«Господи, дай мне посеять там, где раздоры, – согласие, где заблуждение, – истину, где сомнение, – веру, где отчаяние, – надежду», – говорил Франциск Ассизский (1182–1226). Он был сыном богатого купца, вёл разгульную жизнь с «золотой молодёжью» своего города, которая выбирала его «королём» пирушек; хотел прославиться на рыцарском поприще, участвовал в военных походах. Затем с ним произошла разительная перемена: он вдруг отказался от богатства и стал проповедовать одним в назидание, другим в утешение «бедное житьё», как идеал «евангельского совершенства».
Он стал всеобщим посмешищем, над ним издевались, его травили, так что и сам он называл себя «шутом Господа». Однако вскоре к нему начали присоединяться другие молодые люди; их братство всё разрасталось и уже при жизни Франциска преобразилось в особый монашеский орден, члены которого не уходили от мира, но жили в нём, призывая к добру, справедливости, согласию.
Автор данной книги в художественной форме воспроизводит биографию Франциска Ассизского, приводя множество колоритных деталей исторической эпохи. В дополнение к жизнеописанию Франциска Ассизского в книге содержатся рассказы о таких подвижниках и реформаторах, как Савонарола, Кальвин, Цвингли и прочих. Большое количество иллюстраций делает чтение особенно увлекательным.
Мир не замечал их, и они не замечали мира.
В 1000 году после Рождества Христова в Европе ждали конец света, поскольку в священных книгах было сказано, что земной мир прекратит свое существование именно через тысячу лет после рождения Христа, когда состоится его второе пришествие, и навеки воссияет «небесный град Иерусалим».
Ничего этого, однако, не произошло, что нанесло сильный удар по христианскому мировоззрению. В чем причина, почему не было второго пришествия Христа, чем люди прогневали Бога? Одной из причин этого стали считать отход Церкви вообще и монашества, в частности, от норм жизни, заповедованных Христом. В самом деле, Церковь, которая должна была быть «не от мира сего», сделалась пышной и богатой, а монашество, хотя и возлагало в своем отречении от мира на отдельного монаха обет бедности, но это не помешало монастырям сделаться крупными собственниками, а аббатам – соперничать в богатстве и роскоши с земными правителями.
Таким образом, сам дух времени способствовал возникновению мыслей о добровольной бедности «по Евангелию»: еще до Франциска Ассизского богатство клира вызывало протест как со стороны блюстителей аскетического идеала (Бернард Клервоский), так и со стороны противников клира (Арнольд Брешианский).
Франциск углубил идею бедности: из отрицательного признака отречения от мира он возвел ее в положительный, жизненный идеал, который вытекал из идеи следования примеру бедного Христа. Вместе с этим Франциск преобразил и само назначение монашества, заменив монаха-отшельника апостолом-миссионером, который, отрекшись внутренне от мира, остается в мире, чтобы среди него призывать людей к добру, согласию и покаянию.
Биография Франциска Ассизского (1182–1226) сама по себе удивительна. Его отец Пьетро де Бернардоне торговал шелком и сукном – дорогими международными товарами. Торговые обороты побуждали Пьетро совершать частые поездки во Францию, в память которой он и назвал своего сына Франциском.
Родители ни в чем не отказывали Франциску. Юношей он вел разгульную жизнь с молодежью своего города, которая выбирала его «королем» пирушек. Отец не мешал сыну, гордясь его знакомством с дворянской молодежью; Пьетро не скрывал, что ожидает для сына славного будущего. Сам Франциск в это время тоже не был лишен тщеславия: источники говорят, что он не хотел, чтобы «кто-либо его превосходил».
Он принял участие в войне между Ассизи и Перуджей, был взят в плен, но не утратил уверенности в своем великом будущем. Вернувшись из плена, он стал вести прежний образ жизни, а вскоре вместе со своими молодыми друзьями присоединился к отряду одного из кондотьеров, надеясь заслужить рыцарское звание. Но ужасы войны, гибель и разорение мирных жителей отвратили его от честолюбивых намерений, и Франциск возвратился в Ассизи.
Событием, ускорившим перелом в его жизни, было столкновение с отцом. Франциск испытывал к ветхим и заброшенным церквям жалость, как к одушевленным существам. Желая восстановить полуразвалившуюся церковь св. Дамиана, он принес часть совместно с отцом нажитых денег священнику, а когда тот, боясь гнева отца Франциска, отказался принять их, Франциск бросил свой кошелек за окно и остался при церкви.
Когда Франциск вернулся домой, отец избил его и запер; но в отсутствие отца мать отпустила сына, и он навсегда ушел из родительского дома. Пьетро обратился к властям с требованием возвратить ему сына, однако на суде Франциск объявил, что впредь будет считать отцом своим не Пьетро Бернардоне, а Небесного Отца. В знак полного отречения от мира Франциск здесь же снял с себя полученную от отца одежду.
Два года провел Франциск в окрестностях Ассизи, занимаясь починкой церкви, живя подаяниями или работая на крестьян. Многие стали считать его помешанным, над ним жестоко издевались, но вскоре к его бедному житью начали присоединяться и другие люди. В одежде странников они ходили по соседним городам и деревням, призывая к миру и покаянию. На вопрос, кто они такие, они называли себя «ликующими в Господе» или «шутами Господа».
Число последователей Франциска увеличивалось, и он отправился в Рим просить у папы, которым был тогда Иннокентий III, официального разрешения на свою деятельность. Знаменательный момент в истории представляет собой встреча этих двух людей: с одной стороны, наместник Христа, ставший владыкой мира, раздававший царские короны, представитель авторитета и власти, – а перед ним последователь Христа, босоногий нищий, в одежде пастуха, проповедник любви и смирения. О самой встрече не сохранилось точных известий, но она сильно занимала воображение современников и породила много характерных рассказов.
Не подлежит сомнению, что Иннокентий III, как опытный политик, оценил силу аскетического идеала для возрождения авторитета Церкви: папа признал за Франциском и его товарищами право проповеди бедного житья. С этого времени число францисканцев быстро растет, и они начинают свои проповеди во многих европейских странах. Но как далеко ни уходили францисканцы, в Троицын день они возвращались к хижине Франциска близ Ассизи; так возникли сборы всех членов общины.
К Франциску приходили за помощью и многие миряне. Так, однажды к нему явилась восемнадцатилетняя Клара из Ассизи; существует легенда, что она безнадежно любила Франциска, но ее хотели выдать замуж за другого. Сбежав из дома, она приняла с помощью Франциска постриг, а потом к ней присоединилась, несмотря на угрозы и побои родни, ее младшая сестра Агнесса. Франциск отдал в их распоряжение церковь св. Дамиана, где возникла женская община, из которой развился женский орден клариссин.
Вместе с тем, францисканский орден становился все известнее, ему поступали значительные пожертвования; это шло вразрез с призывами Франциска почитать «госпожу Бедность». Существует документ, неопровержимо доказывающий, что Франциск осуждал направление, принятое орденом. Это завещание Франциска; оно состоит из увещаний и наставлений и представляет сплошной протест против превращения нищего смиренного братства Христова в могущественный монашеский орден.
В последние годы жизни Франциск передал заботу об ордене «генеральному министру», а сам отправился на высокую вершину горы Ла Верна, где проводил время поодаль от братьев. Там он и умер, перенеся перед смертью мучительную операцию из-за болезни глаз, а уже два года спустя был канонизован папой Григорием IX, бывшим кардиналом Уголино.
В повести, которую вам предстоит прочесть, отражены эти события. Как в любом художественном произведении автор допускает некоторые вольности в использовании исторического материала, но в целом жизнь Франциска Ассизского и общая обстановка его эпохи показаны достаточно верно.
Дом купца Пьетро Бернардоне был одним из лучших в городе Ассизи. Свинцовая крыша и слюдяные окна в свинцовых же рамах ослепительно блестели на солнце, свидетельствуя о высоком достатке хозяина; крыльцо было сделано на манер римского портика, но не из песчаника и туфа, а из настоящего мрамора; на стене над крыльцом был изображен Иисус, благословляющий апостолов, и такая яркой и живой была эта картина, что люди почтительно осеняли себя крестным знамением, подходя к дому. Остальная часть стены была расписана цветами и райскими птицами, – Пьетро Бернардоне возводил глаза к небу и многозначительно вздыхал, когда его спрашивали, сколько он заплатил живописцу за всю эту работу.
Внутри дом был не менее роскошен, чем снаружи. В отличие от других богатых жителей Ассизи, которые любили пускать пыль в глаза и, выставляя напоказ лучшее, экономили на том, что не было видно посторонним, Пьетро Бернардоне не жалел денег и на внутреннее убранство своего дома. Даже комнаты прислуги, даже чуланы, где хранилось всякое ненужное барахло, были покрыты свежей штукатуркой и выбелены. А что уж говорить о парадных комнатах, – они не уступали приемному залу в замке императорского наместника. Да что там наместник! Парадные комнаты в доме Пьетро Бернардоне были ничуть не хуже, чем во дворце французского короля, – Пьетро мог за это поручиться, ибо часто бывал во Франции, торгуя шёлком и сукном. Он был и в Париже, где на острове Ситэ видел королевский дворец, который с каждым годом становился все больше и красивее, на зависть французским синьорам, которые – прости Господи их прегрешения! – еще осмеливались выступать против короля и состязаться с ним.
Сообщая это любопытным горожанам, Пьетро, однако, предпочитал держать язык за зубами относительно цены всех тех гобеленов, панелей, филенок, мозаики и прочего, что украшало стены и полы его дома, – также как относительно цены кресел, лавок, сундуков, кроватей и другой мебели, дорогой и красивой. Зачем было возбуждать излишнюю зависть в людских сердцах? – она легко могла перерасти в злобу. Но и без того горожанам было ясно, что Пьетро Бернардоне потратил на свой дом целое состояние, и денег у него куры не клюют. Нехорошо так выделяться, надо быть скромнее, – таково было общее мнение.
Пьетро отвечая на подобные упреки, говорил, что нажил богатство собственным горбом, рискуя не только своими деньгами, но и жизнью в далеких торговых путешествиях. А ночью в постели он шептал жене, что те, кто его хулят, сами не способны заработать ни гроша; они бездельники, лентяи и прощелыги, которые так и норовят пожить за чужой счет. Всемилостивый Господь, шептал Пьетро, оделяет талантами всех людей, но одни пускают свои таланты в дело, а другие без толку держат их при себе или растрачивают впустую. Господь награждает тех, кто пустил свои таланты в дело, а кто втоптал в грязь, – достойны наказания. Вот и пусть живут в бедности и лопаются от зависти к тем, кто за свои труды удостоился награды от Господа.
Жена слушала эти речи с испугом: Пьетро впал в гордыню, думала она, но перечить ему не смела, ибо признавала его усилия по обустройству семейного очага и чувствовала свою слабость перед мужем во всех практических вопросах.
Не слыша от жены возражений, но и не добившись одобрения, Пьетро отворачивался от нее и засыпал. Что поделаешь, его жена не отличалась умом, но, с другой стороны, разве от супруги требуется ум? Женский ум мелок и тесен, – горе тому, кто измеряет им жизнь… Да, Джованна глупа, – ну и слава Богу! Она именно такая жена, которая нужна: Пьетро взял ее с хорошим приданым, у нее влиятельные родственники, большие связи; она отличается богобоязненностью и целомудрием, – такая жена, между прочим, не наставит своему мужу рога, пока он ездит по свету и зарабатывает деньги.
Правда, она долго не могла забеременеть и родить для Пьетро наследника и продолжателя его дела, – однако, в конце концов, она одарила мужа сыновьями. Пьетро всегда с гордостью и удовольствием вспоминал о том, что, – не считая его усилий в постели! – стало причиной этого. Вначале он обратился к врачам: Пьетро вызвал одного за другим семь известнейших по всей Умбрии лекарей и отдал им бешеные деньги за то, чтобы услышать пустые советы, не принесшие никакой пользы. Первый врач сказал, что нужно лечить Джованну «священной травой» – шалфеем. Мол, еще Гиппократ считал его особенно полезным при женском бесплодии. А если к настою семян шалфея добавить липу и лимон, то женщина не только сможет зачать ребенка в самое короткое время, но и бурными ласками докажет мужу свою любовь. Пьетро немедленно заставил жену пить такой настой, и она пила его полгода, но ребенка не зачала, да и в постели была не слишком отзывчивой.
