– А, Бенвенуто! Наконец-то ты пришел, – сказал ему отец. – Я тут показываю своему старому товарищу ларец, который ты изготовил для синьора Грациано и вазу, что ты сделал для графа Пьетро.

– Неужели это он сделал и вазу, и ларец? – с изумлением воскликнул приятель отца, Петруччио, глядя на Бенвенуто. – Поразительно, что в таком молодом человеке развился такой сильный талант. Поистине, природа щедро одаривает одних, обделяя других! Ты помнишь, Джованни, я предсказывал тебе, что твой сын переймет твои дарования и твое мастерство? Ну что, прав я оказался?

– Прав-то, ты прав, да только не перехваливай его. По двум работам еще нельзя делать такие выводы, – пробурчал Джованни, нарочито хмурясь.

– Талант либо есть, либо его нет. У твоего сына он определенно есть, и талант его будет все расти и расти. Попомни мои слова; потом еще не раз скажешь, что я был прав. Твой Бенвенуто относится к разряду избранных, к тем, кому Господь даровал возможность творить, а поскольку Бог и сам – величайший творец, то и люди, умеющие творить, возвышаются над всеми остальными людьми.

– Бог – творец, поэтому те, кто творят, приближены к Господу… Как вы верно это сказали! Поверите ли, я и сам об этом думал полчаса назад, когда делал рисунок с полотна непревзойденного Микеланджело, – с восторгом произнес Бенвенуто.

– Вот, вот! Не случайно тебе в голову пришли подобные мысли. О, Бенвенуто, высоко ты вознесешься! – Петруччио потрепал его по щеке.

– Не сбивай его с толку, прошу тебя! Парню надо еще многому научиться и многое освоить, – уже действительно недовольно сказал Джованни.

– Научится, он у тебя смышленный, сразу видно! Да и чем я его сбиваю с толку? А разве сам ты – не избранник Бога? А твои предки, о которых ты так любишь всем рассказывать?

– Ну да… – замялся Джованни.

– То-то же! Пусть совершенствует Бенвенуто свое мастерство, ибо талант без мастерства, все равно что певец без голоса. А уж после надо будет Бенвенуто ехать к папскому двору, потому что там можно прославиться и обогатиться; Папе нужны талантливые мастера. Вы слышали о его последней затее? Нет? Странно… Такие новости распространяются обычно быстрее чумы. Папа решил построить дворец для своей любовницы Карлотты, которую он боготворит. Карлотта для него не просто возлюбленная, каковых у него было много, она почти его супруга, и она мать его прелестных детей, сына и дочери, обожаемых им. Папа так любит Карлотту, что ни в чем не может ей отказать: захотелось ей иметь в Риме дворец в мавританском стиле, и он строит для нее такой дворец! Лучшие архитекторы, скульпторы и живописцы приглашены для участия в сооружении и украшении этого дворца, и можно не сомневаться в том, что он будет великолепен. Но также можно не сомневаться, что все участвующие в его строительстве станут очень богатыми людьми, так как Папа не жалеет денег на свои выдумки… Поезжай к папскому двору, Бенвенуто, говорю тебе, поезжай, как только почувствуешь достаточно сил для большого творчества, и будешь ты богат и знаменит.

– Там видно будет, – ответил за Бенвенуто Джованни.

– А хотите посмотреть, как мы с отцом станем делать перстень? – спросил гостя Бенвенуто, хотевший еще в чем-нибудь отличиться перед Петруччио.

– Перстень? – переспросил тот.

– Да, перстень, – вмешался в разговор Джованни. – У нас в городе все знатные синьоры просто помешались на перстнях, после того как некая молодая особа стала носить необыкновенной красоты гарнитур из серег и перстня. Откуда она его взяла, – загадка. Ходят слухи, что это подарок ее таинственного покровителя. Всем нашим кумушкам страсть как охота узнать, что это за покровитель, но с той поры как молодая особа надела гарнитур, она держится скромно, живет замкнуто, никого не принимает. Так что неизвестно, кто подарил ей перстень и серьги, но наши знатные дамы, как я сказал, хотят иметь нечто похожее, – я говорю о гарнитуре, а не о покровителе.

– А лучше – и то, и другое! – расхохотался Петруччио.

– Причем, что означает для них «нечто похожее»? – продолжал Джованни. – Это означает, что такой же, но лучше; напоминающий его, но своеобразный, и уж, конечно, превосходящий прежний! Все ювелиры города сейчас трудятся над подобными гарнитурами; есть заказ и у нас с Бенвенуто.

– Хотите посмотреть, как мы будем делать перстень? – повторил Бенвенуто.

– Любое творческое проявление вызывает у меня живейший интерес, – сказал Петруччио. – Я бы с удовольствием посмотрел, но, наверно, это займет немало времени?

– Да, немало, но я могу рассказать вам, каким образом мы приступим к работе, и мой рассказ займет не более четверти часа! – воскликнул Бенвенуто.

– Как ты навязчив, сынок, – укоризненно произнес Джованни. – Возможно, у нашего гостя есть дела; возможно, он торопится, а ты задерживаешь его.

– О, нет, я не тороплюсь, и готов прослушать лекцию о ювелирном искусстве! – запротестовал Петруччио. – Для чего нам дан разум, как не для того, чтобы пытливо всматриваться во все, что нас окружает, и стараться понять сущность сущего; для чего нам даны способности, как не для того, чтобы использовать сущее в своих интересах; для чего, в конце концов, нам дается талант, как не для того, чтобы он заблистал всеми своими гранями. Вы, ювелиры, лучше меня знаете, что не бывает одногранного бриллианта, но чем больше у него граней, тем он ценнее. Человек не должен уподобляться пауку, который только и делает, что прядет свою паутину, и больше ничего не умеет.

– Как вы здорово изъясняетесь, – Бенвенуто с восхищением смотрел на Петруччио. – Отец то же самое говорит, но не так красиво… Кстати, я еще на флейте играю и пишу стихи.

– Да, на флейте он играет очень хорошо, – подтвердил Джованни. – Он мог бы стать прекрасным музыкантом.

– Он будет им, – уверенно сказал Петруччио. – Твой сын – не паук, он не просидит всю жизнь в своем углу. Ну же, Бенвенуто, я жду твоего рассказа об изготовлении перстня.

– Да, да, я приступаю! – заторопился Бенвенуто. – Поскольку гарнитур той молодой особы, о которой вам говорил мой отец, сделан филигранью, то и мы, разумеется, будем работать с филигранью. Вначале, как положено, изготовим рисунок листвы и сквозных узоров; украшенные впоследствии небольшими алмазами узоры эти будут создавать впечатление объема, роскоши, но, в то же время, изящества и легкости. Затем мы приготовим плоское кольцо из золота по размеру пальца нашей заказчицы: это кольцо послужит нам основой для филиграни. Сегодня мы собирались вытянуть проволоку: тонкую, среднюю и толстую, – каждой будет по три толщины последовательно уменьшающихся. Дальше надо будет сделать зернь, а сделать ее проще простого! Видите тот сосуд, полный толченого угля? В него мы выльем расплавленное золото, – и так получится зернь всякого сорта.

– Бенвенуто! Надо ли рассказывать столь подробно? Ты утомишь нашего гостя всеми этими деталями, – прервал Джованни сына.

– Но он же сам говорил, что ему интересно. Правда, синьор? – Бенвенуто посмотрел на Петруччио.

– Продолжай, продолжай, Бенвенуто! Когда и где я еще услышу наставление по ювелирному делу? Позволь, я только усядусь поудобнее, – сказал Петруччио.

– Еще нам нужно будет сделать припой, который называется третником, так как берутся две унции серебра и одна меди; и, хотя многие имеют обыкновение делать припой с латунью, я бы посоветовал вам, синьор, делать его с медью, – продолжил Бенвенуто.

– Точно, – согласился Джованни. – Для припоя лучше бери медь, мой друг, а не латунь.

– Стало быть, медь? Хорошо, я запомню, – произнес Петруччио, потирая переносицу.

– Но не забудьте аккуратно измельчить припой напильником, синьор! – сказал Бенвенуто. – Затем добавьте на три части припоя одну часть буры, хорошенько размолотой, а после, тщательно перемешав, высыпьте припой в особую коробочку. Еще вам надо будет приготовить адрагантовую камедь, которая представляет собой смолу, что продают аптекари. Эту смолу, размягчив, положите в чашечку или в другой сосуд, как вам будет удобнее. Когда все это у вас будет, приготовьте еще пару щипцов, весьма крепких, как вот эти, – взгляните! Еще нужно иметь маленькую, скошенную скарпель, – вот такую! Видите, какая у нее ручка? Как у резца, поскольку ей мы будем много раз резать проволоку, перегибаемую согласно намеченным нами узорам.

– Замечательно. С принадлежностями мы разобрались. Дальше, как я понимаю, пойдет процесс изготовления? – проговорил Петруччио, прислушиваясь к доносящемуся откуда-то бою часов.

– Да, синьор! – кивнул Бенвенуто. – Мы постепенно начнем накладывать на изготовленное нами кольцо орнамент из проволоки и зерни, время от времени промазывая его адрагантовой камедью, чтобы он не сдвигался, и присыпая его опилками припоя. Но не пересыпьте этих опилок, кладите их ровно столько, сколько надо, чтобы спаять потом узоры орнамента, и не больше!

– Ясно, ровно столько опилок, чтобы спаять, – послушно кивал головой Петруччио.

– Это для того, чтобы ваша работа, когда вы ее спаяете, была самой гладкой и красивой, поскольку от излишка припоя она выйдет грубой, – пояснил Бенвенуто. – А для паяния нужна маленькая печь, – вот она, поглядите! К ней надо будет поднести кольцо с орнаментом, подвешенное так, чтобы было удобно его держать до тех пор, пока не закипит бура и не произведет действие согласно своей природе. Нужно только соблюдать при этом величайшую осторожность, дабы слишком большой жар не сдвинул проволочный узор. Затем вы помещаете свою работу в печь, где расплавится припой, и, таким образом, произойдет окончательная спайка.

– А, окончательная! – оживился Петруччио. – Все было очень интересно…

– Когда ваша работа будет спаяна, вам нужно будет поместить ее в крепкий уксус, – продолжал Бенвенуто.

– С небольшим количеством соли, – добавил Джованни.

– Да, да, с небольшим количеством соли, – сказал Бенвенуто. – И оставить в уксусе вашу работу на целый день и целую ночь. Затем хорошо бы заделать промежутки в орнаменте красивыми прорезями, потому что вещь выглядит намного изящнее, когда в ней филигрань соседствует с нарезным узором. А уж затем можно украшать вашу работу драгоценными камнями, оправляя их соответствующими способами.

– Прекрасно! – вскричал Петруччио, поднимаясь. – Спасибо, Бенвенуто…

– Каждый сорт драгоценного камня требует своего способа оправки, – продолжал Бенвенуто. – Способы же эти таковы…

– Увы, мой милый юноша, сегодня я не успею послушать про способы оправки драгоценных камней, – перебил его Петруччио. – У меня есть еще кое-какие вопросы к твоему отцу по поводу одного важного дела.

– Какого дела? – удивился Джованни.

– Я после тебе скажу…

– Но если мы не будем работать, отец, можно я пойду в город? – спросил Бенвенуто.

– Ты стал спрашивать у меня разрешение? – усмехнулся Джованни. – Иди. Все равно уже поздно начинать работу; возьмемся за нее завтра, с утра пораньше.

– Извините, если я помешал вам трудиться, – сказал Петруччио.

– Ну что ты! Ты такой редкий гость у нас, что твой приезд подобен празднику, а в праздники работать нельзя, – тонко улыбнулся Джованни, довольный своей шуткой.

– И для меня праздник, когда я встречаюсь с тобой, старый приятель! – хлопнул его по плечу Петруччио. – Еще древние говорили, что нет большего удовольствия, чем общение с настоящим другом.

Бенвенуто пошел на Новую рыночную площадь, где надеялся найти своих товарищей. Он не ошибся: почти все они были здесь, на балконе трактира. Приход Бенвенуто они встретили восторженными криками и тут же заказали еще бутылку вина.

– Выпьем за молодость, дружбу, веселье! Выпьем за вдохновение и талант! За нас, друзья! – провозгласил тост Антонио, миловидный юноша с черными кудрями.

– За тебя, Антонио! Тебе суждено еще больше прославить Флоренцию! Тебе и Бенвенуто!.. Да, Бенвенуто! Антонио и Бенвенуто – лучшие среди нас!.. За Антонио и Бенвенуто! – закричали наперебой молодые люди.

– За нас, друзья! – повторил Антонио и отпил глоток из своего стакана.

– Ты слышал, Бенвенуто, Антонио вчера закончил свою картину, – прошептал Франческо.

– Ту, что он писал для синьора Джулио?

– Да, ту самую. «Христос и Мария Магдалина».

– Антонио, поздравляю тебя с завершением работы! – прокричал Бенвенуто, напрасно стараясь перекрыть шум. – Не услышал. Ладно, потом подойду к нему и поздравлю… Картина действительно великолепная. Ты ее видел? Нет? Как ты мог! – сказал он Франческо. – Сходи и посмотри, пока синьор Джулио не увез ее из мастерской Антонио. Христос на ней – цветущий мужчина, а Мария Магдалина – пленительная молодая женщина. И вот, между ними идет напряженный внутренний поединок: кто кого? Христос ли обратит грешницу к Богу, или она склонит сына Божьего к греху? Он увещевает, а она соблазняет, – и видно, сколь сильна воля Христа и святость его: ведь он имеет плоть человеческую, которая требует своего, однако, как мы знаем из Писания, он не поддался зову плоти и не соблазнился прелестями Магдалины, но привел ее к непорочной жизни. Глядя на картину Антонио, понимаешь все величие земного подвига Христа. Мало кто смог бы устоять перед красотой Магдалины; мы бы с тобой, наверное, не устояли бы!

– Да, я бы точно не устоял! – расхохотался Франческо и поправил повязку на голове.

– Что, болит голова? – сочувственно спросил Бенвенуто.

– А, ерунда! Почти все прошло. Но если бы не ты, меня бы тогда убили, – Франческо обнял его. – Поедем со мной к папскому двору, Бенвенуто! Я собираюсь поступить в гвардию Его Святейшества, как только голова совсем заживет.

– Как странно! Сегодня мне во второй раз предлагают ехать к Папе. Может, это – знак судьбы? – задумался Бенвенуто.

– А кто тебе еще предлагал?

– Друг моего отца. Он говорил о богатых заказах, которые Папа дает мастерам.

– Ну так поехали! Поедем? – горячо скзал Франческо.

– Посмотрим… Эй, Антонио! Антонио! Я хочу выпить с тобой! – Бенвенуто встал со своего места и подошел к Антонио. – Ты написал чудесную картину. Я не завистлив, но ныне я завидую тебе, как утром завидовал непревзойденному Микеланджело. Я бы так хотел приблизиться к его уровню, только приблизиться, ибо превзойти гения нельзя: он поднимается на такую высоту, выше которой только Господь, и по той тропе, по которой прошел гений, другим уже не пройти. Ты, Антонио, тоже гений; ты напишешь, дай Бог, еще много картин, но если ты даже умрешь сегодня, твоя слава не умрет с тобой и переживет тебя на века. Я завидую тебе, Антонио. За тебя, мой товарищ по служению музам!

– За всех, кто служит искусству! – Антонио ударил своим стаканом о стакан Бенвенуто.

– Вы выпили? Без нас?! Что за безобразие! Договорились пить поровну! Трактирщик, еще одну бутылку! – зашумели их приятели.

– Друзья, я хочу сказать! Послушайте же меня! – прокричал Антонио, постучав стаканом по столу. – У меня есть предложение. Слушаете? Так вот, я приглашаю в воскресенье всех вас к себе на ужин.

– Спасибо, Антонио! Я приду обязательно… И я приду!.. Да мы все придем! – завопили в ответ его друзья.

– Вы меня не дослушали! Пусть каждый из вас приведет с собой на ужин свою подружку из числа тех веселых бабенок, которые всегда готовы услужить мужчине за сходную плату. А кто придет без подружки, тот через воскресенье обязан будет поставить ужин на всех. Согласны? – лукаво сошурился Антонио.

В ответ раздался дружный хохот.

– Конечно, согласны! Подружка-то у каждого есть!.. А как же, мы же не кастраты!.. А может, они все-таки есть среди нас? Вот и выясним: кто придет без подружки, тот и кастрат!

– Эй, вы, сидящие в трактире! Чего вы разорались, будто помешанные? – закричал молодым людям рослый солдат из проходившего по площади отряда наемников.

– А тебе какое дело? – ответил ему Франческо. – Иди своей дорогой, и нападай лишь на тех, на кого тебе укажут твои командиры, заводной болванчик!

– Болваны это вы, если не понимаете, что вам говорят! – парировал солдат.

– Послушай, герой, мы находимся не в церкви, не на мессе; мы сидим в трактире. Где же еще и повеселиться, как не здесь? – сказал ему Антонио.

– Слышишь? Они, оказываются, веселятся! – солдат толкнул локтем одного из своих товарищей. – Во Флоренции это называется весельем, а я-то думал, глядя на эту сходку, что тут собрались тронутые умом!

– Они все тут тронутые, – проворчал его товарищ.

– Чего ты к нам пристал? Чем мы тебе помешали? – прокричал солдату Бенвенуто.

– Недоумки, молокососы, сопляки! – выругался солдат. – Разорались, как ослы, впрочем, вы и есть ослы; даже не ослы, а мулы!

– Ах ты, безмозглый баран, вонючая собака, грязная свинья! – ответил ему Франческо. – Иди сюда, я отрежу твои большие уши!

Солдат остановился, сдвинул каску на затылок и, опершись на свою длинную шпагу, с самым наглым видом проговорил:

– Иди ты сюда, сучий сын! Я отправлю тебя к Аврааму.

Франческо вскочил и схватился за шпагу, но Бенвенуто загородил ему дорогу.

– Предоставь его мне! – сказал он. – Твоя голова еще не зажила. Пусть этот наглец уйдет с площади, и я его проучу в безлюдном месте… Не отвечайте ему, – прибавил он, обращаясь к друзьям. – Я расправлюсь с ним.

– Ну что, смелости не хватает сразиться? – продолжал издеваться солдат. – Да и как с вами, сосунками, сражаться; высечь вас, как следует, вот и все!

– Твой отряд уже ушел, – сказал ему Антонио.

– А, хотите меня поскорее спровадить? Значит, нет желающих сразиться? Так я и думал; вы храбры лишь на словах. В вашем дурацком городе все трусы, трусы и импотенты, поэтому ваши бабы предпочитают нас, настоящих мужчин, а уж мы их ублажим, можете не сомневаться! Прощайте, щенки, и не смейте больше задирать свои сопливые носы, а то останетесь совсем без носов! – солдат презрительно оглядел собравшихся в трактире, смачно плюнул в их сторону и затем неспешно покинул площадь.

– Каков наглец! – сказал Антонио, усмехнувшись.

– Чему ты смеешься? – нахмурился Франческо.

– Да разве он не смешон в своей наглости?

– Мне это не показалось смешным.

– Как бы там ни было, но последним посмеется не он, – Бенвенуто сбежал с балкона и помчался за солдатом.

– Будь осторожен, Бенвенуто, – сказал Антонио.

– Задай ему, как следует! – крикнул Франческо.

– Разберись с ним и возвращайся! Мы ждем тебя, Бенвенуто!.. Приди рассказать, что ты с ним сделал!.. Всыпь ему по первое число! – закричали остальные их товарищи.

Бенвенуто скрылся в переулке. Здесь обычно прогуливались шлюхи, поджидавшие клиентов, и солдат успел уже завязать знакомство с одной из них. Обняв ее за талию, он сговаривался с девицей о цене, когда к нему подскочил Бенвенуто.

– Это ты тот самый нахал, который сейчас ругался с нами? – спросил он солдата.

– А ты, что, ослеп? Я тот самый и есть! – насмешливо ответил солдат.

– Ну, так вот, – если бы ты оскорбил только нас, то и тогда тебя следовало бы проучить, пустив тебе кровь. Но ты оскорбил еще и мой город; многие поколения моих предков жили в нем, обустраивая его, прославляя своим мастерством, защищая его от врагов. И я не допущу, чтобы какой-то хам поносил Флоренцию!

– Да? – ухмыльнулся солдат. – И что же будет?

– А вот что! – Бенвенуто со всего маху влепил ему пощечину.

Девица, стоявшая с солдатом, взвизгнула и бросилась бежать; вместе с ней убежали и ее коллеги по ремеслу, так что переулок вмиг обезлюдел.

– Ах ты, мерзавец! – возопил солдат, пытаясь ударить Бенвенуто.

Тот выхватил свою шпагу и направил ее в грудь солдату:

– Я не желаю с тобой драться на кулаках, я убью тебя на дуэли. Вынимай шпагу и сразись со мной!

– Я заколю тебя, как поросенка! – трясясь от злости, просипел солдат.

– Хватит болтать! Сражайся, черт возьми! И знай, что ты не уйдешь от меня живым.

– Получи, сопляк! – сделал выпад солдат.

– И ты получи, негодяй! – отбив удар, Бенвенуто уколол противника в руку.

Солдат, взревев от боли, стал лихорадочно делать выпад за выпадом, стараясь сразить своего противника каким-нибудь хитроумным ударом, но Бенвенуто успешно отражал все атаки и, наконец, изловчившись, нанес укол солдату в шею.

– Дьявольщина, – прохрипел тот, пошатнулся и упал на землю.

Бенвенуто размышлял, что делать дальше. По законам мести следовало добить побежденного врага, и правила дуэли, ведущейся на смерть, тоже это допускали, но по законам милосердия нельзя было бить лежачего; к тому же, существовал еще и полузабытый ныне этикет рыцарского поведения, одно из положений которого гласило, что сражаться с поверженным противником неблагородно. Пока Бенвенуто размышлял подобным образом, солдат, уловивший его колебания, жалобно взмолился:

– Прошу пощады! О, доблестный юноша, пощади! Боже, какая боль! Моя рука! Моя шея! Сколько крови! Пощади меня! Я признаю, что был не прав во всем, но имей снисхождение: я изувечен в боях, контужен пушечными ядрами, меня обливали кипятком с крепостных стен и топили во рву с водой. Ну, подумай сам, могу ли я вести себя нормально? Иногда, я просто не понимаю, что говорю… Пощади меня, мой победитель!

– Ладно, – сказал Бенвенуто. – Я оставляю тебе жизнь, но упаси тебя Господь снова оскорбить мой город или моих друзей!.. Скоро здесь пройдет патруль, он подберет тебя.

– О, благодарю тебя, великодушный юноша! Я закажу молебен о твоем здравии…

– Ладно, не болтай зря! Прощай.

Бенвенуто отвернулся от него и быстро пошел по переулку, чтобы скрыться до появления патруля. Солдат, скривившись в злобной гримасе, погрозил ему вслед кулаком, но Бенвенуто этого не заметил. Он спешил к друзьям, чтобы рассказать им о поединке и своей победе.

«Но кого же я поведу к Антонио? – подумал он, расставшись с Пантасилеей. – У всех красивых куртизанок в городе есть постоянные дружки, которые исправно платят им денежки и следят за их верностью зорче, чем мужья; ни одна из них не захочет из-за одного вечера лишиться регулярного заработка. Дешевых шлюх, правда, у нас предостаточно, но не могу же я привести в блестящее собрание курицу с ободранными перьями. Где же мне найти красивую подружку на вечер?»

За раздумьями он не заметил, как пришел на свою улицу.

– Привет, Бенвенуто! – окликнул его Диего, сын медника, живущего по соседству с Джованни.

– Привет, Диего! – отозвался Бенвенуто и пошел дальше, но внезапно остановился, вернулся к Диего и принялся осматривать его с головы до ног.

– В чем дело? – смутился тот.

– Слушай, Диего, ты не согласился бы мне помочь кое в чем?

– Помочь? Конечно, Бенвенуто, я готов! Знай, что мы все восхищаемся тобой! Ты – гордость нашей улицы.

– Тебе сколько лет исполнилось? – спросил Бенвенуто.

– Шестнадцать.

– Шестнадцать? Я думал меньше. На твоих щеках ни пушинки, они чистые и гладкие, как у девушки. И над верхней губой у тебя нет ни тени усов.

– Не растут еще, – покраснел Диего.

– Ах, как покраснел! Зарделся маковым цветом, точно невинная девица. А если переодеть тебя в женскую одежду, то, пожалуй, никто и не поймет, что ты мальчик.

– Ты смеешься надо мной, Бенвенуто? – окончательно смутился Диего.

– Ничуть, – ответил Бенвенуто. – Я хотел тебя попросить, чтобы ты сходил со мной в воскресенье на ужин к моему другу Антонио. Но поскольку мы с приятелями сговорились, что каждый из нас приведет с собой девицу, то ты должен будешь изобразить мою подругу. Если ты сыграешь свою роль талантливо, мы здорово над всеми посмеемся, а когда обман раскроется, мои товарищи, полагаю, тоже посмеются вместе с нами. Ты согласен? Помимо того, что ты окажешь мне большую услугу, ты еще сможешь пообщаться с лучшими скульпторами, художниками, ювелирами, музыкантами и певцами из числа молодежи нашего города. Довольно тебе прозябать в одиночестве и бедности, поддержка друзей даст тебе возможность подняться наверх.

Диего потупился и некоторое время не решался проронить ни слова; потом поднял голову и застенчиво промолвил:

– Хорошо, Бенвенуто, я пойду с тобой.

– Вот и чудесно! – обрадовался Бенвенуто. – Завтра после обеда загляни ко мне домой. Я приготовлю для тебя женское платье и украшения. Пока мой отец будет спать, мы примерим все это на тебя. До воскресенья остался один день, и мы должны успеть приодеть тебя как следует.

Воскресным вечером, когда Бенвенуто и Диего шествовали к дому Антонио, прохожие на улицах останавливались, чтобы посмотреть на эту красивую пару.

Бенвенуто в городе знали многие, но его спутницу не знал никто. Она была поразительно хороша собой и превосходно одета. На ней было бархатное темно-вишневое платье с узкими рукавами, имеющими прорези с подкладкой из серебристой парчи. Из такой же парчи была мантилья с оторочкой из белого меха, накинутая на плечи девушки и скрепленная золотым шнуром (одежду для Диего Бенвенуто взял напрокат у обедневшей баронессы, которая зарабатывала себе на жизнь сдачей внаем своих апартаментов, мебели, столовых приборов и платьев). На голове девушки был алый шелковый берет, из-под которого выбивались густые черные кудри (берет Бенвенуто позаимствовал у знакомой дамы, для которой изготавливал иногда золотые безделушки, а порой оказывал ей еще кое-какие услуги). На шее спутницы Бенвенуто висел на массивной золотой цепочке крупный кулон из рубина, в ушах были вдеты золотые серьги тоже с рубинами, и на пальцы нанизаны кольца и перстни с такими же рубинами (все золото и все камни были фальшивыми).

– Бенвенуто! – кричали прохожие. – С кем это ты идешь?

Он не отвечал.

– Послушай, Бенвенуто, взял бы ты портшез для своей синьорины. Да и охрана не помешала бы: гляди, сколько на синьорине драгоценностей!

Он не отвечал.

– Ишь, как заважничал! Смотри, как бы твоей синьорине не стало плохо: она тащится пешком, в жару, в таком тяжелом платье. Найми для нее хотя бы мула, Бенвенуто!

Он не отвечал.

…Подойдя к дому Антонио, Бенвенуто накинул на Диего тонкое воздушное покрывало и только тогда постучался в дверь.

Они явились на ужин последними.

– Бенвенуто! А я уже подумал, что ты не придешь! – приветствовал его Антонио. – Кстати, познакомься с Андреа и Понтормо, они мечтали тебя увидеть. Андреа любознательнее всех нас; он хочет познать сущность всех вещей и во всем ищет первооснову. Ну а Понтормо – вольный художник, а помимо того, самый жизнерадостный и дружелюбный человек на свете. Веселее товарища просто не найти.

– Эге! – воскликнул Понтормо. – А подружка Бенвенуто не иначе как из высшего общества. Что за нарядное платье на ней!

– Но отчего лицо синьорины скрыто под покрывалом? – подхватил Андреа. – Неужели ее внешность хуже ее платья?

– А мы сейчас это проверим! – Понтормо сдернул покрывало с Диего.

В комнате наступила тишина.

– Вот это да, – протянул Антонио, любуясь красотой спутницы Бенвенуто.

Пантормо же схватил одной рукой Андреа, а другой Франческо, оказавшегося рядом, согнул их шеи, а сам кинулся на колени и шутливо закричал:

– Бегите сюда все, – смотрите, смотрите, какие из себя бывают ангелы небесные! Нет, не ангелы – прекрасные ангелицы!

И тут же продекламировал:

При этих словах Диего взвел руки и дал Понтормо благословение на манер папского. Тогда Понтормо, поднимаясь с пола, проговорил:

– Папе лобзают ноги, но ангелиц целуют в щеки, – и поцеловал Диего, отчего тот сильно покраснел, что добавило ему прелести.

– Бенвенуто! Эй, Бенвенуто! – шептал Франческо, дергая друга за рукав. – Где ты разыскал такую красавицу? Почему я не знаю ее? Ты меня с ней сведешь, когда сам натешишься?

– Сведу. Хочешь, я отдам тебе ее в конце сегодняшнего ужина?

– В конце ужина? Конечно, хочу! Ты – настоящий друг, Бенвенуто.

– Тебе, Франческо, я готов отдать даже то, чего не имею.

– К столу, друзья! – позвал Антонио. – Позвольте мне на правах хозяина разместить вас за столом по своему усмотрению. Всех дам я попрошу сесть по одну сторону, а посередине пусть усядется подруга Бенвенуто… Бенвенуто, ты нам ее не представил; как ее зовут?

– Помона.

– Помона пусть сядет посредине дамской части стола. С другой стороны стола я попрошу усесться кавалеров, каждого напротив своей дамы. Бенвенуто сядет на главнейшее место среди кавалеров; он заслужил эту честь. Пожалуйста, рассаживайтесь, и приступим к ужину.

Когда все расселись, Андреа, внимательно осмотрев всех женщин, сказал хозяину дома:

– Антонио, дорогой, я знаю, что вы называете подобных особ «воронами». Это прозвище для них сегодня как нельзя кстати. В сравнении с Помоной, с одним из красивейших павлинов какого только можно себе представить, эти вороны смотрятся еще менее интересно, чем обычно.

Ужин был обильным; самыми изысканными яствами стали свиной рулет и баранина, приготовленная новым способом. К рулету, – запеченному в сыре с овощами и чесноком, нашпигованному куриным филе в сметанном соусе с тертыми орехами, – подавали белое мускатное вино. К баранине, – зажаренной в оливковом масле с луком и пряностями, мелко порезанной на куски, перемешанной с острой брынзой и молодым капустным листом, а потом разложенной на пышных свежевыпеченных лепешках из пресного теста, – к баранине подавали терпкое красное вино.

После ужина молодые люди возымели охоту послушать музыку и пение, благо в исполнителях недостатка не было, и скоро начался концерт, в котором чудные голоса соединились со звуками инструментов.

В то время, когда шел концерт, две соседки Диего-Помоны за столом непрерывно болтали.

– Я приехала во Флоренцию из деревни, – рассказывала одна из них. – Семья у нас большая, а земли мало, что мне в деревне делать? Во Флоренции жил мой двоюродный дядя, старый бездетный вдовец, и он согласился, чтобы я переехала к нему для помощи по дому. Я переехала, и вся домашняя работа свалилась на меня: дядя прогнал свою старую служанку, я одна убирала, стирала, ходила за покупками, готовила еду. Дядя вообще ничем не занимался, он целые дни просиживал в трактире и пропивал свои сбережения, накопленные в молодости, когда он вел собственную торговлю.

Я была моложе его почти на тридцать лет, – мне едва минуло семнадцать, а ему уже давно перевалило за сорок, – но он начал домогаться меня. Я отбивалась, как могла, но однажды, утомившись от работы, я заснула вечером в своей комнате, забыв запереть дверь на засов. Как на грех, дяде именно в эту ночь пришла охота поразвлечься со мною: не успела я опомниться, как он задрал мне подол. Я начала кричать, но дядя пригрозил, что выгонит меня из дома, да еще ославит на весь город как девицу легкого поведения. Что тут поделаешь, пришлось умолкнуть…

Переспав со мной в эту ночь, дядя вошел во вкус и стал постоянно приходить вечерами в мою комнату. Фу, как это было гадко! Вонючий, пьяный, бессильный старик, он чаще всего просто елозил по мне, не в силах проникнуть вовнутрь. Причем, в своей слабости он обвинял меня, говорил, что я холодна, как лед; ругал меня, бил, и заставлял ласкать его особыми способами, – ну, вы понимаете, о чем я веду речь!

Раздраженный своей немощью дядя вскоре стал пить напропалую и пропил остатки денег. Теперь он лупил меня каждый день, утверждая, что я – причина того, что он пьет, а еще, что я объедаю и обворовываю его. Как-то вечером, он привел в дом мясника с рынка. Мясник, толстый и ражий мужчина, смотрел на меня, как на овечку для заклания, и облизывался. Я догадалась, зачем он пришел, но я так устала от попреков дяди, мне так надоели его побои! Мне было все равно, что он продал меня этому мяснику: так в первый раз в жизни я переспала с мужчиной за деньги.

Мясник приходил еще и еще, а вслед за ним дядя стал приводить ко мне и других любителей сладенького. При этом все деньги он забирал себе, а я по-прежнему работала на него и жила впроголодь.

Но Пресвятая Дева Мария сжалилась надо мной! Один из тех, кого приводил дядя, проникся ко мне симпатией и предложил стать его постоянной подружкой. Я согласилась; дурной молвы я уже не боялась, весь квартал знал, чем я занимаюсь. Я ушла от дяди и начала самостоятельную жизнь.

Дядя страшно разозлился и пытался даже угрожать моему другу, но тот его быстро поставил на место: старику так пообломали бока, что он неделю отлеживался. Придя в себя, он вошел в непрерывный запой; продал дом, все свои вещи, а после сгинул без следа. Говорят, мертвого старика, похожего на моего дядю, выловили осенью из реки, но я сама не видела… Вот моя история, вот каким образом я пошла по этому пути.

– А я пошла по этому пути из-за своего возлюбленного, – похватила вторая девица, которой не терпелось рассказать историю своего грехопадения. – Ах, девочки, если бы вы его встретили, то не смогли бы не влюбиться в него! Высокий брюнет с голубыми глазами, широкоплечий, мужественный, обаятельный, – вот он каким был!

