны» — для выполнения оперативного задания — на связь со своим завербованным агентом выходит кто-то из уже засветившихся и известных нам сотрудников ЦРУ, работающих в посольстве США под прикрытием и защитой дипломатической должности. Пусть на связь — на съем или, наоборот, закладку тайника, выходит кто-то из тех сотрудников посольства, кто нам точно как разведчик не известен, но есть какие-то основания его подозревать — это нормально.

Это наша обычная контрразведывательная практика, и это всеми воспринимается как обыденность и, по большому счету, банальность. И совсем другое, когда внезапно выясняется, что под личиной абсолютно законопослушного дипломата скрывается отлично подготовленный и великолепно законспирированный высокопоставленный разведчик. Которому до этого момента удавалось дурачить весь наш отдел!

В отношении этой самой Марты Петерсон у нас была абсолютно твердая уверенность, что уж к чему — к чему, а к шпионажу она не причастна! Откуда такая уверенность? Да, как ни странно, из общих для всех разведок правил поведения «в тылу врага». У каждого человека есть свобода воли и поведения, и точно так же каждый разведчик может вести себя так, так и так, но при всем этом у него есть жесточайшие ограничения на то, чего он не может делать ни при каких обстоятельствах!

По большому счету, примерно такие же ограничения есть у каждого обычного кадрового сотрудника любого посольства, только у разведчиков они более строгие, и нарушение норм поведения карается более жестко. И более быстро.

По своему поведению Петерсон идеально вписывалась в нормы повседневной жизни у нас именно дипломата. Она даже позволяла себе несколько больше, чем положено и может быть допустимо для дипломата ее уровня. Любительница хороших московских ресторанов уровня «Метрополя» и «Националя», она вполне могла позволить себе провести ночь «в гостях» у понравившегося ей охранника посольства, с которым только что познакомилась, или отправиться «на пати» в компанию к непризнанным музыкантам или художникам.

В целом, богемный образ жизни, и никаких попыток познакомиться с кем-либо, кто на самом деле представлял бы реальный интерес для американской разведки.

Марта была интересной женщиной! Не знаю, насколько она соответствовала своему имиджу внутренне — духовно и интеллектуально, у меня как-то не было возможности проверить это обстоятельство лично, но с внешностью у нее все было в порядке! Точеная, почти идеальная среднего роста фигурка с длинными, обычно уложенными в прическу русыми, практически пшеничного цвета волосами, она на самом деле была если и не красивой, то очень и очень симпатичной. И я вполне допускаю, что и с интеллектом у нее все в порядке.

Пару раз Контора подставляла ей своих людей, но дальнейшего развития ни одно такое знакомство не получало: Марта вела себя так, что было четко понятно, что для нее личное — это личное, а работа — это совсем другое.

И Марта любила выпить. Причем не то чтобы не слишком это скрывала, а она этого совершенно не скрывала! Пару раз в ожидании служебной машины она даже засыпала на ступеньках посольства после очередного в нем сабантуя, а однажды прикорнула у входа в ресторан, не в силах добрести до своей машины. В тот день я лично с другой стороны улицы наблюдал за этим процессом. В общем, если и не пьянь, то поддающая, а если и не шалава, то весьма свободного поведения!

И как только ее Госдеп на такой ответственной должности терпит? Такое может быть только в одном случае — если она любовница или протеже какой-то очень большой шишки из Госдепа или даже из самого Белого Дома.

По большому счету, к этому моменту мы знали уже практически все. И моя служба «Д» вместе со всеми приданными ей сотрудниками других подразделений, что нашей управы, что второго главка, уже который день стояла на ушах. Теперь нам надо было только взять связника, и на этом наше участие можно считать завершенным. Потом будут работать другие: следователи выяснять все мельчайшие детали, аналитики сопоставлять факты и делать выводы, но наша работа уже будет сделана.

— Ну, что скажешь? — спросил я своего подчиненного, начальника отделения службы подполковника Ерофеева.

— А что тут говорить, Володь? — вздохнул он. — Говорить-то нечего! Прокололись мы с этой Петерсон! А кто мог подумать, — тут же вспылил он, — что эта особа окажется разведчиком! Сам же прекрасно знаешь, что за все время она не дала нам ни одного повода! И сам же знаешь, что мы ее из-под наблюдения вывели только через полгода! И то по приказанию начальника Управления!

То, что наблюдение и «плотная опека» с Петерсон была снята по личному приказу начальника Седьмого управления генерала-лейтенанта Алексея Бесчастнова, — это я, разумеется, знал. И даже догадывался о причинах. Мне почему-то подумалось, что этот приказ был следствием моего поданного по инстанции рапорта о причинах ее такого свободного поведения. В нем я высказывал мысль, что Петерсон имеет в США высокопоставленного «покровителя», который блокирует все поступающие в Госдеп сигналы об ее «вольном» поведении в свободное от работы время, и предлагал передать эту информацию в ПГУ для оперативной разработки.