Второй врач сказал, что шалфей – это чепуха, надо пить заваренные семена подорожника, однако результат этого лечения был не лучше предыдущего. Третий врач советовал перед обедом жевать лук-порей и поджаренные с солью семена конопли, а также пить свежий сок зерен пшеницы молочно-восковой спелости. Ничего не помогло! Четвертый прописал Джованне «с чистым сердцем» пить сок айвы и вдыхать дым от сожженного зверобоя – и это не помогло. Пятый лекарь велел употреблять в пищу члены тела наиболее плодовитых животных или птиц, у которых преобладает влечение к любви. Не подействовало! Шестой сказал, что Джованна должна носить на шее шарик из порошка оленьего рога, смешанного с коровьим навозом, а в доме повесить пучок вербы, – также не подействовало.
Наконец, седьмой врач посоветовал поставить в доме фиговое дерево, за которым следовало ухаживать с такой же нежностью и любовью, с какой женщина ухаживает за своим дитем. Врач заверял, что если это будет соблюдено, то не пройдет и года, как в доме раздастся плач новорожденного.
Дерево было поставлено, и Джованна принялась ухаживать за ним со вниманием и лаской. Недели шли за неделями, но зачатия не происходило, однако через какое-то время Пьетро стал замечать за женой странности: она часами сидела под фиговым деревом, рассказывала ему всякие истории, смеялась, будто услышав ответный смех, и часто ласкала и гладила фиговые листочки. Пьетро не на шутку испугался и, когда жена ушла в церковь, приказал слугам отвезти фиговое дерево за город и там выбросить.
Горю Джованны не было предела, когда вернувшись из церкви, она не нашла своего любимого дерева; она даже осмелилась впервые упрекнуть мужа и повысила на него голос. Пьетро, впрочем, быстро унял ее, отчаянно ругая про себя всех докторов на свете…
Начиная уже терять надежду обзавестись наследником, Пьетро решил испробовать последнее средство: совершить с женой паломничество по святым местам и помолиться о даровании сына. Известно, что чем выше святость места, тем больше возможность того, что молитвы будут услышаны, поэтому Пьетро Бернардоне повез жену не куда-нибудь, а в Святую землю. Это было безумно дорого, так как помимо расходов на дорогу, надо было нанять надежную охрану, ибо такое путешествие было опасным, а еще нужно было взять с собой изрядные деньги на питание, проживание и на прочее, что понадобится в пути (правда, во время этого путешествия Пьетро надеялся провернуть кое-какие торговые сделки, что сулило немалые барыши: не упускать же такую возможность, коли он все равно едет туда!).
Его усилия увенчались успехом во всех отношениях: когда они с женой достигли Палестины, Пьетро занялся своими делами и нажил изрядную прибыль, а Джованна молилась у Гроба Господня и в Вифлееме, где родился Христос. В результате Пьетро вернулся домой, преумножив свои богатства, а Джованна почувствовала, как у нее под сердцем бьется дитя.
Когда ей пришло время родить, Пьеро не было дома, ибо он снова был в отъезде. Увы, женщину нельзя оставлять одну в такие ответственные моменты: кто бы мог подумать, что Джованне придет в голову блажь рожать по образу и подобию Божьей матери! Она приказала служанкам постлать ей ложе в нижней части дома, где Пьетро обыкновенно ставил лошадей, и попросила, чтобы туда привели вола и ослика, – там она и разрешилась от бремени.
В городе это происшествие вызвало немалый шум, прихоть Джованны обсуждалась на всех углах. Мало того, Джованна и сама рассказывала каждому встречному и поперечному, как она рожала, и настолько надоела своей болтовней горожанам, что они прозвали ее «сорокой». Это прозвище накрепко прилипло к ней, отныне никто в Ассизи иначе как «Сорокой» ее не звал, а Пьетро стали звать «мужем Сороки». Это было обидно, потому что он привык гордиться своим именем, и называться просто «мужем Сороки» ему вовсе не хотелось.
Но и это было еще не все: крестив ребенка, Джованна дала ему имя Джованни – в честь своего верховного покровителя Иоанна Крестителя (а также и в честь себя, как втайне думал Пьетро). В Умбрии, да и во всей Италии, были тысячи и тысячи мальчиков, мужчин и стариков с именем Джованни, – спрашивается, мог ли Иоанн Креститель быть покровителем каждого из них? Мог ли он заботиться о каждом Джованни, когда их было больше, чем мух знойным летом? Имей жена хоть чуточку мозгов, она должна была бы выбрать для сына другое имя, с которым он мог бы рассчитывать на помощь иного святого покровителя, не столь обремененного заботами о своих земных тезках.
Вернувшись домой, Пьетро решил исправить ошибку жены: он назвал своего сына Франческо. В Умбрии именем Франческо, то есть буквально «французом», звали Мартина Турского, одного из столпов христианской веры, сильного и могущественного святого. Мартин Турский проповедовал не только во Франции, но и в Италии, и пользовался большим уважением здесь. Однако кроме Мартина Турского был еще другой святой Мартин, римский папа, – вот поэтому Мартина Турского и называли «Франческо», дабы отличить от Мартина Римского. Таким образом, имя «Франческо» обеспечивало мальчику покровительство святого Мартина Турского, ведь этот святой отлично понимал, конечно же, в честь кого был назван ребенок.
Было еще одно обстоятельство, которое имело значение при выборе имени для мальчика: Пьетро, торговавший во Франции и восхищавшийся этой страной, надеялся, что его сын со временем откроет собственную контору в Париже, где было куда больше возможностей для сметливого и предприимчивого человека, чем в Ассизи, а имя «Франческо» (на французский лад «Франциск») было понятно французам, – оно звучало для них привычнее, чем Джованни.
К сожалению, перекрестить ребенка было нельзя (Пьетро предлагал священнику хорошие деньги за это, но тот уперся, как осел), однако в кругу семьи, а затем и в городе мальчика стали звать Франческо, а об имени «Джованни» забыли. Труднее всего было справиться с Джованной, – она нипочем не хотела называть малыша по-новому и приводила кучу возражений на сей счет (вот уж, поистине, сорока!), – но потом и она привыкла, ласково зовя сына «Франчо». Зато когда родился второй ребенок, Джованна проявила больше изобретательности и выбрала для него имя Анджело, обеспечив ему, тем самым, покровительство всех ангелов Господних.
Пьетро не возражал: ангелов у Господа было столько, что с лихвой хватило бы для покровительства всем Анджело на свете. К тому же, Франческо делал столь удивительные успехи, что Пьетро считал его своим главным наследником, а младший сын и по рождению и по способностям занимал лишь второе место.
В своем новом доме – в том самом, который вызывал такую зависть ассизских жителей, – Пьетро отвел для Франческо три большие комнаты на первом этаже. Франческо уже исполнилось двадцать лет, и он был лучшим из блистательных молодых людей города. Редкая пирушка обходилась без него; он был весел, умен, в меру развязан, прекрасно пел и танцевал. Друзья боготворили Франческо, а девушки сходили от него с ума, да и он отдавал девушкам должное. Пьетро снисходительно относился к этим забавам, ибо Франческо никогда не забывал за весельем о делах и был отличным помощником отцу.
– Ты должен наставить его на путь истинный, – как-то чудесным летним утром говорила Джованна мужу. – Наш Франчо просто от рук отбился, – смотри, чтобы нам не пришлось после плакать! Где он теперь, ты можешь мне сказать? Я зашла в его комнаты, они пусты. То ли он еще не вернулся со вчерашнего вечера, то ли спозаранку опять ушел к друзьям.
– Вернется, – коротко отвечал Пьетро, с удовольствием умываясь холодной водой и растирая губкой свое еще крепкое тело. – Он молод: когда же и погулять, как не в молодости? А голова у парня на месте; он не свихнется и не пропадет, можешь быть спокойна.
Джованна уселась на постели, запахнувшись одеялом.
– Я верю, что он, несмотря ни на что, станет сыном Божиим, – сказала она с вызовом, заранее зная, что эти слова вызовут недовольство мужа.
– Он и так сын Божий, – буркнул Пьетро. – Все мы Божьи дети.
– Я не об этом. Я верю, что наш Франчо станет Божьим слугой, свободным от мирских помыслов, – упрямо продолжала Джованна.
– Вот еще! – пробурчал Пьетро, одеваясь; он всегда одевался сам, без помощи слуг.
– Служба Господу – это так хорошо, это так благостно, – голос Джованны задрожал. – Посмотри на священников и на монахов: как они счастливы в своем рвении к Богу. Как они забывают обо всем ради служения Ему!
– Чего мне смотреть? Нагляделся достаточно, – грубовато ответил Пьетро. – Забывают обо всем? Ха-ха! Да они купаются в богатстве и утопают в роскоши, хотя ни черта не делают и ничего не умеют, как только бормотать свои молитвы.
– Господи помилуй! – испуганно перекрестилась Джованна. – Покайся, покайся немедленно! Большой грех так говорить!
– Покаюсь, – кивнул Пьетро, натягивая сапоги. – Вот пойду в воскресенье в церковь, и покаюсь.
– Кто мы по сравнению со слугами Божьими? – со слезами спросила Джованна. – Мы ничто, мы пыль и грязь под их ногами. Мы, грешные и слабые, не стоим мизинца этих святых людей.
– Ну, Пьетро Бернардоне, положим, кое-чего стоит на этом свете, – возразил Пьетро. Он подпоясался, затем прикрепил к ремню кошелек и кинжал, который всегда носил с собой.
– Ах, нет, нет! Мы – ничто. Мы пропадем без святых отцов, без их молитв, без их заботы о наших душах. Без них Бог отвернется от нас, и мы погибнем. Они просят Его за нас; они – наша защита и наше спасение; они, не помня себя, заботятся о нас. Господи, я так их люблю и мне их так жалко! – Джованна заплакала.
– Началось, – проворчал Пьетро и направился к двери.
– Выслушай меня хотя бы раз! – воскликнула Джованна. – Ты не можешь меня упрекнуть, что я тебе плохая жена.
– А разве я – плохой муж? Погляди, как мы живем. Редкий синьор живет в таком достатке, – Пьетро повел рукой, указывая на обстановку комнаты.
– Я все отдала тебе, я…
– Да, – сказал Пьетро, открывая дверь. – Я выслушаю тебя, но не сейчас. У меня дела.
– Вечно дела, всегда дела, а на меня нет времени! – плакала и причитала Джованна.
– Мы еще поговорим, – Пьетро вышел из комнаты и плотно затворил дверь. – Сорока, – пробурчал он себе под нос.
Пьетро не стал седлать коня и в сопровождении слуги пошел к своей конторе. Пройдя две улицы, Пьетро остановился и прислушался к громким голосам, доносившимся из открытого окна на втором этаже увитого виноградом дома. Это был дом молодой богатой вдовы Лии, у которой собиралось веселое общество, и которую за это осуждал священник приходской церкви. Он приводил в пример святую Лию Римскую, но в отличие от нее, ассизская Лия не собиралась отказываться от земной жизни и, несмотря на то, что уже дважды несла епитимью, продолжала жить вольно и беспечно, наслаждаясь тем вниманием, которое уделяли ей юноши Ассизи.
Среди прочих голосов Пьетро узнал голос Франческо:
– Мадонна, не нарушайте наш договор! Если до восхода солнца никто не заснет и не отпросится домой, вы обещали сыграть с нами в «угадай, кто это?». Солнце взошло, и мы все здесь, до единого человека. Выполните же свое обещание, прекрасная мадонна.
– Но вы тоже кое-что обещали, – раздался в ответ кокетливый женский голос. – Вы обещали, что на рассвете споете песню о Солнце – песню, посвященную мне. И где она, месссир Франческо? Где эта песня, я вас спрашиваю?
– Ах, да! Я позабыл. Но прошу не судить строго, если бессонная ночь и выпитое вино заставят меня хрипеть и подпускать петуха.
– Да ладно, Франческо, не ломайся! Мы знаем, каково твое пение, не набивай себе цену! Спой, чего там, мадонна Лия тебя просит, – послышались юношеские голоса.
– Что же, я предупредил. Пеняйте на себя, коли вам не понравится.
Зазвенели струны лютни, и Франческо запел:
– Великолепно! Восхитительно! – закричали в комнате. – Такого пения не услышишь даже в раю!
– Тише, синьоры, у меня и без того хватает неприятностей. Или вы хотите, чтобы меня отправили в какой-нибудь дальний монастырь на вечное покаяние, на хлеб и воду? – жеманясь, сказала Лия.
– О, нет, это было бы слишком жестоко! Такую красотку – в монастырь?! Заживо похоронить в каменной могиле? Никогда! Только шепните, и мы грудью встанем на вашу защиту! – закричали молодые люди.
– Тише, тише! – уже с непритворным испугом остановила их Лия. – Вы выпили лишнего, синьоры, и несете невесть что. Разве можно так отзываться о монастыре? Это не каменная могила, а святая обитель, где живут божьи люди…
– Иди один, – шепнул Пьетро слуге. – Я подойду позже.