Как я на него посмотрела, так сразу и влюбилась по уши! Он взял меня безо всякого сопротивления, и как мы с ним любили друг друга, – ах, девочки, это сказка! Он был жеребчик, хоть куда, никогда больше такого мужчину я не встречала: помню, была у нас ночь, когда мы занимались любовью двадцать один раз. Я-то, понятно, не считала, но он ставил мелом черточки над кроватью после каждой любовной атаки, и к утру на стене оказалась двадцать одна черточка. Не буду вам говорить, какие позиции мы с ним придумывали, скажу только, что он был невероятно изобретателен по этой части…

Увы, наша любовь недолго длилась! Я забеременела, и мой возлюбленный испарился, как утренний туман под лучами солнца. Но я его не осуждаю: разве может такой мужчина нянчиться с детьми? По правде сказать, я и сама не очень-то хочу возиться с ними. Одним словам, я поплакала, поплакала, да и пошла к бабке-знахарке, которая освободила меня от плода.

А после я стала размышлять, чем бы мне заняться? Замуж идти я не хочу, – избавь меня святая Екатерина от домашнего рабства! С родителями жить тоже не хочется, – сплошное ворчание и понукание! Ну, не в прачки же мне подаваться?! Слава Богу, нашлись добрые люди, которые пристроили меня к моему нынешнему ремеслу. Я ни о чем не жалею: сколько интересных мужчин встречаю, сколько денег зарабатываю: в каком другом месте у меня было бы все это?

– А ты как попала на нашу дорогу? – спросила она Диего-Помону, переведя дух.

– Я? Я тоже из-за друга, – ответил Диего тонким голоском.

– Да что ты? Какое совпадение! Расскажи нам о своем дружке. Ну же, не стесняйся, мы все – свои! – стали теребить его девицы.

– Он – удивительный человек. Искусный мастер, великий в своем мастерстве.

– Мы не о том тебя спрашиваем. Расскажи нам, каков он из себя: что у него за лицо, какого цвета глаза и волосы, какая фигура, какой рост?

Диего посмотрел на Бенвенуто, сидящего напротив, и сказал:

– Лицо у него правильной формы, немного вытянутое. Широкий подбородок, нос прямой, глаза карие, большие, волосы густые, вьющиеся, каштанового цвета. Фигура стройная, крепкая, а роста он гораздо выше среднего: большинство людей на улицах меньшего роста, чем он.

– Святая Елизавета! Судя по твоему описанию, твой дружок был не плох! – засмеялась вторая девица. – А теперь расскажи, каков он был в любви? Достаточно ли горяч и темпераментен? Что предпочитал, и не было ли у него каких-нибудь причуд?

– Как ты любопытна! – укоризненно заметила первая девица.

– А что в этом такого? – встряхнула головой вторая девица. – Мы, слава Богу, насмотрелись на мужчин вдоволь и столько о них узнали, что легко можем судить о любых их особенностях. Отчего же нам не поделиться опытом? Да и в нашей работе это может пригодиться. Давай, давай, Помона, рассказывай, мне интересно!

Диего закряхтел, заерзал и принялся крутиться то в одну, то в другую сторону.

– Что с тобой, милая? – спросила первая девица. – Уж не чувствуешь ли ты некоторого беспокойства?

– Да, – ответил Диего. – Я ощущаю что-то мешающее в матке. Мне кажется, что я беременна.

– Ай, бедная! – разом воскликнули обе девицы, и одна из них положила руку на живот Диего, сказав: – Дай-ка я потрогаю, все-таки я тоже была на сносях…

Диего не успел отстраниться, как она обнаружила, что он – не женщина.

– Святые угодники! Да это мужчина! – закричала она. – Ах ты, педераст! Переоделся в женскую одежду и морочишь нас! Поглядите на этого содомита: вот кого привел с собой Бенвенуто! Ага, я поняла, Бенвенуто, о каком дружке нам рассказывал твой переодетый, смазливый красавчик! Ай да, Бенвенуто! Ну и наклонности у тебя!

За столом раздался оглушительный хохот. Бенвенуто поднялся и, переждав шум, сказал:

– Позвольте представить вам моего соседа Диего, которого я попросил сыграть роль моей подружки. Мы устроили этот розыгрыш для вашего веселья и развлечения. Можете наказать нас, если мы того заслуживаем.

– Я накажу Бенвенуто. Вы разрешите? – обратился ко всем присутствующим Понтормо.

– Разрешаем, – от имени всех согласился Антонио.

Понтормо подошел к Бенвенуто и торжественно произнес:

– Хоть я знаю тебя всего три часа, но мне известно обо всех твоих поступках, и вот тебе наказание за них!

Он захлопал в ладоши и завопил:

– Да здравствует этот синьор! Слава синьору Бенвенуто!

– Слава Бенвенуто! – подхватили сидящие за столом так, что от их крика дрогнули огни свечей, а по залу разбежались фантастические тени.

– Ну, ты меня рассмешил! – сказал Франческо, хлопнув Бенвенуто по колену. – Аж слезы выступили!

– Как я и обещал, я уступаю тебе Диего, – подмигнул ему Бенвенуто. – Возьмешь его?

– Я бы взял, но у меня не хватит средств на его содержание, – Франческо бросил взгляд на богатое платье Диего.

– Да, мой друг, все необычное – дорого, но как понравилась всем шутка с переодеванием! – улыбнулся Бенвенуто.

– Я вам легко объясню, в чем тут дело, – вмешался в их разговор подсевший к ним Андреа. – То, что находится в своей среде, не бросается в глаза. Свинья совершенно естественно смотрится в свинарнике, но если поместить ее в курятник, мы увидим в ней гораздо больше свинского, чем в ее родном обиталище. То же касается мужчины в женском одеянии, или женщины – в мужском. Женское или мужское начало больше проявляется в чужом облике, чем в своем собственном: характерные черты мужчины или женщины вылезают наружу из чужой оболочки, – и мы смеемся над тем, чего раньше не замечали!

Не успел Бенвенуто успокоиться, как его вызвали на судебное заседание. Когда он туда явился, то предстал, к своему великому удивлению, перед коллегией из восьми человек, обычно собиравшейся для рассмотрения самых важных дел.

– Ну-с, любезнейший, – сказал ему председатель, – твои бесчинства и дебоши давно будоражат весь город. Один раз ты уже привлекался к суду за избиение ни в чем не повинных людей, но, видно, того урока тебе было мало. Теперь ты совершил нечто невообразимое: напал на этих достойнейших граждан (судья показал на Сальвадоро и Микеле) прямо в их лавке. Причем, ты специально готовился к этому нападению, поскольку, как следует из свидетельских показаний, а свидетелей по делу много, ты был вооружен до зубов. В результате ты чуть не до смерти убил двоюродного брата этих почтенных людей, который пытался, на свою беду, урезонить тебя добрым словом: бедняга не смог даже прийти на наше заседание! Ты совершил серьезное преступление, и ответишь за него по всей строгости закона. Есть ли у тебя какие-нибудь оправдания? Хотя, вряд ли они могут быть для такого вопиющего безобразия!

– Ваша честь… – начал говорить Бенвенуто, но заместитель председателя перебил его:

– Господин главный судья, обратите внимание, во что одет этот проходимец! Что за одежду он на себя напялил? Какая-то немыслимая куртка со шнурками и капюшоном, а где головной убор? Может быть, он снял его при входе в зал заседаний? Где твой головной убор, юноша? Нет его? Я так и знал! Господин главный судья, я считаю, что подсудимый своим внешним видом бросает вызов обычаям, принятым в нашем городе!

– Погодите, коллега! Что вы смешиваете все в одну кучу? – недовольно проговорил третий судья, Джулиано, для возлюбленной которого Бенвенуто сделал когда-то перстень и серьги, и от которого получил недавно еще один заказ. – Господин главный судья приказал подсудимому высказаться по существу дела. Мы слушаем тебя, юноша, но помни, что каждое твое слово будет взвешено на весах правосудия.

– Ваша честь, и вы, уважаемый суд, все было совсем не так, как рассказали эти два… гражданина, – Бенвенуто кивнул на Сальвадоро и Микеле. – На самом деле, я и не собирался нападать на них. Я шел в свою новую мастерскую, которая находится в центре города недалеко от лавки и мастерской этих… граждан. Когда я проходил мимо, они стояли на улице, и я, клянусь Распятием, не задел их ни взглядом, ни словом, ни прикосновением! Они сами начали меня оскорблять, а после появился их брат Герардо, который специально толкнул на меня своего осла, нагруженного кирпичами, так что у меня отдавило ноги, а это наглец Герардо еще и насмехался надо мной.

– Врет он, ваша честь! – выкрикнул Сальвадоро.

– Все это – ложь! – подал голос Микеле.

– Помолчите! – оборвал их Джулиано. – Вас мы уже выслушали!

– Но это он атаковал нас! – не унимался Сальвадоро.

– Напал внезапным образом! – присоединился к нему Микеле.

– Набросился! – добавил Сальвадоро.

– Накинулся! – вставил Микеле.

– Господин председатель! Потерпевшие проявляют неуважение к суду! – возмутился Джулиано.

– Соблюдайте тишину в зале, иначе я оштрафую вас! – грозно сказал председатель.

– Итак, юноша, – продолжал он, обращаясь к Бенвенуто, – ты утверждаешь, что не виноват. Однако ты пришел к потерпевшим с оружием? Они говорят, что у тебя в руках был здоровенный тесак.

– Вот этот тесак, ваша честь, – Бенвенуто достал из-за пояса свой маленький ножик. – Если бы я собирался напасть на этих господ, разве не должен я был обзавестись оружием пострашнее? Тем более что там была целая орава их родственников; да вон они сидят в зале!

– А ты – хитрец! – сказал председатель. – На все у тебя есть ответ. Но их брат все-таки пострадал от твоей руки.

– Да, я дал ему пощечину…

– Врет, он ударил его кулаком! – возмущенно выкрикнул Сальвадоро.

– В голову кулаком ударил! – подтвердил Микеле.

– Виноват, ваша честь. Действительно, я ударил его кулаком, – сознался Бенвенуто. – Это потому, что я не помнил себя от гнева. А вообще-то я хотел дать ему пощечину.

– Опомнись! – перебил его Джулиано. – Что ты такое говоришь! Да будет тебе ведомо, что удар кулаком расценивается законом как незначительный проступок, как следствие излишней горячности. Но пощечина – совсем иное дело. Пощечина – это оскорбление, несмываемая обида, позор; человека, давшего пощечину, ждет тюремное заключение или большой денежный штраф.

– Пощечину, именно пощечину я хотел ему дать! – упрямо сказал Бенвенуто. – Как еще наказать подлеца, издевающегося над тобой? Сколько негодяев, совершая подлости, пытаются казаться порядочными людьми, – а сколько таких среди тех, кто поплевывает на нас с высоты своего положения! Но пощечина сорвет маску с подлеца, увидят все, что он подлец, – и тогда ни власть, ни богатство не спасут его от презрения и осмеяния. Поистине, для негодяя пощечина – хуже чем удар кинжалом.

– Предерзкий молодой человек, – пробормотал председатель суда.

– Оставь свои рассуждения для друзей! – прикрикнул на Бенвенуто Джулиано. – Факт остается фактом: ты ударил двоюродного брата потерпевших кулаком, а не пощечину ему дал.

– Но зачинщик драки все-таки этот юнец! – воскликнул заместитель председателя суда. – В зале находятся свидетели, видевшие это.

– Господин председатель суда! Послушаешь свидетелей, так выходит, что у Бенвенуто забот иных нет, как только дебоширить да задирать честных граждан, – заметил Джулиано. – Между тем, он – трудолюбивый и талантливый юноша, который своим тяжким ремеслом зарабатывает на жизнь не только себе, но и своему престарелому отцу, а также семье своей старшей сестры, претерпевающей нужду и лишения в чужом городе. Дай Бог, чтобы у нас было побольше такой молодежи, но подобные ему, к несчастью, очень редки!

– А может, к счастью, – буркнул себе под нос председатель, а потом сказал секретарю: – Суд будет совещаться.

Секретарь немедленно ударил в колокол и прокричал:

– Всем покинуть зал! Вас вызовут, когда суд примет решение!

Судьи совещались недолго. Вновь прозвучал удар колокола, и после того как обвиняемый, потерпевшие и свидетели вернулись на свои места, председатель зачитал приговор. Бенвенуто признавался виновным в нарушении общественного порядка и в развязывании драки. Он приговаривался к пени в четыре меры муки в пользу монастыря Затворниц.

– Учтите, молодой человек, что вы в последний раз отделались так легко, – сурово сказал председатель суда, закончив чтение приговора. – Если вы станете продолжать бесчинствовать, то вас ждет самая строгая кара.

– Но, ваша честь…

– Молчать! Я не даю вам слова. Извольте повиноваться и помните о моем предупреждении. Пройдите к судебному приставу, он проследит за исполнением приговора.

…Переговорив с приставом, Бенвенуто стал дожидаться Джулиано. Тот вскоре вышел из зала суда и, улыбаясь, сказал:

– Вот я и опять тебе пригодился, дорогой мой Бенвенуто! Видишь, как хорошо все закончилось… Скажу тебе по секрету, что заместитель председателя и еще двое наших судей требовали выслать тебя из города или присудить к штрафу в двадцать пять золотых, но мне удалось переубедить их, напомнив им кое о чем… Кстати, как мой очередной заказ, Бенвенуто? Ты уже приступил к нему?

– Да, я уже начал работу, – рассеяно ответил он, а затем горячо проговорил: – Я не понимаю, за что меня наказали? Где же справедливость?!

– Э, ты еще так молод! – усмехнулся Джулиано. – Ты полагаешь, что в судах существует справедливость? Ты меня рассмешил! Знаешь, отчего заместитель председателя был так настроен против тебя? Открою тебе тайну: когда твои враги, Сальвадоро и Микеле, пришли сюда, они первым делом к нему заглянули и столковались с ним частным образом, а он уже постарался повлиять на председателя. Думаю, что и те двое наших судей, что хотели тебя упечь, тоже заранее получили вознаграждение. Нет, господин председатель суда правильно сказал: ты легко отделался, могло быть гораздо хуже, – особенно, если бы твои враги не поскупились и постарались сговориться с ним самим, а не с его заместителем.

– Да это просто вертеп какой-то! А я-то, дурак, пришел сюда, полагаясь исключительно на свою правоту! Ну, если суд не ищет справедливости, то мы сами ее отыщем! – распаляясь, закричал Бенвенуто.

– Что ты собираешься делать? Остановись, безумный! Ты что, хочешь заменить собой правосудие? – сказал Джулиано, с ужасом глядя на него.

– Правосудие? Ха, ха! Если закон стал беззаконием, если правду подменила кривда, то выходит, что и суд сделался незаконным и превратился из правосудия в кривосудие! Пусть же тогда станет законом то, что кривосудие называет незаконным!

Бенвенуто страшно рассмеялся и направился к выходу.

– Остановись! – повторил Джулиано и попытался схватить его за рукав, но Бенвенуто увернулся и выбежал из здания суда. – Безумец! Он положительно сошел с ума. Ну, наломает он дров! Боже мой, а как же мой заказ? – Джулиано с отчаянием всплеснул руками.

Бенвенуто мчался по улицам, сшибая с ног тех, кто попадался ему на пути. Проклятья и ругательства сопровождали его, но, несмотря на то, что Бенвенуто столкнул в сточную канаву члена магистрата, грубо пихнул рыночного надзирателя и перевернул портшез с женой начальника таможни, никто не захотел связываться с оголтелым юнцом, известным своим отчаянным характером.

В считанные минуты Бенвенуто достиг дома Сальвадоро и Микеле. Дверь в их лавку была открыта, поскольку еще не наступило время заканчивать работу. Отбросив в сторону приказчика, который пытался загородить лестницу, ведущую в жилые покои, Бенвенуто ворвался в большую комнату дома.

Вся семья сидела за столом. При виде Бенвенуто на лицах Сальвадоро, Микеле и всех их домочадцев появилось выражение беспредельного ужаса. Лишь Герардо, который, по словам главного судьи, был еле жив, не поддался страху и проявил завидную расторопность: он мгновенно бросился на Бенвенуто, за что и пострадал во второй раз за сегодняшний день, получив удар ножом в грудь. Но так как нож был очень мал, то никакого вреда он не нанес: камзол, колет и рубашка Герардо были порезаны, однако кожа даже не оцарапана. Тем не менее, Герардо, почувствовав удар и услышав треск разрываемой одежды, решил, что настала его смерть.

– Великий Боже! – жалобно воскликнул он и замертво свалился на пол.

– Ага! Один готов! – закричал Бенвенуто и расхохотался еще страшнее, чем в здании суда. – Подлецы! Я всех вас уничтожу! Наступил ваш последний день!

Сальвадоро и Микеле упали на колени перед Бенвенуто, и примеру их немедленно последовали все находившиеся в комнате.

– Прости меня! – завывал Сальвадоро.

– Пощади! – молил Микеле.

– Ради моих детей! – плакал Сальвадоро.

– И ради моих! – рыдал Микеле.

– Пощады, пощады, пощады! – жутко выли их жены и дети.

Бенвенуто вдруг стало стыдно и смешно.

– Да будьте вы прокляты! – сказал он и снова захохотал, но уже не так ужасно, как в прошлый раз.

С трудом продираясь сквозь коленопреклоненных, хватающих его за ноги, плачущих и воющих домочадцев Сальвадоро и Микеле, Бенвенуто добрался до лестницы, спустился вниз и вышел на улицу. Ярость, утихшая было наверху, тут вновь овладела им.

– Будьте вы прокляты! – повторил он со злостью и погрозил кулаком окнам второго этажа.

– Вот он! Держи его! – раздался чей-то возглас.

Бенвенуто оглянулся и увидел приказчика из лавки, которого оттолкнул пять минут назад, прорываясь в жилые покои дома. Приказчик времени даром не терял и успел за эти пять минут собрать дюжину своих соседей, вооруженных заступами, молотками, обрезками железных труб и палками.

– А, вот оно! Это-то мне и нужно! Держитесь, мерзавцы! – радостно прокричал Бенвенуто.

Взревев, словно бык, он ринулся в самую гущу нападавших и одним махом опрокинул четверых или пятерых из них. Остальные немедленно накинулись на него, охаживая теми предметами, что принесли с собой, но Бенвенуто, не ощущая ни малейшей боли от ударов, с таким неистовством колол направо и налево своим ножиком, орудуя одновременно кулаком левой руки, что надолго отваги у нападавших не хватило. Сначала один из них пустился наутек, потом другой, а после разбежались и все остальные.

Бенвенуто перевел дух и осмотрел себя. Как ни удивительно, у него не было ни одной серьезной раны, только порезы да синяки, но вот куртка его пришла в полную негодность. Она была вся искромсана, капюшон оторван напрочь, рукава держались на честном слове, а шнурков, составляющих главную гордость наряда, не осталось ни единого. Бенвенуто со вздохом снял ее и отбросил в сторону, решив, что лучше пойдет по городу в одной рубашке, чем в такой куртке.

Через четверть часа после окончания сражения на поле битвы стали возвращаться солдаты разбежавшейся армии. Приказчик из лавки, как самый храбрый воин, явился первым. Не обнаружив нигде поблизости противника, он внимательно исследовал оставленный плацдарм и нашел брошенную куртку Бенвенуто. Подняв ее палкой, он показал трофей своим соратникам, стоявшим поодаль.

– Смотрите, этот одержимый так быстро удирал, что забыл свою одежду!

– А может, он еще вернется за ней? – робко спросил кто-то.

Это предположение вызвало некоторое смятение в рядах армии, и воины попятились назад.

– Перестаньте! – храбро сказал приказчик, оглядываясь. – Мы задали ему жару! Сейчас он удирает так, что пятки сверкают, – до куртки ли ему?

И приказчик демонстративно швырнул ее наземь, к ногам бойцов.

– Чертово отродье! – завопил один из них и пнул куртку ногой.

– Бей ее! – вдруг истошно закричал его товарищ и нанес ей страшный удар.

– Бей ее! Бей! – поддержали остальные воины и принялись зверски избивать ни в чем не повинную, и без того пострадавшую от них куртку Бенвенуто.

Били они ее с таким остервенением, что она скоро превратилась в груду лохмотьев; после этого бойцы уничижительно поплевали на нее, а после подняли ее палкой и понесли по улицам города, рассказывая всем о своей блестящей победе.

– …Оставайся здесь, сколько хочешь, Бенвенуто. Даже если бы ты был повинен во всех существующих на свете преступлениях, то и тогда я не выдал бы тебя властям, – говорил аббат Джеронимо, настоятель монастыря Святой Марии. – И не потому, что ты мой духовный сын, а просто должно быть на земле место, где самый закоренелый злодей услышит доброе слово утешения. Христиане ли мы, если отвечаем злом на зло и ненавидим ненавидящих нас? Как можем мы судить грешников, если мы сами великие грешники? Господи Иисусе, что свершают именем твоим! Вот отчего теснят нас иноверцы, сотрясают еретики, прельщают бесовствующие! Так нам и надо, забывшим заповеди Твои, Господи Иисусе! Скоро, скоро закончится долготерпение Отца Твоего и воздастся каждому по заслугам!

Тут Бенвенуто распростерся перед большим распятием, висевшим на стене, и пылко произнес:

– Господи, люблю Тебя и всей душой своей предаюсь Тебе! Я всегда буду верным сыном церкви Твоей, и сгнить мне заживо от проказы, а на том свете гореть в адском пламени, если отступлю я от веры и впаду в какую-нибудь поганую ересь! Грешен я, Господи, – моя вина, моя вина! – знаю, что грешу, а не могу удержаться! Прости меня, Господи за слабость мою! Моя вина, моя вина, моя вина!

– Господь услышит тебя, Бенвенуто, – ласково сказал аббат. – Искреннее раскаяние дороже Ему, чем мнимая непогрешимость. Я знаю, что ты верный сын церкви; знаю, что зло не живет в твоем сердце, и никогда ты не станешь служить ему, – за это тебя и люблю. Встань, я благословлю тебя.

– Падре, чем я отблагодарю вас за участие?! – со слезами на глазах воскликнул Бенвенуто.

– Ты уже меня отблагодарил, – ответил аббат, тоже вытирая слезы.

Бенвенуто поцеловал ему руку, а после, еще раз взглянув на распятие, сказал:

– Откуда у вас такое страшилище? На редкость безобразная работа! Вы посмотрите: ноги у Христа короткие и кривые, зато руки такие длинные, что не будь они прибиты к кресту, свисали бы ниже колен. Тело тщедушное, слабое, грудь больного чахоткой в последней стадии, но бедра широкие, как у женщины, родившей десятерых детей. А лицо? Разве это лицо бога? В нем нет не только божественного совершенства и красоты, но и обычной людской приятности оно начисто лишено. Нос скосился набок, одна щека выше другой, глаза выпучены, будто от сильной потуги, а губы почему-то сжаты в трубочку, от чего кажется, что Христос вот-вот засвистит. Падре, откуда у вас этот урод?

– Право, не знаю, сын мой, – смутился аббат Джеронимо. – Это распятие всегда тут висело, и мне как-то не бросались в глаза те недостатки, которые ты заметил, хотя я молюсь перед ним несколько раз в день.

– Ну, что вы, отец мой! Нельзя молиться такому уродливому Христу. Клянусь, я изготовлю для вас самое прекрасное распятие на свете, и пусть оно станет моим скромным даром вашему монастырю! – Бенвенуто сделал широкий дарственный жест рукой, как бы вручая аббату Джеронимо свою еще не существующую работу.

– Спаси тебя Бог, Бенвенуто, за твою щедрость! – аббат снова всхлипнул и перекрестил его.

– В ворота постучался какой-то мирянин. Он спрашивает вас, отец, – сказал монашек, вошедший в келью к Джеронимо.

– Приведи его ко мне, брат Джан Доменико Себастиано Пьетро Джисмонда Луиджи Аугустино, – кротко и просто ответил аббат, а потом прибавил, обращаясь к Бенвенуто: – Иди во внутренний дворик и укройся там в беседке. Кто бы ни был этот человек, если он пришел за тобой, он тебя не получит.

Внутренний двор монастыря был тенистым и прохладным. Вдоль узких, ровных, чисто выметенных дорожек росли невысокие широколиственные деревья, названий которых Бенвенуто не знал. Между ними были посажены кустарники с необыкновенными пятнистыми листьями, а на крохотных лужайках были разбиты живописные клумбы с цветами. По гранитным валунам, лежащим здесь же, струилась вода; ручьи пронизывали сад, и вода стекала в небольшой бассейн в середине его. Около этого бассейна стояла мраморная беседка, в которой укрылся Бенвенуто.

Ждал он недолго, но успел задремать, устав от волнений сегодняшнего дня. Пробудился Бенвенуто от того, что кто-то коснулся его плеча. Не понимая спросонья, где он находится, Бенвенуто прижался спиной к колонне и выхватил из-за пояса свой маленький нож.

– Осторожнее, сынок! Убьешь родного отца, – услышал он знакомый голос.

– Как ты меня нашел, отец? – удивился Бенвенуто, еще не понимая до конца, сон это или явь.

– Где ты еще мог укрыться как не здесь, не опасаясь подвергнуть приютившего тебя наказанию за твое укрывательство? – Джованни низко склонил голову перед аббатом Джеронимо.

Тот осенил его крестом и сказал:

– Я говорил Бенвенуто, что он может быть совершенно спокоен за свою безопасность, оставаясь в стенах монастыря.

– Вы святой человек, отец Джеронимо, – Джованни поцеловал руку аббата.

– Никто не свят, кроме Бога, – возразил Джеронимо.

– Что в городе, отец? Меня ищут? – нетерпеливо произнес Бенвенуто.

– Какой сегодня жаркий день выдался, – Джованни нагнулся над бассейном и плеснул себе воды на лицо. – Я спал после обеда, и мне снились кошмары. Вдруг влетает ко мне Франческо и кричит, что Бенвенуто зарезал сначала двух ювелиров, а затем истребил всю их родню числом не менее пятидесяти человек. Я решил, было, что это продолжение кошмаров, перекрестился, перевернулся на другой бок и вновь попытался уснуть. Но твой сумасшедший друг стал отчаянно трясти меня, продолжая орать мне на ухо, что тебя надо срочно спасать, – тут уж волей-неволей пришлось проснуться.

Прежде всего, я пошел к прислужникам Городского Суда и вызнал у них подробности твоего дела: они всегда в курсе всех дел, разбирающихся в суде, и понимают их лучше, чем господа судьи. Выяснив, что, благодарение Господу, ты никого не убил, и сам не пострадал, я немного успокоился и пошел в зал заседаний, где как раз собралась судейская коллегия, чтобы вторично разобрать твои проступки. Я пал перед судьями на колени и принялся умолять коллегию не выносить строгий приговор, почтительно указывая на то, что один человек, будь он хоть трижды одержимым, не может дважды за день напасть без всякой поддержки на целый легион своих врагов. Мне ответили, что может, если этот человек – Бенвенуто. Судьи так разозлись на тебя, сынок, что немедленно приняли постановление о твоем изгнании из города! Особо было сказано, что самая тяжкая кара грозит каждому, кто не донесет о том, где ты скрываешься, или даст тебе убежище…

Джованни многозначительно взглянул на аббата Джеронимо.

– Лишь Бог может покарать человека. Без воли Господа ничего не свершается в мире, – сказал аббат, нахмурившись. – Если я заслужил кару от Бога моего, то приму ее с благодарностью, радостно чувствуя, как Его высшая воля, – самая мудрая, самая могучая, самая совершенная, – коснулась меня! Не страшно, когда Господь карает; страшно, когда Он оставляет нас без своего внимания. Человек, оставленный Богом, обречен на лютые муки, ибо душа человеческая, божья частица, без Господа подобна листу, оторванному от ветки дерева. Падает тот лист с высоты и кружится, и ветром уносится, и долго может падать, а все же засохнет и погибнет!.. Ты не смотри на меня так, Джованни, не испытывай меня. Совесть, голос Божий, говорит мне, что я поступаю правильно, укрывая твоего сына. Так неужели решения людей, в гордыне своей взявшихся судить подобных себе, значат для меня больше гласа моей совести?

– Ах, святой отец! О, падре! – выпалили Джованни и Бенвенуто, и нагнулись одновременно, чтобы поцеловать руку Джеронимо.

– Бога, Бога благодарите за все! – отдернул тот руку, не забыв, однако же, перекрестить их.

– Если бы судьи были столь же совестливы, как вы, – вздохнул Джованни, продолжая свой рассказ. – Но они отвергли мои мольбы о помиловании Бенвенуто. А заместитель председателя вскочил со своего места и сказал мне злобно: «Встань и убирайся отсюда! Завтра же твой сын будет с позором изгнан из нашего города и отправлен в ссылку в сопровождении стражи, вооруженной алебардами!». Эти слова задели меня за живое. Я поднялся и говорю всем им: «Вы сделаете только то, что повелит вам Господь, и ничего больше».

– А я тут перед тобой распинаюсь! – аббат даже хлопнул в ладоши от удовольствия. – Джованни, если тебе надоест мирская жизнь, милости просим в нашу обитель! В сердце своем ты уже пришел к Богу.

– «Без сомнения, Господу угодно то, что мы хотим сделать с твоим сыном», – заявил мне тогда заместитель главного судьи, – Джованни загнусавил и осклабился, изображая его.

– Что за нахал! – возмущенно воскликнул аббат Джеронимо, смутился и пробормотал: – Прости, Господи, мое прегрешение!

– А я ему в ответ: «Думаю, что вам неведома воля Божия»…

– Джованни! Да ты уже можешь сам стать настоятелем какой-нибудь обители и руководить братией! Дай я тебя обниму! – Джеронимо расцеловал Джованни.

– Ах, святой отец! – расчувствовался Джованни, и оба заплакали.

– Но я-то пока не собираюсь стать монахом, – проворчал Бенвенуто. – Мне-то что делать?

– Бежать из Флоренции, – немедленно откликнулся Джованни, хоть и продолжал всхлипывать.

– Бежать? Из нашего города?

– Да, бежать. Другого выхода нет.

– Твой отец прав, – кивнул аббат. – Ты можешь, конечно, жить в монастыре Святой Марии сколько хочешь, но с твоим характером ты вряд ли долго здесь выдержишь.

– А куда мне бежать?

– В Рим. Ты помнишь, что говорил мой старый друг Петруччио? Он звал тебя к папскому двору, обещая, что ты не останешься там без работы. Видно, пришло время, сынок, тебе отправиться туда, – Джованни с грустью поглядел на Бенвенуто.

– Да, но как я поеду с пустыми руками? Работы, которые я мог бы взять с собой и показать Святейшему Папе, не закончены, к тому же, они находятся в новой мастерской, куда мне проникнуть теперь невозможно. У меня нет денег, нет даже оружия для защиты, кроме маленького ножа в поясе.

– Того ножа, которым ты надеялся отпугнуть всех своих завистников? – горько напомнил Джованни.

– И они испугались, отец! Как оказалось, зависть часто сопровождается трусостью, – усмехнулся Бенвенуто.

– Это не удивительно, – вставил аббат Джеронимо. – Хорошее дополняется хорошим, а к плохому липнет плохое.

– Деньги я тебе принес, – Джованни вытащил из-за пазухи кошель с монетами и отдал его Бенвенуто. – А оружие доставит Франческо; я зашел к нему перед тем как придти сюда, и он обещал принести шпагу и кольчугу.

– Но как мне выйти из города? – нерешительно спросил Бенвенуто.

– Откуда в тебе эта робость? Сегодня днем ты был смелее, – улыбнулся Джованни. – Просто ты не хочешь уезжать. Думаешь, мне хочется с тобой расставаться? Однако, такова наша судьба: она велит тебе уехать, а мне приказывает отпустить тебя. Езжай, Бенвенуто.

– Бог предоставляет нам выбор пути, и выбор этот обычно труден, – сказал Джеронимо. – Но тебе, Бенвенуто, Господь облегчил задачу: перед тобою только одна дорога. Ступай же по ней, отбросив сомнения!.. Ты спрашивал, как выйти из города? Я дам тебе рясу, ты наденешь ее, накинешь на голову капюшон и пройдешь через городские ворота под видом монаха. Надеюсь, Бог простит нам этот невинный обман.

– Еще один мирянин стучится в наши двери, – подошел к Джеронимо все тот же монашек. – Говорит, что его зовут Франческо. Он с каким-то большим мешком.

– Впусти его, брат Джан Доменико Себастиано Пьетро Джисмонда Луиджи Аугустино, – сказал Джеронимо. – Ты, наверно, не прочь поболтать со своим другом наедине, Бенвенуто? Мы не станем вам мешать. Пойдем, Джованни, я попрошу братьев, работающих на кухне, покормить тебя. Ты, наверное, сегодня не ужинал? И тебе, Бенвенуто, принесут поесть и дадут провизии на дорогу. Позже мы придем проститься с тобой, – добрый аббат взял Джованни под руку, и они ушли из сада.

Вскоре после их ухода во внутреннем дворике появился Франческо.

– Бенвенуто, весь город восхищается твоими подвигами! – закричал он еще издали. – Какая досада, что меня не было с тобой! Ты тоже хорош: почему не зашел ко мне, когда шел убивать этих подлецов? Дал ты им шороху! Тебя везде ищут: целая армия стражников рыщет по улицам, а у твоего дома шпионов больше, чем шелковицы на кустах!

Подойдя к Бенвенуто, он бросил на землю свой мешок и нетерпеливо сказал:

– Я принес тебе кольчугу и шпагу. Быстрее облачайся, – и в путь! Нас ждут друзья на постоялом дворе за городом, на южной дороге. Попрощаемся с ними, – и в Рим, к папскому двору!

– В Рим? А почему ты решил, что надо ехать именно в Рим? – удивился Бенвенуто.

– Вспомни, сколько раз я предлагал тебе поехать к Папе! А теперь и подавно, – нет у нас другого пути! Не в деревне же нам прятаться.

– Может, правда, это судьба? – задумчиво произнес Бенвенуто. – Как я понял, ты собрался ехать со мной? – спросил он затем у Франческо.

– А как же! Не думаешь ли ты, что я оставлю тебя? Да и что мне делать во Флоренции? Войны у нас в ближайшее время не предвидится, – выходит, я зря обучался в военной школе? Нет, дудки! А наш Святейший Папа вечно с кем-нибудь воюет, поэтому ему нужны храбрые воины, и в его войске легко дослужиться до офицерского чина. Я поступлю в папскую гвардию и добьюсь славы и богатства на полях Марса, – может быть, я стану вторым Цезарем или Траяном!.. Ну же, что ты медлишь, Бенвенуто! Надевай кольчугу, вынимай шпагу, и будем пробиваться через городские ворота! Теперь, когда нас двое, мы – сила! Вперед, на прорыв! Пусть выставляют против нас хоть миллион солдат!