Какими на самом деле были настоящие причины — об этом меня не проинформировали, и этого я не знал, но факт остается фактом — Петерсон оставили в покое, выведя из-под плотной опеки, беря под наблюдение только время от времени или вот как сейчас, во время объявления полного аврала. Но во время аврала под наблюдение берутся все без исключения посольские. И не только посольские.

— Знаешь, Виктор, — ответил я ему, — все, как говорится, крепки задним умом, но на будущее надо учесть, что вот такое поведение, которое нарушает вообще все положения и вообще все нормы поведения дипломата, просто по определению не может быть ничем иным, как попыткой закрыть нам глаза. Ведь есть же у них своя служба внешней контрразведки, не могла она пройти мимо такого поведения, и давай называть вещи своими именами, мимо такого вызывающего поведения! А если прошла, то все, значит, не просто так! На будущее!

— А помнишь, как ты по моему же представлению посылал информацию по этой Петерсон на проверку наличия у нее любовника, — ответил он мне, — и что получилось?

— Вот тот самый приказ Бесчастнова и получился. С предложением больше не забивать себе этим голову.

— Понятно, — вздохнул Виктор. — Вот так всегда! Сначала ради интересов общего дела взваливаешь на свою шею не свою работу, в благодарность получаешь рекомендацию не лезть куда не просили и не брать на себя лишнего, а потом, когда «задница», на тебя же все шишки и валятся!

Прав командир, конечно. И запомнить этот случай надо. Но вот только не на будущее. А просто для информации.

— Не будет, Володя, больше такого случая, — сказал я ему тогда. — Сам знаешь, не дураки против нас работают! Повторов оперативных комбинаций ни они, ни мы не допускаем. Хотя запомнить надо. Мало ли что! И для молодежи полезно знать будет, и на всякий пожарный! Ты мне лучше еще раз расскажи, как все вчера было?

Я обреченно вздохнул, и в десятый, наверное, раз начал рассказывать.

— Мы выставили сигнал вечером 14 июля и стали отслеживать все машины, которые его могли принять. Единственная иностранка, которая его могла снять, проехав мимо него на своей машине в непосредственной близости, была Мартой Петерсон. Это было следующим утром. Мы сразу же перекрыли наружным наблюдением и сам «Парк Победы», и все подъездные пути к нему. — Я не стал добавлять, что из-за этого все участвовавшие в мероприятии наши сотрудники последние несколько дней находились в состоянии «повышенной боеготовности» — для нашей службы данный факт был само собой подразумевающейся рутиной и банальностью. — Я доложил тебе, ты наверх.

— А потом кто-то оттуда, — добавил Владимир, показав пальцем наверх, — почему-то решил, что тот, кто прибудет на закладку тайника, обязательно будет мужчиной!

— Да! — согласился я. — А вместо мужика прибывает миниатюрная девчонка с репутацией пьяни и любительницы распутной жизни! Которая, к тому же, как обычная и нормальная москвичка, приезжает на общественном транспорте, да еще и одетая точно так же, как среднестатистическая советская женщина ее лет.

— Но ты же говоришь, что твои парни ее видели? — перебил меня Владимир. — Почему они на нее не отреагировали?

— Потому, что команды на тотальную проверку документов у всех гуляющих не было! — огрызнулся я, в который уже раз отвечая на один и тот же вопрос. — Как они могут на нее реагировать, если они посчитали, что это наша?

— Да! — сокрушенно согласился со мною Владимир. — Прокол! Петерсон спокойно кинула на землю сосновую ветку, под которую был замаскирован контейнер, и начала прогуливаться по парку. А когда не обнаружила ответной закладки от агента, то спокойно забрала ветку и так же спокойно удалилась. И что мы теперь будем делать?

— Ну, раз она пришла на связь один раз, то придет и в другой! — убежденно ответил я. — Обязательно придет! И вот в этот раз она от нас никуда не денется!

Как я порадовался, что в нужном ключе мы отработали вопросы с руководителями групп «топтунов» — профессионалов наружного наблюдения из нашего же Управления, участвующих в операции. Если вы поймете, что объект может иметь возможность зайти в кино или театр, то один из ваших должен заранее перед ним зайти в кассу за билетом. Заранее перекройте все заведения по маршруту следования! И покупайте так, чтобы объект, зайдя в кассу, видел, что ваш человек был в ней еще до его появления. В таком случае, вы сможете без подозрений находиться с объектом в одном помещении, — инструктировали офицеров скорее «для галочки», для формального выполнения норм инструкции, прекрасно понимая, что они сами все знают, и уж в чем-чем, а в своем деле все нюансы «процедуры» наверняка знают лучше меня самого.

— Объект подъезжает на машине к кинотеатру «Россия», — ожила рация.

— Всем внимание! Работать с расстояния, фиксировать все детали, — отдали приказ командиру группы наблюдения.