Слуга кивнул и зашагал по улице. Пьетро продолжал слушать.
– Однако пока вы не в монастыре, исполните свое обещание, – со смехом проговорил Франческо. – За вами игра «угадай, кто это?».
– Ах, синьоры, вы заставляете меня грешить! – в голосе Лии снова прозвучало кокетство.
– Нельзя отступать. Вы обещали, – настаивал Франческо.
– Хорошо, если вы настаиваете, – как бы нехотя согласилась она. – Кто завяжет мне глаза?
– Франческо. Он заслужил эту честь.
– Прошу вас, мессир, – сказала Лия.
Пьетро усмехнулся: он знал, что у молодой вдовы было свежее личико и пленительная шея. Напрасно церковники требовали, чтобы женщины носили глухие платья и высокие воротники до ушей: это было против женского естества – прятать свою красоту. В результате бесформенные широкие платья становились изящными, облегающими фигуру, а воротники, напротив, сделались широкими, и шили их из легкой прозрачной ткани, так что они не только не прятали, но подчеркивали красоту шеи.
Бороться с этими веяниями было бессмысленно: если мужчина мог нарушить принятую манеру одеваться, то женщина – никогда. Выглядеть белой вороной и отличаться в худшую сторону от остальных – такого не может позволить себе ни одна женщина, пока она остается женщиной. Даже Джованна, с ее слепым поклонением перед церковными правилами, не могла устоять перед соблазном одеваться так, как одевались другие женщины, и ее платья нельзя было назвать чересчур скромными. А уж если вспомнить красавиц, которые не считают за большой грех те удовольствия, которые дарит нам плоть, – о, на них можно было увидеть очень смелые наряды!
Сказать по правде, святые отцы не все такие постники, как наш приходской священник, усмехнулся Пьетро, многие из них неравнодушны к женской красоте и не мешают показывать ее людям. Вот, в Венеции, например, женщины одеваются куда свободнее, чем у нас, да и ведут себя раскованно. Там живет прелестная синьора Лоренция, – как она хороша! Какие плечи, какая грудь!..
«Грехи мои тяжкие! – Пьетро вздрогнул и оглянулся. – Лишь бы жена не узнала…».
– Готово, – послышался голос Франческо. – Что же, бросим жребий?
– Жребий! – закричали его товарищи. – Но не говорите вслух, кому какая очередь выпадет. Мадонна не должна этого слышать, а то играть неинтересно.
– Я не собираюсь подслушивать. Пожалуйста, я заткну уши, – сказала Лия.
В комнате все стихло на минуту, а потом раздались приглушенные восклицания и смех: «А, проклятье, так я и знал! Везет же некоторым… Тише, синьоры!».
– Что же вы? – спросила Лия. – Я не могу целый день стоять с завязанными глазами и заткнутыми ушами.
– Начинаем! Можете опустить руки, мадонна, но повязку на глазах не трогайте. Итак, первый поцелуй…
Как догадался Пьетро, один из молодых людей подошел и поцеловал Лию.
– Браво! – закричали остальные. – Вот это так! Это почти искусство!
– Второй поцелуй, – объявил ведущий, и комната опять огласилась криками: – Браво! Недурно!
– Третий поцелуй, – сказал ведущий, и в третий раз раздались крики одобрения: – Отлично! Да уж, со знанием дела…
– Хватит, синьоры, – решительно произнесла Лия. – Я снимаю повязку.
– Нет, нет, нет, как же это? У нас очередь, – возмутились молодые люди.
– Трех раз достаточно, – я и так уже перешла границы приличия… Не спорьте со мною; все, я сняла повязку! – возразила Лия.
– Ну, хорошо. Теперь отгадайте, кто был первым, кто вторым, а кто – третьим? За каждый правильный ответ будет исполнено ваше желание – тем из нас, чей поцелуй вы угадали. В случае неправильного ответа вас вновь поцелует тот, чей поцелуй вы угадать не смогли.
– Я знаю правила… Начну с третьего поцелуя. Его подарил мне Клементино.
– Браво, в самую точку! Ну же, Клементино, выходи! Тебе не удалось обмануть мадонну. Требуйте теперь от него все что хотите, мадонна Лия.
– Сейчас я подумаю… Пусть Клементино сбегает на базар и купит мне корзину персиков. Я люблю персики.
– О, я принесу их вам с превеликим удовольствием, мадонна! Вы не успеете глазом моргнуть, как я вернусь.
– Давай, Клементино, беги, не мешай нам играть дальше, – сказали в комнате.
– Лечу, лечу!
Пьетро отступил за угол дома, и в тот же миг из дверей выскочил молодой человек и, как оглашенный, понесся по улице.
– А второй поцелуй, мадонна? – спросили наверху.
– Второй поцелуй? – переспросила она. – Мне кажется, что второй поцелуй принадлежит Джеронимо.
– Ай да мадонна! Опять угадала! Выйди вперед, Джеронимо, и приготовься исполнить желание мадонны.
– Что же мне потребовать?.. Ага, придумала! Пусть Джеронимо изобразит нам ослика.
– Но, мадонна… – хотел возразить Джеронимо, однако его перебили: – Давай, Джеронимо, изобрази осла! Если мадонна захочет, ты должен будешь изобразить даже свинью, таковы правила игры.
– Не издевайтесь над ним, синьоры, – укоризненно проговорила Лия. – Я не хочу обидеть Джеронимо. Просто мне нравятся ослики: они такие милые, добродушные и почему-то всегда грустные. Джеронимо тоже очень милый и добрый, поэтому он мне и напомнил ослика. Но если синьору Джеронимо неприятна моя просьба, я отказываюсь от нее.
– Нет, мадонна, я исполню ваше желание! – пылко воскликнул Джеронимо. – Простите меня за то, что я воспротивился… Вот, пожалуйста, – перед вами ослик.
Джеронимо встал, по-видимому, на четвереньки и сделал еще что-то очень смешное, потому что в комнате раздался громкий хохот.
– Я угодил вам, мадонна? – спросил Джеронимо.
– Милый, милый Джеронимо! Дайте-ка я поцелую вас в лобик, – какой вы хороший, – ответила Лия.
– О, за такие знаки внимания я готов навечно превратиться в ослика! Лишь бы находиться при вас и видеть вашу ласку, лишь бы…
– А первый поцелуй, мадонна? – прервал ведущий излияния Джеронимо. – Кому принадлежит он?
– Первый поцелуй? Я, право, затрудняюсь… Впрочем, это, наверно, был Августино.
– О-о-о! Не угадали! Штраф с вас, мадонна! Первым вас поцеловал Франческо; выходи, Франческо, мадонна должна тебе поцелуй!
– Ах, так это был Франческо? Как я могла ошибиться?.. Что же, если таковы правила игры, я сама поцелую вас теперь, синьор Франческо.
– Браво, мадонна, вот это справедливо!.. Франческо, счастливец, – дважды поцеловать мадонну за одно утро!
– Если вы не хотите целовать меня, мадонна, я прощаю вам штраф, – услышал Пьетро голос Франческо. – Упаси меня Бог насильно добиваться поцелуя от женщины.
– Нет, отчего же? Я по доброй воле согласилась играть… Я поцелую вас, синьор Франческо, но только прошу отойти к окну. Я смущаюсь, господа, – загородите нас, пожалуйста, ширмой.
– Ну, это неинтересно! За ширмой мы ничего не увидим. Целуйте его при всех, мадонна! – закричали в комнате.
– Синьор ведущий, разве есть такое правило, что я должна отдать свой штраф публично? – спросила Лия.
– Нет, такого правила нет. Мадонна может поцеловать Франческо за ширмой, если она того желает, – ответил ведущий.
– В таком случае, прошу вас к окну, синьор Франческо. А вы, господа, несите ширму…
Пьетро, который стоял как раз под этим окном, закрылся ветвями винограда и вжался в стену, чтобы не быть замеченным.
– Вот вам поцелуй, Франческо, – услышал он, и затем наступила довольно длинная пауза. – Ах, Франческо, Франческо, неужели ты мог поверить, что я не узнала твой поцелуй? – шептала Лия. – Он сладок, как мед, он пьянит, как вино, от него замирает дух, как на горных высях. О, мой Франческо, когда же ты придешь ко мне?
– Вечером, если у тебя никого не будет, – отвечал Франческо, и до Пьетро донеслись звуки страстных поцелуев.
– Никого не будет, – прерывисто дыша, сказала Лия. – Я всех прогоню прочь… А сейчас отпусти меня, – твои друзья уже насторожились… О, синьор Франческо, вы большой озорник, – ее голос стал удаляться от окна. – Я отдала вам свой долг, и довольно с вас!
– Счастливец! Два поцелуя мадонны за одно утро! – повторили в комнате.
– Мадонна слишком добра ко мне… Однако утро сменил день, и он несет нам новые заботы. Я должен проститься с вами, мадонна, и с вами, друзья. Мне надо идти в контору, чтобы помочь отцу. Он, верно, заждался меня.
– Да брось ты, Франческо! Каждый день ты в делах! Отдохни сегодня, никуда не ходи, – принялись отговаривать его приятели.
– Нет, веселью час, а делу – время. Прощайте, несравненная мадонна.
– Прощайте, синьор Франческо. Благодарю, что вы посетили мой дом…
Пьетро быстро пошел по улице, чтобы сын не догнал его. На повороте он едва не столкнулся с Клементино, во весь опор бежавшим с корзиной персиков к дому мадонны Лии.
– Простите, синьор, – на бегу пробормотал Клементино, не узнав Пьетро. – Мадонна мадонна! Вот я и вернулся, – я купил вам персики! – во все горло завопил он, еще не достигнув ее дома.
В конторе Бернардоне было много народу: Пьетро торговал и оптом и в розницу, поэтому к нему приходили как за большими партиями товаров, так и за всякими пустяками. Пьетро Бернардоне никому ни в чем не отказывал, придерживаясь правила: медяк к медяку – получится золотой.
Всех покупателей надо было обслужить, всем оказать внимание. С солидными клиентами Пьетро разговаривал сам, мелких поручал приказчикам; Франческо до последнего времени не допускался до сделок с крупными клиентами, но сегодня Пьетро решил устроить ему испытание: Франческо должен был продать партию дорогого сукна синьору Сильвио из Рима.
Синьор Сильвио был прожженной бестией: несмотря на свое громадное состояние, он не только обманывал на каждом шагу, но и готов был прихватить то что плохо лежит. С ним надо было держать ухо востро, а уж провести синьора Сильвио не удавалось никому, поэтому Пьетро с интересом наблюдал за разговором Франческо с этим важным господином.
– Помилуй Бог! Пятнадцать золотых полновесных сольдо за эту партию сукна?! Да вы с ума сошли, молодой человек! – возмущенно говорил синьор Сильвио. – Во всем Риме не найдется столько золота, а мне, ведь, надо будет продать это сукно. Вы хотите, чтобы я торговал себе в убыток?
– Упаси меня Господь, Пресвятая Дева Мария и двенадцать апостолов от причинения вам малейшего ущерба, достопочтимый синьор Сильвио, – возражал Франческо. – Мы отдали бы вам сукно даром, из одного уважения к такому известному человеку, как вы…
– Не забудьте прибавить – и вашему постоянному покупателю, – вставил синьор Сильвио.
– Лучше сказать – нашему благодетелю! О, поверьте, мы ценим ваше внимание к нашей скромной конторе и дорожим добрыми отношениями с вами, синьор Сильвио, – с великим почтением произнес Франческо. – Именно поэтому мы дали вам такую неслыханную, просто неприличную скидку: любому другому синьору мы не продали бы это сукно дешевле, чем за двадцать пять золотых сольдо, но для вас мы готовы на все. Пожалуйста, забирайте всю партию за пятнадцать сольдо, и дело с концом! Только никому не говорите об этом, а то над нами будут смеяться, на нас станут показывать пальцем: «Вот те простаки, что продали прекрасное дорогое сукно всего за пятнадцать сольдо! И эти Бернардоне полагают, что умеют торговать? Вот чудаки, им стоило бы заняться чем-нибудь другим», – так скажут люди.
– А если я возьму у вас это сукно за пятнадцать сольдо, то заняться чем-нибудь другим надо бы мне, – возразил синьор Сильвио. – Клянусь муками Спасителя, я не могу купить эту партию дороже, чем за десять сольдо. Десять сольдо, и ни гроша больше! Хотите – продавайте, хотите – нет.