– Постой, Франческо, не горячись! Нет необходимости сражаться: я могу уйти из города незаметно, переодевшись монахом, – остановил его Бенвенуто.

– Переодевшись монахом? Ты ли эти говоришь, Бенвенуто?! – вытаращил глаза Франческо. – Перестань меня дурачить! Хватит шутить; надевай кольчугу, и в бой!

– Сражаясь со своими соотечественниками славы не добудешь, Франческо! Побереги свой пыл для битв с иноземными врагами. Я тебе сказал: я уйду из города незаметно.

– Это тебя здешний аббат успел испортить, – с досадой произнес Франческо. – Никогда не слушай монахов, Бенвенуто, они люди не от мира сего.

– Тем не менее, я послушаюсь его совета.

– А обо мне ты подумал? Как мне выйти из города? Или тоже прикажешь переодеться монахом?

– Зачем? Иди в своей одежде прямо через городские ворота. Тебя ведь никто не ищет и не собирается схватить.

– Ах, да! Я и забыл, что ничем не успел прославиться в нашем городе! Ну, все равно, Бенвенуто, прошу тебя, не надевай рясу; давай попробуем вылезти хотя бы через подземный ход, перепилив решетку, – умолял Франческо.

– В другой раз, Франческо, в другой раз! – Бенвенуто пожал ему руку. – А сейчас, пожалуйста, иди на тот постоялый двор, где собрались наши друзья, и жди меня там.

– А кольчуга, а шпага?

– Кольчугу я, на всякий случай, надену под рясу. А шпагу спрячу в мешке; согласись, что монах со шпагой может вызвать подозрение у стражников и шпионов, – улыбнулся Бенвенуто. – Да, чуть не забыл! Купи у хозяина постоялого двора хороших лошадей, чтобы нам было на чем доехать до столицы. Денег у тебя, конечно, нет?

– Как всегда.

– На, возьми, – Бенвенуто развязал кошель, данный ему Джованни, и достал оттуда несколько монет. – Этого должно хватить.

– Я верну тебе все, что ты на меня потратишь, как только заработаю деньги на папской службе, пообещал Франческо.

– Ладно, сочтемся, – махнул рукой Бенвенуто. – Иди, Франческо, иди! Скоро закроют городские ворота, а я еще хочу попрощаться с отцом.

Видение Св. Августина. Художник Витторио Карпаччио.

* * *

Южная дорога, посыпанная толченным белым камнем, в пол-миле от города начинала резко подниматься в гору. В наступившей темноте она казалась млечной тропой, уходящей в небо, прямо к звездам, и Бенвенуто счел это благоприятным признаком.

Ночь была жаркой, впитавшей в себя всю духоту прошедшего дня. Подниматься по не укатанной дороге было тяжело; ноги скользили по камням, сбивались; несколько раз Бенвенуто спотыкался и падал. Сердце у него бешено стучало; одежда насквозь промокла от пота, из-под кольчуги текли ручьи, а ряса набухла и обвисла, как после дождя. Несмотря на это, он был бодр и упорно поднимался туда, где горели огни у постоялого двора, уже отчетливо видные за очередным изгибом дороги. Неизвестность будущего не только не тревожила Бенвенуто, но вызывала жгучее желание побыстрее приблизиться к этому будущему.

На постоялом дворе он нашел Франческо, а также Антонио, Андреа и Понтормо, встретивших Бенвенуто с неподдельным восхищением. После бурных приветствий Понтормо сказал ему, смеясь:

– Ты похож на паломника, только что вернувшегося из Святой Земли. Скидывай к черту эту рясу, она тебе не к лицу! В монашеском обличии ты словно собака в штанах: она смешна в них, а они смешны на ней. Расстригись и иди за стол: жаркое стынет, а мы порядком проголодались, дожидаясь тебя.

– Я тоже умираю от голода, – ответил Бенвенуто. – Добрейший аббат Джеронимо приказал покормить меня, но его служка так и не принес мне еду. Наверно, этот тощий брат Джан Доменико Себастиано Пьетро Джисмонда Луиджи Аугустино сам все сожрал: уж больно скоромный вид был у этого постника! Подождите меня еще немного, – я ополоснусь у колодца, и мы от души поужинаем!..

– Предлагаю выпить за возвращение нашего друга к мирской жизни и за его подвиги! – провозгласил тост Пантормо, когда Бенвенуто вернулся к столу. – И чтобы каждому из нас так же неистово отстаивать свою честь и свое достоинство, как отстаивал он.

– Пусть будет так! – закричал Франческо.

– Пусть будет так, – поддержали его Антонио и Андреа.

– Ты купил лошадей? – спросил Бенвенуто у Франческо, выпив вина и положив на свою тарелку большущий кусок мяса.

– Угу, – с набитым ртом ответил Франческо. – Можем ехать хоть сейчас.

– И сломать себе шею на спуске с горы? Нет, поедем утром. Ночь нынче слаба и коротка: не успеет она прогнать зарю с запада, как та появляется на востоке. Вот, если бы девушки сопротивлялись нам столько же, сколько тьма сопротивляется свету в это время года! – засмеялся Бенвенуто.

– Тогда мы не смогли бы работать, – сказал Антонио.

– Нет, тогда просто не осталось бы невинных девушек, – возразил ему Понтормо.

– А это означало бы, что мы все-таки славно поработали! – продолжал смеяться Бенвенуто.

– Слава святой Акулине, покровительнице сегодняшнего дня! Бенвенуто заговорил по-человечески и даже вспомнил про девушек! – шутливо перекрестился Франческо. – А то, слушая его правильные речи, я подумал, что он схиму решил принять. Слава тебе, Акулина, вразумила ты нашего друга, вернула его к жизни!

– Кстати, о девушках, – ты знаешь, Бенвенуто, что твоя Помона-Диего имеет большой успех? – расхохотался Понтормо.

– Как так? Расскажи. Я что-то давно его не видел, – сказал Бенвенуто.

– И не удивительно. Твой Диего нарасхват. Его наперебой зазывают в гости знатные господа, чтобы он изображал перед ними девицу. Он имеет много поклонников, как среди мужчин, так и среди женщин, а синьор Грациано из-за него совсем потерял голову и чуть ли не каждый день шлет ему дорогие подарки.

– Жаль, что я уезжаю; Грациано всегда хорошо платил мне за свои заказы, – Бенвенуто вспомнил про свою новую мастерскую и нахмурился.

– Ничего, дружище, Святейший Папа заплатит тебе не меньше! – хлопнул его по плечу Франческо.

– Завидую вам: вы едете туда, где собрались самые могучие таланты Италии и ее лучшие умы. Хотел бы я пожить в Риме, послушать наших мудрецов, поработать в библиотеках, – мечтательно произнес Андреа. – В последнее время меня сильно заинтересовала анатомия, а в Риме, говорят, разрешено препарировать трупы в познавательных целях.

– Фу, о чем ты говоришь за столом! – скривился Понтормо. – У меня теперь кусок в горло не полезет.

– А я понимаю Андреа, – сказал Антонио. – Без знания анатомии нельзя правильно изобразить человека на картине. Великий Леонардо, например, сам вскрывал трупы.

– Сговорились вы, что ли, портить нам аппетит! – возмутился Понтормо. – Гадость какая, – вскрывать трупы! Да и зачем? Мужское тело я могу разглядеть и в зеркале, а если нужно изучить особенности женской фигуры, то, ей-богу, и лучше, и приятнее иметь дело с живым телом, а не с мертвым! Верно, Бенвенуто?

– Нет, Понтормо, ты не прав, и ты, Бенвенуто, тоже, если думаешь, как он, – разгорячился раскрасневшийся от выпитого вина Антонио. – Вы упускаете главное. Искусство должно стремиться к идеалу, – в этом его цель искусства и предназначение. Через искусство мы приближаемся к Богу; через веру, конечно, в первую очередь, но и через искусство; впрочем, вера – это тоже искусство. Чем идеальнее творение, тем больше в нем божественного, а Бог – высший гений, как мы все это знаем… Что я хотел сказать? Да, – надо стремиться к идеальному! Но чтобы создать идеальное, необходимо знать до тонкостей то, за что ты взялся, дабы не допустить ошибок и не отойти от идеала.

– Более того, нужно постичь основы мироздания и его законы, созданные Господом, – назидательно произнес Андреа. – Без знания этих законов искусство превращается в попытки сумасшедшего сварить вкусную кашу из пшена, перьев и малярной краски.

– Как умно вы рассуждаете! – язвительно заметил Понтормо, скрестив руки на груди. – А я вам на это отвечу, что искусство определяется вкусом заказчика: наш клиент – наш закон! Захочет мой заказчик мадонну внеземной чистейшей красоты – напишу ему мадонну, захочет он грудастую шлюху с бесстыдно раскинутыми ногами – напишу ему шлюху! А уж приемами письма я владею, будьте спокойны, изображу все, чего он, почтеннейший, изволит – от натюрморта до батальной сцены! Итак, клиент нами повелевает; публика – бог искусства!

– А ты что молчишь, Бенвенуто? Ты согласен с Понтормо? – Антонио, сверкая глазами, возмущенно стряхнул кудри со лба.

– Э, друзья! Вы только не подеритесь! Пожалейте меня, я сегодня уже дважды побывал в сражении! – замахал руками Бенвенуто. – А что до вашего спора, то можете немедленно проколоть меня шпагой, но я ни с кем из вас не согласен. Ты, Антонио, говоришь не об искусстве, а о религии; ты, Андреа, – о науке, а ты, Понтормо, – о ремесле. А искусство, настоящее искусство, не подчиняется уставу, не поддается препарированию, не продается толпе. Оно порождается творцом и останется вечной тайной творения.

– Ну, и этот туда же! – пробурчал Франческо, залпом опрокинув свой стакан. – Что за охота вести мудреные разговоры такой жаркой ночью, да еще при расставании. Оставьте ваши ученые беседы для умников из университета; они много лет там учатся, чтобы ответить на вопрос – можно или нельзя рисовать на картине грудь у богородицы, кормящий младенца Иисуса.

Бросьте, друзья, скоро рассветет, и мы с Бенвенуто отправимся в путь, – так давайте же пить и веселиться! Хотите, я спою вам прощальную песнь, посвященную нашему городу? Стихи мне написал один мой знакомый офицер. Он уверял, что сам сочинил их, но врал, конечно, – куда ему писать стихи, он и говорить – то не умеет; вот ругается он здорово, такие обороты заворачивает, что сердце радуется! Слушайте же и подхватывайте припев:

Монахам и озорникам, Менялам, нищим и аббатам, Гулякам, шлюхам, дуракам, Девчонкам юным, старым фатам, Красавицам щеголеватым, Умеющим себе блюсти, И сутенерам вороватым Кричу последнее прости. Девицам, заголившим срам, И их случайным провожатым, Буянам, пьяницам, ворам, Разносчикам молодцеватым, Шутам, веселым акробатам, Которых трудно превзойти В прыжках, в хожденье по канатам, Кричу последнее прости. Ищейкам, этим гнусным псам, Зубастым, сытым и мордатым, Я тоже должное воздам, И прямо в морду этим катам Таким рыгну я ароматом Какого не перенести. Всем прочим, бедным и богатым, Кричу последнее прости.

Пропев в третий раз «последнее прости», Франческо с грохотом разбил об угол стола свою глиняную кружку, закричал: «Прощай, Флоренция!», и вдруг издал звук, который не принято издавать в обществе. Его друзья сморщились, а Франческо бешено захохотал и завалился на лавку.

– Ему ударили камнем по голове, – пояснил Бенвенуто извиняющимся тоном.

– Видимо, последствия того удара не прошли для него даром, – прошептал Андреа, с сожалением глядя на хохочущего Франческо.

* * *

На следующее утро Джованни пошел в Городской Суд. Там он дождался заместителя председателя судебной коллегии и гордо сказал ему:

– Ну что, удалось вам поймать Бенвенуто? Десятки ваших ищеек рыскали по всему городу, а он ушел от них, словно матерый волк от загонщиков. Теперь он уже далеко, и вам не схватить его. Вы видите, единый Бог ведал, что должно было постигнуть моего сына, а вовсе не вы!

– Ну, – возразил тот, – пусть только еще раз попадется нам в руки!

– Благодарение Богу, который вызволил его из ваших лап! И уж верно затем, чтобы сохранить Бенвенуто для великих дел, – гордо проговорил Джованни, и, не попрощавшись, развернулся и пошел к выходу. У заместителя председателя задергалась щека.

– Но в нашем городе твоему сыну больше не жить! – со злостью крикнул он в спину Джованни.

Фаустина была искусна в плотских утехах, и Бенвенуто должен был признать, что даже в молодости у него не было таких забав. Обычно он занимался любовью с Фаустиной часами напролет, до тех пор пока не падал, истомленный, на постель и не засыпал мертвецким сном, а случалось такое уже на рассвете.

В эту ночь Бенвенуто, однако, сделал перерыв в любовных играх и начал с Фаустиной обстоятельный разговор:

– Послушай, Фаустина, послушай же меня, тебе говорят! Подожди немного, я хочу тебе сказать… Оставь, оставь это! Святые угодники, не заводи меня! Послушай, Фаустина, да послушай же, черт возьми!

– Что с тобой, милый? А, ты, наверно, придумал что-то новенькое? Ну, расскажи, что у тебя на уме, затейник ты мой? – она шутливо взъерошила ему волосы…

– Оставь это, Фаустина! У меня серьезный разговор.

– Серьезный разговор? Да ты рехнулся! – удивилась Фаустина. – А, поняла! Я тебе надоела, и ты собираешься меня выгнать?! Бессовестный подлец! Бессердечный негодяй! Бесстыдный развратник! Я ли не тащила на себе все домашнее хозяйство за те жалкие гроши, что ты мне платил! Я ли не ублажала тебя за ту же плату, – редкие подарки, что ты мне подносил, можно и не вспоминать! А сколько раз я позировала тебе, голая, для твоих богомерзких работ! А в каких позах! Святая Сусанна! Какие позы ты заставлял меня принимать! Я даже на исповеди не могу рассказать об этом! И после всего этого ты собираешься выгнать меня?! Ах ты, неблагодарный мерзавец! На тебе, получи для расчета! – она дала Бенвенуто звонкую пощечину.

– О, боже! Не дерись! Хватит драться! Да я не о том хотел с тобой говорить! Хватит драться, тебе сказано! – схватил он ее за руки.

– Отпусти мои руки, палач! Эй, люди, на помощь, убивают! – закричала она.

– Не кричи, ради всего святого! Да послушай же меня, Фаустина! Я не собираюсь тебя выгонять! Напротив, я повышу тебе жалование, – да поразит меня чума, если вру!

– Перекрестись и поклянись, что говоришь правду! – недоверчиво потребовала Фаустина.

– Клянусь спасением души! – перекрестился Бенвенуто.

– Ладно… Так о чем ты хотел со мной потолковать? – смягчилась Фаустина.

– Ты мне рассказывала о своей двоюродной сестре…

– Об Анжелике? Прелестная девушка, можешь мне поверить! – подхватила Фаустина. – Шестнадцать лет, – свежа, как розовый бутончик, и нежна, как аромат фиалки! Скромница, тихоня, но в глазках огоньки горят, – ох, и повезет же тому, кто разожжет в ней пламя! Характер – сама доброта, но своих в обиду не даст, а уж за любимого человека – в огонь и в воду! По дому обучена делать все, что нужно, а какие блюда умеет готовить, – таких и у Его Святейшества за столом не подают!

– Ты убеждала меня, что лучшей жены мне не найти…

– Так и есть! Лучшей жены тебе не найти! – кивнула Фаустина. – А что, ты, никак, надумал жениться? Пора, мой козленочек, пора! Мужчина без семьи – не мужчина!

– Ты говоришь, как мой отец, – улыбнулся Бенвенуто.

– Да продлит Господь его дни! Твой отец – мудрый человек! Ты созрел для женитьбы, поросеночек! Я бы давно женила тебя на себе, но с твоим бешеным нравом разве можно быть спокойной за свое будущее? Нет, вот погуляю еще пару лет, а потом выйду замуж за какого-нибудь обеспеченного вдовца, глупого и слепого, чтобы не мешал мне жить, как хочется! – фыркнула Фаустина. – А ты, Бенвенуто, гляди, не упусти Анжелику; сто раз тебе повторю: лучшей жены не найдешь!

– А тебе какой интерес, если я женюсь на ней? – спросил Бенвенуто.

– Глупенький ты мой! Как это – какой интерес? Неужто не понимаешь? – Фаустина щелкнула его по носу. – Ну, положим, женишься ты на какой-то другой девице, приведешь ее в дом, – уживусь ли я с ней? Анжелика же моя родня, и когда она придет сюда, я возьму ее под свою опеку. Можешь не беспокоиться, я все устрою так, что пока я здесь живу, я буду главной. А ты, мой миленький, от этого только выиграешь: у тебя будут две женщины вместо одной. Двойная забота, двойная ласка, двойная любовь – вот, что тебе ожидает!.. И если у нас пошел разговор начистоту, скажу тебе всю правду, мой ягненочек, – помимо всего прочего, я рассчитываю получить с матери Анжелики, моей тетки, денежки за сватовство. Ты у нас мужчина видный, знаменитый, со средствами: она должна раскошелиться, получив такого зятя!

– Ну и голова у тебя! Если бы женщины обуздали свои чувства и подчинили их разуму, нам бы не было спасения от женского пола, – усмехнулся Бенвенуто.

– Кто бы сомневался… – ответила Фаустина. – Хочешь посмотреть на Анжелику? Я приглашу ее сюда, как будто к себе в гости, а ты зайдешь и поглядишь на нее. Согласен?

– Будь по-твоем, – кивнул Бенвенуто..

– Ах, мой сладенький! Как я люблю, когда ты со мной соглашаешься! – поцеловала его Фаустина. – Иди ко мне, мой жеребчик, я тебя оседлаю и так прокачусь, что мало не покажется!..

Собираясь на второе свидание с Анжеликой, Бенвенуто думал о том, что никогда еще не готовился так тщательно к встрече с девушкой. Прежде всего, он сменил нижнее белье и полил себя душистой водой, одна склянка которой стоила дороже, чем роскошный обед с друзьями в лучшем трактире. Затем он натянул на ноги тончайшие чулки, желтые в черную полоску, купленные у галантерейщика, поставляющего товар римской аристократии. Полосатые чулки были последним криком моды: до этого носили разных цветов правые и левые чулки, но галантерейщик сказал, что разноцветные чулки носят теперь только провинциалы, и Бенвенуто пришлось приобрести полосатые, заплатив за них цену серебряного подноса.

Закрепив чулки шелковыми подвязками, Бенвенуто надел короткие штаны из черного бархата с большим ярко-желтым гульфиком, украшенным по краям золочеными пуговицами, а по центру – парчовым бантиком. Яркий широкий гульфик на коротких штанах – это тоже было модное нововведение, и стоили подобные штаны недешево.

Далее были надеты: камзол из такого же черного бархата, что и штаны, но расшитый золотой нитью; плащ из парчи апельсинового цвета; сафьяновые красные туфли с позолоченными пряжками; алый бархатный берет со страусиным пером, прикрепленным золотой застежкой. Осталось надеть цепочку на шею и перстни на пальцы, и можно было отправляться на свидание.

…На свидании сопровождающим со стороны Бенвенуто был Франческо, вооруженный шпагой и кинжалом, а со стороны Анжелики – Ипполито, сожитель Беатриче, ее матери, грузный, рыхлый, ленивый и трусливый человек, вооружившийся кухонным тесаком.

Ипполито чертыхался про себя и проклинал навязанную ему обязанность охранника безопасности и чести чужой дочери; к тому же, к его полнейшей досаде, Бенвенуто повел гулять Анжелику на старые холмы за городской чертой. Там находились живописные руины древних дворцов, но Ипполито они абсолютно не интересовали. Ругая вполголоса Бенвенуто, Анжелику, Беатриче и даже Франческо, который был уж вовсе ни при чем, Ипполито уныло тащился следом за женихом и невестой.

Франческо, глядя на него, умирал от смеха и, чтобы окончательно добить Ипполито, рассказывал о разбойниках, имеющих обыкновение нападать на прохожих в этих местах, а также перечислял со скорбным лицом имена невинных жертв злодейских нападений. Ипполито бледнел, закатывал глаза, хватался за сердце, – и сбежал бы домой, если бы не боялся возвращаться в одиночестве.

Пока Франческо и Ипполито таким образом коротали время, Бенвенуто с воодушевлением просвещал Анжелику насчет красот искусства.

– Какие величественные развалины! – говорил он ей, показывая на остатки какого-то строения. – Представь себе, как выглядел этот дворец полторы тысячи лет назад: колонны стояли по его фасаду и по торцам, придавая зданию изящество и легкость; в его центральный купол были вписаны треугольные фронтоны, а на них наверняка располагались превосходные скульптуры. И все это выверено до мельчайших деталей, а как сочетается с окружающей природой! Кажется, что это здание не построено людскими руками, а выросло тут само по божьему велению, дабы свидетельствовать о гармонии и красоте мира, потому что именно здесь, именно такое великолепное сооружение и должно было стоять. Ты понимаешь меня, моя Анжелика?

– Да, – отвечала она, покраснев, ибо смотрела на него и слушала его голос, но не слышала, что он говорит.

– Удивительно, каких высот достигли древние мастера: не перестаю восхищаться их гением, – продолжал Бенвенуто. – Знаешь, тут находят много предметов древней эпохи, и есть люди, промышляющие этим поиском. Они продают свои находки совсем недорого; в конце зимы, например, мне продали за пять монет чудесную голову дельфина, величиною в боб, сделанную из чистейшей воды изумруда. Я оправил эту изумрудную голову в перстень и продал его за сто монет; а тот, кто у меня купил перстень, перепродал потом его еще дороже. Чуть позже я почти даром приобрел размера крупного грецкого ореха топаз с изображенной на нем Минервой, а в прошлом месяце мне досталась прекраснейшая камея, на которой был выгравирован Геркулес, заковывающий в цепи Цербера. Камея эта такой красоты и так превосходно сделана, что наш непревзойденный Микеланджело утверждает, что за всю жизнь не встречал такого чуда. Ему-то можно верить, он сам величайший из великих мастеров!

– А правда, что он не любит женщин и предпочитает мужчин? – спросила Анжелика сдавленным голосом, испугавшись своей смелости.

– Ходят такие слухи… Говорят, что из-за этого он изображает охотнее и лучше мужчин, чем женщин. Но гении имеют право презирать мнение толпы и не соблюдать правила, установленные для простых смертных. Земные законы действуют на земле, но не на небе, а гении – сыны неба, а не земли! Гений приносит в наш мир весть с небес, и мы должны быть благодарны ему за это. Нельзя судить о гении, как об обыкновенном человеке; не судим же мы о Боге, как о нашем подобии! Ты согласна со мной, ангелочек?

– Вам виднее… Я грамоте не обучена, – рассеяно сказала Анжелика.

– Я научу тебя, я передам тебе все, что знаю сам, и ты будешь подобна тем славным женщинам древности, которые разбирались в науках и в искусствах не хуже мужчин! – воскликнул Бенвенуто с благородным жаром.

– Как прикажете. Жена должна повиноваться своему мужу. Пустите, Ипполито увидит. Какие красивые у вас украшения. И одежда у вас очень красивая. А у меня лишь одно парадное платье – вот это, что на мне. Мама не хочет покупать мне новое, – грустно произнесла Анжелика.

– Что за беда! Ты прелестна в любом одеянии. После свадьбы мы закажем для тебя дюжину лучших платьев, и твоя красота засияет, как ограненный алмаз! – Бенвенуто стал пылко целовать ее руки.

– Пустите, Ипполито увидит, – повторила она.

– Да где ему! Он сильно занят: посмотри на него, – вот он уселся в тени и жует что-то, отгоняя мух.

– А ваш товарищ?

– Франческо? Он меня никогда не предаст. Ты не обращай внимания на некоторые странности его поведения, – это последствия удара камнем по голове, полученного в уличной драке… Дай же мне поцеловать тебя, один разочек, на правах жениха… Как ты чиста и целомудренна, – сказал он, с трудом оторвавшись от ее нежных губ. – Признайся, до сих пор ни один мужчина не целовал тебя?

Анжелика зарделась и потупилась.

– Что ты молчишь? Неужели было?! Отвечай! Я должен знать, я твой будущий супруг! – свистящим шепотом вопрошал Бенвенуто, чувствуя, как кровь приливает к его голове.

– Простите меня, я была так молода и не понимала, что творю! – заплакала Анжелика.

– Рассказывай мне все, как на исповеди!

– Это случилось, когда мне было двенадцать лет… – запинаясь, начала она.

– Так рано?

– Да. Мы с девочками пошли за водой к фонтану. А мимо нас проезжал в сопровождении слуг какой-то юноша лет пятнадцати, богато одетый, видимо, из знатного рода. Увидев меня, он соскочил с коня, взял мой кувшин, наполнил его водой и сам донес до моего дома. По дороге он говорил, что не встречал никого красивее меня, и что его сердце теперь навек принадлежит мне, а на прощание поцеловал меня у всех на виду.

– А дальше?

– Моя мама узнала обо всем. Она выяснила, что этот юноша был из очень хорошей семьи, нам не ровня. Мама сказала, что ничего путного из этого не выйдет, и приказала мне выбросить блажь из головы… Больше я его не видела.

– И это все?

– Да, но он долго потом приходил ко мне во сне. Падре Фратерно, мой исповедник, сказал, что это – дьявольское наваждение. Он велел мне чаще молиться и прочесть «Отче наш» и «Славься, Мария» по сто раз.

– А больше ты ни с кем не целовалась?

– Из мужчин – ни с кем, даже с отцом. Когда я была совсем маленькая, он уехал в чужие страны искать удачу и богатство, и с тех пор о нем никто не слышал.

– О, моя Анжелика! Я буду любить тебя сильно, сильно! Клянусь Пресвятой Девой, ты будешь счастлива со мной! – вокликнул Бенвенуто, заключая ее в объятия.

– Вы опять целуетесь? Какой вы нетерпеливый! – оттолкнула его Анжелика. – Вот поженимся, тогда целуйте, сколько хотите.

– Поженимся, душа моя, кто может нам помешать? – уверенно сказал Бенвенуто.

Бенвенуто бежал по улице к своему дому. Лицо его было ужасно: двум монахам, встретившимся на его пути, показалось, что это сам дьявол выскочил из преисподней, и они долго потом молились, не в силах сдвинуться с места.

В один миг взлетев на второй этаж, Бенвенуто отбросил корзины с бельем, которое Фаустина собралась нести к прачке, и принялся трясти насмерть перепуганную девушку за плечи:

– Говори, подлая, куда уехала твоя тетка! Где Беатриче, эта гнусная пиявка, ненасытный вампир, куда она уехала? Говори!

– Клянусь, я не знаю! Умереть мне без покаяния! Не ведать милости Господней! Да отлучат меня от церкви! – отчаянно кричала Фаустина, отбиваясь от него.

– Врешь! Ты сговорилась с ней!

– Да нет же! Я ее терпеть не могу, ты же знаешь! Спроси у Анжелики, если не веришь!

– У Анжелики? Ха-ха! Она уехала с ней!

– А толстый Ипполито?

– И его нет!

– Ну, перестань же трясти меня! Посмотри на свои руки, я тебе их в кровь исцарапала!

– Дикая кошка! Куда же уехала твоя тетка?

– Не знаю! Сколько раз тебе повторять! Да что у вас случилось?

– Что случилось? Твоя тетушка вчера начала со мной разговор о свадьбе. Сразу же заявила мне, что приданного дать Анжелике не может из-за своей крайней бедности – это она-то живет в бедности, бесчестная врунья! Я сказал, что готов взять Анжелику без приданного, хотя мой отец вряд ли одобрит такую женитьбу. Тут Беатриче принялась плакать и жаловаться, что я забираю у нее единственную дочь, помощницу, опору ее жизни, утешение в старости – ну и много еще чего в том же духе. Я понял, к чему она клонит, и сказал, что готов помочь ей в силу своих возможностей. Надо было видеть, как она преобразилась: глаза у нее стали хищными, как у хорька, зубы оскалились: Святые угодники, не женщина, а вампир!

Битый час она торговалась со мной за каждый грош, за каждую тряпку, за каждую тарелку, за каждый табурет, – все это я должен был ей купить, – и старалась выжать из меня больше и больше! В результате мы сговорились обо всем, кроме платьев для нее и Анжелики: я не возражал против того чтобы Анжелика получила три новых платья, но не понимал, почему я обязан заказать столько же платьев и для Беатриче. Я должен, конечно, содержать свою жену, но обязанность содержать тещу законом не предусмотрена. Бог свидетель, я не скупой, но хорошее платье стоит большого дорогого заказа, над которым мне месяц работать вместе с подмастерьями.

Беатриче просто взбеленилась, когда увидела, что я твердо стою на своем, и больше одного платья она для себя не получит. Из хорька она превратилась в гадюку: зашипела, что если я такой жадный – это я-то жадный! – то она не отдаст мне свою дочь, не для того она ее рожала и растила, чтобы выдать замуж за скрягу. Тогда я сказал этой змее, что и сам не женюсь на ее дочери, – упаси меня Господь от такой родни! Тысячу раз был прав мой отец с его советами!.. Хорошо же, проскрипела эта ведьма, посмотрим, что покажет нам завтрашний день. Посмотрим, ответил я, и с тем ушел, – окончил рассказ Бенвенуто.

– Вот почему ты вчера вернулся домой за полночь и, как мне показалось, сильно пьяным, – сказала Фаустина.

– Да, от твоей тетки я пошел к Франческо, – кивнул Бенвенуто. – Он как раз отдыхал после ночного караула. Мы с Франческо выпили, потом зашли к приятелям, потом в трактир; как я вернулся домой, не помню. Сегодня утром я опять направился к Беатриче, – может, она за ночь образумилась? В крайнем случае, думаю, закажу для нее два платья; что делать, придется напрячься с деньгами! Прихожу, а дом заперт, ставни закрыты. Стал расспрашивать соседей: жестянщик из дома напротив видел, как Беатриче на рассвете уехала куда-то на тележке, запряженной мулом. Ипполито и Анжелика шли рядом. Я побежал к ближайшим городским воротам, потом к следующим и к еще одним: стражники где-то уже сменились, и ничего не могли сказать, а где не сменились – не заметили, проезжала ли через их ворота на тележке, запряженной мулом, женщина в сопровождении толстяка и молодой девушки. Народу, говорят, много из города выходило и входило, всех не упомнишь… Вот я и решил тебя порасспросить, куда уехала твоя тетка, – Бенвенуто посмотрел на Фаустину.

– Сумасшедшая Беатриче! Эта безумная жадность когда-нибудь погубит ее! – Фаустина от досады стукнула ногой по корзине. – Тетка и меня собирается надуть: не хочет платить за сватовство. Ну, я-то получу с нее мои денежки! Но как же нам теперь ее отыскать? Куда она могла уехать? У нас и родни никого не осталось. Может быть, у Ипполито есть где-то родственники? Но как их найти? Вот беда!.. Постой, кажется, я поняла, что делать! Тебе надо идти к отцу Бартоломео.

– Кто он такой? И чем он может мне помочь? – недоверчиво спросил Бенвенуто.

– Он – священник, но занимается магией. К нему обращаются, когда хотят найти потерю, избавиться от порчи или узнать будущее. Если он тебе не поможет, то уж никто не поможет! Тогда останется только ждать, чтобы тетка сама как-нибудь объявилась.

– Нет, нет, ждать я не могу! Я буду искать Анжелику, и не успокоюсь, пока ее не найду! – пылко воскликнул Бенвенуто. – Где живет этот отец Бартоломео? Я иду к нему!

Глубокой ночью на развалинах древней римской арены для ристалищ три человека занимались загадочными делами. Один из них, в одежде священника, рисовал на земле круги и бормотал при этом что-то непонятное. Двое других держали в руках удивительные предметы: металлические пятигранники с нанесенными на них таинственными символами и знаками, масляные лампы причудливой формы, украшенные затейливой вязью, и плошки, заполненные порошками и смолами, источающими странный аромат.

Священник, закончив необходимые приготовления, сделал в нарисованных им концентрических окружностях подобие ворот и ввел каждого из своих спутников вовнутрь. Здесь он возжег лампы и бросил в пламя несколько щепоток мелко растертых порошков, вспыхнувших, как порох, и окутавших арену густым едким дымом; затем, зачерпнув смолы из плошек, натер ею лицо себе и своим товарищам. Совершив все это, он взял металлические изображения пентаграмм, распростер руки и сначала медленно и тихо, а потом все быстрее и громче стал читать заклинания на древнееврейском, древнегреческом и на латыни; при этом он раскачивался и выделывал такие необычные движения своими блестящими пятиугольниками, что они описывали в воздухе замысловатые фигуры.

Его спутники смотрели на него, как завороженные; через короткое время они сами начали раскачиваться и бормотать отрывки заклинаний.

Вдруг священник остановился, указал куда-то в темноту и громовым голосом сказал:

– Смотрите, вот они!

Оба его товарища вскрикнули от ужаса.

– Да их тут целый легион, – произнес один из них.

– О боже, какие чудовища! А эти гиганты, они хотят сюда войти! Задержите их, задержите во имя всего святого! – возопил второй, упал на колени и закрыл голову плащом.

– Спрашивай, спрашивай скорее! – обратился священник к первому своему спутнику, который хотя и побледнел, как смерть, но продолжал вглядываться в темноту.

– Анжелика! Где она? Именем Всемогущего Бога, несотворенного, живого и вечного, отвечайте, где Анжелика? – прокричал тот.

– Через месяц отыщешь ее, – глухо раздалось в ответ.

– Но где она? – крикнул он в темноту.

– Я не могу их больше сдерживать! – возопил священник. – Они сейчас схватят нас! Изыдите, изыдите, изыдете! Заклинаю вас тем, чье имя произносится как Адонаи! Изыдете!

И он принялся поспешно читать заклинания, размахивая пятиугольниками над огнем.

…Наступило утро. На арене по-прежнему находились те же трое; лица их были истомлены и посерели.

– Что означают слова демонов, отец Бартоломео? – спросил Бенвенуто.

– Они означают то, что означают.

– Но где я найду Анжелику?

– Какая тебе разница? Главное, что ты ее найдешь.