А вот теперь я успокоился, — стало понятно, что Петерсон ничего не подозревает и по-прежнему разыгрывает свой трюк. Ведь нет никакой разницы между вызывающим поведением, явно показывающем, что именно этот человек не может быть разведчиком, и использованием бросающейся в глаза одежды. Любая яркая или оригинальная одежда настолько сильно облегчает наблюдение за человеком даже издалека, что ее никогда и ни за что не наденет ни один человек, который так или иначе причастен к работе спецслужб.

Именно в этот вечер Марта надела совершенно шикарного покроя белое шелковое с крупными красными цветами платье, легко различимое на большом расстоянии. А, собственно-то говоря, почему бы ей и не продолжать его использовать — она же ведь не знает, что мы ее раскусили, — подумал я.

— Как тебе ее прическа? — спросил заместитель, непрерывно отщелкивая фотоаппаратом буквально каждый ее шаг.

— Оценил, — коротко ответил я. Прическа у Марты в этот вечер на самом деле была если и не верхом парикмахерского искусства, то по-любому стоила трудившемуся над ней мастеру пары часов работы.

— Объект входит в кинотеатр, — вновь ожила рация. — Фильм «Красное и черное», последний сеанс, билет уже имелся.

— Перекрыть все выходы из кинотеатра! — обратился я к офицеру, отвечавшему за взаимодействие групп наружного наблюдения.

— Посылай людей внутрь! И чтобы абсолютно все фиксировать!

— Объект переоделся в зале — спустя некоторое время доложила рация. — Идет на выход.

— Андрей! Полная готовность! Не упустите!

— Выходит.

Из припаркованной машины через линзы оптики я прекрасно видел Петерсон. Теперь это была уже не яркая, свободно себя ведущая иностранка, а одетая в наглухо застегнутый черный брючный костюм высокопоставленная деловая женщина из административного центра Москвы.

— Лихо, — присвистнул я, увидев, что буквально за несколько проведенных в темном зале минут Марта успела не только переодеться, но и изменить прическу. Ее до этого тщательно уложенные волосы теперь были свободно распущены по плечам, и в таком совершенно преобразившем ее виде Марта выскользнула из помещения кинотеатра. Сейчас это была уже женщина в черном.

Вся информация стекалась в штаб операции.

— Объект второй час катается, — коротко ответил я по прямому проводу на звонок не кого-то там, а самого начальника управления генерала-лейтенанта Бесчастнова.

— Сам звонил? — переспросил меня Ерофеев.

— Сам, — коротко ответил ему я.

— Скорее всего, его точно так же, как и он нас, по инстанции сверху теребят, — вздохнул он. Все, как у нас, только масштабы немного побольше.

— Ага, — согласился я. — И звезд у них на погонах столько же, как и у нас с тобой, только погоны эти без просветов.

— Доложить информацию! — ничего не ответив мне, бросил в трубку Ерофеев.

До сегодняшнего дня я относился к Марте, как к обычной достаточно высокопоставленной особе вольных нравов и поведения. Ничего не могу сказать — классно она сработала! И легенду свою за весь период выдержала «от и до» по полной! Интересно, что же такого произошло, что она пошла «ва-банк»? Наверное, что-то на самом деле выходящее из всех рамок, если она поставила на карту всю свою легенду!

Вот уже второй час на исходе, как на десятке машин сопровождения мы мотаемся за ней по всей Москве. Ничего не буду говорить — классная тетка! И настоящий профи! Сегодня у всей нашей группы настоящий мастер-класс!

Выйдя из кинотеатра, Марта к машине не вернулась — пройдя пару сотен метров по Петровке и завернув в несколько проходных в ее районе дворов, она села сначала в автобус, затем немного покаталась по городу на троллейбусе и вошла в метро. Знаете, есть такие горе-разведчики, которые, проверяясь, то шнурки на ботинках завязывают, то кидают вокруг себя «незаметные» взгляды, то вообще внезапно меняют направление своего движения и начинают идти в противоположном направлении!

Обычно это не кадровые специалисты, а «привлеченные» и очень часто специально подставляемые резидентом на запланированный им провал, для того чтобы его специалист в это время в другом месте сделал нужную работу. Настоящий, кадровый разведчик такого «оскорбления» наружки никогда не допустит. Кстати, еще и потому, что таким сугубо специфическим «джеймсбондовским» поведением он сразу же выдаст свою собственную к разведсообществу принадлежность. А ему это надо? Особенно, если он залегендирован как простой работник посольства или торгпредства. Марта такого себе не позволяла. Что ж, «проф есть проф»!

— Внимание! Объект вышел на остановке, — я передал информацию своей остальной группе. — Внимание, поймала такси, номер, — я прильнул к окулярам прибора. — Сопровождаю.