– Силы небесные! Святые угодники! – воскликнул Франческо. – Какие десять сольдо?! Даром берите, даром, – я же вам сказал!.. Только для того, чтобы не нарушать принятый обычай, мы готовы взять с вас четырнадцать сольдо: окажите нам такую честь, синьор!
– Четырнадцать сольдо! Юноша, вы явно не понимаете, чего просите, – возмутился синьор Сильвио. – У флорентинцев за четырнадцать сольдо я куплю вдвое больше сукна и еще лучшего качества.
– О, синьор, вы сразу так и сказали бы, что у вас есть более выгодное предложение, – сказал Франческо, убирая со стола приготовленную заранее расчетную книгу, перо и чернила, – Простите за то, что напрасно отнял у вас время. Как вы правильно заметили, я еще не очень-то опытен в торговых делах. Простите же меня, синьор Сильвио, и желаю вам успеха!
– Не спешите, молодой человек, – остановил его синьор Сильвио. – Опыт – дело наживное, поэтому послушайте того, кто старше вас… В Риме сейчас мало людей, имеющих золотые монеты и желающих потратить их на роскошные дорогие вещи. Для того чтобы не остаться внакладе, я должен купить это сукно не дороже, чем за двенадцать сольдо: у меня все точно посчитано, до последнего грошика.
– Иметь с вами дело это огромная школа для меня, синьор Сильвио, – Франческо посмотрел на него снизу вверх. – Я могу лишь мечтать о том, что когда-нибудь стану похожим на вас… Вы меня убедили – пусть будет тринадцать сольдо. Правда, это несчастливое число – тьфу, тьфу, тьфу! – но будем надеяться, что оно не навлечет на вас беду.
– Нет, не надо тринадцати, число действительно мерзкое, – синьор Сильвио плюнул через левое плечо.
– А за двенадцать не могу отдать, – ну, никак не могу, синьор! – развел руками Франческо. – Что же, если мы не можем договориться, поезжайте к флорентинцам…
– И поеду, да поможет мне святой Николай! – вскричал синьор Сильвио. – Прощайте, – он пошел было к выходу из конторы, затем остановился и оглянулся на Франческо. Тот почтительно улыбался ему и молчал. Тогда синьор Сильвио вернулся к столику:
– Экий вы упертый! Отдайте за двенадцать, говорю вам, большую цену никто не даст.
– Ах, синьор, если бы я мог, – вздохнул Франческо. – Но клянусь святым Антонием, не могу. Знали бы вы, как нам досталось это сукно: для того чтобы доставить его в Ассизи, мой отец подвергал свою жизнь многим опасностям как на море, так и на суше. Ему следовало быть миролюбивым и сдержанным, но в любой момент готовым дать отпор противнику Ему пришлось тщательно изучить обычаи чужих стран; он должен был выказать себя благовоспитанным и приятным человеком, чтобы завоевать всеобщее расположение.
– Вот так новости! Я действительно не знал, что во Франции так опасно торговать, – ехидно заметил синьор Сильвио. – Сукно, ведь, из Франции? Или из Фландрии? Тоже весьма опасная страна…
– А еще часть прибыли, как водится, нам надлежит отдать всемогущему Богу и Деве Марии, равно как и тем святым, к которым мы обращаемся за содействием, а для этого надо дать деньги святой церкви, дабы наши молитвы были услышаны, – как ни в чем не бывало продолжал Франческо, возведя глаза к небу.
– Само собой. Это как водится, – кивнул синьор Сильвио и перекрестился.
– С другой стороны, много ли мы получаем дохода от нашей торговли? А уж я и не говорю об уважении, – с тяжким вздохом сказал Франческо. – Купец вызывает зависть и недоброжелательство, его порядочность внушает серьезные сомнения. Даже Иоанн Златоуст учил: «Ремесло купца неугодно Богу». Ибо, по словам отцов церкви, трудно, чтобы в отношениях купли-продажи не затесался грех.
– Ну, это… – синьор Сильвио неопределенно покрутил пальцами, не зная, как возразить и имеет ли он право возражать Иоанну Златоусту.
– Но мы не воры и не разбойники, – с воодушевлением произнес Франческо, – ибо можем повторить сказанное неким купцом: «Я полезен королю, знати, богатым и всему народу. Я вхожу на корабль со своими товарами и плыву в заморские края, продаю товар и приобретаю ценные вещи, коих нет здесь. Я привожу их с большим риском, подчас терплю кораблекрушение, теряя все свое имущество и едва спасая собственную жизнь». А когда собеседник спросил купца: «Ты продаешь эти вещи за ту цену, за которую купил их?», он ответил: «Нет. Что же тогда дал бы мне мой труд? Я продаю дороже, чем сам купил, с тем чтобы получить кое-какую прибыль и прокормить жену с детьми».
– Верно, ох, как верно! Запишите мне эту историю, дабы я мог повторить ее на людях! – воскликнул синьор Сильвио. – Вы начитанный молодой человек и умеете вести разговор, – сказал он после паузы. – Ладно уж, согласен, беру ваше сукно за четырнадцать сольдо, – и, не сдержавшись, проворчал: – У вас большое будущее, юноша.
– Дай Бог вам процветания и здоровья, синьор, – поклонился ему Франческо, доставая расчетную книгу и письменные принадлежности. – Что же, сукно вы видели, измерили…
– Нет, нет, нет! – замахал руками синьор Сильвио. – Надо будет все перемерить и пересмотреть. Идем на склад.
– Как вам будет угодно, синьор. Позвольте, я возьму с собой расчетную книгу, чернильницу и перо? Там, на складе, мы рассчитаемся и оформим сделку, – с широкой улыбкой сказал Франческо.
– Будь по-вашему, – буркнул синьор Сильвио. – Я только позову своего зятя и своего слугу. Деньги у них под охраной.
Пьетро, наблюдавший всю эту сцену, довольно крякнул и потер ладони.
– …С завтрашнего дня официально будешь моим помощником, – после закрытия конторы говорил он сыну. – Если ты сумел продать сукно этому мошеннику Сильвио и не продешевил, ты сможешь торговать с самим чертом. Ловко ты его поддел!
– Кого, черта? – засмеялся Франческо.
– Тьфу! Спаси нас архангел Михаил от нечистого, – сплюнул Пьетро. – Я имел в виду Сильвио. Ты затронул его больное место: он очень богат, но ему недостает уважения от людей. Как бы богач не старался показать, что ему наплевать на людское мнение, в душе он чувствует себя обиженным. По правде сказать, я тоже частенько переживаю из-за того, что люди недолюбливают меня, – признался Пьетро.
– Ты? – удивился Франческо. – Так смени занятие! Займись тем, что вызовет уважение людей, – с веселой дерзостью посоветовал он.
– Но, но, но! Не зарывайся! Ты не на пирушке с друзьями, ты с отцом разговариваешь, – строго остановил его Пьетро.
– Извини, – Франческо склонил голову.
– Если бы я позволил себе так разговаривать со своим отцом, старик взял бы палку, да всыпал мне по первое число… Не забывай, Франческо, что важнее отца нет никого на свете: мать всего лишь родила тебя, но жизнь тебе дал отец и он же научит тебя жизни, – внушительно произнес Пьетро.
– Да, батюшка, – покорно согласился Франческо.
– Ну, хорошо, – смягчился Пьетро. – Ты домой?
– Нет, мне надо зайти… – Франческо смешался, не желая лгать. – В общем, я, наверное, приду попозже… Может быть, совсем поздно…
– Или очень рано, – усмехнулся Пьетро. – Ты уже вторую ночь не ночуешь дома. Я-то тебя понимаю, но вот твоя мать… Она беспокоится, как бы ты не сбился с правильного пути. Она хотела бы, чтобы ты стал монахом.
– Я?! Монахом?! Вот уж никогда! – расхохотался Франческо. – Грязным вонючим монахом с постной рожей? Да я лучше в наемные солдаты запишусь!
– Тише, не кричи! – Пьетро оглянулся на дверь конторы. – Я-то тебя понимаю, – повторил он, – но твоя мать… Пусть лучше твоего брата Анджело готовит в монахи, от него все равно мало проку.
– Ну, Анджело еще слишком молод! – возразил Франческо.
– Вот и пусть она с ним возится… Бог с ней, – сорока она и есть сорока! – проворчал Пьетро.
– Что? – переспросил Франческо.
– Ничего… Ступай, куда хочешь, я разрешаю. Об одном тебя прошу: не урони как-нибудь ненароком чести нашей семьи. Помни, ты – Бернардоне! – с гордостью проговорил Пьетро.
– Не беспокойся, отец. Я не уроню чести нашей семьи и не замараю славное имя Бернардоне, – ответил Франческо, вытягиваясь перед отцом на манер того самого наемного солдата, о котором упоминал.
– Эх, распустил я тебя, разбаловал, – покачал головой Пьетро. – Будь я строг, как был строг мой отец, отведал бы ты, каковы бывают палочные удары.
Спальня мадонны Лии была украшена разноцветной майоликою по стенам; две колонны в центре, поддерживающие сводчатый потолок, были сложены из розового туфа и имели затейливые капители с узорами из виноградных лоз; мозаичный пол был устлан большим арабским ковром, на нем стояла широкая кровать с балдахином.
Три окна, освещавшие спальню, были прикрыты дубовыми ставнями, сквозь них проникали в комнату лучи лунного света. Под этими лучами лежала на кровати нагая, с распущенными волосами мадонна Лия. Она лежала на животе, на тонком шелковом одеяле с вышивкой из райских птиц и дивных растений. Перед кроватью, на мраморном столике были расставлены блюда с дичью и мясом, вазы с фруктами и два кувшина с вином; в большой вазе на полу стояли свежие розы. Мадонна ела персик и пила рубиновое вино из прозрачного венецианского бокала; Франческо, возлежавший возле нее, сыпал ей на плечи лепестки роз и время от времени нежно целовал ее шею ниже мочки уха. Мадонна смеялась и ежилась; «мне щекотно», – говорила она, но сама подставляла шею для поцелуев.
– Признайся, ты часто бывал у куртизанок? – внезапно спросила она.
– Ни разу не был, – смутившись, ответил Франческо.
– Да? – она посмотрела на него из-за плеча. – Значит, у тебя талант к любви. Я подумала, что ты научился искусству страсти у куртизанок.
– Куртизанки – это развратные, продажные женщины. Они ужасны лицом и телом; тот, кто знается с ними, быстро становится немощным стариком, а его душу забирает дьявол, – сказал Франческо.
– Это твоя мама заставила тебя затвердить? – улыбнулась Лия. – Глупенький, любовь продлевает наши годы, а что касается погибели души, то какой грех в любовных утехах? Разве они причиняют зло? А то, что не причиняет зла, не может быть грехом, – так говорил наш прежний священник. Любовь это радость, любовь это счастье, – где же тут зло? Ответь мне, мой маленький Франческо.
– Любить тебя – это отрада и сладостное волнение; любить тебя, моя мадонна, – это награда и наслаждение; любовь к тебе, мой ангел, окрыляет и возносит к небесам! – отвечал Франческо, покрывая поцелуями ее плечи и лаская тело. – Я пью из прекрасного источника и не могу утолить жажду.
– Разве я не сказала, что у тебя талант к любовному искусству? – страстно прошептала Лия, охотно поддаваясь его ласкам. – О, Франческо, ты любимец Венеры!..
Через три четверти часа, блаженно вытянувшись на кровати, Лия доедала свой персик, в то время как Франческо отрезал куски жареного мяса и жадно глотал их.
– Проголодался? – с ласковой улыбкой спросила она.
Франческо промычал в ответ нечто нечленораздельное.
– Кушай, – Лия погладила его по спине, – а пока я расскажу тебе о куртизанках. Напрасно ты считаешь их ужасными, они лучше многих наших женщин. Тебе известно, что в ранней молодости я собиралась стать куртизанкой в Венеции?
– О-о-о? – Франческо удивленно поднял брови.
– Да, собиралась, и мои мать с отцом были не против до тех пор, пока этот противный старикан, богатый вдовец, не захотел жениться на мне, – Лия вздохнула. – Я отказывалась выйти за него, но родители принудили меня. Они вбили себе в голову, что брак с этим богатым стариком – дар судьбы; интересно, для кого – для меня или для них?.. Я сопротивлялась, и тогда меня жестоко высекли. Еще одной подобной порки я бы не перенесла; пришлось подчиниться.
– Бедняжка, – Франческо нежно поцеловал ее.
Она поцеловала его в ответ и продолжала:
– Три года, что я прожила с этим стариканом, были кошмаром; к счастью, потом он отдал Богу душу. Противный старик не получил от меня того, что хотел, хотя еще до замужества я успела получить кое-какие уроки от куртизанок и кое-что узнать от них. Ты слышал о Фрине?