– Великий Боже, что за страсти мы испытали! – сказал их третий товарищ, Франческо. – Я считал себя бесстрашным человеком, но я ошибался. Я не боюсь никого из живущих на земле и имеющих плоть, однако потусторонние и бестелесные силы – совсем иное дело. Когда на нас налетели полчища этих мерзких демонов, признаться, я порядком струхнул; а уж когда четыре ужаснейших великана стали рваться к нам в круг, тут мое сердце едва не выскочило из груди! Отец Бартоломео, а что, часто ли являются в наш мир существа из мира иного?

– Крайне редко, если мы сами не вызываем их. Но они постоянно влияют на все что происходит у нас. Мы называем это судьбой, роком, иные говорят о случайности, но в действительности нам никогда не понять то что не относится к нашему пониманию. Мы можем лишь чувствовать иной мир, но не способны его объяснить, – рассказывал отец Бартоломео. – Стараясь приспособить потусторонние силы к привычным для нас представлениям, мы называем эти силы хорошими или плохими, добрыми или злыми, божественными или дьявольскими. Но да простит меня Святая Церковь, однако видеть за бедами, постигающими нас, Божий гнев и наказание, а за благами – Божью милость, столь же нелепо, как обозвать дьявольским карниз, о который ты стукнулся головой, или присвоить сапогам имя божественных за то, что они не промокли в луже! Потусторонние силы не плохие и не хорошие, они, как это следует из самого их названия, находятся по ту сторону добра и зла. Точно так же, по ту сторону добра и зла в нашем понимании этих категорий, находится Бог, который есть создатель и высший повелитель всего сущего и всего, что может существовать.

– Да, да, все правильно, – согласился Бенвенуто с отцом Бартоломео. – Но где же я найду Анжелику?..

Любовники. Художник Парис Бордоне.

* * *

– Франческо, Франческо, вставай! У меня потрясающая новость! – Бенвенуто отчаянно тряс друга за плечо. – Анжелика нашлась! Она на юге, – вот куда, оказывается, увезла ее проклятая Беатриче! Ко мне зашел купец, приехавший оттуда, и сообщил, где они живут. Это Анжелика попросила его об этом; представляешь, она отдала ему свое единственное золотое колечко за эту услугу. Моя прелестная, моя маленькая Анжелика, не жалей о своем кольце: я подарю тебе такие кольца, браслеты, ожерелья, серьги и диадемы, каких и вообразить себе невозможно!.. Ну, собирайся же, Франческо, что ты лежишь! Поехали к Анжелике!

– Ты рехнулся! – сказал Франческо, зевая и потягиваясь. – Мне ночью идти в караул. Как я объясню мое отсутствие капитану?

– Я не знаю, придумай что-нибудь. Ну, дай ему денег! Пусть предоставит тебе отпуск на две-три недели для поправки здоровья.

– От денег он, конечно, не откажется… Так что же, мы прямо сегодня и поедем?

– Сегодня? Немедленно, черт возьми! Это судьба, говорю тебе, это судьба! Прошел ровно месяц, как мы вызывали духов с отцом Бартоломео, – день в день, – и вот, пожалуйста, как и предсказали демоны, я нашел свою Анжелику! Вот и не верь после этого в магию и потусторонние силы… Дьявол тебя побери, Франческо, что ты все сидишь?! Одевайся же, умоляю тебя! Поехали скорее, – я так хочу обнять мою дорогую Анжелику! Я с ума сойду от нетерпения! Я женюсь на ней, клянусь! Ну, быстрей же одевайся, – на, бери штаны! Я, в самом деле, с ума схожу!

– Оно и видно, – проворчал Франческо, натягивая штаны. – Только сумасшедшие могут хотеть жениться. Впрочем, с ними и толковать нечего. Едем! Я буду следить, чтобы ты в своем помешательстве не наделал вреда себе и добрым людям.

…Гостиница, в которой жила Беатриче со своей дочерью, находилась на маленькой грязной улочке, где покосившиеся дома, как несчастные калеки, подпирали друг друга, чтобы не завалиться наземь. Окно на чердаке гостиницы было выломано, и в него ничего не стояло залезть любому, кто возымел бы желание войти вовнутрь столь оригинальным способом.

Именно этим ходом и решил воспользоваться Бенвенуто, чтобы повидаться с Анжеликой. Перед тем он три дня посменно с Франческо наблюдал за передвижениями Беатриче и выяснил, что ее маршрут всегда постоянен и бесхитростен: утром она с Ипполито и дочерью ходит в церковь, потом целый день сидит в своем номере, наблюдая за прохожими и лениво поругивая Анжелику; а перед закатом солнца Беатриче со своим сожителем отправляется к родственникам Ипполито, где засиживается допоздна и возвращается изрядно подвыпившая. Таким образом, вечерами Анжелика остается одна, – грех этим не воспользоваться!

Оставив Франческо на улице, дабы он предупредил, если неожиданно вернется Беатриче с Ипполито, Бенвенуто взобрался по гнилой водосточной трубе на крышу соседнего с гостиницей дома, в котором никто не жил, перелез по осыпающейся черепице на гостиничную крышу, протиснулся в чердачное окно и через пять минут уже шел по унылому убогому коридору третьего этажа, высчитывая комнату, где его ждала, он был в этом уверен, Анжелика.

– Кто там? – спросила она, когда Бенвенуто постучал в дверь.

– Я, радость моя, тот, кто любит тебя больше жизни; тот, у кого ты забрала сердце! – приглушенно воскликнул он.

– Пресвятая Дева! – охнула Анжелика и торопливо отодвинула засов.

Бенвенуто тут же заключил ее в объятия и впился поцелуем в ее уста.

– О, Боже! – простонала она, замерев и затрепетав всем телом. – Ты приехал, ты меня нашел! Я знала, что ты приедешь; я не могу жить без тебя!

– Моя маленькая птичка! Я прилетел к тебе, как только получил твою весточку! Я чуть не умер, когда ты так внезапно уехала!

– Это не я, не я! – горячо возразила она. – Это все моя мать! Разве я могла бы покинуть тебя?

– Мой ангел! Я истомился без тебя. Дай же мне обнять мою милую, мою любимую девочку! Ну, иди же ко мне! Иди, моя дорогая женушка!

– Да, но мы еще не женаты. Не надо, Бенвенуто! Пожалуйста, не надо; подожди до свадьбы! Какой ты нетерпеливый… Но как сладки твои поцелуи…

* * *

– Что же теперь делать с этим пятном на простыне? – спросила Анжелика, смущаясь и смеясь. – Представляешь, что будет, если мать заметит его?

– Где у тебя кувшин с водой? Снимай простыню, неси ее к тазу. Лей потихоньку, а я потру вот этим снадобьем. Оно всегда со мной, – им прижигают раны, но и пятна оно отмывает без следа. Лей, лей воду! Не сильно, маленькой струйкой. Отлично, теперь потрем. Лей еще! Ну, вот, и нет пятна! Теперь выжми и просушим эту часть простыни над свечой… Моя несравненная, прекрасная Анжелика! Дай я поцелую твои милые глазки! Как я рад, что ты отдала мне то, что девушка может только раз отдать мужчине!

– Но ты взял это у меня до свадьбы, Бенвенуто! Как мне отмолить такой грех? – смущенно произнесла Анжелика.

– Священник наложит на тебя легкую епитимью, и грех твой простится: ведь ты согрешила ни с кем-нибудь, а с будущим мужем, – беспечно ответил Бенвенуто.

– А если тебе не удастся договориться с моей матерью?

– Я договорюсь с ней, клянусь тебе!

– Договорись, Бенвенуто, договорись, пожалуйста, любимый мой! Я буду тебе верной, доброй и заботливой женой!

– О, душа моя! Я женюсь на тебе, даже если все силы ада восстанут против этого!

– Я нарожаю тебе много-много детей, и все они будут копией Бенвенуто.

– Вот оно, счастье, чего еще желать?!

– И в радости, и в горе я буду с тобой; а если вдруг тебя не станет, то и я умру, и нас похоронят вместе.

– О большем нельзя и мечтать!

– Да, но кто же тогда вырастит наших детей? – задумалась Анжелика. – Нет, если ты умрешь, то я надену траур, и никогда больше не выйду замуж, буду заниматься только нашими детьми.

– Мое ласковое солнышко!

– Однако ты должен перемениться, Бенвенуто…

– Как это?

– Ты взрослый мужчина, а ведешь себя, как ребенок. Моя мать говорит, это потому, что ты – невоздержанный человек. Но я же знаю, что ты станешь другим, когда мы женимся.

– Другим?

– Да, Бенвенуто! Ты не смотри, что я намного младше тебя: я понимаю, как надо устраивать семейную жизнь.

– Откуда взялись твои познания, – от матери?

– Она не сумела построить свою семью, и сейчас живет в грехе и в безобразии с этим жирным дураком Ипполито, чему она могла меня научить? – презрительно ответила Анжелика. – Нет, я просто видела, как живут счастливые семьи, и училась у них. У нас был сосед Винченцио. Моя мама рассказывала, что когда-то он жил в большой бедности, но я этого не помню. При мне он уже был самым богатым человеком в нашем квартале. Из-за этого его жена Люченция жутко задирала нос перед соседями, и ее не любили. Но как они жили, святая Маргарита! Дом у них был – полная чаша! Винченцио работал в конторе синьора Лудовико, а сеньор Лудовико загребал кучу денег, потому что мог выиграть любое судебное дело. Он был способен отсудить что угодно у кого угодно, – так говорила моя мать.

Как роскошно одевалась Люченция, – ах, Бенвенуто, если бы ты видел! Все завидовали ей. А в доме у нее была серебряная посуда, и мебель из ореха, и даже гобелены на стенах… Винченцио и Люченция уехали из нашего квартала еще в позапрошлом году, но я помню, как по воскресеньям и по праздникам они шли в церковь, шикарно разодетые, а няня, – представляешь, няня! – вела за руки их детей, наряженных в бархат, шелк и парчу. А летом, в самую жару, Винченцио вывозил свою семью в горы к целебным источникам. Моя мать всегда страшно злилась, когда вернувшись оттуда, Люченция хвасталась, как там было хорошо.

– И ты хочешь, чтобы я стал, как тот Винченцио? – нахмурился Бенвенуто.

– Мать называет тебя сумасбродом, но я знаю, что это не так. Ты – настоящий мужчина, и будешь заботиться о нашей семье не хуже, чем Винченцио заботился о своей. По воскресеньям и по праздникам мы будем ходить в церковь, и няня будет вести наших детей за руки; летом мы тоже станем выезжать к целебным источникам и еще куда-нибудь, где бывают богатые люди; а дом у нас будет лучше, чем у Люченции, – мебель мы закажем из красного дерева! – мечтательно произнесла Анжелика.

Бенвенуто начал одеваться.

– Ты уже уходишь? – спросила его Анжелика. – Ах, да, пора! Скоро вернется мама и Ипполито. Когда ты придешь к ней договариваться насчет нашей свадьбы?

– Завтра я буду у нее.

– Мой Бенвенуто, поцелуй же меня на прощание! – подставила она ему щеку. – Вот так. Ты ничего не забыл из своих вещей? Ну, иди, а я приведу в порядок мою постель.

* * *

– Ты не понимаешь меня, Франческо! – Бенвенуто допил остатки вина из бутылки. – Я хотел на ней жениться. Жениться, – доходит до тебя?

– Ты считаешь меня идиотом? – Франческо открыл новую бутыль. – Куда ты дел свой стакан? У тебя что, два стакана?

– Нет, один из них – твой.

– Мой? Как он может быть моим, дьявол меня побери, если оба стакана стоят справа от тебя, а я сижу напротив?

– Я толкую с тобой о серьезных вещах, а ты – о стаканах! Наливай и в тот, и в другой, и бери себе, какой хочешь.

– Это другое дело! Выпьем.

– Ты не понимаешь меня, Франческо. Я хотел жениться на ней, а она посмела сравнивать меня с каким-то сутягой; более того, она ставила мне его в пример. Она желает, чтобы я был таким, как все. Нет, не таким, как все, а наихудшим из всех! Ее мечта – богатство, ее мечта – роскошная жизнь. Мое искусство для нее – только средство для добывания денег, а я – только содержатель семьи.

– Чего же ты ждал? Чтобы она помогала тебе в мастерской? – пожал плечами Франческо. – Ха, если бы мы искали жен, способных понять наше призвание и участвовать в наших делах, то моя жена облачилась бы в кольчугу, вооружилась шпагой и стреляла бы из аркебузы! Слава богу, я-то понимаю, что нельзя требовать невозможного от женщин, поэтому мне и не нужна никакая жена. Мне милее податливая девка, понимающая толк в любовных утехах и не требующая слишком большой платы за доставленное удовольствие.

– Но я хотел жениться на Анжелике! – вскричал Бенвенуто.

– Глупец! Я сказал тебе с самого начала, что ты спятил. Вы все смеетесь надо мной из-за того удара камнем по голове; может быть, я, действительно, иногда туго соображаю и порой не понимаю, что делаю, но тебя-то я сто лет знаю и люблю как брата, – ты можешь мне верить. Если я сказал тебе, что ты спятил, когда ты решил жениться, – так оно и есть, не сомневайся. Ты – глава семейства?! Ты – хозяин дома?! Ты – добропорядочный гражданин?! Ха-ха-ха, ха-ха-ха! Я сейчас лопну от смеха! – захохотал Франческо.

– Но я любил ее! – возразил Бенвенуто.

– Оставь, брат, – тебя привлекла ее молодость и красота, да еще ее недоступность, да еще письмо старого Джованни сбило тебя с панталыка. Вот и вся любовь, – ухмыльнулся Франческо.

– Нет, я все-таки хотел бы жить с Анжеликой, – вздохнул Бенвенуто.

– Остановись, брат, остановись, пока не поздно! – покачал головой Франческо. – Ты же сам понимаешь, что жизнь с ней слишком дорого тебе встанет. Если ты самого себя продашь, то не выкупишь после ни за какие деньги. Мой тебе совет: пойди завтра к ее матери и дай ей кошелек с золотыми за то, что ты сватался, но не женился на Анжелике. Мамаша будет рада получить золотые монеты вместо зятя, которого она еще раздобудет для своей доченьки. Анжелике же подари перстень, который ты ей привез, и наври что-нибудь про срочные дела, вызывающие тебя в Рим. Уверяю тебя, что она поплачет-поплачет, да и утешится! Года не пройдет, как она выскочит замуж за какого-нибудь богатея, помяни мое слово.

– Франческо, Франческо! Тебе легко говорить, а мне каково расстаться с моей любимой! – Бенвенуто закрыл лицо руками.

– Ничего. Мы будем пить сегодня, будем пить завтра, будем пить всю обратную дорогу, и будем пить, когда вернемся в Рим! А дома тебя успокоит твоя служанка, твоя Фаустина.

– Да что ты! Она меня живьем съест за то, что я не женился на Анжелике.

– Не съест. А будет есть, гони ее прочь! Найдешь другую Фаустину… Где твой стакан? А где мой стакан? Все стаканы перепутались. Выпьем! За то, что ты не женился! За то, чтобы нам никогда не жениться! – поднял стакан Франческо.

– Выпьем. Видно, ты прав, не надо мне жениться… – согласился Бенвенуто. – Что же, так тому и быть! Однако отца я расстраивать не стану: напишу ему, что та девушка, которая была у меня на примете, не подходит под его советы.

– Вот, вот! Старику будет приятно, что ты слушаешься его, – кивнул Франческо.

* * *

«Дорогой отец! Я получил твое письмо еще по весне, и оно заставило меня призадуматься. Ты прав во всем; прочитав твои наставления, я немедленно решил жениться. Но вот беда: нелегко оказалось найти невесту, которая соответствовала бы твоим указаниям. Нашел я, правда, одну, но понял, что должен от нее отказаться. Посуди сам: ты пишешь, что в жены нужно брать девушку миловидную, но не красавицу. Однако черт их разберет, кто красавица, а кто нет, ибо нет таклй женщины, которая не показалась бы кому-то красивой. Великая Клеопатра, как свидетельствуют ее изображения, была ни мало не симпатична, а скольких поклонников имела! Сам Цезарь не устоял перед ее чарами. Как тут быть, не понимаю; кто поручится, что за долгие годы супружеской жизни не найдется у моей жены воздыхатель, которому она покажется прекраснее Афродиты? И как уберечься в таком случае от бесчестья? А ты меня хорошо знаешь: не стерпеть мне такого оскорбления; убью жену, убью ее любовника, возьму тяжкий грех на душу.

Далее; ты мне советуешь не брать в супруги умную девицу, дабы не было между ней и мною спора о первенстве в семье. Очень хорошо, я с тобой согласен! Но можно ли отыскать женщину, которая не смотрела бы на мужа как на свою собственность, и не стремилась бы распоряжаться им как своей вещью? У магометан, говорят, такие жены бывают; в нашем же христианском мире нельзя найти супругу, не помышляющую о власти над мужем. Каждая из наших баб, будь она хоть круглой дурой, считает себя вправе устанавливать свои порядки в доме. А если она еще и смышленая, то быстро отыщет в своем муже слабые стороны и станет играть на них лучше, чем музыкант играет на струнах своей лютни.

Еще ты упоминал о приданом невесты. Каюсь, отец, я чуть не пренебрег твоим советом! У девушки, которую я избрал, приданого не было вовсе; от эдакой бедности, как ты и предупреждал, она понятия не имела о разумной бережливости. Дело не дошло еще до свадьбы, а моя невеста уже потребовала непомерного, а далее, мне это теперь ясно, расходам не было бы конца.

Спасибо тебе, отец, спасибо, что ты вовремя меня предостерег!

Наконец, ты особо указал, что следует обратить самое пристальное внимание на родню моей будущей жены. Но моя невеста не могла похвастаться хорошими родственниками: ее отец уехал неизвестно куда от своей семьи, а мать – женщина со странностями. Не буду огорчать тебя рассказом о том, что вытворяла моя несостоявшаяся теща, – к счастью, я вовремя понял, с каким семейством чуть было не породнился. Я расстался со своей избранницей не без сожаления и не без некоторых материальных потерь, но лучше так, чем мучиться до самой смерти на брачной каторге.

Обжегшись на молоке, мы дуем на воду, а потому в ближайшее время у меня нет ни малейшей охоты попробовать жениться снова.

Жду от тебя письма и остаюсь твоим любящим и верным сыном, Бенвенуто.

P.S. С оказией пришлю тебе деньги. Пожалуйста, не спорь и не отказывайся. Оставь себе, сколько нужно, а остальное передай Козочке и моим племянникам.

Целую твои руки. Бенвенуто».

– Слушайте, жители Рима! Слушайте, жители Рима! – заунывно тянул глашатай, ехавший на худющей серой лошади по центральной улице города. – Через час здесь проведут преступников для последующего наказания их на площади Цветов. А именно: двух грабителей, отнявших у прохожего кошелек с тремя монетами, – повесят; шестерых крестьян, которые сначала продали оливковое масло для омовения больных, страдающим сифилисом, а после омовения тайно слили это масло в кувшины и вновь продали на рынке под видом свежего, – отстегают кнутами, надев на сих мошенников колодки; иноверца, сношавшегося с христианкой, – оскопят и отправят в тюрьму; мужчину, носившего женское платье и предававшегося содомскому греху, – сожгут у столба, предварительно удавив… Слушайте, жители Рима! Слушайте, жители Рима! Через час здесь проведут преступников…

– Мастер, позвольте мне посмотреть на наказание! – взмолился помощник Бенвенуто, несший мешок с готовыми работами.

– Ага, знаю я тебя, – если отпущу, до ночи не вернешься! – усмехнулся Бенвенуто.

– Нет, синьор Бенвенуто! Клянусь, посмотрю на казнь, – и сразу домой!

– А в прошлый раз, забыл? Когда казнили фальшивомонетчиков? Во сколько ты вернулся?

– Тогда было совсем другое дело! Их казнили медленно: отрубали по кускам пальцы, а затем руки по плечи, да еще поливали раны кипящим маслом. При этом наказание приостанавливали, когда преступники теряли сознание от боли, и ждали, пока лекарь не приведет их в чувство. Мы с ребятами два раза успели сбегать в харчевню перекусить во время этих перерывов. Только в сумерках фальшивомонетчиков, наконец, умертвили, залив им в глотки расплавленный свинец. Вот оттого-то и вышло так долго!

– Матерь Господня! – воскликнул Бенвенуто. – И тебе нравятся такие зрелища?

– Ну, а для чего нам их показывают?

– Для чего показывают? Для назидания, – чтобы другим неповадно было; для устрашения, – чтобы продемонстрировать жестокую силу государства; однако самое главное, я думаю, в ином: толпа любит смотреть на чужие страдания и наслаждаться ими. Но в обычных условиях любовь эту надо скрывать, а тут можно сбросить маску лицемерия, – по делам, де, вору и мука!

– Но вы не ходите на казни, мастер….

– Я? – Бенвенуто пожал плечами. – Зачем мне ходить на них? Мне не доставляет удовольствия смотреть на мучения людей, пусть даже и преступников. Я бы, пожалуй, пошел на казнь, но единственно для того чтобы запечатлеть агонию умирающего: очень трудно схватить подобное выражение в рисунке, а в моих работах мне бы это пригодилось. Но боюсь, что потрясение от увиденного будет настолько сильным, что я вообще не смогу трудиться. Надо уметь не замечать некоторые вещи в жизни, иначе жить станет невозможно.

– Хотите, я сделаю для вас эскизы сегодняшней казни?

– Ах ты, хитрец! – Бенвенуто погрозил ему пальцем. – Ладно уж, иди, но если вернешься без зарисовок, пеняй на себя! Таких надаю тебе тумаков, не поздоровится! А сейчас пошевеливайся: Его Святейшество, поди, нас заждался.

Во дворце Карлотты все бурлило и кипело. Кардиналы и епископы несли какие-то бумаги, толкались и наступали друг другу на ноги; знатные господа и торговцы переходили с места на место, ругались и договаривались о чем-то; слуги и рабочие перетаскивали тюки с вещами, двигали мебель, волокли сундуки и ящики.

Бенвенуто с трудом отыскал епископа Паоло в одной из задних комнат дворца. Паоло был там с хорошенькой синьорой, которая при виде Бенвенуто закрыла лицо веером и выпорхнула из комнаты.

Внешность женщины показалась Бенвенуто удивительно знакомой. «Диего! – озарило его. – Ужин с «воронами». Диего-Помона… Неужели?!»

Он взглянул на епископа. Тот улыбнулся ему и сказал:

– Бенвенуто, как я рад тебя видеть! Что привело тебя сюда в такое суетное время?

– Я принес готовые работы для Его Святейшества. Он известил меня, что я прощен, и милостиво согласился принять меня. Но мне еле-еле удалось добраться до дворца: сегодня в городе готовится наказание преступников, и улицы уже начали заполняться народом. Кстати, в числе осужденных есть содомит, носивший женское платье.

– Да, да, знаю! Его сожгут на костре. Что же, мы должны сурово карать грешников, занимающихся противоестественным совокуплением. Мы обязаны следить за нравственным здоровьем народа, – назидательно сказал Паоло, ясно и прямо глядя в глаза Бенвенуто.

– Конечно, ваше преосвященство, – кивнул Бенвенуто, пряча усмешку. – Позвольте просить вашу милость сопроводить меня к Его Святейшеству. Я боюсь прогневить Папу своим опозданием.

– О, не беспокойся! Если бы ты сегодня совсем не пришел, Папа этого не заметил бы. Сам видишь, что у нас творится. Впрочем, ты можешь пройти к Его Святейшеству, раз уж явился.

– Как, один? Без сопровождения? Без всяких церемоний? – удивился Бенвенуто.

– Дорогой мой, какие церемонии, когда все вверх дном! Иди прямо к Папе и не заботься об этикете! – Паоло раскатисто рассмеялся.

– Благодарю вас, ваше преосвященство, – поклонился Бенвенуто и хотел уйти.

– Постой! Я еще не сказал тебе, где найти Его Святейшество. Он так устал от хлопот, что заперся вместе с Карлоттой в потайной комнате на мансарде. Папу ищут многие люди, но он приказал объявить всем, что до вечера его не будет. Но тебе-то я открою, где он прячется: поднимешься по мраморной лестнице на второй этаж, пройдешь вправо через два зала, а в третьем на стене висит гобелен, на котором изображен святой Петр с ключами в руках у ворот рая. Отогнешь край этого гобелена и увидешь потайную дверку, за той дверкой – винтовая лестница на третий этаж. Там снова пройдешь по коридору вправо, и тебя встретит человек из охраны Его Святейшества. Ты шепнешь этому человеку: «Все тайное становится явным», – и он отведет тебя к Папе. Только смотри, чтобы за тобой никто не увязался, пусть даже из кардиналов, а то Его Святейшество меня с костями съест, если прознают, где он затаился.

– …Ну, Бенвенуто, ну, чудодей! Истинный чудодей! – восхищенно восклицал Папа, любуясь чашей и медалью. – Какая тонкая работа! Какое искусство! Погляди, Карлотта, чаша будто невесомая, просвечивается насквозь! А какие на ней узоры, какие листья, какие личины, – и все соразмерно, все в гармонии, все на своих местах!.. А медаль! Великий боже, мой профиль отчеканен с такой непостижимой точностью, с какой художники не могли меня нарисовать! А с обратной стороны, гляди, Карлотта, этот волшебник сумел на столь малом пространстве изобразить прекраснейшую женщину, – вот это мастерство! Она олицетворяет Справедливость, – видишь, надпись «Justitia». И подходящее изречение: «Justitia in suo cuique tribuendo cemitur» – «Справедливость – это воздаяние каждому по заслугам». А Справедливость-то на тебя похожа, Карлотта! Ну, чудодей! Ну, угодил!

– Я, Ваше Святейшество, всегда держу слово. Если уж обещал сделать, то сделаю. А плохо работать я не умею, – отвечал Бенвенуто, с достоинством принимая похвалы.

– Ну, и я сдержу слово! Сколько тебе обещано за чашу, столько и получишь. И за медаль тебе заплатят, сколько скажешь: сам назови цену. Я бы сегодня же приказал отсыпать тебе золотые, но у нас тут такой бардак, не приведи господи! Через два дня свадьба, а мы еще с женихом кое в чем не договорились насчет приданного. К тому же, во дворце комнаты для новобрачных не обставлены; мы с Карлоттой хотим, чтобы молодые первое время здесь пожили. Ты не представляешь, мой Бенвенуто, что такое выдать дочь замуж. Кавардак, форменный кавардак!

– Ваш цех ювелиров всегда блистал на различных церемониях, – сказала Карлотта, благосклонно улыбаясь Бенвенуто. – Вы участвуете в свадебной процессии?

– Да, синьора. Совет выбрал меня знаменосцем. Я буду в первых рядах горожан.

– Там ты и должен быть по праву. Твое искусство выдвигает тебя вперед, – проговорил Папа, прислушиваясь к шуму за дверью. – Кто там еще ко мне рвется? Неужели Паоло проболтался кардиналам, где я? Пречистая Дева, ни минуты покоя! Прощай, Бенвенуто, после свадьбы я заплачу тебе за чашу и за медаль!.. Господи Иисусе, когда закончится эта суета!

Свадьба папской дочери потрясла столицу. Оскудевшая казна не помешала Его Святейшеству провести брачную церемонию с невиданной пышностью. За один только подвенечный наряд невесты он заплатил две тысячи золотых монет.

Его дочь была одета в белое шелковое платье, рукава и пояс которого были расшиты драгоценными камнями. Шею и полуоткрытую грудь девушки украшало ожерелье из нескольких рядов жемчуга редкой красоты. Золотисто-русые волосы были распущены по плечам, а на голове была надета кокетливая атласная шапочка с бриллиантовой диадемой. Впрочем, и жених не уступал невесте в роскоши одеяния: его костюм был пошит из черной парчи с алым шелком, а на бархатный берет была приколота золотая брошь в виде единорога с глазом из огромного рубина.

После венчания свадебная процессия отправилась во дворец Карлотты. Здесь молодожены несколько часов принимали поздравления и подарки от многочисленных знатных гостей а также от представителей городских цехов и корпораций. Невеста так устала от приветствий, что после их окончания пришлось сделать значительный перерыв перед тем как сесть за праздничный стол.

Пиршество продолжалось до утра. Простой люд веселился на площади у дворца, где были выставлены десятки бочек с вином, а на деревянных прилавках, взятых с рынка, высились горы закуски, привычной для простонародья. Знать отмечала свадьбу в пестрых мавританских залах первого этажа, в которых были установлены специальные воздуховейные машины, спасающие от духоты. Два десятка слуг, сменяясь поочередно, приводили эти машины в движение с помощью сложной системы рычагов и шестеренок.

Блюда на папском столе поражали воображение, как искусностью приготовления, так и разнообразием: здесь было все, что природа могла дать человеку для пропитания, и что он сам мог произвести себе в пищу. Рыба, морские животные и моллюски, мясо диких и домашних животных, птица, овощи и фрукты, – все это подавалось по отдельности и в необычных сочетаниях; пропаренное, прожаренное, промаринованное, засахаренное; цельное, порезанное, измельченное, протертое; политое соусами грибными, ягодными и молочными; с орехами, пряностями, с зеленью и злаками.

Под стать еде были вина: весь перечень итальянских, все известные зарубежные, а также диковинные, привезенные из таких стран, о существовании которых многие и не подозревали.

Свадебный обед во дворце длился три часа, затем брат невесты – герцог Цезарио (сын понтифика и его правая рука в государственных делах) – пригласил гостей подняться на второй этаж, где им предстояло увидеть чудесное зрелище.

Там в одном зале струился фонтан, а в бассейне плавали русалки, которых изображали прекраснейшие девушки. Во втором зале был устроен настоящий лес, и в этом лесу прогуливались прекрасные юноши: каждый из них носил маску какого-нибудь животного.

По сигналу Цезарио заиграли невидимые музыканты, девушки-русалки запели трогательную дивную песню, а юноши стали по одному подходить к гостям и исполнять перед ними пантомимы, посвященные тем животным, маски которых носили.

Все были в восторге от этого мифического спектакля, и Цезарио получил заслуженные похвалы. Оставшуюся часть ночи пирующие посвятили танцам, которые открыли жених и невеста.

С первыми лучами солнца молодоженов отвели в их комнаты, где жених успешно совершил консумацию брака, о чем немедленно было объявлено гостям. Отметив это радостное событие, они разъехались по домам.

На следующий день торжеств не было – все отсыпались, а через день праздник продолжился. На загородной вилле Папы был устроена настоящая испанская коррида в присутствии тысяч зрителей. На возвышении, задрапированном коврами и шелком, сидели новобрачные, – их восславили двенадцать рыцарей, вышедшие на поле, чтобы сразится с быками. Возглавлял рыцарский отряд все тот же герцог Цезарио, который не стал надевать доспехи и вышел на бой в праздничной одежде, показывая полное пренебрежение опасностью. На герцоге был камзол из алого шелка и белой парчи, белые высокие сапоги, черный короткий плащ и черная бархатная шляпа с белым плюмажем, украшенная золотым медальоном с женской головкой.

Белый арабский жеребец, на котором восседал герцог, вызвал восхищенные и завистливые возгласы у знатоков лошадей, а сбруя этого коня была столь же богата, как одеяние всадника: вся белого цвета, усыпанная драгоценными камнями.

В руке Цезарио держал отделанное серебром и золотом копье, которое блистало, как молния, в ярких лучах солнца. Все женщины, присутствующие на корриде, от мала до велика, не сводили глаз с сына Его Святейшества, забыв даже о новобрачных.

Во время боя герцог лично убил четырех быков, а самым драматическим моментом было нападение раненного животного на Цезарио. Бык поранил коня герцога, едва не пропоров бедро наездника. Дамы закричали от ужаса; еще бы секунда, и бык повалил бы наземь, растоптал и разметал Цезарио! Но Цезарио, изловчившись, нанес разъяренному животному мощный удар копьем прямо в хребет. Бык рухнул на песок арены и забился в предсмертной агонии, а зрители бешено захлопали отважному герцогу.

После окончания корриды вкусивший все радости триумфа Цезарио получил выговор от отца, который строго отчитал его за ненужную браваду. Цезарио слушал Его Святейшество со скучающим видом, рассеянно озираясь вокруг.

– А это кто? – вдруг спросил он, показывая на высокого статного мужчину, который под руку с молоденькой девушкой шел к выходу с арены.

Папа оглянулся.

– Вон тот? Это Бенвенуто, мой ювелир.

– Тот самый, которого называют «Неистовым»? – Цезарио внимательно посмотрел на Бенвенуто.

– Да, нрав у него бешеный.

– А талант?

– Талант великий. Потому и держу этого ненормального при себе.

– Позови его. Я хочу с ним познакомиться.

– Что, сейчас?

– Да, сейчас. Почему нет? Я сказал, что хочу с ним познакомиться.

– Ладно… Догоните вон того высокого человека, что идет с молодой девицей! – обратился Папа к своим слугам. – Да вы его знаете, это – Бенвенуто, мой ювелир. Попросите его подойти сюда.

Через несколько минут Бенвенуто вместе со своей спутницей предстал перед Папой.

– Кто эта прелестная юная особа, Бенвенуто? – спросил Его Святейшество, протягивая девушке руку для поцелуя.

– Она? Ну, она, как бы точнее сказать… родственница. Живет в моем доме.

– Ее имя?

– Катерина.

– Ты прелестное дитя, Катерина, – Папа потрепал девушку по щечке. – Прелестна, прелестна! – повторил он, повернувшись к сыну. – Мой придворный ювелир всегда отличался умением распознавать прекрасное.

– Я давно хотел познакомиться с вами, – сказал Цезарио, обращаясь к Бенвенуто. – О вас ходит множество слухов.

– О вас тоже, ваша светлость, – Бенвенуто почтительно поклонился герцогу.

– Значит, мы с вами в чем-то похожи, – усмехнулся Цезарио. – Переходите ко мне на службу, мне нужны хорошие мастера. Мой двор ничем не хуже двора Его Святейшества, а столица моего герцогства будет со временем самым красивым городом мира, или я – не герцог Цезарио!

– Перестань, Цезарио! Зачем ты переманиваешь у меня Бенвенуто? – возмутился Папа. – Ему и здесь неплохо работается.

– Мне бы работалось еще лучше, если бы Ваше Святейшество не задерживали оплату за мои работы, – заметил Бенвенуто.

Цезарио расхохотался:

– Его Святейшество терпеть не может, когда чужие пальцы трут его профиль на монетах. Переходите ко мне, Бенвенуто, у меня вы не будете знать недостатка в кругляшках с изображением моего отца.

– Ну, хватит, Цезарио! Перестань, ты что разошелся? – сказал Папа. – А ты, Бенвенуто, ступай и не гневи Бога. Деньги тебя заплатят, как мы договорились, после свадебных торжеств… До свиданья, милая Катерина! Дай я поцелую тебя в лобик… Прелестна, просто прелестна!