Шароватов зашел внутрь автозаправки, которая сейчас представляла собой смесь телефонной станции и полевой штаб Красной армии времен гражданской войны. Он огляделся по сторонам, кивнул мне головой на выход и сам покинул помещение. Я вышел за ним.

— Ты персонал-то куда дел? — спросил меня Шароватов, по-прежнему оглядываясь по сторонам и наблюдая вокруг себя только наших сотрудников.

— Да черт его знает, куда он делся! — искренне ответил ему я, так как на самом деле понятия не имел, куда кого дели.

— Это как? — не понял он.

— Этим не я занимался. Когда стало понятно, что именно объект будет закладывать тайник, и было решено именно здесь укрепиться, то когда я прибыл, здесь были только наши.

— Хорошо. Твои люди расставлены? — зачем-то спросил он, прекрасно зная расстановку моей группы. Хотя бы потому, что сам ее утверждал.

— Так точно!

Полковник кинул на меня косой взгляд, как будто ожидая, что естественным продолжением моего такого строго формального, «по уставу» ответа будет то, что я сейчас щелкну каблуками и вытянусь «во фрунт».

— Не пережимай, — только и сказал он в ответ. — Сейчас все на взводе, мне Начальник, — Шароватов явно имел в виду начальника нашего Управления, — каждые пятнадцать минут звонит. Потому что ему каждые десять минут тоже сверху звонят. Осознаешь ответственность ситуации?

— У нас каждая операция с такой ответственностью, — флегматично пожал я плечами. — Специфика работы.

— Сегодня у нас особенная ситуация. Крупную рыбу берем. Очень крупную, — чуть помолчав, добавил он. — Все идет к тому, что на мосту она закладку сделает, — полковник даже в разговоре наедине, на улице и со мной не произносил вслух фамилии человека, которого мы через несколько десятков минут будем брать. — И нам надо не промахнуться, — продолжил он. — Осознаешь?

— Насколько я могу понять, — вопросом на вопрос ответил ему я, — основная проблема состоит из двух частей, — я посмотрел на своего начальника, ожидая его разрешения на продолжение.

— Говори, — кивнул он мне.

— Две проблемы, — продолжил я. — Первая в том, что мы должны быть твердо уверены, что тайник заложен и мы не промахнемся с доказательствами, а вторая в том, как именно мы ее возьмем.

— Правильно. И, что, по-твоему, основное?

— Конечно, первое! — я искренне недоумевал, как Шароватов, прекрасно зная и мои личные и моих товарищей опыт, способности и физические возможности, сомневается в том, что захват пусть и матерого разведчика, но при всем этом все-таки женщины, произойдет без осечек и строго по намеченному плану. Насколько я помню, мы и здоровых мужиков безо всяких проблем брали!

— С первой проблемой все ясно, — как-то непривычно сухо продолжил Шароватов. — Мы будем ее брать только тогда, когда у нас будут хотя бы более или менее приличные основания. Где может быть тайник, мы выяснили. Как ты собираешься определять, что он заложен?

— Чтобы его заложить, надо время. Он в арке бетонного основания, и даже для того, чтобы в эту самую арку сверток просто бросить с расстояния нескольких метров, пара секунд задержки на короткую остановку и прицеливание ей все равно понадобится. Вот по этим секундам и будем решать в самый последний момент.

— Ты твердо уверен, что там нельзя никого посадить для визуалки?

— Твердо, — ответил я. — Да и они не дураки. И когда выбирали это место, то наверняка предусматривали такую возможность с нашей стороны.

— Что с людьми на хронометраже?

— Все готово, все на позициях.

— Хорошо. Но имей в виду, что дело на личном контроле даже не у Председателя. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, только сейчас начиная осознавать всю полноту ответственности. — Но не в первой! Какие у вас есть вопросы по второй проблеме? Вы сомневаетесь во мне и моей группе?

— Не обольщайся, — тихо, вполголоса ответил мне он. — Не все так просто. Тут информация подошла, буквально десяток минут назад. У этой подружки шестой дан по каратэ. Ты что-нибудь в этом понимаешь?

— В каратэ? — переспросил его я. — Или в том, на какой уровень тянет ее шестой дан?

— И в том, и в том. Это что-то типа рукопашного боя?

— Я бы сказал, что это хороший рукопашный бой. Если не принимать во внимание его спортивную бесконтактную разновидность.

— Ага. А что такое шестой дан?

— В каратэ данами определяется уровень бойца после достижения им мастерской степени, и шестой дан по нашей классификации соответствует где-то между международником и заслуженным. Не то, чтобы точно, но уровень примерно такой.

— Интересно! — протянул полковник. — И как ты собираешься ее брать?

— Да как обычно, — пожал я плечами. — Можно подумать, что мы никогда мастеров спорта не брали! И мастеров, и международников! — добавил я, глядя на пребывающего в сомнениях и размышлениях по складывающейся по ходу дела ситуации своего непосредственного начальника.