Франческо, пережевывая мясо, лишь помотал головой.
– Она была куртизанкой в Греции, задолго до прихода Сына Божьего в наш мир. Помимо умения выгодно продать свое тело, Фрина могла искусно вести беседу, танцевать и играть на многих музыкальных инструментах. Тогда, как и сейчас, добропорядочным женщинам запрещалось разговаривать с незнакомыми мужчинами, ходить в смелых нарядах, пользоваться снадобьями для украшения лица и ароматической водой. Однако куртизанкам это не запрещалось, и Фрина скоро покорила всех мужчин в Греции. Статуи богинь стали делать с ее телом и лицом, а один художник изобразил Фрину в виде выходящей из воды Венеры.
Однако среди ее поклонников нашелся негодяй, домогавшийся ее, но отвергнутый ею. От злобы он обвинил Фрину в оскорблении греческих богов, что каралось смертью. Фрину судили, но во время суда защищавший ее господин сорвал с нее одежду прямо перед судьями и воскликнул: «Разве может такая красота оскорбить богов?». Судьи были столь восхищены красотой обнаженной Фрины, что все, как один, провозгласили ее невиновной.
– Вот что значит язычники… Наши судьи так не поступили бы, – сказал Франческо, и было непонятно, одобряет или порицает он решение греческих судей.
– Язычники? – вскинулась Лия. – Хорошо, тогда послушай, как живут куртизанки в Венеции. Вначале они жили в специально отведенном для них квартале и не могли выйти за его пределы, но после им разрешили свободно передвигаться по городу и селиться, где угодно. Мужчин в Венеции больше, чем женщин, к тому же многие мужчины не имеют возможности жениться, не обладая достаточными средствами для этого или редко бывая дома, поэтому если бы не было куртизанок, то не было бы ни порядочных девушек, ни честных жен… Еще скажу, – Лия смущенно засмеялась, – что среди венецианской знати распространена содомия, отчего даже был издан указ, который обязывает куртизанок сидеть напротив окон с обнаженной грудью и выставленными на улицу ногами, привлекая собою мужчин для отвращения их от содомского греха.
Знатные люди, не оскверненные содомией, открыто содержат в Венеции куртизанок, окружают их прислугой, покупают им роскошные платья и драгоценности, нанимают им дома или отдают в их распоряжение свой дом. Здесь они бывают совершенно открыто, приводят друзей и устраивают общие празднества. При этом куртизанки находятся на содержании не только у светских господ, но и у епископа и прелатов: такие содержанки называются courtisanae honestae. Благодаря щедрым дарам своих покровителей, куртизанки становятся владелицами домов и иного имущества, утопают в роскоши, и, как самые изысканные принцессы, устраивают ежедневные приемы.
Конечно, не всем куртизанкам удается достичь такого положения: некоторые их них попадают в дешевые дома терпимости и делаются утехой грубых мужланов, но я расскажу тебе, мой Франческо, о лучших из этих дам. Они более опрятны и ухожены, чем другие женщины, потому что тщательно следят за собой. Каждый день они омывают свое тело отваром из ароматных трав, приводят в порядок волосы и ногти, умащиваются благовониями и следят за белизной зубов. Одежда куртизанок совершенно не отличается от нарядов знатных дам, за исключением туфель, которые куртизанки носят на очень высоких каблуках. Рядом с госпожой всегда идут две служанки: на одну куртизанка опирается при ходьбе, а другая несет ее шлейф. Я не говорю уже о драгоценностях: колье, цепях, браслетах, диадемах с алмазами, рубинами, и жемчугами. Все это куртизанки носят не только вечером, но и днем.
Обедают куртизанки скромно, в одиночестве или в кругу семьи. А вот ужин обычно оплачивают их возлюбленные, и состоит он не меньше чем из пяти блюд, а иногда доходит до двадцати. На стол подаются дорогие вина и много дичи…
– У тебя, мадонна, еда не хуже, – перебил ее Франческо, указывая на снедь на столе.
– Да, но я вынуждена принимать тебя тайно, а к лучшим куртизанкам открыто наносят визиты князья и короли, – возразила Лия.
– Я не хотел бы, чтобы моим соперником был король, – усмехнулся Франческо. – Что же касается подарков, то прими пока вот это, – он встал с постели, подошел к своей одежде и вынул из пришитого к плащу внутреннего кармана маленькую деревянную коробочку, обитую бархатом.
– Что это? – спросила Лия.
– Открой и посмотри.
Она открыла коробку, и в лунном свете блеснул бриллиант на золотой подвеске.
– Как красиво! – воскликнула Лия. – Спасибо тебе, мой дорогой Франческо, – она поцеловала его. – Но зачем ты так потратился? Представляю, сколько это стоит! Ты взял деньги у отца?
– Клянусь святым Эгидием, ты хочешь меня обидеть, – нахмурился Франческо. – Разве я сам не способен заработать деньги? Согласно уставу купеческой гильдии отец выплачивает мне комиссионные за совершенные сделки, а сегодня он сделал меня своим помощником в конторе… Я заказал этот подарок в долг у ювелира с Высокой улицы, но уже отдал большую часть денег, а вскоре расплачусь полностью.
– Ах ты, озорник! – Лия шутливо погрозила ему пальцем. – Выходит, ты знал, что мы с тобой сблизимся?
– Я мечтал об этом, – сказал Франческо, повернулся к ней и крепко обнял.
– Озорник, – прошептала она, тая в его горячих объятиях…
Когда Франческо возвращался домой, горожане давно проснулись и занялись своими обычными делами. В лавках восседали торговцы, в мастерских ремесленники громко стучали молотками; уличные разносчики наперебой расхваливали свой товар, монахи взывали к щедрости подающих и гремели кружками с монетами.
Вдруг все разом смолкло и застыло: из замка на вершине горы выехал кортеж императорского наместника и направился вниз через город, к реке. Всадники, одетые в цвета императора, с флагами в руках гордо скакали на прекрасных белых лошадях; юные трубачи трубили, надувая щеки и вскидывая головы; слуги в ярких накидках, вышитых вензелями наместника, бежали по улице, бесцеремонно расталкивая тех, кто не успел уступить дорогу.
Сам наместник, немецкий герцог, ехал посреди кортежа, подбоченившись и откинув назад роскошный меховой плащ, так что золоченый нагрудный панцирь сверкал на солнце. На голове герцога была высокая шапка из куньего меха, ненужная в этот теплый летний день, но напоминающая о высоком положении того, кто управлял городом от имени императора.
Горожане высыпали на улицы и недружно закричали приветствия: в Ассизи не было единства – одни граждане поддерживали императорскую власть, другие выступали за власть римского папы, а третьи, которых было немало, требовали передачи всей власти Городскому Совету. Наместник знал это, но надеялся на силу своих солдат и на страх, который испытывали горожане перед императором Фридрихом, человеком решительным и жестоким. Всем было известно, что Фридрих Барбаросса бывал крайне суров в гневе и не терпел противодействия. Стоит горожанам взбунтоваться, как они увидят в Ассизи рыжую бороду императора, за которую его и прозвали Рыжебородым, то есть Барбароссой, – и тогда пусть никто не ждет пощады от императора с огненной бородой!..
Герцог презрительно и надменно глядел на толпу на городских улицах: в глубине души он не считал итальянцев полноценными людьми. Подобное поведение отталкивало от него даже тех, кто хотел остаться под властью императора Фридриха, а об остальных и речи не было: наместнику то и дело показывали кукиш из-за спины, нарочито насмешливо изображали восторг и достаточно слышно выкрикивали: «Петух выпяченный! Осел упрямый! Баран безмозглый!». Франческо с удовольствием присоединился к народу и даже ввязался в небольшую потасовку между сторонниками императора и сторонниками самоуправления, – разумеется, он был за городское самоуправление.
Между тем, кортеж герцога выехал из города, страсти улеглись, горожане, подравшись и помирившись, вернулись к делам, а Франческо наконец добрался до дома. Там он, к своему удивлению, застал отца, который почему-то не пошел сегодня в контору.
– Нагулялся? – сказал Пьетро, загадочно улыбаясь. – А у меня кое-что есть для тебя. Пойдем в конюшню.
– Уж не палку ли ты для меня приготовил? – шутливо спросил Франческо. – Может быть, отложим битье до другого раза?
– Бить тебя поздно: детей надо бить, когда они поперек лавки лежат, а ты теперь и вдоль не поместишься, – посмеиваясь, отвечал Пьетро. – Хотя твой дед так не считал, как я тебе уже рассказывал.
– Тяжело тебе приходилось, – в том же тоне проговорил Франческо.
– Зато кожа у меня дубленная и ничто ее не проймет; я не в обиде на своего отца, он мне добра хотел, – возразил Пьетро. – Ну, идем же!..
Отворив двери конюшни, Пьетро закашлялся, давая знак слуге, и тот немедленно вывел во двор прекрасного коня. Серебристо-гнедой масти, с дымчатой гривой, конь бил в землю посеребренным копытом, жевал уздцы с серебряной же насечкой и прял ноздрями, кося глазом на Пьетро и Франческо.
– Вот что у меня есть для тебя: он твой, – сказал Пьетро сыну. – Ты теперь мой помощник, тебе надо будет много ездить, так пусть все видят, что контора Бернардоне это не какая-нибудь захудалая лавчонка, но солидное предприятие! Скажу, не хвастаясь, что даже наибогатейший и благороднейший синьор не отказался бы от этой лошадки; такой лошади позавидует сам герцог.
– Отец! – выдохнул Франческо. – Я всегда мечтал о подобном коне, но наяву он лучше, чем мне представлялось в мечтах. Как его зовут?
– Сарацин, и свое имя он получил недаром: это чистокровный арабский жеребец. Ты знаешь, что такое настоящий арабский конь?.. Не смотри, что он невысок, зато никто не сравнится с ним в выносливости: он может пробегать по сто миль в день, и так пять-шесть дней подряд. Арабские кони отличаются крепким здоровьем и долголетием; они резвы и красивы. Один знатный господин, хорошо разбирающийся в лошадях, говорил мне: «Арабская лошадь – самое умное, красивое и благороднее создание в мире, и единственный ее недостаток – слишком хорошая память, потому что она делает лошадь чересчур самостоятельной и независимой от воли всадника».
– Я сумею подружиться с Сарацином! – уверенно сказал Франческо. Он подошел к жеребцу и принял от слуги уздцы.
– Осторожнее, синьор! Дайте ему привыкнуть к вам! – воскликнул слуга.
– Ничего, мы подружимся, – Франческо дунул коню в морду и зашептал что-то ему на ухо.
– Синьор, осторожнее! – повторил слуга, но Пьетро погрозил ему, чтобы он не мешал Франческо.
– Арабские лошади – это самое ценное богатство сарацинов. Под страхом смертной казни они запрещены к продаже в другие земли, а особенно – к христианам. Однако деньги делают чудеса: нет таких законов, которые устояли бы перед силой денег, – продолжал Пьетро, улыбаясь. – Евреи хорошо это знают, поэтому и ценят деньги превыше всего, но и мы кое-чего понимаем в силе денег. Не буду говорить, сколько золота я отдал за Сарацина, скажу лишь, что он проделал долгий путь, пока попал в Ассизи. Его трижды перепродавали: вначале некий араб продал его грекам как испанского полукровку, якобы взятого в бою у крестоносцев; затем греки продали этого коня венецианцам, по своему обыкновению, а уж венецианцы продали его мне. Знаешь ли, сынок, на свете нет ничего невозможного для того, у кого есть большие деньги.
– Хороший конь, хороший! – говорил, между тем, Франческо, гладя коня и угощая его хлебом с солью, поднесенным слугой. – Сарацин, Сарацин! – вдруг Франческо запрыгнул на спину лошади и крепко схватился за поводья.
– Боже великий! Святые угодники! Что вы делаете, синьор?! – в страхе закричал слуга. Невольно вскрикнул и Пьетро, а Франческо пустил коня вскачь, успев крикнуть напоследок: – Ничего, мы с ним подружимся!..
– Ну, и отчаянный у вас сын, – покачал головой слуга.
– Парень хоть куда, удался на славу, – довольно пробурчал Пьетро и тут же трижды постучал по деревянным дверям конюшни, чтобы не сглазить.
Чудом не растоптав и не помяв прохожих, Франческо пронесся на Сарацине по городским улицам и выехал из ворот в сторону реки. Здесь, среди лугов и виноградников, всадник и конь долго боролись, кто кого одолеет, и в конце концов животное смирилось.