Свадебное гуляние продолжалось еще неделю. Хуже всего пришлось папским гвардейцам и солдатам из гарнизона: задействованные на дежурствах они не смогли толком повеселиться. Зато после праздника, когда их сменила стража из городского ополчения, они получили три дня на отдых и разгулялись вовсю. Франческо все эти три дня пил без продыха, буянил и буйствовал; его товарищи должны были призвать на помощь Бенвенуто, чтобы тот увел своего приятеля домой.

Самостоятельно передвигаться Франческо уже не мог, поэтому Бенвенуто кое-как взвалил его на мула и повез по улице. Франческо, ничуть не смущаясь подобным способом передвижения, сначала без причины смеялся, а затем загрустил.

– Ты, Бенвенуто, счастливый человек, – говорил он. – Судьба тебя балует, и слава ласкает. А я типичный неудачник. Ну, приехал в Рим, ну, поступил в папскую гвардию, и что? Одна скука и канитель. Тоска зеленая… Вот, болтают, скоро начнется война, а я не верю. Не для меня такое счастье. Посмотришь, Папе опять удастся перехитрить всех его врагов, и войны не будет… Бедный я, бедный! И зачем только я на свет родился?

Война продолжалась, и казалось, что ей не будет конца; надеялись на подход войска герцога Цезарио, но он завяз в боях с противником на юге и не смог помочь Риму.

В папском окружении все чаще и чаще раздавался ропот: кардинал Алессандро, не таясь, говорил о том, что пора сдаться на милость врага, и шепотом добавлял, что совсем было бы хорошо вдобавок избавиться от Папы, ставшего виновником столь тяжких бедствий.

Его Святейшество впал в уныние. Размышляя над тем как бы спастись от врагов внешних и внутренних, он пришел к выводу, что с первыми ему будет легче договориться, чем со вторыми, – в рядах неприятельской армии тоже росло недовольство: солдаты хотели домой, дабы там расстратить награбленное добро на развеселые удовольствия. Папу тайком известили о том, что если он заплатит определенную сумму денег, то осада замка будет снята, и неприятельское войско покинет Рим.

Его Святейшество с радостью ухватился за это предложение. Вызвав к себе Бенвенуто, он заперся с ним в комнате с сокровищами.

– Здесь, на столе, лежат мои тиары, а также лучшие драгоценные камни, оправленные золотом, – сказал Папа. – Впрочем, что мне тебе рассказывать; многое из того, что здесь лежит, изготовлено твоими руками. Как ни жаль, Бенвенуто, но тебе придется погубить то, что ты сам же и сделал. Для окончания войны мне нужно золото, поэтому ты должен вынуть все драгоценные камни из тиар и из отдельных оправ, после чего камни мы спрячем, а золото ты перельешь в слитки, соблюдая при этом строжайшую тайну. Спаси нас Бог, если кардиналы Алессандро и Джакопо узнают о том, что мы задумали! Поверь мне, Бенвенуто, они легко пойдут на преступление из-за ничтожнейшего камешка, лежащего на этом столе, а уж за все камни и золото, находящиеся тут, эти корыстолюбцы без малейшего колебания уничтожат пол-человечества!

– Не беспокойтесь, Ваше Святейшество, я знаю, что не следует дразнить голодных собак аппетитной косточкой, – ответил Бенвенуто. – Я-то сохраню ваш секрет, лишь бы вы сами не проболтались о нем.

Вынув все камни из оправ, он завернул каждый из них в бумажку, и передал Папе. А золото, которое весило около двухсот фунтов, Бенвенуто с величайшими предосторожностями перенес в свою башню, где имел особую комнату.

Запершись в ней, он устроил из кирпичей небольшую печь с поддувалом, а внизу поместил зольник в виде блюдца, куда капля за каплей падало золото по мере того, как оно расплавлялось на угольях.

Процесс этот был долгим, поэтому Бенвенуто периодически выходил из комнаты к своим артиллеристам и вместе с ними постреливал по врагу.

– Все стреляешь, брат? – услышал он бодрый голос Франческо у себя за спиной. – Кардиналы очень недовольны твоей пальбой: говорят, что они скоро от нее совсем оглохнут.

– Они и так глухи ко всему, что не касается их ненасытной утробы, непомерного чванства, дикого высокомерия и безграничного властолюбия, – мрачно ответил Бенвенуто.

– Ты прав, брат, но поостеригись ругать их вслух, – они, ой, как не любят обличений! Вспомни об участи Савонароллы.

– Ну, меня-то им не зажарить заживо! Пусть только сунутся, – Бенвенуто похлопал по дулу пушки.

– Пока идет война, ты им не доступен, – кивнул Франческо. – Вот уж поистине: кому война, а кому родная тетка! Война пошла нам обоим на пользу, – ты еще более прославился благодаря своему бесстрашию и меткой стрельбе, а я, как-никак, получил офицерский чин. Кстати, я к тебе с просьбой: одолжи мне на сегодня твоих солдат, защищающих эту башню. Чего они у тебя скучают без дела? Штурма нет и не придвидется, а у меня они разогреют кровь и добудут трофеи. Мне приказано сделать вылазку против вражеского отряда, который группируется возле южных ворот. По всей видимости, это последний резерв неприятеля. Расколошматим его, и можно сказать, вытащим жало у осы. Пусть жжужит тогда, сколько хочет, – нас она уже не укусит!

– Заставлять моих людей идти с тобой я не стану, но если кто-то из них добровольно согласится, я не буду возражать, – ответил Бенвенуто.

– Спасибо, брат! Может быть, ты тоже пойдешь со мной? Не хочешь подраться по-настоящему?

– Я бы, пожалуй, пошел, но не могу. Я сейчас занят кое-чем и не должен покидать башню, – с сожалением сказал Бенвенуто.

– Ну, смотри, вся слава мне достанется! Бой будет замечательным, помяни мое слово! Жди меня с победой, – Франческо обнял Бенвенуто и пошел к лестнице. – Эй, молодцы! – спустившись по ней, крикнул он солдатам. – Кто хочет испытать счастье, следуйте за мной! Сразимся с неприятелем, да поможет нам святой Георгий! Ну, и без добычи пусть он нас тоже не оставит!

После ухода Франческо, Бенвенуто направился в свою комнату, чтобы добавить углей и поддуть жару в печку. Через некоторое время он услышил звуки стрельбы, доносившиеся от южных ворот, и понял, что Франческо уже завязал бой с неприятельским резервом.

Занявшись плавильной печью, Бенвенуто принялся производить некоторые изменения в ней для ускорения процесса плавки. Он так сильно увлекся этим занятием, что одному из вернувшихся из боя солдат пришлось дважды звать своего командира, пока тот не откликнулся.

– Что случилось? – спросил Бенвенуто, выйдя из комнаты.

– Беда, синьор, – сказал солдат, не решаясь взглянуть ему в глаза. – Ваш друг синьор Франческо убит.

– Убит? Франческо? – переспросил Бенвенуто, не веря своим ушам. – Как это могло произойти? Ты сам видел?

– Его убили в четырех шагах от меня. Синьор Франческо с такой яростью набросился на неприятеля, что вклинился в его ряды подобно ножу, входящему в масло. К сожалению, он слишком далеко оторвался от нас, поэтому его окружили и хотели взять в плен. Но куда там: он кромсал направо и налево, вперед и назад; враги отлетали от него, как шавки от разъяренного медведя! Мы бросились к нему на помощь и почти добрались до синьора Франческо, но тут в него выстрелили в упор: он пошатнулся и рухнул на землю; нам оставалось лишь вынести из боя его бездыханное тело. Какая потеря для армии: какой был воин, какой храбрый офицер! Да успокоит Господь его душу!

– Куда вы положили его? – сдавленным голосом произнес Бенвенуто, вытирая хлынувшие из глаз слезы.

– Он там, внизу, во внутреннем дворе около южных ворот. Там мы сложили тела всех погибших.

– Слушай меня, – сказал Бенвенуто, взяв солдата под локоть. – Встань на караул возле этой двери и никого не впускай в мою комнату. Если кто-нибудь попробует прорваться силой, стреляй, не раздумывая. Я знаю, что ты устал после боя, но я заплачу тебе за дополнительную службу.

– О нет, синьор Бенвенуто! Мне за это платить не надо! – воскликнул солдат. – Вы – наш командир, и мы вас очень уважаем. Я выполню ваш приказ, не сомневайтесь: никто не войдет в эту комнату, пока я жив.

– Спасибо тебе, друг! Я попрощаюсь с Франческо и приду. Я должен запомнить его теперешние черты: я сделаю ему памятник, и, клянусь, это будет самый прекрасный и самый скорбный памятник в Риме!

…Закончив выплавку золотых слитков, Бенвенуто отнес их Папе, а после закрылся в своей комнате и начал делать модель памятника Франческо. Помогать Бенвенуто вызвался Пьетро – тот бомбардир, жену которого Бенвенуто спас от позора и смерти.

– Мой отец был пирожником, – сообщил Пьетро, – и в детстве я ловко лепил из теста кренделя и трубочки. По-моему, от пирожника до скульптора – расстояние небольшое: кто способен лепить из теста, тот уж, конечно, сможет лепить из воска и глины. Берите меня в помощники, синьор Бенвенуто, потому что, во-первых, другого помощника вы сейчас все равно не найдете, а во-вторых, вам не придется платить мне ни гроша: я буду работать на вас задаром из благодарности за спасение моей жены.

По правде говоря, помощи от Пьетро было мало, он больше портил, чем делал, зато у него оказался необыкновенно ценный талант: Пьетро умел внимательно слушать и искренне интересовался тем, что ему говорили. Для Бенвенуто это было сейчас важно: он подолгу рассказывал Пьетро о Франческо, и эти разговоры смягчали разрывавшую сердце боль от потери друга. Считая недостойным для себя показывать свое горе на людях, Бенвенуто не находил, однако, ничего зазорного в рассказах о том, каким замечательным товарищем, каким удивительным человеком был Франческо, и сколь много потерял мир, лишившись его.

Помимо прочего, Бенвенуто радовало неподдельное восхищение Пьетро искусством и, в частности, жадное любопытство этого человека к тайнам скульптурного ремесла.

– Ах, синьор Бенвенуто, и зачем я не пошел в подмастерья к какому-нибудь признанному маэстро, вроде вас! – сокрушался Пьетро. – Ну, подумаешь, получал бы лет десять оплеухи, подзатыльники, затрещины и пинки, зато выучился бы настоящему делу, – такому, на которое не жалко истратить всю жизнь. Как я завидую вам, синьор Бенвенуто, и прочим великим мастерам!

– Если у нас зашла речь о великих мастерах, скажи, видел ли ты работы непревзойденного Микеланджело? – спросил Бенвенуто.

– Стыдно признаться, синьор, но не видел, – смутился Пьетро.

– Ты не видел работ Микеланджело?

– До встречи с вами я был слепым и глухим. Я жил подобно животному, не замечая прекрасного, – ответил Пьетро.

– Когда закончится война, ты просто обязан посмотреть на гениальные работы Микеланджело! – с жаром сказал Бенвенуто. – Апполон только покровитель искусства, а настоящий бог – Микеланджело. «Он всемогущ, ему подвластно все, и музы все ему покорно служат», – в юности я пытался написать поэму, посвященную этому величайшему мастеру. А видел бы ты, какой пантеон он построил во Флоренции для наших герцогов. Взяв себе за образец ваш здешний древний Пантеон, Микеланджело соорудил нечто более возвышенное по замыслу и великолепное по исполнению. Сама смерть стала послушной служительницей гения: повинуясь его воле, она отразилась в белом мраморе скульптур в трагической и успокоительной чистоте вечного прощения.

Вот что я хотел бы повторить в памятнике Франческо, добавив сюда упоминания о воинской славе и доблести, к которым он так стремился. И я думаю, что сумею передать трагизм лучше, чем Микеланджело, потому что он гений, а я всего лишь великий мастер. Гений не может создать по-настоящему скорбное произведение, Пьетро, так как все что он делает, вызывает своим совершенством восхищение, несовместимое с глубокой скорбью. А я сделаю, говорю тебе, действительно трагический памятник моему дорогому, безвременно погибшему другу. Знаешь ли, Пьетро, искусство – универсальная вещь, все на свете воплощается в нем, а уж воплощение смерти – одна из самых важных и любимых тем искусства.

– И самых прибыльных, синьор Бенвенуто, – заметил Пьетро. – Мой двоюродный дядя тоже делал надгробные памятники и закалачивал такие деньжищи, что моему отцу и не снилось.

– Ты прав, приятель, а все оттого, что людям хочется продлить воспоминание о себе и своих близких. Но поскольку от покойника уже не приходится ожидать каких-либо свершений, то память о нем остается только в том, что он когда-то сделал сам, или в том, что ему посвятили другие. Таким образом, у ничтожного человека есть лишь одна возможность надолго пережить свое время – это красивый надгробный памятник. К сожалению, последнее относится и к моему другу: Франческо не был ничтожным человеком, но он не успел проявить себя. Пусть же хотя бы его надгробие напоминает о той славе, к которой он всю жизнь стремился!

Вскоре война закончилась; неприятельская армия покинула город, и Бенвенуто вернулся в свою мастерскую. Поскольку никаких заказов от разоренных жителей Рима не поступало, он занимался исключительно памятником Франческо и закончил его в самый короткий срок.

На надгробной плите, сделанной из серого с темными прожилками мрамора, Бенвенуто поместил белоснежную фигуру своего друга, – в доспехах, но без шлема, с безжизненно откинутой в сторону рукой, из которой выпала шпага. Именно таким Бенвенуто видел его сразу после гибели, только шпаги при Франческо не было, Бенвенуто домыслил эту деталь. Зато лицо Франческо имело то самое выражение, которое было тогда на лице убитого: возбуждение от яростного боя и удивление от того, что приходится умирать, но, главным образом, печать вечного покоя.

По краям надгробной плиты Бенвенуто поместил золоченные воинские символы и флаги, а вверху была выгравирована эпитафия:

Буквы на этой эпитафии были недокончены и словно надломлены, за исключением первой и последней. Надломленные буквы означали разрушенное тело Франческо, а две цельные буквы являлись свидетельством бессмертия его души, которая дана была ему Господом, и к Господу же отошла, не сломленная.

Памятник был установлен в часовне над могилой Франческо у южных ворот замка и привлек сюда много ценителей искусства, которые находили это надгробие превосходным. Особенно популярной часовня стала среди военных, часто заходивших в нее помолиться, а в народе ее прозвали «Часовней Павшего Воина».

Допрос Бенвенуто продолжался уже более получаса. Трое дознавателей олицетворяли собою три основные статьи обвинения: мессер Пьеро, действующий в интересах фиска, пытался найти драгоценные камни, которые пропали при переплавке папских тиар; мессер Кативанцо разбирал подробности уголовных преступлений Бенвенуто, направленных против мирных обывателей; мессер Бенедетто от имени Церкви расследовал дело о еретичестве Бенвенуто, о его колдовстве, богохульстве и разврате.

Допрос велся вначале мягко. Дознаватели убеждали подозреваемого, что в случае его добровольного признания он не будет подвергнут суровому наказанию. При этом мессер Пьеро гарантировал ему значительные налоговые льготы в будущем, мессер Кативанцо обещал полную амнистию за все проступки, а мессер Бенедетто напоминал Бенвенуто о милосердии Божием.

Каждый из них говорил гладко и убедительно, но беда была в том, что они постоянно перебивали друг друга, поэтому Пьеро, Кативанцо и Бенедетто сильно разгорячились и чуть не подрались; понять же смысл их речей было решительно невозможно.

Бенвенуто прервал перебранку следователей.

– Синьоры мои, – сказал он, – скоро час пройдет, как вы говорите о пустяках, болтаете и тараторите. А так как болтать все равно, что говорить глупости, а тараторить – значит говорить и ничего не сказать, то я прошу вас объяснить толково, чего вы от меня хотите, и в чем я должен признаться. Я с нетерпением ожидаю услышать от вас хоть что-нибудь разумное, а не пустые слова.

Услышав это высказывание, мессер Пьеро не смог сдержаться и закричал:

– Ты говоришь со слишком большой самоуверенностью и даже с наглостью! Скоро ты сделаешься покорен, как собачонка, выслушивая мои слова, которые уже будут не болтовней, а основательными обвинениями, и против них тебе будет невозможно возразить!.. Итак, я начинаю, – сказал он, переведя дух. – Нам известно, что ты был в Риме, когда он подвергся разрушению. Ты находился тогда в этом самом замке, где служил бомбардиром. Так как ты по ремеслу ювелир и золотых дел мастер, наш покойный Папа поручил тебе вынуть все камни из его тиар и отдельных золотых оправ для того, чтобы после переплавить золото в слитки. Эти слитки Папа отдал захватчикам в качестве откупного за снятие ими осады с замка и уход их из Рима, а камни были зашиты Его Святейшеством в подкладку его ризы; ныне они найдены, но несколько штук, наиболее ценных, пропали. Вывод очевиден: воспользовавшись доверчивостью покойного понтифика, ты тайком присвоил себе часть драгоценных камней на сумму более восьми тысяч золотых монет. Теперь мы тебе решительно объявляем, чтобы ты озаботился вернуть эти камни или их стоимость в казну.

Бенвенуто облегченно рассмеялся.

– Благодарение Богу! – воскликнул он. – Я впервые заключен в темницу в своем зрелом возрасте, и Господу угодно было, чтобы это произошло не в наказание за какую-нибудь из шалостей, которые, чего скрывать, случались со мной в молодости.

По существу же ваших обвинений могу ответить следующее: если бы даже был бы за мной тот грех, о котором вы говорили, то я все же не подлежал бы за него наказанию. Подумайте сами: в то смутное время существовало полное беззаконие, и я легко мог бы оправдаться тем, что мне было поручено покойным Папой хранить драгоценности для святой апостолической Церкви до тех пор пока не наступит мир, и я не передам их тому, кто имел бы право потребовать их у меня. Вот так я мог бы оправдаться, но я не нуждаюсь в оправдании. Уже много лет я живу в Риме и за это время выполнил большое число ценных заказов, и ни разу никто не посмел обвинить меня в краже или в мошенничестве! Разве мог я замарать мое имя воровством?

Вообще, прежде чем меня схватить, вам бы следовало справиться с описью ценностей, которую вот уже пятьсот лет скрупулезно ведет апостолическая сокровищница. Если бы в описи обнаружилась какая-нибудь нехватка, то лишь тогда вы имели бы законное основание для моего ареста. Но я уверен, что таковой нехватки не может быть, поскольку не было ни единой ценной вещицы, которую туда бы не вписали. В полной мере это относиться и к тем камням, что я вынул из папских тиар и отдельных оправ, – они тоже были вписаны в соответствующую книгу после того, как мы с покойным Папой зашили их в подкладку его ризы. Посмотрите записи в этой книге, ведь она сохранилась, и вы поймете, что я прав. Если же каких-то камней потом не досчитались, то спрашивайте у того, кто расшивал ризу после смерти Папы. Я слышал, что этим человеком был кардинал Джакопо, наш теперешний казначей…

Я прибавлю только, что один свой перстень Папа подарил мне в награду за меткую стрельбу; кроме того, я точно знаю о пропаже его перстня с бриллиантом, стоимостью около шестисот золотых монет. Произошло это так: когда покойный Папа уговаривался с грабившими Рим и осквернявшими нашу святую Церковь разбойниками, то с их стороны в числе прочих находился некий Сатинарис. При заключении соглашения с этими убийцами Папа уронил с пальца упомянутый мною перстень, а Сатинарис поднял его, не изъявляя желания вернуть владельцу. Тогда Его Святейшество, не вступая в пререкания с мерзавцем, сказал ему, чтобы тот оставил перстень себе на память. Это происходило в моем присутствии, поэтому я могу вам объяснить, куда подевался тот перстень с бриллиантом, но полагаю, что и без моих объяснений вы найдете упоминание о пропаже с описанием подробностей в казначейской книге.

– Как ловко ты защищаешься! – перебил его Пьеро. – Чувствуется большой опыт в подобных делах. Но нас тебе не провести: кроме тебя некому было присвоить недостающие в казне драгоценности. А твои грязные намеки на отца-казначея Джакопо – просто клевета и попытка отвести подозрения от себя. Итак, говорю тебе в последний раз, Бенвенуто, поторопись вернуть камни, иначе мы прибегнем к более серьезным средствам, чем слова!

– Странно мне слышать от вас подобные угрозы. Впрочем, я не знаю ваших следственных и тюремных порядков: может быть, у вас так принято обращаться с арестованными, – язвительно произнес Бенвенуто. – Я никогда прежде ни здесь, в Риме, ни в ином месте заключению в тюрьму не подвергался.

– А между тем, ты часто нападал на достойных и честных людей и умертвил несколько человек! – вскричал мессер Кативанцо.

– Я признаю, и всегда признавал, что имею вспыльчивый характер, и моя горячность, бывало, доводила меня до опасных столкновений с недругами, однако не было случая, чтобы я сражался с людьми достойными и честными: если кто и пострадал от меня, то одни только подлецы и негодяи, – сказал ему Бенвенуто. – Да и с чего вы взяли, что я нападал на них, а не они на меня? Если бы кто-нибудь посягнул на вашу жизнь, то и вы стали бы обороняться всеми доступными средствами, а, убив злоумышленника, не совершили бы ничего предосудительного.

– Это нам решать, предосудительно или не предосудительно ты поступал, – прервал его Кативанцо. – Мы тщательно разберемся во всех твоих преступлениях.

– Сделайте это, и тогда вы уже не сможете называть меня преступником, – сказал Бенвенуто.

– Ну а что ты скажешь о твоем отступлении от истинной веры? – спросил мессер Бенедетто. – Ты впал в еретичество, занимался колдовством, а еще и богохульствовал и развратничал.

– Признаю свою вину в богохульстве. Грешен! – отвечал ему Бенвенуто. – Но я каялся на исповеди и нес епитимью, да и кто сумел прожить жизнь без этого греха? Иной раз без богохульства просто нельзя обойтись: не со зла я ругался и вспоминал всуе имя Господа и его матери, так уж получалось…Что касается разврата, то и тут готов признать свою вину: часто моя плоть подавляла и подчиняла мой разум и мою совесть. Но коли Бог создал нас такими, какие мы есть, да еще разделил нас на мужчин и женщин, да еще женщин сделал столь прекрасными и привлекательными, то можно ли противиться его воле? Вы лучше меня знаете, что немногие могут совершенно подавить в себе зов плоти, лишь святые способны на это, но за то мы их и чтим, а нам остается грешить и каяться. «Искренне раскаяние лучше мнимой непогрешимости», – говорил мне благородный аббат Джеронимо, настоятель монастыря Святой Марии.

– А еретичество, а колдовство? – не унимался мессер Бенедетто. – Нам стало известно, что ты занимался сатанинскими опытами вместе с отцом Бартоломео, известным чернокнижником и колдуном.

– Я не понимаю, что вы подразумеваете, говоря о «сатанинских опытах», – удивился Бенвенуто. – Отец Бартоломео именем Божьем смирял нечистую силу, как делали многие праведники и святые. Он заставлял демонов склониться перед величайшей силой Господа, и они, укрощенные, не могли уже творить напасти и вынуждены были открывать свои тайны добрым христианам. Я не силен в теологии, но мне кажется, что сатанисты и черные колдуны – это те, кто служат злу, получая помощь темных сил и самого дьявола, а отец Бартоломео, напротив, бесстрашно боролся со злом – и боролся успешно!

Теперь о моем «еретичестве». Как у вас язык повернулся сказать такое? Обвинить в еретичестве меня, – вернейшего сына святой апостолической церкви! Слышал бы вас мой крестный отец, аббат Джеронимо, он бы нашел, что вам ответить! Я же могу только напомнить вам, что вы обвиняете в еретичестве того человека, который, не жалея себя, содействовал обороне Святого Престола от врагов. Знайте, что в то утро, когда враги предприняли первую атаку на город, именно я сдержал их в городских воротах; без меня никто не дал бы отпор супостатам, и они беспрепятственно овладели бы замком, где после скрывался Папа, а возможно, захватили бы и самого понтифика.

Далее, именно я, не ожидая никакой награды, – ну или почти никакой, – командовал нашими бомбардирами при обороне этого замка и стрелял столь метко, что нанес неприятелю огромный урон и уничтожил целый ряд первейших вражеских командиров. И вот награда, которую воздают человеку, служившему Святой Церкви с такой доблестью и верностью! О, пойдите и повторите все мои слова Папе! Скажите ему, что я ничем не поживился от церкви, кроме увечий и ран, полученных во время осады Рима. Теперь я знаю, чего мне ожидать от Его Святейшества, и чего я могу ожидать от вас, его истовых служителей!

Мессер Пьеро, мессер Кативанцо и мессер Бенедетто как будто несколько смешались, а потом, после недолгой паузы, мессер Пьеро прокашлялся и официальным тоном произнес:

– Следствие по твоему делу будет продолжено, Бенвенуто. Пока оно идет, ты, по приказу Его Святейшества, будешь находиться в заключении в этом замке. Если ты, как утверждаешь, ни в чем не виновен, то бояться тебе нечего: милость нашего Папы безгранична, и он не оставит тебя.

Комендант замка, в обязанности которого входило наблюдать за узниками, получил свое назначение из-за родства с двоюродной сестрой тетки жены племянника Святейшего Папы. Синьор Джорджио, так звали коменданта, был ни жестоким, ни мягким, ни злым, ни добрым, – он был ненормальным. В период обострения болезни он воображал себя каким-нибудь предметом, цветком, деревом, пресмыкающимся, птицей или животным. Накануне заключения Бенвенуто в замок комендант, например, вообразил себя горшком с маслом, а дни стояли теплые, солнце пригревало, поэтому синьор Джорджио, боясь растаять, вынужден был отсиживаться в холодном погребе. От холода и сырости мозги коменданта вроде бы встали на место, и он взялся лично проводить Бенвенуто в камеру.

– Дорогой мой! – говорил синьор Джорджио по дороге. – Какое счастье, что вас посадили в тюрьму! Вы представить себе не можете, как мне надоели те заключенные, которых я должен опекать. Все они – знатные богатые люди и отъявленные мерзавцы. Но это еще ничего, это я привык, – что делать, если в наш замок заключают только богатых, а среди них не найти ни одного честного человека. Гораздо хуже другое, все наши узники – чокнутые. Боже мой, если бы вы знали, что мне приходиться от них выслушивать! Каждый из моих подопечных считает себя лучшим из смертных и ненавидит своих товарищей по несчастью за то, что они думают точно так же.

Раньше всем заключенным было разрешено гулять днем в дворике около центральной башни, – так они дрались едва ли не на каждой прогулке, грызлись, кусались, вырывали друг другу волосы и кидались грязью! Пришлось им прогулки запретить, но на вас, дорогой мой, этот запрет, конечно, не распространяется: можете расхаживать по всему замку от зари до зари. Я почту за честь, если вы заглянете в мое жилище; приходите ко мне запросто, когда вам вздумается, а лучше всего, приходите ко мне каждый день обедать. Как славно мы будем с вами беседовать, какие важные темы затронем!

Ах, что за вечер сегодня выдался! А воздух, воздух-то какой легкий! – прибавил комендант с непонятным волнением, остановившись около зубца стены и глядя вниз на городские улицы. – А не полетать ли нам немного над городом, дорогой мой? – внезапно предложил он. – К чему вам торопиться в свою камеру, успеете еще в ней насидеться, давайте полетаем, умоляю вас!

Бенвенуто с изумлением посмотрел на него и увидел, что глаза коменданта перекосились, и один из них смотрит вправо, а другой – влево. Тогда Бенвенуто с опаской отодвинулся от синьора Джорджио и мягко сказал ему:

– Боюсь, что у меня не хватит сил для полета: денек у меня сегодня был тяжелый.

– Ах, бросьте, дорогой мой, какие пустяки! Для нас, птиц, полет – это жизнь. Ну прошу, ну умоляю вас, сделаем хотя бы пару кругов над городом – и вернемся! – продолжал настаивать комендант.

– С большим удовольствием полетал бы с вами, но взгляните на север: видите, какая черная туча надвигается на Рим? – проникновенно произнес Бенвенуто, стараясь не рассердить синьора Джорджио. – Сейчас пойдет дождь, и мы промочим перышки, если полетим. Тогда нам придется весь оставшийся вечер просидеть с распущенными крыльями где-нибудь под навесом, – что в этом хорошего, посудите сами?

– Проклятье! – обиженно всхлипнул комендант. – Все в здешнем мире направлено против меня! Узники, начальство, подчиненные, погода, камни под ногами, ступеньки на лестнице, чертова дверь в моей комнате – все только и думают о том, как бы мне навредить! Но я им отомщу! Начну с лестницы, – завтра же прикажу разобрать ее, чтобы мне на ней больше не падать!.. Дорогой мой, я вижу, вы понимаете меня; да и как может быть иначе, если мы с вами оба – птицы, а вокруг одни мерзкие гады. Давайте держаться заедино; ведь мы с вами еще полетаем, да?

– Обязательно полетаем, дорогой мой, – ответил ему Бенвенуто, поспешно зашел в свою камеру и с облегчением услышал, как задвинулся снаружи засов.

Невзирая на тяжкие обвинения, выдвинутые против Бенвенуто, его заточение в замке поначалу не было чересчур суровым. По утрам, после завтрака, он принимался за работу; его подмастерья принесли ему сюда инструмент и регулярно доставляли заказы.

Обедать он ходил к синьору Джорджио; нельзя сказать, что это доставляло Бенвенуто удовольствие, но от коменданта невозможно было отвязаться, поэтому приходилось его терпеть во избежание худших бед. С другой стороны, еда у синьора Джорджио была отличная, его кухарка готовила великолепно, особенно хорошо у нее получались мясные рулеты со сливками и протертым чесноком, а также паштеты из перепелов и грибов. К обеду подавались неплохие вина, а поскольку синьору Джорджио врач разрешал пить не больше наперстка, то главную убыль винному погребу коменданта наносил Бенвенуто. Синьор Джорджио не препятствовал ему в этом: он всячески обхаживал Бенвенуто, считая его родственной душой.

После обеда Бенвенуто неспешно разгуливал по стенам крепости, поднимался на башни и спускался в подвалы. Во время осады ему было некогда осматривать архитектуру этого прекрасного сооружения, но теперь он облазил все углы и даже нашел в одном закоулке остатки древних барельефов.

Но если на первых порах к Бенвенуто приходило много посетителей, – его приятели и знакомые, заказчики и подмастерья, Катерина, – то затем их поток иссяк, что, возможно, объяснялось распоряжением Его Святейшества. Оставшись без работы, да еще наедине с синьором Джорджио, Бенвенуто заскучал. Он был бы рад сейчас даже вызову на допрос, но, как ни странно, никаких допросов не было: о Бенвенуто словно забыли.

Неожиданной радостью для него стал приход Пьетро – того бомбардира, с которым он оборонял замок, и который помогал Бенвенуто делать модель памятника Франческо.

Пьетро привел синьор Джорджио, который сам не подошел к Бенвенуто, а встал поодаль.

– Увы, дорогой мой, больше мы не сможем с вами обедать! – крикнул синьор Джорджио. – Дело в том, что я вчера умер. Вы чувствуете: от меня уже смердит, поэтому я не подхожу к вам близко, – боюсь потревожить ваше обоняние. Прошу этих дураков, что у меня в подчинении, выкопать мне могилу, но они отказываются. Ну чего проще, – вырыть для покойника могилу, похоронить его и завалить могильной плитой, – но они не понимают этого! В результате, хожу по замку и воняю; вдобавок ко всему за мной ползает целый легион земляных червей, которые уже почуяли запах мертвечины. Вот они, смотрите, и здесь они ползают, они повсюду, повсюду!.. Ах, это невыносимо, дорогой мой, быть покойником и не иметь могилы! Пойду еще раз попрошу моих идиотов, чтобы они похоронили меня. Прощайте, дорогой мой; жаль, что мы с вами так и не полетали!

Пьетро, вытаращив глаза, выслушал эту тираду коменданта.

– Не удивляйся, приятель, – сказал Бенвенуто, когда синьор Джорджио ушел. – На такой должности нормальный человек работать не может. Этот хоть безобиден. Но как тебя пропустили ко мне? Последние три недели ко мне никого не пускали.

– Епископ Паоло и синьора Карлотта подкупили канцеляриста Папы, и я получил разрешение, – ответил Пьетро с загадочным видом.

– Вот новости! – воскликнул Бенвенуто. – Паоло и Карлотта хлопочут обо мне! Но почему они направили именно тебя?

– Я сам хотел вас навестить, но не решался, а потом ко мне пришел человек от епископа Паоло и вызвал меня к нему. Оказывается, епископ помнит, как мы с вами ловко стреляли из пушек по врагу, – Пьетро довольно улыбнулся. – Но теперь-то я оставил военную службу и открыл бакалейную лавку.

– Зачем же тебя вызвал Паоло?

– Епископ просил передать вам, что по-прежнему очень хорошо к вам относится… Остальное позвольте прошептать вам на ухо, – Пьетро оглянулся, встал на цыпочки и зашептал. – Его Святейшество, наш новый Папа, ненавидит вас и хочет погубить. Но вы не должны отчаиваться, у вас есть покровители. Очень многие влиятельные люди недовольны тем, как его высокопреосвященство кардинал Джакопо, папский казначей, распоряжается деньгами Церкви. Его хотят сместить, и ваше обвинение против него в присвоении драгоценностей покойного Папы может сыграть важную роль в падении кардинала Джакопо. Держитесь своих слов, и епископ Паоло вас не оставит! К тому же, как вам известно, его высокопреосвященство кардинал Джакопо живет во дворце, который раньше принадлежал синьоре Карлотте. Как я понимаю, синьора очень бы хотела вернуть себе этот дворец, построенный для нее покойным Папой. Это уж мое рассуждение, я тоже кое-чего смыслю в политике! Кроме того, мне велено сказать вам, что вас знают везде, где ценят искусство. Ваши восхитительные работы имеются у важных персон во многих странах, поэтому у вас найдутся покровители и за рубежом.

– Спасибо, Пьетро, – Бенвенуто обнял его. – Но я все-таки не понял, почему ко мне направили именно тебя. Паоло мог бы прислать одного из моих подмастерьев или мою служанку Катерину. Они часто ходили ко мне, и их очередной приход не вызвал бы подозрений.

Пьетро тяжело вздохнул:

– Не вынуждайте меня расстраивать вас, синьор Бенвенуто. Вам и без того несладко тут живется.

– Что такое? Говори! Что случилось? Ну же! – Бенвенуто потряс Пьетро за плечи.