— Нельзя в этом случае, Володя, брать ее как обычно. Нельзя! Специально было распоряжение, чтобы на этой сучке ни одной царапины и ни одного синяка! Ее планируют после захвата по телевизору всей стране продемонстрировать, и у амеров ни одного повода не должно быть для подачи протеста!

— А они его все равно подадут! Можно подумать, что это будет впервые и что вы об этом не знаете!

— Да знать-то я знаю, но одно дело, когда они голословно нас обвинят, и совсем другое, когда они повреждения предъявить смогут. Поэтому так решим — брать я ее пойду сам. С Виктором на пару.

Я прямо-таки офигел после этих слов!

— Товарищ полковник, — осторожно начал я фразу.

— Что, хочешь предложить мне посмотреть на самого себя и вспомнить, сколько мне лет? — перебил меня Шароватов. — Я и себя сегодня поутру в зеркале во время бритья видел, и сколько мне лет еще не забыл! А делать нечего! Одно дело, когда ваша толпа здоровых мужиков выскочит, и совсем другое, когда к ней потихоньку и неторопливо два старика подойдут. Которые просто мимо идут. На стариков она не отреагирует, мы ее быстренько скрутим, а тем временем и вы подоспеете. Вот так!

Я решил давить, если и не на эмоции, так на разум:

— Не сможете вы ее скрутить! Даже если она вас поначалу совсем не примет в расчет. Вы же не сможете меня скрутить, как бы внезапно на меня ни напали! С вашей стороны это будет просто самоубийство! Это как на пулемет броситься, чтобы амбразуру закрыть!

И я тут же пожалел об этих словах, запоздало вспомнив, что мой полковник молодым рядовым салагой прошел через всю войну.

— Если надо, Володя, на пулемет, значит, надо! Значит, время пришло на пулемет падать! А за нами сейчас, как в сорок первом, и Москва, и вся страна! — тихо, но очень и очень твердо почти прохрипел Шароватов. — Работа у нас такая — Родину защищать! Как только она выйдет с моста, я с Ерофеевым иду мимо нее, и мы ее берем. А пока она с нами возится, вы подлетаете, — не подлежащим обсуждению тоном отдал он приказ. — Выполнять! И без обсуждений! — добавил он, видя, что я все-таки хочу ему возразить.

Оставив Зайцева на улице, я зашел внутрь заправки и, увидев окруженного своими офицерами Ерофеева, кивнул ему выйти.

— Вот такие, Вить, дела, — после введения его в курс последних сообщений, сказал я. — Что считаешь нужным сказать? Предложения есть?

— Считаю, что у нас есть только два варианта, — ответил он. — Мне кажется, что если у нас будут основания считать, что она заложила тайник, то сначала надо убедиться в том, что он заложен абсолютно точно. Потому что если там ничего не окажется, то мы облажаемся по полной. И даже не мы сами облажаемся, и даже не Контора, а страна! Америкосы в этом случае такой визг на всю планету поднимут, что мало никому не покажется.

— И что дальше?

— А дальше все очень просто, — продолжил Виктор. — После того, как нам дадут подтверждение, что тайник заложен, мы с тобой вдвоем и попробуем взять ее прямо у лестницы, сразу же после того, как она спустится с моста. Это ты правильно придумал, на стариков она не среагирует.

Я прошел войну во фронтовой разведке. Начал рядовым разведвзвода расквартированного в Брестской крепости батальона в сорок первом и закончил капитаном, командиром дивизионной разведроты в пригороде Берлина. В общем, и войну, и виды, и жизнь, и смерть повидал. Как говорится, все знаю, все умею и все понимаю. И мой послужной список в триста с лишним выходов за линию фронта лучшее тому подтверждение и доказательство.

Если честно, то во время войны я не надеялся выжить. Нет, не так. Надеяться — это все надеются. Правильнее будет сказать, не рассчитывал, не верил, что выживу. Хотя, надеялся. Это да, надеялся. Но, может быть, именно потому, что не верил в такую вероятность и из-за этого относился к вероятности возможной своей гибели во время очередного выхода философски спокойно, — может быть, именно потому, что не давал страху и иным эмоциям помешать холодному просчету вариантов поведения, поэтому и выжил.

Хотя были случаи, когда казалось, что на этот-то уж раз все… Совсем все. Как тогда, когда под Новороссийском на сопке Сладкая Голова нашу группу прижали к земле пулеметным огнем. Таким плотным, что ни головы, вообще ничего не поднять. Именно в тот самый выход, когда убило взводного Сашку Когана. Того самого Когана, автора «Бригантины», это мы, правда, уже потом узнали.

Но ведь ничего! Выжили. Фрицы тогда на захват выслали к нам свою разведгруппу, и во встречном рукопашном мы не только их одолели и сумели вернуться обратно, мы в тот раз и своих погибших вынесли.