– То-то же, – сказал Франческо, потрепав гриву коня. – Зачем сопротивляешься, глупый? Разве Господь не подчинил человеку всех тварей земных? Да и к чему нам ссориться, если мы все сотворены одним создателем? Все мы братья и сестры – от маленькой букашки до слона.
Он слез с Сарацина, отер его плащом и повел к реке, чтобы искупать коня и самому искупаться. Затем он стреножил Сарацина и пустил его пастись на лужайке, а сам улегся под деревом, закинул руки за голову и смотрел, как плывут медленные облака по небу и лениво трепещут листья на ветру…
Франческо уже почти заснул, когда услышал громкую немецкую речь на дороге. Он понял отдельные слова: «Дрянной народ… Бездельники… Тупицы… Лодыри и воры… Нужен хороший кнут…». Это возвращался в город герцогский кортеж, и слова, которые доносились до Франческо, принадлежали именно герцогу.
Франческо поднялся с земли. «Ах ты, немецкая колбаса, пивной живот! Ну, я тебя проучу!». Он подбежал к Сарацину, вскочил на него и поскакал наперерез кортежу, что уже было оскорблением достоинства императорского наместника. Мало того, Франческо развернул коня перед носом герцога и заставил Сарацина взбрыкнуть копытами. Грязь и камни с дороги осыпали императорского наместника с ног до головы; Франческо поскакал обратно, а герцог истошно завопил:
– Схватить! Казнить! Повесить! Четвертовать! Сжечь заживо! Схватить! Схватить! Схватить!
Расфуфыренные всадники из кортежа бросились в погоню за Франческо, но куда им было его догнать! На своем Сарацине он легко оторвался от них, вихрем взлетел в гору и скрылся за городскими воротами задолго до того, как сюда подоспела погоня.
У рыночной площади Франческо остановили его друзья: Джеронимо и Клементино.
– Стой! – прокричали они, преграждая ему путь. – Откуда у тебя такая лошадь, Франческо? И куда ты мчишься, словно спасаясь от черта с рогами?
– Не знаю, есть ли у него рога, но то, что он черт – это точно, – отвечал Франческо, спешиваясь. – Злой и наглый черт – вот, кто он! От него я и спасаюсь.
– Пречистая Дева! С нами крестная сила! – воскликнули Джеронимо и Клементино. – Да о ком ты говоришь?
– О герцоге, – о ком же еще? Кроме него у нас в городе чертей нету.
– Так это он за тобой гонится? Почему? Что ты ему сделал? – засыпали Франческо вопросами его друзья.
Франческо засмеялся.
– Я научил его, как оскорблять наш народ. Мой Сарацин забросал герцога грязью, а еще, как мне показалось, пустил газы прямо ему в лицо. Видели бы вы, как разъярился герцог!
– Да что ты?! Не может быть! Ай да Франческо! – Джеронимо и Клементино оглушительно расхохотались, привлекая внимание людей на площади.
– Говорю вам, это не я, а моя лошадь. Разве я посмел бы так себя вести перед императорским наместником? – возразил Франческо с самым серьезным видом, чем вызвал еще больший смех своих друзей.
– Ладно, хватит смеяться, – сказал Франческо, – а то весь город сбежится к нам, чтобы узнать, над чем вы так заразительно смеетесь.
– Но тебе надо спрятаться, тебя могут схватить, – забеспокоились друзья. – Оскорбление достоинства императорского наместника – дело нешуточное.
– Э, нет, ничего мне не будет, – усмехнулся Франческо. – Герцог, конечно, дурак, но не настолько, чтобы сделать эту историю достоянием всех. А если ее еще запишут в документах, то он станет посмешищем не только для наших горожан, но и для потомков. Он бы с удовольствием разделался со мной там, за городом, вдали от посторонних глаз, а теперь уже поздно – ну, если только пришлет своих слуг, чтобы они отомстили за него.
– О, такое может быть! Нет, тебе все-таки нужно спрятаться в надежном месте, – сказали Джеронимо и Клементино.
– Прятаться мне не надо, – отвечал Франческо. – Дни герцога в нашем городе сочтены. Вы были на улице, когда герцог выезжал из замка? Нашлись люди, которые хотели приветствовать его, так их поколотили! Еще немного, и герцог со своими солдатами покатятся из Ассизи, как камень с горы.
– Скорей бы уж! Давно пора! – сказали Джеронимо и Клементино. – Но ты не ответил, откуда у тебя этот конь?
– Подарок отца, – коротко объяснил Франческо.
– Отличный подарок, – с невольной завистью произнесли его друзья.
– Отец работает день и ночь, его месяцами не бывает дома, он часто рискует жизнью – почему же он не может купить то, что хочется? – спросил Франческо. – И я помогаю ему по мере сил; мы деньги не крадем, мы их зарабатываем.
– Хорошо быть богатым. Богатство исполняет желания, – сказали Джеронимо и Клементино.
– И я так думаю, – согласился Франческо. – Ну, я поехал, – он взобрался на Сарацина. – Отец, наверное, уже волнуется.
– Но ты придешь вечером к мадонне Лие? Ты будешь у нее?
– Не знаю, как получится… – неопределенно ответил Франческо и поехал к своему дому.
– …Ты вернулся? Все в порядке? – спросил Пьетро. – Ну и слава Богу. Ты отдохни, а я пойду в контору. Надо проверить, как там справляются наши приказчики… Да, кстати, с тобой хотела переговорить твоя мать. Ты выслушай ее и старайся не перечить, женщину не переспоришь, но всерьез ее слова не воспринимай. Она хорошая жена и хорошая мать, но она женщина, – и этим все сказано!
– Ладно, отец, – улыбнулся Франческо.
Джованна ждала его в большой гостиной. Это было лучшее помещение дома: на отделку гостиной пошел мореный дуб и мрамор с тонкими молочными прожилками; висевшие на стенах большие гобелены со сценами охоты были привезены из Франции; дубовые кресла, украшенные львиными мордами по спинкам и подлокотникам, были фламандской работы, – также как филенки на дверях и на ящиках тяжелых комодов. Серебряные канделябры и подсвечники прибыли из немецких земель; мозаика на полу была вывезена из Неаполя, где ее обнаружили в развалинах древней виллы, аккуратно разобрали и вновь собрали в доме Пьетро Бернардоне. Правда, центр мозаичного рисунка с дельфинами, морскими чудищами и Нептуном был поврежден, но Пьетро загородил этот изъян восточным ковром, – настоящим, а не таким, что теперь часто ткали где придется и выдавали за ковер с Востока.
– Сколько дней ты не был дома? – спросила Джованна сына, не скрывая раздражения.
– Здравствуй, мама, – приветствовал ее Франческо.
– Здравствуй… Сколько дней ты не был дома? – повторила она.
– Не помню. Дня два, – пожал плечами Франческо.
– Нет, не два дня, а целых три! – ее раздражение еще более усилилось.
– Значит, три, – кивнул Франческо.
– Три дня тебя не было дома, целых три дня! Что же это такое, я тебя спрашиваю? – Джованна повысила голос. – Ты решил стать уличным гулякой?
– Нет, мама, – опустив глаза, смиренно ответил Франческо.
– Нет?.. А где же ты тогда был? – почти выкрикнула Джованна. – А может быть, ты ходил молиться в монастырь святого Верекундия? – язвительно прибавила она.
– Нет, к Верекундию я не ходил, – отвечал Франческо.
– Так где же ты был в эти дни и ночи? – Джованна еле сдерживалась, ее лицо покраснело, а на глазах выступили слезы.
– Днем я работал с отцом в конторе, – сказал Франческо.
– Днем! В конторе! – воскликнула Джованна. – А ночью?
Франческо молчал.
– А ночью? – повторила Джованна.
Франческо молчал.
– Так я и знала! – Джованна заплакала. – Так я и знала…
Франческо стоял, глядел в пол и ждал, когда она успокоится.
– Разве я этому тебя учила? – продолжая плакать, вопрошала Джованна. – Вспомни, сколько раз я рассказывала тебе о святых, о великомучениках и страстотерпцах; сколько раз мы повторяли с тобой заповеди Божьи; сколько раз говорили о Сыне Божьем и его апостолах! Неужели ты забыл все это? Неужели ты забыл?!..
Франческо молчал. Джованна утерла глаза платком, вздохнула и грустно произнесла:
– Твой отец всегда хотел, чтобы ты стал торговцем, как и он. Ладно, я смирилась, каждому уготована своя судьба. Но если подумать, – что хорошего быть торговцем? Разве это достойное занятие? Посмотри на своего отца: его ничто не интересует, кроме денег; он грубый, невнимательный, лишен благородных манер, – к тому же, он заносчивый, преисполнен гордыни; он упрямый, мелочный и твердолобый. А как он относится к Богу и к нашей матери-церкви, – я лучше промолчу… Прости, Господи, меня, грешную, и супруга моего Пьетро, – прости, Господи, прости! – она трижды перекрестилась на распятие на стене (флорентийской работы – ореховое дерево и кипарис). – Я-то думала, что ты будешь другим, – продолжала Джованна, – но ты пошел в отца и даже превзошел его в грехах… Ах, Франчо Франчо! Неужели грешная земная, преходящая жизнь милее тебе жизни святой и вечной?..
Франческо упорно молчал. Джованна вздохнула еще раз и сказала:
– Ну, хорошо, пусть ты не хочешь служить Богу, отказавшись от мира, но раньше ты хотя бы мечтал о рыцарском служении Господу. Когда ты был маленьким, ты играл только в рыцаря: помнишь свой жестяной рыцарский меч, с которым ты скакал на деревянной лошадке в Святую Землю, как ты говорил, чтобы сразиться с неверными? Помнишь, как я нашивала крест тебе на плащ; помнишь, как ты клялся, что будешь биться во имя Господа и никто не победит тебя?
А вспомни, когда ты выучился грамоте, ты сто раз перечитывал рассказы об удивительных приключениях рыцарей Круглого Стола и о подвигах паладинов Карла Великого! Эта книга, за которую твой отец очень дорого заплатил, скоро так поистрепалась, что пришлось отдавать ее переплетчику, но и после этого она прожила недолго, – Джованна слабо улыбнулась. – Тогда ты бредил этими рассказами и говорил мне, что обязательно станешь рыцарем, когда вырастешь… Ах, Франчо, если бы ты и впрямь стал рыцарем, как это было бы хорошо! Вот где настоящее благородство, а какое поведение, какие манеры! Разве можно сравнить рыцаря с торговцем? – Джованна презрительно фыркнула. – Ну, что же ты молчишь? – спросила она. – Ответь же мне хоть что-нибудь… Как ты будешь жить дальше?
– Я подумаю, мама, – сказал Франческо, поднял на нее глаза и вдруг заулыбался.
– Что ты? – удивилась Джованна.
– Так, ничего, просто вспомнил кое-что… Возможно, я еще стану рыцарем, – во всяком случае, скоро нам точно придется повоевать, – загадочно ответил Франческо.
Рыцарь из Франции мессир Гвалтьеро де Бриенне со своим отрядом продвигался к Риму, дабы предложить Папе свои услуги по защите Церкви от мятежников, оспаривающих власть понтифика. Если бы Папа не пожелал принять услуги мессира Гвалтьеро, рыцарь готов был повернуть на север и предложить свою помощь императору в борьбе против Папы. В любом случае рыцарь надеялся на богатое вознаграждение и на военную добычу, а по пути к Риму он вел военные действия по своему разумению. Мессир Гвалтьеро нападал на тех, кого считал врагами Церкви, объявив собственный крестовый поход против них. Столь богоугодное дело, а также слава этого рыцаря и военная удача, неизменно сопутствующая ему, привлекли в отряд де Бриенне немало молодых людей из Ломбардии, Тосканы и Умбрии: в числе последних был и Франческо Бернардоне. С ним были его друзья Джеронимо и Клементино и еще с десяток ассизских юношей, желавших прославиться в боях, а возможно, получить рыцарское звание.
Весь город высыпал провожать их, когда они с крестами на груди и алебардами, гарцуя на породистых жеребцах (но у Франческо Бернардоне был, конечно, самый лучший конь!), отправились в поход. Ассизи пока не мог похвастаться ни одним знаменитым воином, своим уроженцем, – городу вообще некем было гордиться, кроме как епископом Руфином, принявшим мученическую кончину в первые века по рождестве Христовом и причисленным к лику святых, но таких мучеников было много в Умбрии, не говоря уже о всей Италии. Был еще некий поэт Проперций, живший когда-то в Ассизи, но кому он был известен и кому были нужны его стихи!