– Ах, синьор! Ваша лавка, ваш дом со всем имуществом и со всеми ценностями взяты в казну.

– Как взяты в казну? На каком основании?

– В залог на время следствия.

– Вот это новшество! – вскричал Бенвенуто. – Без разбирательства, без суда! Да есть ли у нас законность?!

– Вы – большой человек, синьор, и забыли то, что никогда не забываем мы, маленькие люди: законность – это палка в руках властей. Они могут ей погрозить вам, а могут и наказать так больно, как им захочется, – Пьетро безнадежно махнул рукой.

– Что ты мне объясняешь! Будто я сам не знаю, какие у нас порядки! – вспылил Бенвенуто. – Это я просто так, от неожиданности, брякнул про законность. Но где мои подмастерья, где Катерина? Ее-то, надеюсь, не взяли в залог?

– О, насчет Катерины можете не волноваться! – засмеялся Пьетро. – Она дала тягу с вашим первым помощником Асканио еще до того как забрали ваше имущество! Все кумушки столицы судачили об этом. Говорят, что Катерина и Асканио прихватили с собой и кое-что ценное из вашего дома.

– Вот негодники! – покачал головой Бенвенуто. – Быстро они сыгрались: видимо, их инструменты были настроены на один лад. Ну, голубчики, дайте только мне выйти отсюда, я с вами разберусь!

– Епископ Паоло велел мне еще вручить вам эти деньги, – сказал Пьетро, вынимая кошелек из-за пазухи.

– Сколько здесь? – Бенвенуто открыл кошелек и пересчитал монеты. – А, понятно! Он так и не заплатил мне полностью за последний заказ. Все равно, поблагодари его от меня и скажи, что я остаюсь его верным слугой. Когда сидишь в тюрьме, нельзя отказываться ни от друзей, ни от денег. А кошелек пусть хранится у тебя, так надежнее. Я оставлю себе только пару золотых, этого пока хватит.

После посещения Пьетро обнадеженный Бенвенуто ждал своего скорого освобождения, однако вопреки этим ожиданиям он не только не был освобожден, но режим его заключения ужесточился. Коменданту замка дали помощника, который быстро взял бразды правления в свои руки. Синьор Джорджио был этому несказанно рад, потому что как раз в это время сделался лягушкой, прыгал по двору и пытался ловить мух языком, а подобный способ добычи пропитания оказался нелегким: комендант вынужден был посвящать ловле мух все свое время, совершенно забросив службу.

Отвлекшись на несколько минут для того чтобы кратко ввести помощника в курс дела, синьор Джорджио не забыл, однако, упомянуть Бенвенуто, к которому питал искреннюю симпатию.

– Дорогой мой, – сказал он, – обратите особое внимание на синьора Бенвенуто. Это – великий человек, он один согласился полетать со мной, когда я был птицей. Но у него слишком большие крылья, и я опасаюсь, как бы он не улетел из своей башни, не дождавшись, пока я снова не обрасту оперением. Согласитесь, обидно будет, если он станет летать, когда я прыгаю.

– Не беспокойтесь, синьор Джорджио, я не допущу этого, – утешил коменданта его помощник. – Обещаю вам, что Бенвенуто не сможет улететь.

Помощник сдержал слово. В тот же вечер Бенвенуто был переведен из башни в подвал, в подземную камеру, залитую водой и кишевшую мерзкими мокрицами. Ему бросили на пол тощий тюфяк из пакли; ужинать не дали, сказав, что кормить отныне будут лишь раз в день, в обед. Подвал, в который поместили Бенвенуто, в замке называли «подземельем смерти»: ни один заключенный не мог прожить там более полугода, обычно же узник умирал в этом подвале через три-четыре месяца.

Вскоре Бенвенуто ощутил на себе, насколько верным было название его тюрьмы. Дня через три тюфяк загнил, от напитанной влагой одежды на теле появилась сыпь, а суставы стали нестерпимо ныть от постоянной сырости. Через пару недель что-то странное начало происходить с зубами: до того крепкие и здоровые, они вдруг стали отмирать, при этом корни отмирающих зубов выходили из своих ячеек, причиняя нестерпимую боль кровоточащим и опухшим деснам. Несколько дней Бенвенуто не мог есть, но затем зубы принялись выпадать один за другим с легкостью ножа, выходящего из ножен. Немало их выпало таким образом, но зато боль отступила, а пищу Бенвенуто научился пережевывать сохранившимися зубами.

Свет в подземную камеру проникал через узкое окошко под потолком, всего на полтора часа в день, и это было благом, потому что в темноте Бенвенуто впадал в приятное беспамятство, сладость которого непрерывно возрастала. Он чувствовал, как мало-помалу угасает, но у него не было страха, напротив, радостные и светлые видения начали посещать его. Являлся к нему, например, небесный ангел в облике юноши редкой красоты и вел с ним поучительные душеспасительные беседы, каждое слово которых бальзамом изливалось на душу узника; к несчастью, Бенвенуто не мог, очнувшись от забытья, вспомнить тех прекрасных слов, о чем горько сожалел.

Однажды Бенвенуто стал умолять ангела о великой милости: о том, чтобы тот перенес его в такое место, где можно было бы видеть солнце. Бенвенуто сказал, что это его единственное и последнее желание, и обещал умереть довольным, если сподобится еще хоть раз лицезреть дневное светило. И ангел сжалился над Бенвенуто, – подхватил его, подобно вихрю, и перенес в какой-то огромный бесконечный зал.

Везде тут были люди, – тысячи, миллионы людей. «Все, кого ты здесь видишь, окончили свое бренное существование», – строго сказал ангел. Бенвенуто хотел что-то спросить, но ангел приложил палец к губам. «Следуй за мной, и ты все узнаешь», – сурово произнес он. В тот же миг на Бенвенуто оказалась кольчуга, а в руке он держал маленький кинжал. «А, вот оно что, – догадался Бенвенуто, – мне предстоит сразиться с кем-то. Но обороняться я должен или нападать?» На лице ангела промелькнула досада, и Бенвенуто понял, что произошла ошибка. Действительно, в следующий момент они с ангелом уже шли по узкой темной улице, а вместо кольчуги на Бенвенуто была надета белая рубаха. Взглянув влево от себя, он увидел фасад дома, освещенный солнцем. «Как мне подняться достаточно высоко, чтобы посмотреть на солнечный шар?» – спросил Бенвенуто ангела. Тот указал ему на ступени, находившиеся справа, и ответил: «Иди туда».

Бенвенуто бросился к лестнице, взбежал по ней наверх, и блеск солнечных лучей ослепил его, заставив закрыть глаза. Устыдившись своей слабости, он вновь открыл их и сказал: «О дорогое мое, желанное солнце, я не хочу ни на что другое любоваться, как на твой сияющий лик, хотя бы твои лучи меня совсем ослепили!».

Пристально смотрел он на солнце несколько секунд, как вдруг оно отбросило свои лучи в сторону и стало похоже на расплавленное золото, так что он мог уже на него глядеть спокойно. Восхищенный этой божественной милостью Бенвенуто громко воскликнул: «О, сколь славно и чудно твое могущество! И сколь твоя благость превзошла все мои ожидания!»

Тут центр светила раздался, и появилось в нем распятие: на черном кресте белый Христос. «О боже! О чудо! Какая красота! Какая кротость!» – закричал Бенвенуто. Христос слился с лучами солнца; оно вспыхнуло нестерпимо, и Бенвенуто проснулся в своем подвале.

Впервые за время заточения он почувствовал, что душа его спокойна, а дух бодр.

– Всевышний удостоил показаться мне во всей своей славе и блеске так, как не являлся ни одному смертному, – сказал Бенвенуто в темноту. – Эта знаменательная милость предвещает мое освобождение и счастье, тогда как мои мучители будут посрамлены и прокляты. Знайте же, что в день Всех Святых, то есть в день моего рождения, я выйду из этой мрачной тюрьмы!

Сказав это, он повернулся на бок и заснул ровным и глубоким сном без сновидений.

На следующий день надзиратели доложили помощнику коменданта, что Бенвенуто, по всей видимости, умер, ибо лежит без движения и не отзывается, когда его зовут. Помощник коменданта облегченно перекрестился и велел позвать к усопшему священника. Тот спустился в подвал и привычно стал читать над почившим узником заупокойную молитву. Однако при первых же словах молитвы Бенвенуто открыл глаза, чихнул и поднялся со своего тюфяка.

– Силы небесные! Он ожил! – в ужасе воскликнул священник и пустился наутек.

Помощник коменданта был в ярости. Для пущей верности, чтобы убедиться в том, что Бенвенуто не находится в агонии, он выждал еще пару дней. Увы, сомнений не оставалось: Бенвенуто явно не собирался умирать, более того, ему стало гораздо лучше!

Пришлось доложить об этом Его Святейшеству. У Папы перехватило дыхание, и несколько мгновений он беззвучно шевелил губами.

– О, боже мой! – наконец промолвил он. – Этот человек, несмотря на все его несчастья, живет и торжествует, а я из-за него в могилу сойду. Ну, нет, Бенвенуто, ты не дождешься моей смерти, потому что твоя придет быстрее! Ступайте, мы придумаем способ, как его извести.

Ангел. Фрагмент картины Сандро Ботиччелли.

* * *

Бенвенуто стали лучше кормить: ему давали теперь еду два раза в день и приносили разнообразную пищу. Правда, его меню состояло исключительно из жидких или мелко нарезанных блюд, но Бенвенуто объяснял это заботой тюремщиков о пищеварении узников. Он съедал все, что ему давали, поскольку у него пробудился зверский аппетит.

Как-то в пятницу он поел горохового супа, проглотил овощное рагу с тушеным мясом и завершил обед фруктовым салатом. Доедая его, Бенвенуто заметил маленькие блестящие осколки на дне тарелки; тут он вспомнил, что когда ел суп и рагу, на зубах у него странно скрипело. Он не придал этому значения, так как подумал, что овощи были плохо промыты, и на них остался песок, но, увидев в тарелке осколки, Бенвенуто всполошился. Поднеся их к свету, падающему из окошка, он распознал в них крошки толченого алмаза, и понял, что погиб. Он знал, что в отличие от других камней, алмаз, даже истолченный в порошок, сохраняет и в ничтожных осколках острые грани. При пищеварении эти осколки облепляют стенки желудка или кишечника и прорезают внутренности, что вызывает неизбежную мучительную смерть.

Поняв, что обречен, Бенвенуто вначале стал непотребно ругаться, проклиная своих врагов, но потом решил, что в иной мир надо переходить с более приличными словами и мыслями. Он предался благочестивым размышлениям о Божьей милости, которая дарует жизнь лучшую и вечную. Между тем, он продолжал машинально тереть алмазные осколки, и вдруг показалось ему, что это вроде бы и не алмаз. Тогда Бенвенуто поставил табурет к стене под окном, прилепил несколько блестящих крошек на кончик пальца, и, поднявшись к оконной решетке, высыпал их на ее перекладину; затем снял с себя нательный крест и принялся из всех сил растирать им эти крошки.

Они поддавались! Значит, он не ошибся: это был не алмаз, а какой-то иной камень! Но все иные камни не могли в истолченном состоянии причинить серьезного вреда кишечнику. Бенвенуто возблагодарил небеса за свое чудесное спасение.

Однако он вознамерился дознаться, кто подмешал в еду эти крошки, и зачем это было сделано. Встав у двери, он дождался тюремщика, и напал на него, едва тот переступил порог. Тюремщика звали Дуранде; он был глуповатым, трусливым и суеверным. Бенвенуто для забавы постоянно пугал его сглазом и порчей, утверждая, что умеет колдовать, а помимо того, Дуранде, не отличающийся физической силой, боялся, как бы Бенвенуто не убил его. Поэтому, как только Бенвенуто прижал Дуранде к двери и схватил его за горло, тот сразу сник.

– Говори, негодяй, кто хотел лишить меня жизни? Что вы подсыпали мне в пищу, мерзавцы? – грозно вопрошал Бенвенуто.

– Ох, простите меня, синьор! Я не по своей воле, мне приказали, – запричитал Дуранде. – Вы же знаете, как я вас уважаю, как я вас ценю! Я бы ни за что не посмел причинить вам зло, но мне приказали! Смилуйтесь, синьор Бенвенуто!

– Кто тебе приказал? Говори, отравитель!

– Мне приказал помощник коменданта, а ему сам Святейший Папа. Вы для Его Святейшества, как кость в горле, синьор. А я что могу сделать, я человек маленький, и вступиться за меня некому: не исполню приказ, меня тоже убьют, – захныкал Дуранде.

– Что вы подмешали мне в еду, злодеи? – Бенвенуто хорошенько тряхнул Дуранде и сдавил ему горло.

– Вы меня задушите, – закашлялся тюремщик. – Не убивайте меня, я вам все расскажу! Его Святейшество дал алмаз, чтобы погубить вас. Но я сговорился с ювелиром, которому поручили растереть этот камень, и мы заменили алмаз бериллом, чья цена меньше. Алмаз же мы продали, а деньги поделили пополам. Бедность, бедность толкнула меня на это!

Дуранде заплакал.

«Вот как бывает! Бедность причиняет столько несчастья людям, а мне она спасла жизнь», – подумал Бенвенуто. Он отпустил тюремщика и зловещим голосом произнес:

– Знай же, что напрасны ваши усилия отравить меня. Я – заговоренный, и мне не наделают вреда ни яды, ни толченый алмаз, а вот тебе придется плохо, если ты еще раз попытаешься причинить мне зло. Я уже предупреждал, что наведу на тебя порчу. Ты лишишься даже того жалкого имущества, которое имеешь; тебя поразят проказа, лишай, чесотка и костоеда; тебя будут отовсюду гнать и нигде ты не найдешь себе пристанища. Все беды падут на твою голову, так что жизнь станет тебе не мила.

– Ради Бога, пощадите, синьор Бенвенуто! – взмолился дрожащий от страха Дуранде.

– Мало того, я расскажу помощнику коменданта о твоем мошенничестве с алмазом, и тебя повесят на крепостной стене!

– Господь милосердный! Пощадите, синьор Бенвенуто! – Дуранде упал перед ним на колени. – Я для вас сделаю все что вы хотите, только не губите меня!

Бенвенуто помолчал, как бы раздумывая.

– Ладно, – сказал он. – Ты был добр ко мне, и я не буду тебя наказывать.

– О, синьор! – Дуранде хотел поцеловать ему руку.

– Оставь! Слушай меня и запоминай. Первое – ты расскажешь помощнику коменданта о том, что я заговоренный, и меня невозможно убить. Второе – ты разыщешь в городе бакалейщика Пьетро и передашь ему записку от меня; ты мне принесешь бумагу, перо и чернила, чтобы я мог написать эту записку. Пьетро будет выдавать тебе еженедельно деньги, на которые ты станешь покупать для меня на рынке продукты, и из них готовить мне еду. Третье – ты будешь сообщать мне обо всем, что еще замыслят против меня здесь, в тюрьме. Это тебе за услуги, – Бенвенуто дал ему золотую монету, – но берегись: если ты попытаешься обмануть меня, ты умрешь!

– Никогда! Никогда я не обману вас, синьор, можете быть уверены! О, синьор – вы самый благородный человек на свете! – с восторгом вскричал Дуранде и все-таки поцеловал Бенвенуто руку, которую тот не успел отдернуть.

* * *

Дуранде отнес записку Пьетро и доставил от него ответное послание. В нем с множеством ошибок было написано следующее: «Благослови вас Бог, синьор Бенвенуто, а мы думали, что вас нет в живых. С тех пор как в августе был раскрыт заговор епископа Паоло, мы не имеем о вас никаких вестей. Не знаю, ведомо ли вам, что епископ бежал, а синьора Карлотта выслана из Рима. Говорят, Папа хотел ее убить, но побоялся мести ее сына – герцога Цезарио.

Несколько человек повешено, и мы оплакивали вас, думая, что вы тоже погибли.

Но раз вы живы, то, славу Господу, есть надежда, что вас не тронут. От своего брата, служащего при дворе Его Святейшества, я слышал, что за вас вступились многие могущественные люди из нашей страны и из других стран. Сейчас к Папе прибыл посол от одного великого короля, поклонника вашего таланта. Может быть, посол попросит за вас от имени своего государя. Уповайте на милость Божью и не отчаивайтесь!

Ваши деньги хранятся у меня в целости и сохранности. Согласно вашему приказу буду каждую неделю выдавать из них некоторую часть присланному вами человеку.

Всегда можете рассчитывать на меня. Вечно благодарный вам Пьетро».

…Предсказание Пьетро насчет заступничества посла, видимо, сбылось: во всяком случае, уже через неделю Бенвенуто перевели из подземной тюрьмы обратно в башню, в комнату, в которой он сидел в первые недели своего заключения в замке. Это было и хорошо, и плохо; с одной стороны, после жуткого подвала комната в башне показалась Бенвенуто роскошными апартаментами; с другой стороны, Папа явно не собирался освобождать его из тюрьмы.

Отломив кусочек камня от кирпичной кладки, Бенвенуто начертал на стене камеры пришедшие ему на ум стихи:

Враги, отняв искусство, душу, достоянье, Честь, – хотят и жизнь мою отнять! И что ж, мне смерть от них принять, Коль Бог не защитит свое созданье? О, Папа, ты не знаешь состраданья! А ты, Господь, зачем велел страдать Рабу, сумевшему стократ тебе воздать Хвалу своей нетленной данью? Я осужден облыжно, и челнок Мой утлый топит злобный зверь лукавый. Гнев на него обрушь, Господь! Меня ж по праву Освободи, Всевышний, из моих оков. Велик, бессмертен, свят вовеки Ты, Податель жизни, всеблагой, всеправый. Тебе, наш Отче, и хвала и слава. Я раб Твой, – отвори же мне острог!

Обратившись к Богу и будучи уверенным в его помощи и поддержке, Бенвенуто решил бежать из тюрьмы. План побега был очень прост: следовало выйти из камеры, спуститься из башни на внутреннюю стену крепости, затем – во двор между внутренней и внешней стеной. Из двора надо было подняться на внешнюю стену, с нее – спуститься в хозяйственный дворик, примыкающий к внешней стене, а уж из него выйти на улицу. Кому-то все это могло показаться невыполнимым, но только не Бенвенуто: он был убежден, что если человек по-настоящему захочет чего-нибудь, то он добьется этого.

Некоторая сложность была лишь в том, чтобы выйти из камеры: путей-то, собственно, было много – через дверь или через окно, через стены, через пол или через потолок, – но на каждом пути были определенные преграды. Дверь, например, была чересчур крепка и обита листовым железом; замок на ней стоял надежный, а снаружи она дополнительно запиралась тяжелым засовом. Можно было, конечно, заставить Дуранде открыть ее, даже вывести Бенвенуто из башни, но выйти с узником из замка тюремщик не мог, – его бы задержали караулы. Помимо всего прочего, Бенвенуто вообще не хотел связываться с Дуранде, слишком тот был труслив и ненадежен.

Путь через окно преграждала крепкая тройная решетка, намертво вделанная в оконный проем, – вынуть ее было невозможно, перепилить нечем. Пол был сложен из массивных каменных плит, а стены имели двойную кладку, то есть и эти пути отпадали. Значит, оставался один выход – через потолок. Он был деревянным, в нем можно было проделать отверстие, через него вылезти на чердак и оттуда – на крышу, а с нее – на стену, и так далее, до полного освобождения.

Определившись с путем бегства, Бенвенуто раздобыл необходимый для этого дела инструмент. Он убедил несчастного Дуранде, что того подстерегают злые демоны, готовые вселиться в его душу, и для борьбы с ними необходимы особые заклинания. Эти заклинания надо было произнести, поместив кинжал над пламенем свечи. Поскольку свеча у Бенвенуто была, то оставалось раздобыть кинжал, который ему и принес Дуранде.

Заодно Дуранде принес Бенвенуто новые простыни, – это уже не для магии, а потому что старые простыни пришли в полную негодность. Заключенные имели право менять белье за свой счет, отдавая старое и получая новое, так что эта просьба не вызвала у Дуранде никаких подозрений. Бенвенуто, однако, не вернул старые простыни, но напуганный демонами тюремщик не обратил на это внимания. Между тем, простыни были нужны Бенвенуто для побега. Нарезав из них ленты, он связал их между собой, и у него получилось несколько крепких веревок, которые Бенвенуто спрятал в своем матрасе, вытащив из него часть сена.

Теперь следовало проделать отверстие в потолке, чтобы попасть на чердак. С помощью принесенного Дуранде кинжала Бенвенуто принялся за работу. Каждую ночь он пилил лиственничные доски потолка над своей кроватью, а наутро тщательно собирал опилки и прятал их в свой матрас; пропилы же на потолке заделывал воском от свечей и замазывал грязью. К счастью, потолок не мыли, по меньшей мере, лет двести, и на нем был слой грязи толщиной в ладонь.

Работа продвигалась быстро, и через несколько дней Бенвенуто прорезал довольно большое отверстие в досках, оставив лишь узкую перемычку, чтобы вырезанный им кусок не отвалился.

Тут все предприятие чуть не пошло прахом из-за синьора Джорджио. Он почувствовал облегчение от болезни и пришел навестить Бенвенуто.

– Дорогой мой! – радостно закричал комендант. – Какое счастье снова видеть вас! Увы, я был лишен этой возможности в последнее время: внезапно я превратился в лягушку, а вы знаете, как тяжело передвигаться прыжками. Моих сил хватало лишь на то чтобы допрыгать до отхожего места и обратно. Хорошо еще, что мне прислали помощника, и он выполнял мои должностные обязанности. Кстати, он сказал мне, что вы собирались улететь из замка, поэтому он вынужден был посадить вас в подвал. Как вам не стыдно, дорогой мой, ведь мы же договорились улететь вместе! Ну, ладно, не будем вспоминать прошлое, теперь все позади. Помощника отозвали, и я опять на своем посту.

К сожалению, сейчас мы с вами не сможем полетать: во-первых, у меня еще не отрасли крылья, а во-вторых, вам запрещено выходить из башни: как я понимаю, Папа просто завидует вашей способности летать. Между нами говоря, оно и понятно, – у него-то самого крылышки крохотные, и если он попробует взлететь, получится презабавное зрелище: он будет лишь вспархивать над землей подобно петуху! – комендант расхохотался, представив себе эту картину. – Ну, ничего, дорогой мой, мы с вами полетаем, обязательно полетаем! Времени у нас много, торопиться некуда…

Однако, какая у вас грязь, – сказал синьор Джорджио, осмотрев камеру Бенвенуто. – Как я раньше этого не замечал? Мои бездельники совсем перестали убирать комнаты узников. – Немедленно вычистить здесь все! – приказал комендант, обращаясь к Дуранде. – Синьор Бенвенуто должен жить в чистоте. Погляди на потолок, лентяй, он такой черный, будто мы в преисподней!

Дуранде состроил кислую мину, а Бенвенуто поспешно произнес:

– О нет! Не заставляйте его убирать, если не хотите убить меня!

– Я вас не понимаю, – удивился синьор Джорджио.

– Видите ли, как неопровержимо доказали врачи, чистота – враг здоровья. От чрезмерной чистоты наш организм теряет свою силу и становится беззащитен перед болезнями. Точно так же доказано, что слишком чистый воздух вреден для легких, – он раздражает их стенки и может вызвать чахотку. Недаром, у скотников и золотарей никогда не бывает этого заболевания, а испанцы, мудрые люди, устраивают отхожее место на кухне. Умоляю вас, синьор Джорджио, не приказывайте убирать мою камеру, если не хотите моей смерти.

– Успокойтесь, дорогой мой, я ваш друг, и хочу вам только добра, – проникновенно сказал комендант. – Видит Бог, я и не подозревал, что чистота столь вредна для человека. Спасибо, что просветили; отныне я вообще перестану мыться… А ты, дуралей, – обратился он к Дуранде, – не смей убирать в комнате синьора Бенвенуто! Иначе я тебя так взгрею, что своих не узнаешь!

– Как прикажете, синьор комендант, – ответил довольный Дуранде, расплываясь в улыбке.

* * *

Настала ночь накануне праздника Всех Святых. Когда в замке заступила на дежурство ночная стража, Бенвенуто быстро принялся допиливать перемычку вырезанного им отверстия в потолке и задолго до полуночи закончил свой труд.

Достав из матраса веревки, Бенвенуто обмотал их вокруг живота, поставил на кровать табурет, осторожно залез на него и, подтянувшись на руках, попытался протиснуться в пропиленное отверстие. Ему это удалось, отверстие было достаточно широким, но внезапно он уперся головой в какое-то препятствие. Бенвенуто дернулся вправо, потом влево, но пролезть никак не удавалось. Чертыхаясь, он слез с табурета, взял свечу, снова забрался наверх и осветил пролом в потолке. Оказалось, что как раз над тем отверстием, которое проделал Бенвенуто, на чердаке проходила массивная балка, и для того, чтобы ее обойти, надо было существенно расширить люк.

Бенвенуто выхватил кинжал и начал яростно резать потолочные доски. Щепки летели во все стороны, пламя свечи трепетало от тяжелого дыхания Бенвенуто, пот лился с него ручьем, но когда часы на церкви пробили полночь, он был чердаке!

Осмотревшись, Бенвенуто заметил, что крыша башни прогнила до дыр. Без всякого усилия он отломал несколько досок, разобрал черепицу и вылез наружу; затем, изловчившись, накинул петлю одной из своих веревок на шпиль башни и привязал к этой веревке еще одну и еще, чтобы спуститься на крепостную стену. По стене ходили караульные, но Бенвенуто повезло: когда он спускался, часовой, охранявший башню, стоял с другой ее стороны и смотрел на огни карнавала в городе.

Также, с помощью веревок, Бенвенуто спустился во двор перед второй стеной, нашел лестницу, ведущую наверх, взобрался по ней на эту стену, – и лицом к лицу столкнулся с солдатом, стоявшим тут на посту.

Солдат, явно не ожидавший такой встречи, сильно растерялся и, открыв рот, изумленно уставился на узника. А Бенвенуто немедленно наставил на солдата кинжал и грозно прошипел:

– Если ты пошевелишься или издашь хоть малейший звук, клянусь Распятием, я заколю тебя! Все что от тебя требуется – это не мешать мне. Я, без следствия, без суда, без вины был заключен в этот замок, который сам же оборонял от врагов. Может быть, ты помнишь меня, я – Бенвенуто, командовавший бомбардирами. Если ты поднимешь шум, ты погубишь меня, безвинного, а тем самым погубишь и свою душу! Дай мне спокойно уйти, и Бог вознаградит тебя.

Солдат сглотнул слюну и просипел:

– Я помню вас, синьор Бенвенуто. Делайте, что задумали, а я ничего не видел, ничего не слышал.

Сказав так, он повернулся и ушел, а Бенвенуто привязал последнюю оставшуюся у него веревку к стене и стал спускаться в хозяйственный дворик. Веревка, однако, была слишком коротка, она не доставала до земли футов пятнадцать, поэтому Бенвенуто пришлось прыгать. Резкая боль пронзила его правую лодыжку. Он хотел подняться, но не смог и понял, что сломал ногу.

На левом боку он пополз к воротам хозяйственного дворика. Добравшись до них, Бенвенуто стал отчаянно копать землю под воротами, каждую минуту боясь услышать сигнал тревоги из замка. Как ни удивительно, все было тихо, и через час Бенвенуто отрыл подкоп и выполз по нему на волю.

Улицы около замка были пусты и безлюдны; лишь где-то вдалеке слышны были взрывы петард и буйные крики загулявших горожан. Бенвенуто, превозмогая боль, полз и полз вперед, пока не увидел заброшенный дом с крохотным садиком за забором. Забравшись в этот садик, Бенвенуто потерял сознание.

Он очнулся уже на рассвете. По улице кто-то шел, слышны были звуки шагов, кашель и цоканье копыт. Выглянув из своего убежища, Бенвенуто заметил водовоза, который вел на поводу осла, нагруженного пустыми корчагами.

– Эй, приятель! – негромко окликнул его Бенвенуто. – Сделай милость, отвези меня, ради Бога, к человеку, к которому я тебе скажу.

Водовоз вздрогнул и остановился. Выпучив глаза, он глядел на Бенвенуто, как на привидение.

– Кто вы, синьор? И почему лежите здесь? – спросил он после долгой паузы.

– Я – неудачливый кавалер, – ответил Бенвенуто. – Я провел ночь у своей возлюбленной, а под утро вернулся ее муженек. Вот мне и пришлось выпрыгнуть из окна, чтобы спасти честь своей дамы. По-моему, я сломал себе ногу.

– Так, так, – сказал водовоз. – Неудачливый кавалер, вы говорите? А если судить по одежде и по внешнему виду, то на кавалера вы никак не похожи. Скорее я бы принял вас за беглого каторжника.

– Послушай, приятель, какая тебе разница, кто я, если ты получишь за ту услугу, о которой я тебя прошу, один золотой от меня прямо сейчас, и еще один золотой тебе даст тот человек, к которому ты меня доставишь, – и в доказательство своих слов Бенвенуто показал водовозу золотую монету.

– Так много я не зарабатывал за всю свою жизнь! – ахнул тот. – О чем разговор, синьор, я довезу вас, куда вам надо! Нужно же помочь человеку в беде. Я тоже, бывало, бегал по красоткам; случалось мне баловаться и с замужними бабенками, – мне ли вас не понять? Погодите минутку, я сниму корчаги с осла и спрячу их в этом садике; после за ними вернусь. Довезу вас, куда вам угодно, синьор кавалер, мне ли вас не понять, уж я-то не брошу вас в таком положении.

…Пьетро, к которому водовоз доставил Бенвенуто, сначала не узнал своего бывшего командира.

– Что, не узнаешь меня, друг Пьетро? – горько усмехнулся Бенвенуто. – Погляди, погляди хорошенько, как наш добрый пастырь обращается со своими овечками.

– Синьор Бенвенуто! – всплеснул руками Пьетро. – Вы совсем на себя не похожи. Боже мой, как вы изменились! Но как вам удалось выйти из замка? Вас освободили? Или вы сами…

– Я обо все тебе расскажу, мой верный Пьетро, – прервал его Бенвенуто. – Но прежде расплатись с тем человеком, который довез меня сюда, – вот он, стоит перед тобой. Дай ему золотой из моих денег.

Водовоз сделал вид, что не слышал их разговора, а получив вознаграждение, сказал, хитро прищурившись:

– Благодарствуйте, синьор кавалер. Здоровьечка вам, стало быть, и многих лет жизни. И во имя Пресвятой Девы, берегите себя, прыгайте осторожнее в другой-то раз.

– Кто это? – удивленно спросил Пьетро, когда водовоз ушел.

– О, это – большой мудрец! В древнем Риме он был бы сенатором, – улыбнулся Бенвенуто. – Но хватит о нем. У меня сломана нога, Пьетро. Будь любезен, друг, помести меня куда-нибудь, где безопасно, и пригласи костоправа, такого, который знает свое дело и умеет держать язык за зубами. А потом я тебе расскажу, что я пережил в тюрьме, и как оттуда вышел.

Замок Св. Ангела в Риме. Неизвестный итальянский художник XVI века.

* * *

Весть о побеге Бенвенуто всколыхнула Рим: все удивлялись, как это было возможно; зато Папу чуть не хватила кондрашка, – лекарям пришлось выпустить целый таз его крови, дабы привести Его Святейшество в чувство. Еле-еле придя в себя, он распорядился отправить своих лучших шпионов на поиски Бенвенуто, но в Риме было много улиц, улочек и переулков, где терпеть не могли папских соглядатаев.

Дом, в котором скрывался Бенвенуто, находился как раз на одной из таких улочек. Невзирая на то что все ее обитатели знали, кто скрывается у них, ни единый человек не проговорился. Когда некий ретивый папский агент пришел сюда и начал вынюхивать, не здесь ли прячется Бенвенуто, то принужден был выслушать десятки житейских историй об обитателях улицы, их повседневных делах и ежедневных скандалах, но имя Бенвенуто никем не было упомянуто. Даже глуповатого вида мальчишка, который забавлялся плевками на забор, не поддался на уловки шпиона, но давал такие идиотские ответы на его вопросы, что у папского агента пропала всякая охота с ним беседовать. А на следующий день труп ретивого шпиона выловили из реки, и больше никто в ту улочку не совался.

…К великому посту нога у Бенвенуто полностью срослась и зажила; пора было уезжать из Рима. Для беспрепятственного выезда он избрал тот же способ, что и при отъезде из Флоренции, то есть переоделся в монашескую одежду, но если тогда Бенвенуто был похож на молодого послушника, то теперь – на сурового аббата, ведущего аскетический образ жизни.

Пьетро проводил его до конца улицы.

– Ах, синьор Бенвенуто, – говорил он, сдерживая слезы, – если бы я мог поехать с вами, если бы я только мог! Клянусь, для меня нет ничего лучше, как следовать всюду за вами, слушать ваши речи и учиться у вас! Но моя жена опять на сносях – а наш первенец, а мой дом, а моя лавка? Как мне бросить все это? Поверите ли, синьор, в последнее время я часто вспоминаю войну и вздыхаю, – не оттого, что там было трудно и опасно, а потому, что это были лучшие месяцы моей жизни. Сколько славных дел мы совершили под вашим началом! А ваши разговоры об искусстве: у меня будто глаза на мир открылись. Ах, синьор, синьор, если бы вам не надо было уезжать, или если бы я мог поехать с вами!

– Что зря вздыхать, Пьетро? – отвечал Бенвенуто, похлопывая его по плечу. – Я же не вздыхаю о том, что прожив большую часть жизни, не имею ни жены, ни детей, ни дома, ни лавки, а из денег у меня осталось только несколько золотых монет. У тебя же имеется все то, чего лишен я, – так кто из нас счастливее?

– Но у вас есть еще талант! – горячо возразил Пьетро. – Есть искусство, которому вы служите!

– Да, правда, – кивнул Бенвенуто. – Лишь это у меня и осталось. Что же, пойду искать того, кому нужен мой талант и мое искусство. Прощай, Пьетро, ты был хорошим товарищем.

Бенвенуто удалось найти Андреа без особых проблем – при расспросах о нем первый же встречный крестьянин скорчил насмешливую физиономию и воскликнул: «А, этот сумасшедший! Конечно, я знаю, где он живет, но я бы не советовал вам, синьор, ехать к нему. В его доме столько всякой мерзости, что не каждый это выдержит, а вонь оттуда слышна за милю. Впрочем, если вы не боитесь, что вас стошнит, я охотно укажу вам дорогу, коль вы не пожалеете для меня пару медных монет».