Много с тех пор прошло времени, и много утекло воды. И много чего было. Сразу после войны я воевал против украинских националистов и прибалтийских «лесных братьев», вскрывал бандитское подполье в Западной Белоруссии, пока, наконец, окончательно не осел в Москве, специализируясь на контрразведывательной работе против США и Великобритании. Конечно, сейчас я руковожу, и сам, лично, в задержаниях не участвую — зря, что ли, воспитал таких орлов, Но, судя по всему, сейчас придется. Как и тогда — в рукопашный и с превосходящими силами противника.

Нет, я понимаю, что мне с Володькой, перефразируя Гайдара, только пару минут простоять, да с десяток секунд продержаться, до того момента, пока Зайцев с остальными своими бойцами не подоспеют, но точно так же я понимаю, что в предстоящем нам рукопашном задержании шансов вернуться к своим у меня с Володькой ноль. И нам уже не по двадцать, и уровень подготовки у нас с этой леди не сравниваемый, и биться она на самом деле в самом настоящем смысле этого слова будет не на жизнь, а на смерть. Терять-то ей, по большому счету, совершенно нечего.

Понимаю я все это, прекрасно понимаю! Понимаю и иду вперед. Потому что работа у нас такая — Родину защищать. Без пафоса и без самолюбования. Работа такая.

Я поднес микрофон к губам:

— Андрей?

— Судя по всему, именно к вам, — услышал я ответ. Из соображений безопасности и во избежание возможного перехвата наших сообщений в американском посольстве, мы не называли никаких конкретных имен, вообще максимально стараясь избегать любой конкретики, которую можно было бы привязать к проводящейся операции. А чтобы не выходить в радиоэфир, который почти наверняка прослушивался американцами, техническая группа заранее протянула телефонные кабели, связывавшие отдельные группы участников с командным пунктом. Я положил трубку на рычаги телефона, и тут же раздался звонок.

— Двадцать два пятьдесят шесть, второй, — доложил пост наблюдения. — Видим под деревом на набережной. В вашем направлении.

Выйдя из помещения заправки, буквально через минуту я увидел одинокий силуэт, явно направляющийся к мосту. Марта неторопливо и абсолютно спокойно шла вдоль набережной и ее силуэт четко выделялся на фоне мерцающей в свете луны воды. На таком расстоянии было весьма трудно определить, кто же это, так как в своем брючном костюме она сильно походила на мужчину.

— Ну, это она? — спросил я офицера-женщину из «семерки», в чьи обязанности входило внешнее наблюдение за женской частью сотрудников посольства.

— Она, — спокойно ответила мне сотрудница. — Это Петерсон. Я ее походку ни с кем не спутаю. Это точно она. Да ты посмотри в прибор, сам увидишь, — сотрудница имела в виду прибор ночного видения.

— Вижу, — пробормотал я, разглядывая в зеленом цвете линз прибора свою старую знакомую.

— Всем максимальная готовность, — сказал я в микрофон. — Начали хронометраж!

Для того чтобы заложить контейнер, Марте надо было подняться на мост и пройти по нему. Вот уж что-что, а прогулку по Краснолужскому мосту приятной не назовешь, особенно когда по нему идет поезд: узкая пешеходная дорожка прямо-таки ходит ходуном, а темнота добавляет остроты ощущениям. Но Петерсон, некоторое время подождав под деревьями, не торопясь направилась к мосту и стала подниматься по ступенькам.

В какой-то момент она несколько замедлила свой подъем, к чему-то внимательно прислушиваясь, а потом продолжила его и начала идти через арки, проделанные в огромных опорах моста. На это время она исчезала из виду и, как определили наши аналитики, именно в одной из таких арок она и должна была сделать закладку.

— Подъем. Семнадцать секунд, — сообщил хронометрист. — Первая арка. Восемь секунд.

Марта появилась из-за опоры моста.

— Вторая арка. Восемь секунд.

Марта продолжала двигаться по мосту. Пройдя вторую арку, она остановилась, облокотилась на перила моста и стала рассматривать катящуюся под ней воду реки.

— Остановка на первой трети движения. Двадцать три секунды. — Голос в телефоне звучал абсолютно спокойно, даже бесстрастно, но я-то знал, что нервы у этого внешне абсолютно бесстрастно докладывающего нам график движения по мосту Марты офицера напряжены до предела.

— Третья арка. Семнадцать секунд! — в голосе хронометражиста послышалось оживление.

— Четвертая арка. Восемь секунд. Продолжение движения. Пятая арка. Восемь секунд. Остановка на середине моста.

Вот он, этот самый момент истины! Марта стояла на середине моста и внешне полностью спокойно рассматривала воду.

— Ну, что, закладка произведена? — спросил меня Шароватов.

— Абсолютно уверен, что именно в четвертой опоре, — ответил я ему. — Можно брать.