Некоторую гордость ассизцов вызывало, правда, то обстоятельсво, что город был основан троянским царем Асием. Вместе с Энеем, сыном Приама (правившего Троей при греческой осаде), Асий бежал в Италию после разгрома Трои, и здесь троянцы дали начало итальянскому народу. Что же касается Асия, то ему так понравилась гора с живописными террасами над рекой Кьяшо, что он построил на ней свой золотой дворец, – после этого местность стала называться «Гора под властью Асия», а город, позже возникший на склоне этой горы, получил название Ассизи.
Эту историю знал каждый ассизский ребенок, но рассказывали ее шепотом, ибо не пристало христианам вспоминать языческих царей, не познавших божественного света, а потому пребывающих во тьме и скверне, однако Асий действительно был единственной примечательной личностью во всей долгой истории Ассизи. Вот почему горожане с надеждой обращали свои взоры на Франческо Бернардоне, и он уже успел отчасти оправдать эти надежды. После гибели ужасного Фридриха Барбароссы – утонул в реке, направляясь в Крестовый поход на Святую Землю; на все Божья воля! – и скорой смерти его сына Генриха жители Ассизи восстали против императорского наместника.
Франческо Бернардоне показал себя молодцом: когда наместник выехал из крепости, собираясь возглавить атаку немецких солдат против горожан, никто иной как Франческо вихрем налетел на него и сбил спесь с этого надутого герцога, опрокинув его на землю, после чего ассизцы так наподдали немцам, что те драпанули из города.
Вскоре после этого перуджинцы, люди мелочные и злобные, издавна ненавидевшие ассизцев за их благородство, смелость и доброту, решили поддержать немцев и начали против Ассизи войну. Ассизцы не успели подготовиться к ней, потому что перуджинцы действовали, как всегда, подло и коварно; в результате, ассизцы потерпели поражение, их войско было разбито, многие жители города попали в плен. Попал в плен и Франческо Бернардоне.
Перуджа – город грязный, развратный, погрязший в грехах, как Содом и Гоморра, с жителями, жестокосердными, как Навуходоносор, – обошелся с пленниками подобно тому, как Нерон обходился с первыми христианами. Некоторые из ассизцев были убиты, некоторые проданы для работы в рудниках и каменоломнях; за оставшихся перуджинцы запросили такой выкуп, который постыдились бы просить даже сарацины за плененных христиан. Пронюхав, что Пьетро Бернардоне может выложить кругленькую сумму за освобождение сына, перуджинцы потребовали с несчастного отца сто золотых сольдо! Да за эти деньги можно было купить Перуджу со всеми потрохами, все окрестности этого проклятого города, все виноградники, сады, поля, маслобойни, мельницы, птичники, скотные дворы, – и всех скотов, четвероногих и двуногих, населяющих Перуджу!
Слава Богу, Пьетро Бернардоне не из тех людей, которых можно облапошить, и воля у него твердая, как гранит, – он сразу же потребовал снизить цену выкупа в двадцать раз и крепко стоял на своем. «Тогда мы убьем твоего сына», – сказали перуджинцы. «Что же, убивайте, – хладнокровно ответил им Пьетро. – У меня есть другой сын, младший. Не придется делить наследство между двумя сыновьями, не будет споров». Это было сказано так убедительно, что перуджинцы, поразившись равнодушию Пьетро, снизили цену наполовину, но он и тут не поддался. «Сказано, что не заплачу больше пяти сольдо, – и конец!» – говорил он, не желая больше ничего слушать.
На самом деле, несчастный Пьетро, очень любивший старшего сына, весь извелся, не спал ночами, потерял вкус к еде: он бы все отдал, лишь бы Франческо оказался на воле. Но Пьетро знал, что если даст слабину, перуджинцы решат, что запросили слишком мало, и будут поднимать цену, – таким образом, переговоры будут идти годами, и Франческо долго не увидит свободы. Так оно и было бы: достаточно вспомнить недавнюю историю с Ричардом, королем Англии, прозванным «Король с Сердцем Льва». Он храбро дрался в Крестовом походе, но Ричард такой вспыльчивый, что поссорился со всеми своими союзниками. Возвращался он из похода через земли австрийцев, а с тамошним герцогом разругался вдрызг еще на Святой Земле, – вот герцог и схватил короля. Вначале за освобождение Ричарда много не запросили, но увидев, что он легко согласился, тут же подняли цену выкупа. Два с лишним года английский король просидел в тюрьме, а на базарах в это время можно было купить написанные им в темнице стихи, которые переписывали секретари судов и магистратов и продавали за пару медяков грамотным людям, а уж те читали их всем желающим. Многие плакали, слушая, как герой Крестового похода укоряет своих друзей за то, что они забыли его:
В итоге англичане все-таки выкупили Ричарда: они отдали за своего короля шесть тысяч ведер серебра. Австрийские серебряные монеты отчеканены из того самого серебра, а еще австрийцы построили мощные стены вокруг Вены и заложили новые города на своих границах – все на деньги, полученные у англичан.
А вспомните того герцога из Ломбардии, что провел в темнице почти двадцать лет, дожидаясь, когда с его родственниками сторгуются о цене свободы; а немецкий граф, которого семь лет держали в большом деревянном ларце, пока шли переговоры о выкупе, – а вы говорите, что Пьетро Бернардоне не знает жизни!
Всего один год просидел его сын в перуджинской крепости, и условия содержания были не такими уж плохими, – ведь за испорченный товар никто платить не станет. Зато какой была радость отца, когда Франческо вернулся домой; какой пир закатил Бернардоне в честь возвращения сына! Ассизцы наелись и напились до бесчувствия, а уж как хвалили Франческо за его мужество на войне и стойкость в плену!
С тех пор уже никто не сомневался, что Франческо Бернардоне суждено прославить Ассизи в веках. Когда же Франческо решил присоединиться к рыцарю Гвалтьеро де Бриенне, жители Ассизи окончательно уверовали, что Франческо станет великим героем в самом скором времени, и с нетерпением ждали вестей о его подвигах.
Погожим осенним днем три пожилых ассизца сидели у трактира под навесом, пили легкое красное вино и говорили о славных деяниях Франческо.
– Неподалеку от Вероны жил злобный карлик, – рассказывал первый из стариков, подслеповато щурясь на своих приятелей. – Он наводил порчу на людей, похищал детей из колыбели, но больше всего был известен тем, что разлучал любящие сердца. Стоило какому-нибудь прекрасному юноше полюбить прелестную девушку, или прелестной девушке полюбить прекрасного юношу, – злой карлик тут как тут! Обязательно вмешается и все испортит, а то погубит и самих влюбленных. Каких только способов он не знал, чтобы погубить любовь – сам дьявол не мог бы сравниться с ним в изобретательности!..
– Что?! Дьявол? – всполошился второй старик. – Ты сказал – дьявол?
– Я говорю, сам дьявол не мог сравниться в изобретательности с этим карликом! – прокричал первый старик на ухо второму.
– Еще и карлик был вместе с дьяволом? – поразился второй старик. – Помилуй нас Пречистая Дева, архангелы Божьи и все силы небесные! – он истово перекрестился.
Первый старик с досадой махнул рукой.
– Говорить с тобой, – все равно что обращаться к дереву в лесу, – пробормотал он.
– А все же не следовало тебе поминать дьявола, – сказал третий старик. – О, Господи, в плечо что-то вступило, – добавил он, кряхтя, – видать, будет дождь.
– Дай боже, дай боже, – закивал второй старик. – Богу все видать, – это да…
Первый слепо покосился на них и продолжал:
– Карлик часто сеял вражду между веронцами: семья шла на семью, род – на род, и влюбленные оказывались между двух огней. Сколько прекрасных юношей погибло от этого, сколько прелестных девушек рассталось с жизнью, – не перечесть! Да что я вам рассказываю: вы и без меня знаете о таких историях, случавшихся в Вероне…
– Вороне? Знаем ли мы о вороне? – спросил второй старик. – Ты, видно, спятил, приятель. Конечно, мы знаем, что такое ворона, – но к чему ты ее сюда приплел? Разве ты рассказываешь нам басню? Я думал, ты хочешь рассказать о нашем Франческо.
– Помолчи немного, – раздраженно бросил ему первый старик. – Дай мне закончить рассказ, а потом спрашивай о чем угодно.
– Я давно замечаю, что у него с головой того… – прошептал второй старик, наклоняясь к третьему и стуча себя по лбу. – Какую-то ворону приплел… Какая ворона, мы ведь говорим о Франческо Бернардоне?
– О, господи, и в ногу теперь вступило, – закряхтел третий старик. – Будет дождь, будет, – вот увидите!
– Да боже, дай боже, – кивнул второй.
– Не удивительно, что когда Франческо Бернардоне проезжал со своим отрядом мимо Вероны, люди бросились к нему и стали умолять освободить их от злого карлика, – не взирая ни на что, продолжал первый старик. – Ну, вы же знаете нашего Франческо, его сердце всегда открыто для доброй просьбы: он немедленно поехал к пещере, где скрывался карлик, и вызвал его на поединок. Карлик был очень силен, хотя и мал, – к тому же, он был чародеем, не забывайте об этом…
– Мы и так радеем, не забываем… – хотел было вставить второй старик, но первый бросил в его сторону грозный взгляд и продолжил:
– Карлик взвился в воздух, подобно коршуну…
– Ну вот, теперь и коршуна вспомнил, – проговорил про себя второй старик, – То ворона, то коршун – совсем плохо у него с головой. Бедняга…
– Он набрасывался на Франческо со всех сторон, – рассказывал первый старик, – стремясь поразить его своей тяжелой палицей. Но наш Франческо не таков, чтобы поддаться какому-то карлику! Изловчившись, он выбил палицу из рук чародея и тут же схватил его за бороду. Вы думаете, карлик сдался? Ничуть не бывало – он взмыл вместе с Франческо под облака…
– Где-то я уже слышал такое, – заметил третий старик. – Ох, спина, моя спина! – проворчал он, потирая поясницу. – Надо бы пчелок поставить.
– Да, надо бы ему пылу поубавить, – согласился второй старик.
– Долго карлик носил Франческо по небу, но тот, вверив себя Господу, крепко держался за бороду чародея, и карлик, наконец, не выдержал: взмолился о пощаде. Франческо велел ему опуститься на главную площадь Вероны, – тот-то был переполох среди веронцев! – затем, отрубив карлику бороду, в которой и была заключена волшебная сила, отдал его городским властям. Теперь этот карлик сидит в башне, и веронцы показывают его за деньги всем желающим, ну, а имя Франческо Бернардоне выбито на специальной доске, которую веронцы повесили на кафедральном соборе.
– Повесили носки на заборе? – переспросил второй старик. – А другого от них не дождешься, удивительно бестолковый народ… Что же, мы послушали рассказ о воронах и коршунах, а теперь я расскажу вам историю о Франческо Бернардоне. Дело было так: в лесу около Кремоны жил злющий великан… Вы, конечно, знаете, что в лесной чаще живут великаны? Например, великаны-людоеды? Они громадного роста, с жесткой щетиной, с огромной отвисшей грудью и уродливым ртом от уха до уха. Вечно голодные, они рыскают по окрестностям, хватают людей и пожирают их вместе с костями. Имея тонкий нюх, людоеды могут учуять свою жертву на большом расстоянии, и никто не может от них спастись.
Кремонский великан был иного рода: он хватал по всей округе милых девушек и держал их в темной мрачной пещере. Кремонцы пытались сражаться с этим великаном, но куда там! Храбрые кремонские воины, отправившиеся на битву с ним, не вернулись в родной город.
А великан все продолжал хватать девушек: дошло до того, что в Кремоне перестали играть свадьбы и забыли про крестины. В церквах больше не звонили свадебные колокола, а у крестильных купелей не слышался плач младенцев.
Бедные кремонцы уже хотели уйти из своего города, оставив его на волю ветров, но здесь-то подоспел наш Франческо. «Где этот ваш великан? – спросил он. – Чего вы с ним возитесь, давно надо было от него избавиться». – «Эге, – сказали кремонцы, почесывая затылки, – не так-то это просто. Где те храбрецы, что отправились сражаться с ним?..» «Хорошо, я помогу вам, – сказал тогда наш Франческо, – во имя милосердия, любви к Богу и из сострадания к несчастным девицам, которые вместо того чтобы выходить замуж и рожать детей, томятся в пещере у этого монстра».
– Ишь, как плетет слова этот трухлявый пень, – сказал первый старик третьему.
– Все мы трухлявые, – ответил он. – Что-то у меня бок покалывает: интересно, это от жирной пищи, или само собой болит, от старости?
– Спасибо, – поклонился им второй старик. – Значит, вам нравится, как я рассказываю? Спасибо, буду стараться… Итак, наш Франческо бесстрашно отправился на бой с великаном. Трудно, однако, было отыскать его пещеру в бескрайних лесах.