Невыносимый запах действительно начал ощущаться задолго до того, как Бенвенуто подъехал к дому Андреа. Вонь была такой густой и въедливой, что Бенвенуто уткнулся в платок и старался дышать только ртом, а крестьянин-проводник жалобно попросил причитающиеся за показ дороги деньги и, получив их, бросился со всех ног бежать прочь.

Несмотря на холодную погоду, дверь и окна в доме были открыты настежь. Войдя вовнутрь, Бенвенуто понял, что закрывать их было нельзя ни при каких обстоятельствах; всюду – на столах, стульях, на полу, в шкафах – стояли склянки с разноцветными, отвратительно пахнущими жидкостями, но, хуже того, тут были еще человеческие внутренности и конечности, плавающие в больших банках, а также экскременты, наложенные в железные коробки.

Сдерживая спазмы тошноты, Бенвенуто откашлялся, и сипло прокричал:

– Андреа! Андреа! Ты дома?

– Кто там? – отозвался недовольный голос с чердака.

– Это я – Бенвенуто, твой друг! Я еще водил тебя в анатомический театр, когда вы с Понтормо и Антонио приезжали в Рим несколько лет назад, чтобы навестить меня, – на всякий случай напомнил Бенвенуто.

– Бог мой! Конечно, я помню тебя! Подожди, я уже спускаюсь, – по лестнице застучали шаги, и через минуту перед Бенвенуто предстал длинный и худой Андреа, с головы до ног перепачканный теми органическими и неорганическими веществами, с которыми он совершал свои опыты.

– Прошу простить меня за то, что я не могу тебя обнять, – сказал Андреа, по рассеянности вытирая руки о край плаща Бенвенуто. – К сожалению, мой последний слуга удрал от меня на прошлой неделе, – даже жалование не получил, каналья! Раньше он меня умывал и переодевал, потому что сам я совершенно не имею времени на подобные пустяки. Конечно, ходить постоянно грязным не очень-то удобно, но поскольку представился удобный случай, я решил поставить на себе эксперимент по влиянию грязевого покроя на защиту организма от болезней. Тебе никогда не приходилось, мой друг, подолгу не мыться?

– Недавно у меня была такая возможность. Более того, грязь помогла мне спастись от определенных неудобств, а может быть, и от смерти, – улыбнулся Бенвенуто.

– Вот, вот! – обрадовался Андреа. – Я не зря предполагал, что грязь обладает целебной силой. Настоящий ученый в своих изысканиях обязан руководствоваться двумя источниками познания: откровением и опытом. Они имеют одно и то же начало, следовательно, и все наши знания проистекают из одного и того же источника.

Великие боги, сколько чудных открытий готовит нам пристальный взгляд на природу вещей! С тех пор как я занялся наукой, я как будто попал на духовный пир с такими изысканными блюдами для ума, что получаю от них удовольствие, несоизмеримое с животным удовлетворением от жалкого плотского чревоугодия!..

О чем, бишь, я? Ах да, о грязи на теле! Я догадывался, что она полезна; откровение, выраженное в священных книгах, говорит нам о святых отшельниках, которые не мылись десятки лет, но при этом ничем не болели. Почему так, спрашивается? По моему мнению, две причины объясняют этот феномен: божья благодать, снизошедшая на отшельников, и грязь, покрывающая их тело. О первой причине известно всем, о второй я расскажу миру, когда доведу опыт до конца. Я думаю, что лет, эдак, двадцать будут достаточно доказательным сроком в данном эксперименте…

Однако что-то мы заболтались о науке, мой друг, и я забыл, прости меня ради бога, поинтересоваться тем, как ты живешь. Давно ли ты вернулся из Индии?

– Из Индии? – удивленно переспросил Бенвенуто. – Я никогда не был в Индии.

– Ты не был в Индии? – Андреа недоуменно посмотрел на него. – Но я же сам сажал тебя на корабль! Вспомни хорошенько: прощаясь со мною, ты убеждал меня выпивать каждое утро натощак по стакану мочи для бодрости духа и общего оздоровления. Я так теперь и делаю, а ты говоришь, что не был в Индии!

– Я не был в Индии, – повторил Бенвенуто, – я был…

– Завидую я тебе, – задумчиво сказал Андреа, – в Индии хорошо! Страна сакральных знаний… Должно быть ты познал там много нового, в Индии-то!

– Черт побери, я не был в Индии! – вскричал Бенвенуто, начиная терять терпение.

– Я бы тоже хотел поехать туда, – продолжал Андреа, не слушая его. – Бог мой, а действительно, не поехать ли мне в Индию, – вслед за тобой, дорогой друг? А после мы поделились бы с тобой впечатлениями об этой удивительной стране. Хотя о чем я? Я не могу сейчас поехать в Индию, у меня полно незаконченных опытов. Мое изучение особенностей работы человеческого организма дает потрясающие результаты, обобщая которые и попутно применяя известные методы сравнения, выведения и наведения, я прихожу к интереснейшим выводам.

Начнем, положим, со сравнения. Как мы хорошо знаем, еще древние сравнивали человеческий организм с государством. Данная аналогия, по моим наблюдениям, совершенно справедлива; два признака позволяют нам утверждать это: я имею в виду работу систем пищеварения и мозга.

Рассмотрим работу системы пищеварения. Ясно, что для нормального функционирования организма, он должен постоянно получать питательные вещества из пищи. Проводя аналогию с государством, питательные вещества, получаемые человеком, сравнивают, как правило, с доходами, которые государство получает от различных видов хозяйственной деятельности населения, но я сравниваю системы пищеварения человеческого организма не с хозяйственной, а с политической жизнью страны. При такой аналогии под питательными веществами следует понимать людей, занятых в управлении страной; эти люди, попадая в государственный организм, перевариваются им и превращаются в то, во что, в конечном счете, превращается пища в организме человека, – в фекалии. Разница с системой пищеварения человека заключается лишь в том, что в человеческом организме процесс переваривания и превращения здорового продукта в фекалии идет сверху вниз, а в государственном организме наоборот – снизу вверх.

Соответственно, меняется расположение и жизненно важных частей тела государства: то, что у человека считается задницей, в государстве превращается в голову, но, став головой, задница, по сути, остается задницей и, естественно, не имеет мозга, а поэтому не может управлять государственным организмом, чему мы видим множество примеров. Иногда это вызывает нарекания и недовольство, но если принять за основу мою теорию, то они отпадают сами собой: нельзя же ожидать от задницы, чтобы она работала как голова!

Кстати, дабы не было путаницы, надо иметь в виду, что голова от задницы отличается по целому ряду морфологических признаков; один из них – двудольное разделение последней. Следовательно, если голова не может состоять из двух частей, то для задницы это нормальная особенность.

Теперь перейдем к рассмотрению метода выведения. Приведу два примера, наглядно показывающие принцип его применения. Ты, наверно, подумал, что речь пойдет о мочевом пузыре и прямой кишке? Отнюдь! Я приведу в качестве примеров дыхание и потоотделение. При этих процессах, помимо выделения вредных воздушных и жидких примесей, из организма выходит также избыток тепла и влаги, – таким образом, общее правило, предписывающее избавление от излишков, проявляется в самом наглядном виде в дыхании и потоотделении.

Есть ли нечто похожее в государственном теле? Конечно, есть! Когда часть членов общества, так называемые «уважаемые люди», присваивают себе большую долю богатства страны, то они исполняют функцию потоотделения, выводя из государства средства, которые вызывают его перегрев. Одновременно эти люди забирают из государственного организма все худшее, что в нем есть, поэтому о них можно сказать: они – выдох государства, его пот, напитанный вредными примесями. Не будь этих людей, государственный организм отравлялся бы, а так ему остается лишь избавиться от них, и он – чист.

Изучив методы сравнения и выведения, рассмотрим, в заключение, метод наведения. Здесь мы должны продвигаться от частных признаков к общим. Я покажу на двух примерах, как это происходит. Огромную роль в защите тела играют волосы и кожа. Волосяной и кожный покров – это панцирь, обороняющий нас от враждебных посягательств окружающего мира. Отсюда вывод: если панцирь плох, то и оборону в целом нельзя назвать хорошей. Значит, волосы и кожу нужно тщательно беречь, чтобы не погибнуть. Возвратимся теперь к государственному организму. Что в нем волосы и что кожа? Ответ очевиден: волосы – это государственные секреты, кожа – правосудие страны. Как мы знаем, густой волосяной покров прикрывает и защищает самые важные и самые интимные части тела; ту же функцию выполняют государственные тайны. Без них государство не только было бы уязвимым, но и с эстетической точки зрения выглядело бы безобразно. Представим себе обнаженного мужчину, на голове и теле которого нет ни единого волоска – отвратительное и жалкое зрелище! Такой же отвратительный и жалкий вид имели бы все государственные органы, если бы они лишились покрова таинственности.

С другой стороны, можно ли чувствовать себя хорошо, имея тяжелые кожные заболевания? Нездоровая кожа, исходя из моих наблюдений, обычно либо заражена губительными влияниями внешней среды, либо является характерным признаком внутренних заболеваний. Я утверждаю, что мытье кожи мало помогает при таких болезнях, надо лечить весь организм. В запущенном же состоянии болезнь приобретает необратимый характер; вот, посмотри на эту ногу, разъеденную чесоткой!

Андреа вытащил из банки часть человеческой ноги и пихнул ее под нос Бенвенуто. Тот испуганно отпрянул в сторону и вскричал:

– Ради бога, Андреа! Я и так тебе верю, ты говоришь очень убедительно.

Андреа довольно улыбнулся и бросил ногу обратно в банку.

– Все о чем я говорю, подкреплено кропотливыми опытами и тщательным анализом. У меня тут собраны сотни фрагментов человеческих органов, как больных, так и здоровых. Исследование и работа с ними открывают передо мною картину мироздания, ибо человек – слепок его.

– А искусством ты больше не занимаешься? – поспешно спросил Бенвенуто, опасаясь, что Андреа вновь начнет свои рассуждения, да еще, пожалуй, захочет подкрепить их показом экспонатов.

– Искусством? – презрительно хмыкнул Андреа. – А что оно дает в плане познания истины? Признаться, я до сих пор жалею о том, что потратил на него столько времени в молодости.

– Но красота? Но творчество? Ты их отвергаешь?! – возмущенно сказал Бенвенуто.

– Красота? Нет ничего красивее истины, поэтому я испытываю несравненно большее эстетическое удовольствие, разглядывая печень пьяницы, и уже начиная понимать, как именно ее разрушило вино, чем глупо таращась на какого-нибудь белокаменного истукана… Творчество? Но оно во стократ выше, когда я разгадываю секреты природы и овладеваю ими, подобно Господу, чем когда часами подбираю цвета, чтобы нарисовать пару бессмысленных кипарисов на фоне заходящего солнца, – гордо отвечал Андреа. – Искусство – это только зеркало, отражающее окружающий нас мир, а наука – дверь, открывающая нам путь к сокровищам Вселенной.

– Нет, – замотал головой Бенвенуто, – искусство не зеркало, скорее оно факел, освещающий нам дорогу. Но оставим споры; я к тебе приехал по делу: не знаешь ли ты, где сейчас можно поработать мне, человеку отвергаемого тобой искусства, дабы получить признание и вознаграждение? Не осталось ли у тебя связей среди меценатов и властителей – покровителей прекрасного?

– Ты хочешь стать поденщиком? Если уж и заниматься искусством, не лучше ли быть независимым ни от кого? – удивленно приподнял брови Андреа.

– Ты забыл, что в нашем кругу независимость – неразлучная сестра нищеты. Если появляется первая, то появляется и вторая, – усмехнулся Бенвенуто.

– Науке, впрочем, тоже нужны покровители, – проворчал Андреа. – У меня есть один такой, он интересуется некоторыми моими исследованиями, я пишу ему о них и получаю от него деньги. Это – герцог Цезарио, сын покойного Папы.

– Герцог Цезарио? – воскликнул Бенвенуто. – Как я не подумал о нем! Но разве ему удалось сохранить свое герцогство?

– Сразу видно, что ты давно не был на родине, мой друг! – заметил Андреа. – Пока ты находился в Индии, герцог Цезарио укрепил свои владения и отбил все атаки на них. Более того, он их расширил, и сейчас они граничат с владениями Флоренции. В часе езды отсюда находится наша северная граница, а сразу за ней теперь начинаются земли герцога Цезарио.

– Спасибо, спасибо тебе, дорогой друг! – обрадованный Бенвенуто хотел обнять Андреа, но вовремя одумался. – Герцог Цезарио, ну, конечно, вот к кому я поеду! Он же приглашал меня к себе, когда еще был жив покойный Папа. Надеюсь, герцог не забыл меня, и его приглашение остается в силе.

– Поезжай. Мне кажется, Цезарио является исключением из моей теории об аналогичности системы пищеварения человека и государственного организма, – с некоторым сомнением сказал Андреа. – Исключения, однако, как известно, лишь подтверждают правила… Может быть, ты погостишь у меня несколько дней? Я бы с удовольствием послушал твои рассказы об Индии, а ты смог бы принять участие в моих опытах.

– Нет, нет! – Бенвенуто вскочил со стула, взял плащ и шляпу. – Я поеду. Мне было очень приятно повидаться с тобой, но я должен спешить, – как бы меня не настигли мои враги. Я вызываю у них сильное раздражение.

– Раздражение… Нервы… Сколько еще загадочного в этой области, – задумчиво произнес Андреа, пристально глядя на какую-то склянку в углу. – У меня давно зреет мысль о некоем опыте… Да, поезжай, мой друг, я тебя не задерживаю! Даст Бог, мы еще съездим с тобой в Индию вдвоем.

Соскучившись по делу, Бенвенуто работал над солонкой весело и споро. Его кипучий настрой подогревал подмастерьев, которые на лету схватывали то, что хотел от них хозяин, и выполняли свои задания со старанием и тщательностью.

Солонка состояла из двух частей: нижняя невысокая часть представляла собой овал с вогнутыми стенками, на которых были помещены, на коричневом фоне, золотые фигуры богов и богинь, а между ними располагались забавные головы морских великанов, окруженные узорами и вензелями.

Крышка солонки была выполнена в виде большого выпуклого овала; на нем, на синей рифленой поверхности океана, золотом были выделены туловища морских животных, держащих на себе изящнейший ковчег с чеканкой, росписью и драгоценными камнями по бортам.

По двум сторонам ковчега, лицом друг к другу, восседали обнаженные Посейдон и Афродита, самым искусным образом отлитые из золота. Посейдон в одной руке держал трезубец, а другой управлял конями повозки, на которой сидел; Афродита, слегка прикрывая левой рукой грудь, правую руку откинула вниз, где находился золотой храм с четырьмя колоннами, на портале которого была помещена еще одна маленькая женская фигура.

…Когда Бенвенуто закончил солонку, он представил ее на суд герцогу. Цезарио, которому доложили о приходе Бенвенуто, немедленно принял его.

– Добрый день, маэстро, – сказал герцог, встречая Бенвенуто в дверях кабинета. – Что это у вас за сверток? Попробую отгадать: вы, наверно, принесли новую модель солонки? С нетерпением хочу ее увидеть; если и первая модель была прекрасна, то вторая, должно быть, выше всяческих похвал. Покажите же мне ее, Бенвенуто, дайте восхититься вашим талантом!

– Нет, ваша светлость, – отвечал Бенвенуто, развертывая сверток. – Мне очень жаль, но вы ошиблись. Я не стал делать вторую модель; в надежде на ваше снисхождение я изготовил солонку по первому образцу, внеся в него кое-какие изменения.

– Вы хотите сказать, что принесли уже готовую вещь? – изумленно спросил Цезарио. – Да вы шутите: никто на целом свете не сможет выполнить такую сложную работу за столь короткий срок!

Бенвенуто протянул герцогу солонку:

– Тем не менее, вот она, ваша светлость.

Цезарио принял солонку из рук Бенвенуто и понес к окну, чтобы рассмотреть на свету. С жадным любопытством он стал поворачивать и ощупывать ее пальцами, восхищенно качая при этом головой.

– Вы – гений, Бенвенуто, вы – гений! – промолвил он. – Бантинели! Бантинели! Позовите кто-нибудь Бантинели! Хочу, чтобы и он посмотрел на это чудо.

– Вы звали меня, ваша светлость? – в кабинет вошел запыхавшийся мажордом.

– Да, Бантинели. Вы прожужжали мне все уши, говоря, что я назначил слишком высокое жалование для Бенвенуто. Взгляните-ка на это! Ну, что вы скажите теперь? – герцог протянул мажордому солонку.

Бантинели насупился и недовольно проговорил:

– Я не знаток искусства, ваша светлость, но мне кажется, что тут слишком много всего. Да, слишком много, – поэтому и ушло столько золота на эту солонку.

– Ах, Бантинели, Бантинели, – укоризненно протянул герцог, – неужели вы не понимаете, что одна эта вещица обессмертила имя Бенвенуто, даже если бы он больше ничего не сделал в своей жизни. А заодно с ним и я войду в историю; пусть забудутся все мои дела, но то, что эту солонку Бенвенуто изготовил для меня, не забудется никогда. Возможно, при упоминании моего имени потомки скажут: «А, герцог Цезарио! Ну, как же, как же, – это тот, для которого Бенвенуто сделал свою удивительную солонку!».

Бантинели недоверчиво хмыкнул, а Бенвенуто с благодарностью поклонился герцогу:

– Спасибо, ваша светлость, за добрые слова, но думаю, что вы останетесь в памяти потомков не только из-за моей солонки, но и по своим великим делам.

– Вы мне льстите, маэстро, но и я благодарю вас за добрые слова, – шутливо поклонился в ответ герцог.

– А если бы у вас украли золото? – буркнул Бантинели, обращаясь к Бенвенуто. – Сидеть бы вам в темнице до конца дней своих. Как вы могли быть так неосторожны? Разве я вас не предупреждал?

– Ладно, Бантинели, что вы вспоминаете о том, что прошло! – прервал его герцог. – Ваш помощник, сговорившийся с грабителями, во всем признался, и в ближайшее время будет повешен. Грабителей мне тоже обещали поймать и повесить, – так о чем здесь толковать? Слава Богу, что все закончилось благополучно; впрочем, мессера Бенвенуто не так-то легко ограбить! Говорят, вы задали бандитам хорошую взбучку, маэстро?

– Когда на меня нападают, я защищаюсь, – ответил Бенвенуто.

– И у вас это хорошо получается! – подхватил Цезарио. – А ваш побег из тюрьмы? Алессандро до сих пор не может прийти в себя, он просто лопается от бешенства при упоминании о вас! Знаете что, Бенвенуто, приходите на бал, который я устраиваю в будущую субботу. Вы будете на нем одним из самых почетных гостей.

– Стар я для балов, ваша светлость, – сказал Бенвенуто, показывая на седые волосы на своей голове и бороде.

– Вы стары? Перестаньте прибедняться, вы дадите фору любому из молодых кавалеров, – засмеялся герцог. – А еще ваша слава, ваш талант, – дамы и так уже пеняют мне, что я прячу вас от женского общества. Итак, я жду вас в субботу и постараюсь, чтобы все ваши грустные воспоминания забылись.

По случаю бала все парадные помещения дворца Цезарио были открыты для гостей.

Длинная анфилада просторных залов, где было освобождено место для танцев, продувалась легким весенним ветром. Между висящими на стенах медальонами, на которых среди античных мыслителей и героев были изображены герцог Цезарио и его отец, вились длинные гирлянды из свежих цветов. Мраморные лоджии, окруженные живой изгородью, были уставлены столами с прохладительными напитками, фруктами и сладостями; более основательные закуски, а также вина должны были подаваться на ужине в герцогском парке.

Этот парк, окруженный высокими стенами с белыми парапетами и красными бойницами, по праву считался самым большим во всей Италии: длина его центральной аллеи составляла более мили. По всему парку росли фруктовые деревья и кипарисы; повсюду были разбиты цветники, а дорожки между ними вымощены керамической плиткой. На боковых аллеях стояли четыре павильона разной величины, увенчанные золочеными статуями греческих богов; свинцовые крыши павильонов покоились на белоснежных мраморных колоннах, а пол был выложен мозаикой.

Вдоль каждой аллеи тянулись заросли жасмина и розмарина, среди которых высились превосходные скульптуры и полукруглые портики с каменными скамьями внутри. Кроме того, в парке были шесть бассейнов из мрамора, кипевшие хрустальной водой, которая лилась из пасти золотых львов.

…В ожидании ужина дамы и кавалеры гуляли по аллеям парка, посматривая на слуг, которые носили блюда с едой на длинный стол, занимавший всю площадку под окнами дворца. Герцог Цезарио пока не появился здесь, он продолжал встречать запоздавших гостей.

Появления герцога ждали с большим нетерпением еще и оттого, что не знали, кого он выберет хозяйкой бала: Цезарио был разведен, его жена, иностранная принцесса, уехала от герцога вскоре после смерти его отца – Святейшего Папы.

Бенвенуто с большим интересом рассматривал приглашенных на бал гостей, – он слышал, что герцог не терпел, когда кто-либо из его приближенных становился слишком богатым и могущественным. Бывали случаи, что после бала у герцога такой человек внезапно заболевал и умирал, а все его имущество отходило Цезарио. Однако по лицам гостей нельзя было сказать, что они чего-то опасались: все выглядели спокойными и веселыми.

Наконец, Цезарио, одетый в свои любимые алые и белые цвета, появился в парке, и у женщин вырвался вздох разочарования, – герцог шел под руку с юной Джеролимой, связь с которой он поддерживал в течение последнего года. Следовательно, герцог не собирался выбирать себе новую любовницу, и дамы были этим разочарованы, потому что одни втайне надеялись завладеть сердцем Цезарио, а другие – посплетничать по поводу нового пристрастия герцога.

После ужина в парке началось грандиозное театрализованное представление с музыкой, пением, балетом, пушечными выстрелами и фейерверком. Все это организовал и придумал Якобо – инженер герцога. Красочные декорации, которые были установлены на центральной аллее, сменялись одна за другой, приводимые в движение конной тягой через канаты и специальные колеса. На всякий случай конюхи держали наготове нескольких дополнительных лошадей на ближайшей поляне; эти лошади, приученные к шуму и грохоту праздничного действия, стояли вначале тихо, но затем жеребцы стали взыгрывать с кобылами, а после начали за них между собой сражаться, кусаться и бить копытами друг друга, нанося серьезные раны. Конюхи пытались удержать жеребцов, но не справились с ними и, отбежав в сторону, лишь напрасно щелкали кнутами.

Эта сцена привлекла к себе всеобщее внимание. Цезарио и Джеролима от души смеялись, наблюдая за битвой распаленных жеребцов. Хохотали и гости герцога, заметно повеселевшие после ужина и танцев.

– Ну, теперь начнется потеха! – сказала молодая веселая вдовушка Изабелла, оттеснившая от Бенвенуто прочих синьор, желавших с ним познакомиться. – Как только закончится театральное представление, его светлость пригласит избранных им особ в большой парковый павильон, и вот там-то состоится представление поинтереснее! Может быть, и вы, маэстро Бенвенуто, удостоитесь чести быть приглашенным туда. Вы же гений, маэстро, а наш герцог ценит выдающихся людей. О, маэстро Бенвенуто, вы не прогадали, приехав к нам! Поверьте мне, вас ждет здесь столько интересного, столько нового!

Она призывно улыбнулась Бенвенуто, томно прикасаясь веером к своей полуобнаженной груди и поправляя складки на широкой вишневой юбке.

– Я всегда стремлюсь к новизне, – ответил Бенвенуто, целуя руку Изабеллы.

– Тогда мы с вами – родственные натуры, – проговорила вдовушка, глядя Бенвенуто прямо в глаза.

– Однако мы еще не так близки, как хотелось бы, – возразил он, не отпуская ее руки.

– Но кто мешает нам сблизиться еще больше? – шепнула ему Изабелла, прижавшись к нему.

– Мессер Бенвенуто! – раздался за их креслами голос слуги герцога – Его светлость приглашает вас после представления в большой парковый павильон.

– Что я вам говорила! – воскликнула Изабелла.

– А моя дама? – спросил Бенвенуто у слуги. – Она может пойти со мной?

– Разумеется, мессер Бенвенуто. Вы вправе привести с собой кого вам будет угодно, – поклонился ему слуга.

– Вы пойдете со мной, моя милая красавица? – Бенвенуто посмотрел на Изабеллу.

– С вами я пойду даже в ад, – горячо сказала она.

– Вот было бы там весело! – засмеялся Бенвенуто.

– У его светлости будет веселее, – произнесла Изабелла с загадочной улыбкой…

На открытие бюста герцога Цезарио собрался весь город. Бюст был установлен на гранитном пьедестале посреди дворцовой площади; здесь толпились приближенные Цезарио, а на окрестных улицах простой люд дожидался своей очереди, чтобы посмотреть на герцогское изваяние.

После того как с бюста сдернули закрывавшую его холстину, Цезарио подошел к нему вплотную и принялся внимательно разглядывать. Придворные тоже разглядывали бюст и молчали, не смея выразить собственное мнение. Для Бенвенуто это молчание стало тягостным.

– Ну как, ваша светлость? Что вы скажете о моей работе? – спросил он с некоторой тревогой.

– Так вот я каков! – сказал герцог, продолжая рассматривать бюст. – Должен признать, мессер Бенвенуто, что вам удалось схватить главные черты моего характера. Ваша работа показывает меня прежде всего повелителем, и это справедливо. Ваш герцог Цезарио властен, что подчеркивается гордой посадкой его головы; грозен, о чем свидетельствует свирепый взгляд его несколько выпученных глаз; надменен, как это видно из выпяченного вперед подбородка; коварен, что следует из его зловещей полуулыбки. Но если бы вы, маэстро, остановились лишь на этих качествах, то, в лучшем случае, у вас получился бы выспренний и надутый князек, а в худшем случае, – карикатура на Цезарио. Но вы сумели отразить в моем облике еще и ум – о нем говорит высокий лоб со складкой над переносицей; любовь к жизни, – не пойму, через губы, что ли, вы это показали: они прямо-таки выпячиваются из моей бородки, сочные и пухлые. Видна также отвага Цезарио: волосы у него откинуты назад, как от сильного дуновения ветра, отчего герцог похож на всадника, летящего навстречу опасности. В общем, удивительный человек ваш Цезарио, – хотел бы я быть похожим на него!

Герцог расхохотался, и вслед за ним засмеялись его придворные.

– Поблагодарите мессера Бенвенуто, синьоры! – приказал он им. – Маэстро создал Цезарио бронзового, который на века переживет Цезарио настоящего.

Придворные немедленно принялись восхвалять работу Бенвенуто, бурно выражая свой восторг и восхищение перед его талантом.

– А вы что же, Бантинели? – сказал герцог, завидев кислую физиономию своего мажордома. – Или вам не понравился бюст?

– Я мало разбираюсь в искусстве, ваша светлость, но мне думается, что ваше изображение чересчур откровенно, – отвечал Бантинели с полупоклоном.

– Как это понимать? – насторожился Цезарио.

– Надо ли показывать всем истинные черты вашей натуры, мой герцог? Вы сами говорили мне, что правитель всегда должен оставаться таинственным, непонятным как для врагов, так и для друзей. Не лучше ли было бы синьору Бенвенуто изобразить вас в каком-нибудь ином виде, – к примеру, в облике императора Августа, – и придать вашему лицу отвлеченное выражение? – сказал Бантинели.

– А для того чтобы мои подданные поняли, что это я, пришлось бы еще написать на пьедестале крупными буквами: «Его светлость Цезарио»! – иронически подхватил герцог. – Я понимаю, что в целях экономии государственных средств такой бюст был бы предпочтительнее: мой преемник мог бы просто замазать эту надпись и нанести поверх нее свое имя, и так же поступали бы все мои потомки. Нет уж, пусть бронзовый Цезарио будет Цезарио истинным, тем Цезарио, который предстанет перед будущими поколениями. А мне бронза вреда не принесет и моих тайн не раскроет. Вы же, мой Бантинели, позаботьтесь о выплате мессеру Бенвенуто двухсот золотых монет за мой бюст.

– Как, ваша светлость? Двести золотых монет? Да вы, видно, забыли, что платите ему жалование: девятьсот золотых в год! – вскричал Бантинели с неподдельным возмущением.

– Я помню, кому и сколько я плачу, и повторяю вам: вы заплатите мессеру Бенвенуто двести золотых монет в качестве дополнительного вознаграждения за работу над моим бюстом, – сказал герцог резко и повелительно.

– Слушаюсь, ваша светлость, – покорно склонился перед ним Бантинели, не забыв, однако, тяжело вздохнуть.

Цезарио с досадой отвернулся от него и подозвал к себе Бенвенуто, которого наперебой продолжали поздравлять придворные:

– Мессер Бенвенуто! Будьте любезны, подойдите ко мне!.. Повторяю, я очень доволен бюстом, и назначаю вам дополнительное вознаграждение за него, – сказал Цезарио, когда Бенвенуто подошел. – Более того, я предоставляю вам право самому выбрать тему вашей следующей работы. У вас есть какие-нибудь задумки?

– Да, ваша светлость. Во-первых, я хотел бы изготовить большее настенное распятие… – Бенвенуто вопросительно посмотрел на герцога.

– Распятие? – удивился тот. – Но почему распятие?

– Когда я, будучи совсем еще молодым человеком, уезжал из Флоренции, то обещал моему духовному отцу – настоятелю монастыря Святой Марии аббату Джеронимо, о котором я вам рассказывал, что обязательно изготовлю большое прекрасное распятие вместо старого и ужасного, висящего на стене его кельи; перед памятью Джеронимо я обязан изготовить это распятие.

– Похвально, маэстро, что вы верны данному вами слову, но вам вряд ли удастся в ближайшее время вернуться во Флоренцию и водрузить распятие в том монастыре, о котором вы говорите. Я предлагаю отложить пока осуществление вашего обета и подумать над иной работой.

– Хорошо, ваша светлость, – согласился Бенвенуто, стараясь скрыть разочарование. – Тогда у меня есть второй проект. Ваш парк украшают скульптуры на манер античных; они сделаны из мрамора, а я берусь отлить из бронзы подобную и даже лучшую скульптуру.

– О, это интересно! – воскликнул Цезарио. – Но разве бронзовая скульптура может быть лучше и красивее, чем мраморная?

– Ваша светлость, я никогда не бросаю слов на ветер! Если я говорю, что моя бронзовая скульптура будет лучше мраморной, значит, я уверен в этом! – запальчиво ответил Бенвенуто.

– Посмотрим, посмотрим! – сказал Цезарио, посмеиваясь. – А какой сюжет вы собираетесь использовать?

– Из греческих мифов, ваша светлость. Персей, победивший горгону Медузу. Это намек на вашу будущую победу над проклятым Папой.

– Т-с-с! Потише, мессер Бенвенуто! – герцог приложил палец к губам. – Вы забыли, о государственных секретах?.. Что же, сюжет мне нравится; дерзайте, маэстро, и да поможет вам Великий Творец, создавший все сущее!

Для работы над Персеем требовалась обширная подготовка. Прежде всего, надо было купить новый дом для устройства в нем большой мастерской со всеми необходимыми приспособлениями. К счастью, в покупке такого дома помог герцог Цезарио, распорядившийся приобрести для Бенвенуто выбранное мастером помещение. Заодно герцог велел Бантинели заплатить за переоборудование этого дома под мастерскую, но скаредный казначей выдал Бенвенуто столь ничтожную сумму, что три четверти расходов тому пришлось нести самому.

Ничуть не огорчившись этим обстоятельством, в надежде возместить понесенные расходы в будущем, Бенвенуто с воодушевлением принялся за переустройство доставшегося ему дома: со своими подмастерьями он ломал мешавшие внутренние перегородки, таскал известь и кирпичи для укладки новых стен, работал подручным у каменщиков и плотников.

От перенапряжения у Бенвенуто разболелась поясница. Он вынужден был прекратить свое участие в строительстве, но не желая сидеть без дела, изготовил тем временем по заказу Цезарио золотой пояс для Джеролимы, любовницы герцога. Пояс был украшен драгоценными камнями и причудливыми узорами; он очень понравился Джеролиме и герцогу Цезарио.

Между тем, строительство новой мастерской было закончено, и можно было приступать к отливке Персея. Предварительно Бенвенуто, как было принято, сделал в натуральную величину модель скульптуры из воска и показал ее герцогу. Бенвенуто изобразил Персея в своей излюбленной манере, – герой делал шаг вперед, поднимая отрубленную голову Медузы левой рукой, а в отведенной назад правой руке он держал меч; под пятами у юноши застыло изогнутое обезглавленное тело горгоны.

Цезарио полностью одобрил замысел мастера, но выразил сомнение, – удастся ли изготовить такую сложную композицию методом литья? Бенвенуто отвечал герцогу, что продумал способ отливки и не сомневается в удаче, после чего Цезарио в шутку благославил маэстро на работу.

Вернувшись в мастерскую, Бенвенуто принялся за отливку Медузы. Приготовив особым способом глину для литейных форм, он изготовил фигуру горгоны сначала на пробу, что получится. Но горгона вышла так хорошо, что ее можно было даже не переделывать; Бенвенуто лишь сгладил резцом и молотком некоторые незначительные неровности, и пригласил герцога посмотреть на Медузу. Последние сомнения Цезарио развеялись; таким образом, Бенвенуто с легким сердцем взялся за отливку Персея.

Здесь очень важно было обеспечить сильный и продолжительный жар в печи, поэтому Бенвенуто попросил Бантинели, чтобы были закуплены несколько поленниц сухих сосновых и дубовых дров. Однако казначей по своему обыкновению тянул с выдачей денег, тогда Бенвенуто заплатил за дрова из собственного кошелька.

Получив топливо, Бенвенуто покрыл восковую фигуру Персея глиняной оболочкой, скрепленной железной арматурой, а потом принялся легким огнем выплавлять воск, который изливался через многочисленные маленькие отверстия в глиняной покрышке. Извлекши воск, Бенвенуто построил вокруг получившейся формы для отливки специальную печь с поддувалом из кирпичей, положенных один на другой так, что между ними образовалось множество просветов, – сделано же это было с той целью, чтобы огонь мог свободно всюду проникать.

Два дня и две ночи форма медленно обжигалась в печном жару, после чего, дав ей остыть, Бенвенуто с помощью ворота и крепких канатов осторожно ее поднял, потихоньку переместил в отрытую для литья яму, где и уложил со всеми предосторожностями. Затем подмастерья забросали яму землей, а Бенвенуто в соответствии со своими рисунками и расчетами провел от печи к форме литейные каналы, по которым должна была течь расплавленная бронза.

Уложив бронзовые слитки в печь так, чтобы пламя обнимало каждый из них по возможно большей площади, Бенвенуто сказал своим подмастерьям:

– Ну, начнем с божьей помощью! Смотрите, теперь не зевать! Закидывайте в печь сосновые дрова, – жару дайте, как можно больше жару!