Иногда, в отдельных и совершенно конкретных случаях, надо превышать собственные полномочия. Хотя бы для того, чтобы не допустить того, что два ветерана, прошедшие всю войну, рисковали своей жизнью сейчас, в мирное время. Оно, конечно, работа у нас такая, что для нас война не прекращается никогда, но все-таки. Зачем этот совершенно никому не нужный риск, если я со своими людьми возьму эту бабенку «без пыли и шума»? Так, что она сама этого не заметит.

И плевать я хотел на все ее даны! И не таких «зубров» брали! Но спорить о наиболее оптимальной тактике задержания, что с Ерофеевым, что, тем более, с Шароватовым, особенно, когда они уже вновь почувствовали себя на переднем крае фронта и «закусили удила», совершенно бесполезно, поэтому я решил пойти другим путем.

— Володь, — пока мы с ним переодевались: он в свою рабочую робу, а я в форму офицера милиции, — обратился я к своему сотруднику. — Здесь старики, — так «за глаза» называли мы свое руководство, — решили самостоятельно ее взять.

Он недоуменно уставился на меня.

— Ага, — подтвердил ему я свои слова кивком головы.

— Решили героически покончить жизнь самоубийством? — мрачно спросил меня он, когда до него наконец-то дошло, что именно я хотел ему сказать.

— Я не знаю, что они там решили, они со мной этим не поделились, но они решили именно так.

— Виктор! Наш выход! — коротко бросил мне Шароватов, едва оторвавшись от окуляров прибора ночного видения, через которые мы с ним наблюдали всю эту печальную картину.

Одним движением нахлобучив на голову строительную каску и на ходу натягивая строительные жилеты, мы молча двинулись к выходу.

— Значит, так, — коротко сказал он мне. — Идем ей навстречу. Разговариваем о какой-то там траншее, определяем, где именно будем ее копать. Как только мы с ней поравняемся, ты бросаешься ей в ноги, я скручиваю ей руки. А там и ребята подоспеют. Понял?

— Не маленький, — только и ответил ему я. — В рукопашных труднее было. Справимся. Не впервой.

— Вот она. Черт бы тебя побрал, я где тебе говорил ее прокладывать? — безо всякого перехода начал отчитывать меня Шароватов.

— Где мне сказали, там я ее и проложил! — подхватил я игру. — И не надо на меня сваливать то, чего не было!

Марта шла нам навстречу, с интересом наблюдая эту маленькую и очень правдоподобную со стороны производственную сценку и, судя по всему, ни на секунду не усомнилась в полной достоверности разыгрывающегося у нее на глазах спектакля. Пропустив ее чуть-чуть мимо себя вперед, я развернулся и «рыбкой» — как вратарь на футбольном матче — бросился ей в ноги.

Меня от цели отделяло не более ста метров, и так, с какой скоростью я их промчался, я не бегал даже на зачетах по физподготовке. За тот десяток секунд, что прошел с момента, когда Ерофеев бросился в ноги Петерсон, и до того, как я оказался около них, Марта прямо-таки смерчем на одном месте развернулась к нему и коротким разгибом колена пробила ему «пыром» в грудь, то есть с носка.

В этот момент ее обхватил руками Шароватов, но она, даже не разворачиваясь к нему, ударом локтя назад пробила ему солнечное, а потом ребром стопы так же, как и в первый раз, коротко и резко ударила под колено голени.

Мировой рекорд по бегу на стометровке около десяти секунд, и мне кажется, что я был близок к этому результату. Когда я подлетел к ней, то Петерсон с самым что ни на есть холодным и безжалостным выражением лица низко-низко, целя в пах, вышвырнула мне навстречу ногу. Она явно рассчитывала, что я не успею среагировать и сам напорюсь на нее, но я развернул корпус, пропуская удар мимо себя. Мгновенно, очень хорошо отработанной комбинацией, она с самой, на какую только она была способна, силой ударила рукой, явно целя мне в голову.

Неправильно, когда говорят, что хорошие бойцы бесстрастны в поединке. Скорее всего, под этим имеют в виду не полное отсутствие эмоций, а отсутствие заслоняющей взор и трезвую оценку ситуации так называемой «горячей» ярости. Это да, это правильно. Такие эмоции никогда и никому еще не помогали в серьезной схватке. Поэтому у меня не бывает таких выплесков.

У меня присутствует холодная рассудительность и бесстрастие опытного бойца. Я мог бы, конечно, просто раздавить ее и переломать ей все кости, но приказ есть приказ. Калечить нельзя! Поэтому я просто поймал ее руку, захватив за запястье, и что есть силы сжал. Под стальным зажимом хрустнул металлический браслет часов, врезаясь в кожу ее руки. Громкий визг, перемежаясь с отборнейшим, сделавшим бы честь любому ломовому извозчику дореволюционной России, матом, перекрыл шум стройки. Я холодно смотрел на ее извивающееся от боли тело и продолжал сжимать пальцы.

