Вопреки обыкновению, в тот вечер я покинул гостиничную комнату почти за полночь. Мощеную галькой дорогу освещали подвешенные вдоль каменных стен фонари, и сон спящего города не тревожили ни притаившиеся в пыльных зарослях тимьяна цикады, ни далекий собачий лай, ни уж тем более звук моих собственных шагов. Разновременные таблички, надписи, барельефы и рисунки на фасадах домов бросали меня то к кострам воинствующих вестготов, то во времена мавританского владычества, а случалось, что слышал я молитвенные распевы, звон скрещенных шпаг или стук копыт — и благородный рыцарь со щитом и под стягом прошествовал мимо, к мосту Алькантара, чтобы на рассвете вместе с Королем Кастилии выступить в поход против неверных.

Я остановился. Нежнейшие переборы струн витали в воздухе и, готов поклясться, были столь же реальны, как биение моего сердца. Ведомый ими, я долго петлял по темным закоулкам, пока не обнаружил увитую плющом дверь с поржавевшими украшениями и зажатым в зубах льва медным кольцом. В неровном свете луны мне открылся внутренний дворик, больше в мавританском духе — с узорчатым полом, множеством ваз, резными скамьями и высоким кустом душистого олеандра, что рос по центру и ронял в чашу с тихо журчащей водой белоснежные цветы.

На бортике фонтана спиной ко мне сидела девушка — тонкое запястье было скованно золотом браслетов, хрупкие пальцы зажимали струны старинной виуэлы, а волосы завораживали черным блеском, словно сама андалусская ночь разлилась по алебастровым плечам таинственной красавицы.

Слушать дивную игру, таясь в тени, было недостаточно — я хотел видеть лицо девушки. Приблизившись, заметил я также, что на ее затылке узлом завязаны края ткани. Терзаемый любопытством, я сделал очередной шаг, но под ногой предательски хрустнула пластинка мозаики, и мелодия оборвалась.

— Прошу простить,- дрожал мой голос, — что в столь поздний час я переступил порог вашего дома и осмелился нарушить покой. Я следовал за вашей мелодией, и готов поклясться, никогда не представлял, что одним лишь касанием струн можно вновь дать человеку почувствовать счастье потерянных небес! Кто вы? Как ваше имя?

Девушка обернулась. Белая повязка, закрывавшая глаза, была пропитана кровью и темные полосы засохли на впалых щеках и снежной груди. Пораженный, кто посмел так обойтись с ангельским созданием, я не мог пошевелиться, а девушка оставила виуэлу и приблизилась. Если бы вскрыли мне грудь и вместо сердца вложили лед с самых вершин Пиренеев, то и тогда не содрогнулся бы я от холода так, как, почувствовав прикосновение ее пальцев. И вдруг ткань на глазах девушки увлажнилась, кровавые слезы побежали по щекам — донесся отчаянный вздох и далекий, раскатистый смех… Все задрожало вокруг, закружилось, и сознание оставило меня.

Очнулся я посреди запущенного сада. Первые лучи солнца играли на выцветшем полу, а меж пестрых осколков плитки ловко скользила зеленая ящерка, и скоро укрылась под опрокинутой чашей засохшего и поросшего травой фонтана. Только белый олеандр как и прежде о чем-то шептался с утренним ветром.

Вернувшись, я забылся крепким сном и проснулся ближе к вечеру настолько обессиленным, что ужин распорядился принести в комнату — тушеная куропатка и бутылка местного вина обязаны были вернуть к жизни.

Алкогольный туман настойчиво склонял к мысли, что произошедшее было лишь сном, но когда старик, что пришел забрать посуду, попутно заметил, как устало я выгляжу, я не удержался и наскоро рассказал об увиденном.

Старик перекрестился, упомянув святого Варфоломея, и в ответ поведал следующее.

— Прадед рассказывал, когда сам он был еще мальчишкой, жил в Толедо весьма богатый сеньор. Дочь его, Каталина, славилась красотой на всю Испанию, но на предложения руки и сердца, признания и заверения в любви отвечала отказом и снисходительной улыбкой. «Я не вижу любовь глазами, — говорила она. — Зато вижу красоту, которая либо достойна меня, либо же нет».

Много сердец заставила кровоточить жестокая красавица, пока однажды ночью не появился под ее балконом молодой человек. В свете луны девушка увидела черты лица его и не смогла вымолвить и слова — так прекрасен был таинственный гость. Старая служанка видела, как Каталина выбежала в сад, но опасаясь нрава и гнева госпожи, не решилась помешать запретному свиданию. Она-то и поведала, что признания юноши вскоре сменились отчаянием, ведь незнатность рода и бедность никогда не позволят ему просить руки той, в которую он давно и страстно влюблен. Но если чувство взаимно, то конь в тот же миг умчит их к тайному дому с чудным мавританским двориком, а там, в тени белого олеандра наслаждению и ласкам не будет конца. И быстрее, чем старая служанка поняла, что случилось, влюбленные поцеловались и скрылись во мраке.

Наутро весь город гудел, что прямо посреди площади нашли торговцы спящую девушку. Так и было — Сокодовер быстро заполняли люди, все смеялись и тыкали пальцами в нагую и растерянную красавицу.

Поняла тогда Каталина, что поддавшись очарованию лица, не увидела черной сущности своего избранника — не иначе, то был сам дьявол. Позор и горе ее были столь велики, что в отчаянии ослепила она себя. Не видя дороги, умываясь кровью бежала она по лабиринтам улиц, пока, если верить слухам, дьявол не укрыл ее в том самом доме с мавританским двориком. И как когда-то ценила Каталина совершенную красоту лица, так теперь была обречена искать столь же совершенной чистоты сердце.

— А что будет, если найдется такой человек с чистым сердцем? — спросил я.

— Кто знает, — вздохнул старик. — Может вновь обретет Каталина зрение, или дьявол выпустит ее измученную душу. Прадед же считал, что тогда настанет конец времен. Ведь если дьявол — воплощение нечестивой, видимой красоты, то олицетворение красоты душевной только сам Спаситель. А всем известно, чем обернется второе пришествие Его для людей и мира. Скажу одно, господин. Если соберетесь посетить церковь Санто Томе, не поленитесь, загляните в книжную лавку, что по соседству — там на стене до сих пор можно разглядеть бурый след ладони несчастной Каталины.