Огонь загудел и рванулся в трубу, печь стала быстро накаляться.

– Дрова, дрова, дрова, дрова! – кричал Бенвенуто, торопя работников и подбрасывая поленья в печку. – Не давайте огню ослабевать! Жару! Жару!

Скоро в мастерской сделалось невыносимо душно, но Бенвенуто и его подмастерья продолжали поддерживать сильный огонь в печи. Она топилась уже два или три часа, как вдруг один из работников, вышедший во двор по нужде, прибежал оттуда с отчаянным криком:

– Мастер! Беда! Пожар! У нашего дома крыша загорелась!

Услышав это, подмастерья побросали дрова и кинулись, было, к дверям, но замерли, как вкопанные, при страшном вопле Бенвенуто:

– Назад! Назад, сучьи дети!

– Но, мастер, крыша обрушится, и мы все здесь погибнем, – осмелился возразить ему Бернардино, его ближайший помощник.

– Молчать! – рявкнул на него Бенвенуто. – Никто не погибнет до того часа, когда ему суждено погибнуть. Поглядите в окно: идет большая туча, скоро начнется дождь: он зальет горящую крышу, а мы будем продолжать плавку. Клянусь всеми святыми, я никому не позволю выйти отсюда и погубить моего Персея! Что вы застыли соляными столпами? Подкидывайте, подкидывайте дрова, говорю я вам!

Подмастерья, с опаской посматривая на тлеющий потолок комнаты, вернулись к работе; скоро, действительно, пошел дождь и потушил пожар на крыше. Бенвенуто еще раз выглянул в окно и от досады ударил кулаком по стене.

– Проклятый дождь! Тебе надо было только погасить огонь на крыше, но не заливать печь, – сказал он. – Кидайте, кидайте дрова! – крикнул он работникам. – Чертов дождь льет, не переставая. Не позволяйте печи остыть!

…К вечеру Бенвенуто устал до изнеможения. Внезапно его стала трепать жесточайшая лихорадка: такое случалось с ним и раньше в минуты сильного душевного напряжения, но сейчас его колотило столь ужасно, что он вынужден был подозвать к себе Бернардино и сказать ему:

– Дорогой Бернардино, следуй в точности плану, который я тебе объяснил, и действуй со всевозможной поспешностью, так как металл скоро будет уже готов. Тогда вскройте литейные проходы, кочергами пробейте втулки в печи, и я уверен, что форма скоро заполнится. А мне так нездоровится, как никогда от самого рождения, и, право, я боюсь, что через несколько часов меня уже не станет на этом свете.

Кое-как дотащившись до постели, Бенвенуто без сил упал на нее.

– Что с вами, синьор? – спросила его служанка Фьора, напуганная жалким видом Бенвенуто. – На вас лица нет!

– Увы, я умираю! Завтра утром меня уже не будет в живых, – сказал он ей. – Не забудь отнести еды и немного вина моим работникам.

– Да что вы, синьор, с ума сошли! – воскликнула она. – Вы просто устали, скоро у вас все пройдет.

– Нет, моя милая Фьора, я чувствую приближение смерти, – возразил Бенвенуто слабым голосом, закутываясь в одеяло.

– Полно глупости говорить! – прикрикнула она на него, но не смогла удержать слез, и, наклонившись над Бенвенуто, покрыла его лоб поцелуями.

Лихорадка у Бенвенуто все возрастала. Фьора всю ночь не отходила от постели хозяина перемеживая заботы о нем с горячими молитвами о его выздоровлении.

Утром к Бенвенуто пришел Бернардино.

– Как вы, мастер? – спросил он, избегая его взгляда.

– Плохо. Но почему у тебя такое скорбное лицо? Я ведь пока не умер, – сказал Бенвенуто.

– Синьор Бенвенуто, я пришел с недоброй вестью, – мрачно проговорил Бернардино. – Ваша работа погибла и ничем на свете ее не поправишь.

Услышав это, Бенвенуто сбросил одеяло и вскочил с кровати, как ошпаренный.

– Негодяи! – завопил он так, что его слышно было на улице. – Это измена! Но я спасу своего Персея раньше, чем умру!

Оттолкнув пытавшуюся удержать его Фьору, наградив тумаками Бернардино, Бенвенуто в одной ночной сорочке побежал в мастерскую. Его работники со страхом встретили его.

– Послушайте, – закричал он им, – так как вы не захотели или не сумели последовать отданным мной приказаниям, то повинуйтесь мне хоть теперь, когда я самолично стану руководить дальнейшей работой! Но пусть никто из вас не рассуждает, ибо сейчас мне нужны ваши руки, а не советы!

– Да, да, приказывйте, мастер! – в один голос воскликнули подмастерья. – Мы станем повиноваться всем вашим приказаниям, пока в вас есть хоть капля жизни.

Бенвенуто подскочил к печи и увидел, что металл совсем загустел. Тогда, бросившись к поленнице, Бенвенуто схватил дубовые поленья, дающие самый сильный жар, и тотчас же наполнил ими печку. Вскоре там развился адский огонь; загустевший металл стал разжижаться и засиял; одновременно вновь начал тлеть потолок мастерской, а со двора прокричали, что опять загорелась крыша.

– Трое человек – тушить пожар! – приказал Бенвенуто. – Дождь наполнил водой все бочки, таскайте ее ведрами на крышу и заливайте пламя! Остальные – помогают мне. Несите сюда вон ту большую болванку олова и бросайте ее в печь!

Повинуясь указаниям Бенвенуто, каждый из подмастерьев работал за двоих, да и сам мастер не отставал от своих работников, его лихорадка бесследно прошла. Дело успешно продвигалось, но вдруг раздался взрыв, и словно молния мелькнула в мастерской: взорвалась крышка печи, не выдержав нагрева. Бронза стала выливаться на пол, работники с испугом уставились на Бенвенуто, не зная, что предпринять.

– Пробивайте втулки в печи, открывайте устья литейных каналов, будем заливать форму! – быстро распорядился он и, взяв кочергу, начал пробивать одну из втулок.

Через минуту металл полился в форму. Подмастерья радостно загалдели, но Бенвенуто с тревогой сказал:

– Скорость литья недостаточная. Видимо, не хватает бронзы в печи. Бегите по всем комнатам, собирайте оловянную посуду, – блюда, чашки, тарелки, все что есть, – и тащите сюда!

Побросав все нашедшееся в доме олово в печку, Бенвенуто впервые за утро вздохнул спокойно, ибо увидел, что бронза сделалась совершенно жидкой, и форма хорошо наполняется ею. Он перекрестился и с воодушевлением произнес:

– Благославен будь, о Боже! Воистину ты всемогущ!..

После того как форма заполнилась, Бенвенуто снова отправился в постель, и так хорошо выспался и отдохнул, как давно не отдыхал. Проснулся он далеко за полдень и почувствовал зверский аппетит.

– Фьора! Фьора! – позвал он. – Где ты, моя кошечка? Покорми меня чем-нибудь, я жутко проголодался!

– И этот человек прошлой ночью собирался умирать? – со смехом сказала Фьора, войдя к нему с подносом с едой. – Я так и подумала, что вы захотите покушать, когда проснетесь, поэтому зажарила для вас жирного каплуна.

– Давай его скорее! – воскликнул Бенвенуто. – И хлеба, и сыра, и зелени, и вина! У меня такое ощущение, будто я не ел неделю!

– Видно, ваша лихорадка испугалась и убежала, увидев как вы утром в дьявольском бешенстве понеслись в мастерскую, раздавая тумаки направо и налево. Решила, видать, что и ей от вас достанется, как мне досталось, – Фьора показала синяк на своем плече.

– Прости, ласточка моя. Дай мне только поесть, и я заглажу свою вину перед тобой, – обнял ее за талию Бенвенуто.

– Нам никто не помешает, прости меня Святая Инесса за прегрешения! – прижала его голову к своей груди Фьора. – Все ваши работники пошли на базар, чтобы закупить глиняную посуду вместо оловянной, которую вы расплавили.

– Ну, так быстрее снимай платье! Я поем в одну секунду, – сказал Бенвенуто, весело подмигнув ей.

Дав бронзе в течение двух суток остыть, Бенвенуто начал мало-помалу открывать статую. Оказалось, что вся отливка получилась очень удачной: по счастливой случайности, бронзы, находившейся в печке, хватило в точности на всю скульптуру за исключением пятки и пальцев правой ноги Персея, которые Бенвенуто с легкостью приплавил к скульптуре. Всего удивительнее было то, что голова Персея, также как и голова Медузы в его руке, вышли превосходно и не требовали никакой дополнительной обработки.

После золочения и лакировки скульптуры, Бенвенуто принялся за отливку небольших статуэток Юпитера, Меркурия, Минервы и Данаи, которые решил разместить по четырем сторонам постамента. Три первых божества Бенвенуто часто изображал и ранее в различных своих работах, а над Данаей ему пришлось потрудиться, потому что он хотел показать не юную девушку, но молодую прекрасную женщину, чье тело достигло совершенства после рождения ребенка, – идеал красоты материнства.

Литье всех этих фигур вышло отлично; теперь оставалось лишь припаять их к постаменту и водрузить на него Персея. Бенвенуто отправился к герцогу, дабы узнать у него, где будет установлена скульптура, куда перевезти все ее части. Обыкновенно, стоило Бенвенуто прийти, как Цезарио сразу принимал его, но в этот раз Бенвенуто три часа просидел на окружающей дворец галерее, ожидая приема, но так и не был допущен к герцогу. Крайне раздосадованный этим обстоятельством Бенвенуто вернулся домой в дурном расположении духа.

На следущий день герцог тоже не удостоил его аудиенции, и через день также. Бантинели с издевательской вежливостью сообщил Бенвенуто, что его светлость очень занят важными политическими вопросами и не может сейчас тратить время на досужее искусство.

Взбешенный Бенвенуто переколотил дома половину посуды, разругал подмастерьев и накричал на Фьору. В горячности он даже хотел разрушить Персея, но рука не поднялась.

Бросив дела, Бенвенуто уехал из города в небольшое местечко, которое славилось своими увеселительными заведениями. Там его и нашел через неделю посланник Цезарио, приехавший с приглашением герцога явиться во дворец.

Бенвенуто, всю свою жизнь соблюдавший меру в питье, на этот раз был пьян до бесчувствия, поэтому пришлось сначала отливать его попеременно горячей и холодной водой, потом отпаивать напитком из имбиря, меда, корицы и лимона, а после еще простоквашей с петрушкой, сельдереем и растертым чесноком. Придя в себя, Бенвенуто смог кое-как водрузиться на лошадь и проехать пять миль до города.

Цезарио встретил его на той самой галерее, где Бенвенуто напрасно прождал его три дня.

– Маэстро! Вот и снова мы с вами свиделись! – воскликнул герцог, как ни в чем не бывало. – А я, признаться, нарушил право частного домовладения и без вашего позволения был у вас в мастерской. Ваш Персей превосходен, маэстро! Ваш талант крепнет с каждой новой работой; вот, кажется, вы достигли вершины совершенства, но, нет, вы поднимаетесь все выше и выше, и Бог знает, до каких еще высот дойдете… Я распорядился начать установку постамента для Персея на одной из главных городских площадей; право же, я не могу допустить, чтобы ваше гениальное творение было спрятано в моем парке от восхищенных взоров всех ценителей прекрасного.

– Вы бесконечно добры ко мне, ваша светлость, – угрюмо сказал Бенвенуто. – Судя по вашему интересу к моему творению, вы уже закончили свои неотложные политические дела?

– А вы злопамятны, мессер Бенвенуто, – заметил герцог с неудовольствием.

– Нет, ваша светлость, я не злопамятен, но помню все добро и все зло, которые мне доставили, – отвечал Бенвенуто.

– Но я действительно был очень занят, – сказал Цезарио примирительно. – Мои враги, число которых растет день ото дня с тех пор, как умер мой отец, вознамерились потеснить меня в моих собственных владениях; надо было предпринять кое-какие срочные меры. Но не буду утомлять вас скучными подробностями, – итак, вы согласны на установку Персея на площади Фонтанов?

– Если такова воля вашей светлости, – поклонился Бенвенуто.

– Вот и хорошо! Я собираюсь выплатить вам за эту скульптуру четыреста золотых в дополнение к вашему жалованию. Вас устроит такое вознаграждение? – спросил герцог с легкой издевкой.

– Вы очень щедры, ваша светлость. Но пусть Бантинели сперва покроет мои расходы, которые я понес на изготовление Персея, и которые мне не возместили, – сказал Бенвенуто.

– Разумеется! Я прикажу ему, а вы принесите соответствующее прошение и счета для оплаты, – поспешно проговорил герцог. – Мой дорогой маэстро, я готов оплачивать все ваши расходы и не считаю это ни в малейшей степени обременительным для себя. Ваш талант заслуживает несравненно большего.

Как только Персей был открыт для обозрения публики, на площади Фонтанов собралась огромная толпа. Все в один голос расхваливали гениальное творение великого мастера, а студенты местного университета немедленно сочинили восторженные стихи на греческом и на латыни, листки с которыми положили к подножию статуи.

Отныне Персей стал достопримечательностью города, и Цезарио был чрезвычайно доволен этим. Вызвав к себе Бантинели, он сказал ему, полушутя, полусерьезно:

– Мессер Бенвенуто вскоре принесет прошение о покрытии его расходов на изготовление Персея. Позаботьтесь, чтобы эта бумага обязательно попала ко мне. Если я не оплачу счета Бенвенуто, он, пожалуй, меня убьет.

После отъезда герцога жизнь в городе замерла. О Бенвенуто будто забыли, чему он был рад, так как начал работать над большим мраморным распятием. Он приступал к нему, вспоминая все, что говорил ему о Христе аббат Джеронимо, а также помня о видении, которое посетило самого Бенвенуто в тюрьме. Он решил изваять Христа из белого мрамора, а крест сделать из черного. По счастливому совпадению, вдова одного скульптора как раз продавала два огромных куска мрамора, – белого и черного, – и Бенвенуто, отбросив сомнения, отдал за них пятьдесят золотых монет, почти все деньги, что у него еще оставались.

С мрамором нужно было работать очень осторожно: малейшая трещина, самый ничтожный неверный скол могли испортить весь кусок безвозвратно, поэтому перед тем как взяться за резец и ваяльный молоток, Бенвенуто сделал множество эскизов и моделей. Только убедившись в точности своего замысла и до мельчайших деталей отработав весь процесс изготовления, он принялся за распятие.

Самая большая сложность была в изображении лица Христа. Когда-то, делая надгробную скульптуру своего погибшего друга Франческо, Бенвенуто стремился отразить его в лице, лице сраженного воина, уходящую жизнь и смертную отрешенность от земных печалей и радостей. В облике распятого Спасителя, напротив, должна была быть видна победа жизни над смертью, предчувствие воскрешения, – оттого лицу Христа Бенвенуто хотел придать выражение мирной успокоенности, выражение лица человека, выполнившего свой тяжкий долг, прошедшего через великие испытания и готового к новому лучшему существованию.

«Спаситель на кресте не мертв, так как бывает мертв обычный смертный: он находится в состоянии ни жизни, ни смерти, – говорил аббат Джеронимо. – Он закончил жизнь прежнюю, но в нем уже начинается жизнь грядущая. Его душа волей Отца Его возрождает к жизни тело Спасителя, и уже поэтому в лице Божьего Сына не страдание видно, но сострадание к людям, коим предстоит долгий путь очищения и Суд Господа, прежде чем они удостоятся вечного блаженства».

Помня об этих словах, Бенвенуто показывал Христа не страждущим, и уж тем более не мертвым: скорее, был похож у него Спаситель на красивого спящего мужчину, полного сил; Сын Божий не мог быть некрасив и не мог быть слаб, ибо он – подобие Бога-Отца, который идеален во всем.

…Бенвенуто ни над одним своим произведением не работал так медленно, как над распятием. К возвращению герцога Цезарио он даже не закончил голову Спасителя.

Цезарио встретился с Бенвенуто вскоре после своего приезда. Герцог принял его в своих покоях.

– Маэстро, я рад видеть вас! – сказал он, поднимая пытавшегося поклониться ему Бенвенуто. – В городе толкуют о том, что вы трудитесь над новым произведением. Никто не видел его, но, по слухам, это Христос на кресте?

– Да, ваша светлость, – коротко ответил Бенвенуто.

– Значит, вы все-таки решили выполнить обещание, данное вами аббату… забыл, как его звали? – Цезарио взглянул на Бенвенуто.

– Джеронимо, ваша светлость, – напомнил Бенвенуто.

– …Обещание, данное аббату Джеронимо. Вы покажете мне вашу работу? – спросил герцог.

– Нет, ваша светлость. Она не сделана еще и на пятую часть.

– На пятую часть? Я полагал, что она близка к завершению.

– Я не хочу спешить с Христом, ваша светлость. К тому же, я опять вынужден тратить собственные средства: мною потрачено уже около семидесяти золотых на изготовление распятия, включая расходы на покупку мрамора, его перевозку, приобретение набора хороших инструментов и прочее. Если бы мне выдали деньги за те работы, что я сделал для вашей светлости, изготовление распятия продвигалось бы гораздо быстрее, – с упреком сказал Бенвенуто.

– Вы все о деньгах, да о деньгах! – натянуто рассмеялся Цезарио. – По-моему, Бантинели уже обещал вам от моего имени, что вы получите деньги при первой возможности.

– О да, обещать-то он обещал! Если бы его обещания имели хождение наравне с золотыми монетами, я бы беды не знал! – воскликнул Бенвенуто, стараясь сдержать негодование. – При нашем последнем разговоре он уверял меня, что я получу свои деньги сразу по возвращении вашей светлости.

– Так бы оно и было бы, мессер Бенвенуто, если в казне нашлись сейчас необходимые средства. Мое слово твердо: все что вам причитается записано в книгу моих расходов в раздел первоочередных выплат, и будет вам выплачено, – надменно произнес герцог.

Бенвенуто молча поклонился, не поблагодарив Цезарио ни единым словом. Тот надулся и некоторое время, отвернувшись в сторону, теребил золоченый шнур на своем камзоле.

– Неужели вы думаете, мессер Бенвенуто, что я, потомок знатного рода, сын понтифика, владетельный герцог стану скупиться и обманывать вас, как перекупщик товара на рынке? – обиженно произнес он затем, взглянув искоса на своего собеседника.

Бенвенуто хотел что-то ответить, но потом решил перевести разговор в шутку.

– О нет, ваша светлость, я убежден, что четверо столь знатных господ – и вы, и потомок знатного рода, и сын понтифика, и владетельный герцог, – никогда обманывать меня не станут! – возразил он самым серьезным тоном.

Цезарио рассмеялся. Повернувшись к Бенвенуто, он сказал:

– Вы правы, маэстро. Все мы, четверо, ценим вас. Когда мы говорим вам, что нам не жалко для вас никаких денег – это чистая правда! Но, к сожалению, очень много золота уходит у нас на борьбу с нашими врагами; присаживайтесь, маэстро, я расскажу вам, какие интриги ведутся сейчас против меня. Пока был жив мой отец, с коим и сравнивать нельзя нынешнего Святейшего Папу, он, как вы знаете, добром и злом, правдой и неправдой стремился объединить хотя бы главные области Италии, ибо круглому дураку ясно, что без единой державной власти страна погибнет. Я помогал ему в этом, и многих, многих наших неприятелей, благодаря мне, не стало на свете. Вы слышали про историю с Союзом Пятерых?

– Да, ваша светлость. Тем не менее, расскажите, мне интересно услышать эту историю из ваших уст, – сказал Бенвенуто, чтобы сделать приятное Цезарио.

– Итак, пятеро самых могущественных наших противников объединились в союз и доставили нам немало хлопот; в конце концев, они стали воевать с нами, – начал рассказывать Цезарио. – Война шла с переменным успехом и была изнурительной, как для нас, так и для них: разрушались города, сжигались деревни, погибло множество народа. Я предложил начать переговоры о мире, Союз Пятерых согласился.

Переговоры мы вели на поле, окруженном их войсками и нашими. Я принял все условия Союза Пятерых; мало того, я пошел на такие уступки, о которых Союз и не мечтал, поэтому враги решили, что мы слабы, слабее, чем они предполагали. Дабы еще более усилить это впечатление, я лебезил и заискивал перед ними, выказывая заинтересованность в скорейшем заключении мирного договора. Для его подписания я пригласил их сюда, сказав, что моя армия останется в поле, а они могут привести с собой сильный отряд для обеспечения собственной безопасности.

Уверовав в свою силу и значимость, Пятеро милостиво согласились приехать ко мне. Видели бы вы, как они важничали, как надменно разговаривали со мной: еще бы, они уже видели себя победителями, а меня и моего отца – поверженными! Их спесь была настолько велика, что они не позаботились даже оставить заложников из числа нашей родни для обеспечения своей безопасности. Правда, они привели с собой в город несколько десятков до зубов вооруженных воинов, но когда мы подъехали к моему дворцу, эти воины остались на площади. Вообще, Пятеро вели себя так, будто это они привезли меня сюда, а не я их. Понятное дело, что я им всячески подыгрывал: во дворце я повел Пятерых в центральный зал, почтительно следуя за ними.

И вот, когда мы уселись за стол якобы для подписания договора, из потайной комнаты выскочили несколько моих людей, которые в мгновенье ока обезоружили и связали Пятерых. Одновременно площадь перед дворцом была окружена моими солдатами, имевшими троекратный численный перевес над вражеским отрядом. Пятеро были так ошеломлены, что не оказали никакого сопротивления, – в отличие от их воинов, боровшихся до последнего.

Двоих из Пятерых я приказал немедленно удавить, что и было исполнено. Остальных трех, разгромив оставшуюся без командования армию Союза, мы казнили в разных городах, где это нужно было по политическим соображениям. О моей победе над Союзом говорила вся страна, и все хвалили меня, считая что расправившись с Пятерыми, я поступил как великий правитель. Мне прислали немало стихов, в которых поэты сравнивали меня с Юлием Цезарем.

Цезарио довольно улыбнулся и гордо вскинул голову.

– Мне дествительно напоминаете кого-то из древних царей, – сказал Бенвенуто.

Цезарио кивнул:

– Я и сам чувствую в себе дух императорской власти и свое великое предназначение. Я верю, что осуществлю ту высокую миссию, которая на меня возложена. Ах, маэстро, я бы уже теперь правил всей Италией, если бы не преждевременная смерть моего отца! Одного лишь года не хватило мне, чтобы уничтожить всех моих врагов и усмирить непокорных! Но сейчас они пытаются сокрушить меня, ведомые Алессандро, который меня ненавидит. Это не пастырь церкви, а ядовитая змея, заползшая на папский престол!

– Я с вами полностью согласен. Это грязная свинья, забравшаяся на чистую постель! – горячо поддержал герцога Бенвенуто.

– Это мерзкая жаба, влезшая на розу, – с брезгливостью сказал Цезарио.

– Это обезьяна, сидящая на святых дарах, – с отвращением добавил Бенвенуто.

– Послушайте, какое мнение о Папе приводит в своем донесении мой агент, – герцог открыл шкатулку, которая стояла рядом с ним на столе, вытащил из нее письмо и зачитал: «Если судить о понтифике по настоящим делам, то есть по собственному его примеру, по заботе о тех, кто отстал, упал и не может подняться, по спасению душ, то как можно утверждать, что этого Папу Христос назначил своим викарием на земле?».

– Золотые слова! – вскричал Бенвенуто.

– Не забудьте о его алчности, корыстолюбии, подлости, трусливости и болезненной завистливости, – сказал Цезарио, убирая письмо обратно в шкатулку. – Он ненавидит всех, кто превосходит его в чем либо, а поскольку таковых подавляющее большинство, то Папа ненавидит весь свет.

– И меня, и вас, – вставил Бенвенуто.

– Да, и вас, и меня. Вас он уже пытался уничтожить в тюрьме, а против меня постоянно устраивает заговоры, организует военные походы, подсылает ко мне наемных убийц. Вы вызываете в нем только зависть, а я задеваю все низменные чувства его души, от этого ко мне повышенное внимание, – усмехнулся Цезарио. – Но я не собираюсь сдаваться; напротив, я намерен одолеть Алессандро… И уж, конечно, ему не омрачить нам радостей жизни и не лишить нас удовольствий! Дорогой маэстро, я приглашаю вас сегодня вечером в большой парковый павильон, где вы сможете хорошо отдохнуть и увидеть необычное зрелище, посвященное богу Эросу.

– Нет, ваша светлость. Я благодарен вам за приглашение, но я не приду. Работа над распятием требует определенного душевного настроя, и пока я не закончу ее, я не могу придаваться плотским утехам, – развел руками Бенвенуто.

– Я вас понимаю, – сказал герцог. – Ну, а я исповедуюсь потом своему духовнику, и он отпустит мне этот грех. Прощайте, маэстро. С нетерпением буду ждать, когда вы покажете мне вашего Христа.

Затворившись в своей мастерской, Бенвенуто днями и ночами трудился над распятием. После того как он закончил голову Спасителя, работа пошла быстрее, ведь в теле Христа не было ничего, что отличало бы его от тела обычного человека; крест же Бенвенуто поручил изготовить своим подмастерьям.

Прикрепив тело Спасителя к кресту, Бенвенуто велел своим помощникам поставить распятие к стене, надежно утвердив его, чтобы оно не упало, и залюбовался своим творением. Распятие получилось необыкновенно красивым и выразительным; на черном кресте особенно выделялось светлое кроткое, одухотворенное лицо Христа. Хотя глаза Спасителя были закрыты, но голова его не поникла бессильно, а лишь прислонилась к плечу, к которому была повернута. Терновый венец на густых волнистых волосах Иисуса съехал несколько набок, готовый упасть, не нужный более.

…Весело отметив с подмастерьями окончание работы, Бенвенуто впервые за последние месяцы провел бурную ночь любви с Фьорой. Утром он надел свой лучший наряд и отправился во дворец к герцогу, чтобы пригласить Цезарио взглянуть на распятие.

Ворота дворца отчего-то были распахнуты настежь, и стражи нигде не было видно. Бенвенуто беспрепятственно прошел в герцогские покои, никого не встретив на своем пути. Дворец был пуст; непонятно было, куда подевалась многочисленная свита и челядь герцога.

Изумленный и встревоженный Бенвенуто почти обрадовался, обнаружив своего недоброжелателя Бантинели в одной из комнат. Тот укладывал что-то в большой кожаный мешок, который задвинул ногой под стол при виде Бенвенуто.

– Мессер Бантинели, не могли бы вы объяснить мне, что происходит? – спросил Бенвенуто. – Отчего во дворце никого нет?

– Как? Разве вы ничего не знаете? – воскликнул Бантинели с непонятной интонацией.

– Нет, клянусь Богом! Я пришел к его светлости, чтобы пригласить его посмотреть на мою новую работу, а дворец почему-то пуст. Где герцог?

– Его светлость погиб, – произнес Бантинели трагическим тоном, скорбно опустил голову.

– Герцог Цезарио погиб? Да вы с ума сошли! – вскричал Бенвенуто, недоверчиво глядя на Бантинели.

– Увы, я нахожусь в здравом рассудке, – нашего герцога нет больше среди живых! Он покинул этот мир, – отвечал Бантинели столь же трагически.

– Господь Всемогущий! Во имя всех святых, расскажите же мне, что произошло, как погиб герцог? – потрясенный Бенвенуто опустился на стул.

– Известие о гибели его светлости мы получили вчера, на рассвете. Герцог Цезарио два дня назад покинул город: его светлости сообщили, что комендант одной из пограничных крепостей тайно переметнулся на сторону наших врагов и собирается поднять мятеж. Его светлость решил действовать немедля и с небольшим сопровождением тут же выехал в эту крепость, дабы арестовать изменника. Однако по дороге герцог попал в засаду; скорее всего, сообщение о предательстве коменданта специально было послано для того чтобы заманить его светлость в ловушку. Мы не знаем, что сталось с людьми, сопровождавшими герцога, но сам он убит. Его бездыханное тело было обнаружено местными крестьянами и доставлено в близлежащий монастырь, откуда к нам и пришло известие о гибели его светлости. Настоятель монастыря пишет, что тело герцога нашли окровавленным и нагим: убийцы нанесли его светлости множество смертельных ран, а потом обобрали труп, сняв с него дорогие доспехи и одежду. Упокой, Господи, душу раба твоего Цезарио!

Бантинели истово перекрестился.

– Вот вам пример, как судьба жестоко карает того, кто хотел присвоить себе право командовать ею. Она не терпит над собой господина, она сама господин над всеми нами, – горестно произнес Бенвенуто. – Что же с нами будет? Кто сменит Цезарио? – тяжело вздохнув, спросил он у Бантинели.

– Так как его светлость развелся с женой, а детей у них не было, то по закону на наше герцогство может, во-первых, претендовать мать его светлости – Карлотта. Но она уехала на родину и не имеет никакого влияния в политике, – отвечал Бантинели с важностью, показывая хорошее знание этого вопроса. – Во-вторых, во владение герцогством могут вступить сестра и зять его светлости, однако они слишком заняты проблемами своего государства и вряд ли станут ввязываться в борьбу за нашу землю. В-третьих, герцогство может перейти к Папе, поскольку он является верховным сюзереном нашей области. Кстати, посланники Его Святейшества уже здесь; удивительно, как быстро они приехали, ведь прошел только один день, как стало известно о гибели его светлости.

– Значит, герцогство отойдет к Папе, – обреченно сказал Бенвенуто. – А мне что делать?

– Ей-богу, не знаю, мессер Бенвенуто! Я бы посоветовал вам уехать, учитывая отношение к вам Его Святейшества. Между прочим, многие приближенные покойного герцога и его возлюбленная – синьора Джеролима – уже готовятся к отъезду, – сообщил Бантинели.

– А вы, мессер Бантинели? Вы тоже отъезжаете? – Бенвенуто кивнул на кожаный мешок под столом.

– Я? Нет. Посланники Папы предложили мне остаться на должности казначея, – проговорил Бантинели с чувством собственной значимости.

– Ах, вот как? Казначея? Прекрасно. Тогда я попрошу вас выдать те деньги, которые обещал мне герцог Цезарио, – Бенвенуто поднялся и встал перед Бантинели.

– При всем моем желании не могу этого сделать, – сказал тот, отступая от Бенвенуто и держась за шпагу. – Казна его светлости опечатана, я не распоряжаюсь ею до особого указания папского легата.

– Будь вы прокляты! – закричал Бенвенуто. – Вы должны мне, по меньшей мере, тысячу золотых! У кого прикажете взять их теперь?

– Вы напрасно сердитесь на меня, мессер Бенвенуто. Говорят вам, что я ничем не могу вам помочь. Повторяю, казна опечатана и ее охраняют гвардейцы Его Святейшества, приехавшие вместе с посланниками Папы. Если хотите, потолкуйте с легатом: возможно, он распорядится выдать из казны ваши деньги, – на лице Бантинели промелькнула издевка.

– Черта лысого он мне выдаст, а не деньги! – Бенвенуто в сердцах отбросил стул в сторону. – Я бы убил вас, Бантинели, если бы вы не были таким низким, подлым и трусливым! Ваше убийство замарает мое имя грязью: убить Бантинели, – что в этом особенного, это даже смешно! Я мог бы дать вам пощечину, но и это ни к чему не приведет: вы только потрете свою физиономию, и сделаете вид что ничего не случилось. Бестыжему наплюй в глаза – скажет, божья роса! Служите вашему подлому Папе, – вы вполне достойны своего нового хозяина, так же как и он достоин такого слуги.

Бенвенуто внезапно вырвал шпагу у Бантинели и переломил ее об колено.

– Считайте, что я лишил вас дворянства, а также чести, – сказал он насмерть перепуганному казначею. – Впрочем, как можно лишить чести того, кто никогда не имел ее.

У мастерской Бенвенуто стояли две повозки. В одну укладывали его вещи, в другую – изготовленное им распятие.

Провожали Бенвенуто его родственник Роберто и служанка Фьора.

– Спасибо тебе, Роберто, за все, – обнял его Бенвенуто. – О деньгах, что я у тебя одолжил, не беспокойся: я-то свои долги всегда отдаю.

– Я не сомневаюсь, что отдашь. Но оставил бы ты распятие, Бенвенуто. Куда ты его повезешь, как ты с ним будешь таскаться? – сказал Роберто.

– Нет, не оставлю. Этот город скоро будет принадлежать Папе; получается, что я оставлю свою работу Его Святейшеству, – моему злейшему врагу, мошеннику, подлецу, негодяю! Нет, никогда! – отрезал Бенвенуто. – К тому же, ты забываешь, что я дал обет: распятие должно находиться в монастыре Святой Марии во Флоренции.

– Но как ты туда переправишь распятие? Да и возьмут ли его монахи? Не побоятся ли они недовольства Городского Совета?

– Переправить несложно: Христос – не я, его пустят в город, – усмехнулся Бенвенуто. – А монахам я отправлю письмо, предложу им сделку: я им даю своего Христа, а они мне – место на монастырском кладбище. В мои годы пора уже задуматься о месте своего погребения: хочу, чтобы мои кости покоились в родной земле возле праха моего отца и возле праха незабвенного аббата Джеронимо.

– Да поможет тебе Господь во всех твоих делах! Прощай, Бенвенуто! – Роберто крепко обнял его и затем отошел в сторонку, давая проститься с Фьорой.

– Забери меня с собой, Бенвенуто! Забери меня с собой! – заплакала Фьора, вцепившись в грудь Бенвенуто.

– Глупая ты женщина! Я уже тысячу раз объяснял тебе, что это невозможно. У меня нет ни дома, ни денег. Куда я тебя дену, на что мы станем жить? Один я, пожалуй, как-нибудь выкручусь, а вдвоем мы пропадем, – сказал Бенвенуто, поглаживая ее по голове.

– Забери меня с собой! – не унималась Фьора. – Забери меня с собой!

– Перестань! – оттолкнул он ее. – Воистину, женщина слышет только то, что хочет слышать!

– Забери меня с собой! – с новой силой заголосила Фьора.

– Ладно, ладно, не кричи! – снова привлек ее к себе Бенвенуто. – Я заберу тебя, когда найду себе пристанище и подзаработаю на жизнь.

– Ты обманешь! – выкрикнула она.

– Обещаю, что разыщу и заберу тебя, когда моя жизнь наладится, – в доказательство Бенвенуто дотронулся до своего нательного креста. – Заберу тебя, если ты сама захочешь этого. Но сдается мне, что твои слезы быстро высохнут, как только ты найдешь утешение в объятиях другого мужчины.