— Черт возьми, — мелькнула мысль, — она же наверняка своим визгом пытается привлечь внимание агента! Нет, подруга, это у тебя не получится! Агент к этому времени уже был мертв. Значит, американцы об этом не знали.

На какое-то мгновение я отключился. Но тут же пришел в себя и увидел, как извивающаяся от боли Петерсон пытается вырваться из рук Зайцева.

— Ну, какова, сучка! — искренне восхитился я, захватывая ее руки.

В одно мгновение около Петерсон образовалась небольшая толпа. Три машины перекрыли все направления ее возможного отхода и сразу несколько офицеров бросились ко мне.

— Товарищ полковник! Вы как?

— Нормально. Как взяли?

— Без единой царапины! Только браслет у часов сломан.

— Ерунда. Но как брыкается! Как наша кобыла в моем детстве!

Опираясь на руки офицеров, я подошел к задержанной.

— Все! — улыбаясь, объявил я Петерсон. — Все! Отбегалась! И по Москве и по России-матушке! В машину ее, — обратился я к офицерам группы. — Здесь сворачиваемся.

Петерсон доставили на Лубянку и вызвали представителя американского посольства для опознания. В его присутствии вскрыли контейнер, закамуфлированный под булыжник. В нем обнаружили письменное предупреждение: «Внимание, товарищ! Ты случайно проник в чужую тайну, подобрав чужой пакет и вещи… Оставь деньги и золото у себя, но не трогай других вещей, чтобы не подвергать свою жизнь и жизнь твоих близких опасности… Ты предупрежден!!!»

Под предупреждением лежал пакет с деньгами и золотыми вещами. Там же были инструкции, вопросник, специальная фотоаппаратура и две ампулы с ядом.

В 23 часа 25 минут содержимое контейнера было разложено на большом столе в приемной КГБ, за которым уже сидели Марта Петерсон и американский консул господин Гросс — с часами на обеих руках, очевидно, с диктофоном в одних из них. Небольшой зал был ярко освещен для производства необходимых в таких случаях съемок и документирования происходящего.

Заместитель начальника 2-го Главного управления (контрразведка) КГБ СССР генерал-майор Евгений Расщепов изложил консулу обстоятельства, при которых на Краснолужском мосту была задержана сотрудница американского посольства Марта Петерсон, и предложил ознакомиться с содержимым изъятого у нее контейнера со шпионскими атрибутами.

По просьбе Расщепова консул несколько раз обращался к Петерсон с вопросами по поводу предназначения тех или иных предметов, обнаруженных в контейнере, но она всякий раз односложно отвечала по-английски: «Заткнись!» И только после того, как ей были возвращены принадлежавшие ей лично и изъятые при задержании золотые брелоки с цепочкой, она сказала по-русски: «Спасибо!»

В связи с тем, что Марта Петерсон как вице-консул пользовалась дипломатической неприкосновенностью, после указанной выше процедуры и ее протоколирования, в три часа ночи, она была освобождена и вместе с консулом на его автомобиле уехала в американское посольство.

Американский посол Тун, явившийся в советский МИД сразу после высылки из страны Марты Петерсон в Америку, высказал настоятельную просьбу не предавать случившееся гласности, «что будет высоко оценено правительством Соединенных Штатов Америки».

«Говорят, моя мимолетная знакомая (мы не были представлены друг другу) в последующие годы преподавала в одной из разведшкол ЦРУ — обучала будущих разведчиков всем хитростям поведения при задержании, прочувствованном на себе», — говорит Владимир Николаевич.

…Через несколько лет, в 1982 году, Владимир Зайцев был зачислен в Группу «А», в которой прошел путь до заместителя начальника легендарного подразделения. Прошел боевую стажировку в Афганистане. Участвовал в операциях по освобождению заложников и нейтрализации террористов, в том числе в Тбилиси (1983 год), штурмовал пассажирский самолет, захваченный вооруженными бандитами.

Неоднократный чемпион центрального аппарата КГБ по восточным единоборствам, мастер спорта СССР по трем видам спорта.

Награжден орденами Красного Знамени (1984 г.), Красной Звезды (1986 г.), «За личное мужество», знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

Полковник Зайцев — председатель «Фонда поддержки антитеррористических подразделений органов обеспечения безопасности «Антитеррор»». Несколько лет работал помощником главы правительства России. Принимает активное участие в деятельности Международной Ассоциации ветеранов подразделения антитеррора «Альфа». Неоднократно публиковался на страницах «Спецназа России».

Что касается Марты Петерсон, то она, судя по всему, полна сил и энергии. И даже написала книгу «The Widow Spy», изданную в 2012 году. На ее обложка изображен Краснолужский мост, правда, заснеженный (хотя дело было летом), и одинокая женская фигура, направляющаяся в «лапы КГБ».

Разведчики — народ суеверный. Петерсон не была исключением. Покидая ночью Лубянку, она сказала, что никогда больше не будет брать билет на последний сеанс.