– Это под Кремоной – бескрайние леса? – с иронией спросил первый старик у третьего, пытаясь разглядеть выражение его лица.
– Бок болит, – отвечал тот, – и в кишках какое-то брожение. Надо бы, вернувшись домой, позвать лекаря: пусть клизму поставит.
– Правильно! – воскликнул второй старик. – «Пусть Господь направит», – решил Франческо, и пустил своего коня на волю судьбы. Конь шел куда попало по лесной чаще, а в итоге привез Франческо прямо к пещере великана. Видели бы вы, как огромен он был: если бы он поднялся во весь рост, то задел бы головой луну на небе. Это ночью, – ну, а днем он обжегся бы о солнце.
К счастью, великан спал, когда Франческо подъехал к нему: лежал возле пещеры и храпел так, что деревья дрожали. Франческо мог бы тихонько подобраться к монстру и убить его во сне, но вам же известно благородство Франческо Бернардоне! Даже по отношению к врагам он ведет себя как истинный рыцарь, – вот поэтому – то Франческо и разбудил великана, желая сразиться с ним в открытом бою.
Великан страшно расхохотался при виде нашего рыцаря. «Это что за комар тут пищит? – заорал великан. – Ах ты, букашка мелкая, – да я тебя на одну руку посажу, а другой прихлопну!»
Первый старик фыркнул:
– Вот сказочник! Впал в детство.
– Да, да, – закивал второй старик, – иной рыцарь так бы замертво и упал! Но наш Франческо, ничуть не испугавшись, ответил великану: «Ты вначале меня одолей, а потом похваляйся. Выходи на бой!». Ох, какое это было сражение, – сто лет такого не было, даже больше, чем сто лет! Великан, стремясь раздавить Франческо, топал ногами и бил кулаком в землю так, что даже в Милане люди слышали грохот и думали, что это землетрясение. С неба посыпались звезды, – был уже вечер, – и упали прямо на крыши домов, отчего кремонцам после пришлось латать дыры в кровле. А под землей, в аду переполошились все черти, решив, что настал конец света.
Но Франческо не испугался: улучив удобный момент, он поразил великана мечом: с истошным воем, ломая вековые дубы, монстр рухнул наземь и издох. Франческо освободил всех девиц из пещеры и отвел их в Кремону: то-то была радость, то-то было веселье!.. Кремонцы предлагали Франческо целый воз золота за освобождение своих девушек, но он ничего не взял. «Благодарите Господа, а не меня, – скромно отвечал Франческо, – ибо Он наш верховный предводитель».
– Хорошая история, но я вам могу рассказать кое-что поинтереснее, – третий старик отпил вино из своего стакана и задумался: – Вот, я пью вино, а можно ли мне пить его? Нужно посоветоваться с лекарем: не наношу ли я вред своему здоровью, когда пью вино?.. О чем я хотел сказать?..
– О Франческо. Ты хотел рассказать нам интересную историю о Франческо, – напомнил первый старик.
– Да, Франческо, – кивнул третий старик и опять задумался. – Хорошо быть молодым и здоровым, – произнес он, наконец. – Когда я был молодым и здоровым, у меня ничего не болело, а когда болело, я думал: как же можно жить с болью? Как же живут старики, у которых всегда что-нибудь болит? Разве можно жить человеку, у которого постоянно что-то болит? А теперь я живу именно так, с постоянной болью, и не понимаю уже, как можно жить без боли, – без боли мне чего-то не хватает, жизнь будто неполная…
О чем это я? Да, о Франческо Бернардоне! Он молодой и здоровый, он не знает что такое болезни. Он не знает, что такое ломота в спине и колики в желудке; он не знает, как затекают ноги и ноют руки, как щемит сердце и кружится голова; ему неведомы тяжесть в животе и неприятные ощущения в паху; ему не надо ставить клизму, чтобы облегчиться, и он не встает по пять раз за ночь для опорожнения мочевого пузыря. Да, хорошо быть молодым и здоровым; молодому и здоровому все нипочем…
– Мне кажется, ты хотел рассказать не об этом, – прервал его первый старик. – Мы говорили о подвигах Франческо.
– Ну конечно, о подвигах! А я о чем говорю? – возразил третий старик. – Рыцари – они молодые и здоровые, – отчего же им не совершать подвиги? Вот и Франческо, – молодой и здоровый, и поэтому он победил дракона, который жил на горном озере возле Бремоны.
– Что такое «Бремона»? – спросил первый старик. – Разве есть такой город?
– Ты, что, не знаешь? – удивился второй старик. – Мамона существует. Ей нельзя служить, если служишь Богу, – это как целибат для священников и монахов.
– Помолчи! – отмахнулся от него первый старик. – Может быть, ты имел в виду город Брешиа?
– Брешиа? – третий старик потер переносицу. – Может быть, Брешиа. Там есть горы?
– Не знаю, я там не был, – сказал первый. – Кто сейчас рассказывает, – ты или я?
– …Драконы всегда жили у воды, – продолжал тогда третий старик, – и требовали плату за пользование ею – золотом или самыми красивыми девственницами. Сражаться с драконами нелегко: они извергают пламя, их шкура непробиваема для стрел и копий, а кровь зеленая, смертельно ядовитая для человека. Единственный способ победить дракона – вскочить ему на спину, когда он сделает глубокий вдох перед тем, как извергнуть огонь, и пронзить копьем или срубить голову.
Многие рыцари сражались с драконами, многие гибли в борьбе с ними, но были и победители, – вспомним Святого Георгия… Он тоже был молодым и здоровым, – завистливо проговорил старик, – И бок у него не болел, и ногу не сводило. И спал ночью, должно быть, крепко, не вставал по пять раз к ночному горшку.
А Беовульф? Тот тоже был крепким… Народ, к которому принадлежал этот воин, ютился, надо вам сказать, на нехоженых землях, среди волчьих холмов, открытых ветру скал и опасных болотистых топей. Поблизости, в мрачной роще горных деревьев обитали два гиганта-вампира: Грендель и его мать. По ночам они подкрадывались к людским жилищам, хватали несчастных поселян и высасывали у них кровь до последней капельки.
Однажды храбрый Беовульф подстерег Гренделя и победил его в ночном единоборстве, – Беовульф оторвал ему руку, и тот умер в своем логове. Чтобы отомстить за него, из мрачной рощи явился еще более страшный враг – мать Гренделя. Тяжело пришлось Беовульфу, но он одолел и ее, однако после этого из морской пучины поднялся покровитель Гренделя – чудовищный дракон. Беовульф вступил с ним в поединок, и дракон был убит, но герой получил при этом смертельную рану.
…Да, смертельную рану, – третий старик задумался. – Умереть от смертельной раны – это еще туда-сюда, но умереть от общего расстройства утробы – это куда хуже…
– Мы говорили о Франческо Бернардоне, – перебил первый старик, видя, что третий поглаживает живот, и значит, собирается опять толковать о болезнях.
– Да, о нем, – кивнул третий старик. – Франческо со своими друзьями Джакомо и Клеменцио проезжал через Бремону…
– Подожди, – перебил первый старик. – Друзей Франческо зовут Джеронимо и Клементино.
– Климент? – встрепенулся второй старик. – Этот тот мученик, которого привязали к якорю и утопили? Так он еще сражался с драконами?
– Ради Бога, молчи! – прикрикнул на него первый старик. – С тобой недалеко до греха, – при чем здесь святой Климент, и при чем здесь драконы? Друзей Франческо зовут Джеронимо и Клементино, – обратился он к третьему старику, – а город звался, наверное, Брешиа.
– Да, так, – согласился третий старик. – Продолжаю. Завидев дракона, они смело бросились на него – и спасли девушку…
– Какую девушку? – всплеснул руками первый старик. – Ты не рассказывал, что там была еще и девушка.
– Да, была, – ответил вместо третьего второй старик. – Ох, какая это была девушка! До сих пор вспоминаю ее и плачу; вот на ком мне надо было жениться, а не на моей теперешней жене, будь она неладна! Но откуда вы узнали?..
Первый старик в упор посмотрел на него и затем, обернувшись к третьему, спросил:
– Какая девушка? Кого спас Франческо?
– Ну как – кого? Принцессу, конечно. Ведь ее-то и хотел сожрать дракон, – отвечал третий старик. – Но теперь с ней все в порядке: она вышла замуж за датского короля и родила ему двенадцать детей. А вот Джакомо погиб, да и Клеменцио не повезло – дракон откусил ему левую руку… Были они молодые, здоровые, – и нате вам! – вздохнул старик. – Хорошо хоть Франческо не пострадал.
– А дракон? – спросил первый старик.
– Убит, – ответил третий. – Уж на что был крепкий, сильный, но помер от удара копья Франческо. Слышал, что из его шкуры делают пояса и продают на базарах по целых десять монет за штуку.
– Из Франческо делают пояса? – изумился второй старик. – Какое зверство! Значит, Франческо умер?
– Не волнуйся, Франческо жив! – прокричал ему на ухо первый старик. – Нет, ты не прав, – сказал он третьему. – Я слышал, что погиб не Джеронимо, а Клементино, и произошло это в бою с сарацинами в Испании. Но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз, а сейчас давайте выпьем за здоровье Франческо.
– За здоровье, – вздохнул третий старик.
– Пусть все будут здоровы! – поднял свой стакан и второй старик…
Пьетро Бернардоне был недоволен. Ему порядком надоело, что его называли в Ассизи «мужем Сороки», а теперь стали звать еще и «отцом Франческо». Во-вторых, он по-прежнему лелеял мечту, что Франческо пойдет по его стопам, и со временем откроет собственное дело в Париже. То что сын решил заделаться рыцарем, Пьетро объяснял дурным влиянием жены: это она сбила Франческо с толку, чертова женщина!
Поэтому-то, возвращаясь из конторы, Пьетро угрюмо отвечал на расспросы горожан о Франческо – по большой части коротким «не знаю», или «никаких новостей». Дома он молча обедал, принципиально не ввязываясь в разговоры с женой, и невольно присматривался к Анджело, младшему сыну, пытаясь определить, – сможет ли он стать наследником и продолжателем их семейного предприятия. Увы, Анджело не отличался ни умом, ни смекалкой, ни живостью старшего брата; пожалуй, он был хитер, но и только. К тому же, Пьетро замечал, что Анджело черной завистью завидует Франческо, а это тоже не сулило ничего хорошего в будущем. Было отчего прийти в уныние; единственная надежда оставалась на то, что Франческо все же образумится и вновь станет помощником отца.
Однажды Пьетро получил известие, которое приободрило его: рыцарь Гвалтьеро де Бриенне не был принят на службу святейшим папой, а у императора хватало своих рыцарей. Ходили слухи, что де Бриенне находится где-то на севере Италии, предлагая свою помощь тамошним городам, но тоже без особого успеха. Стало быть, Франческо вряд ли скоро добьется воинской славы, и рыцарского звания ему также не скоро добиться.
В этот день, впервые за много месяцев Пьетро снизошел до обстоятельного разговора с Джованной.
– Как я понял, ты ходила к Верекундию? – спросил он для начала.
– Да, я была в монастыре, – сдержанно ответила Джованна.
– Нет, я тебя не осуждаю, не подумай так, – сказал Пьетро. – Я – добрый католик, вопреки болтовне разных пустобрехов. Я воспитан в католической вере и предан нашей матери, святой апостолической церкви. Если я и ругаю иногда каких-нибудь монахов или попов за жадность, тупость, за желание всюду сунуть свой нос, за дурацкие наставления, которым они сами не верят, за правила, которые они нам навязывают, но сами нарушают на каждом шагу, за вранье, которым они нас постоянно потчуют, – это не значит, что выступаю против Церкви. Упаси Боже, я не еретик! Я выполняю все, что от меня требуется и никогда не нарушаю церковных предписаний, – ну разве что в дальних поездках, когда трудно бывает придерживаться всех обрядов, или за множеством дел иной раз и позабуду кое-чего, что требуется от правоверного христианина, или нарушу какие-то заповеди во имя успеха в торговле, – но это же не со зла, а просто жизнь устроена так, что приходится грешить. Все люди грешат, не этому ли учат нас священники: Богу дорог тот, кто, согрешив, покаялся, а не тот, кто считает себя безгрешным. А мужчине вообще трудно не грешить: ему надо пробить себе дорогу в жизни, обеспечить свою семью, позаботиться о жене, детях и стариках-родителях. Попробуй-ка сделать все это, не согрешив ни одного разочка и ни в чем не отступив от учения Церкви! Женщине проще, от нее требуется немного: будь хорошей женой и матерью, – что еще нужно?
– Это еще какой муж попадется, – поджав губы, заметила Джованна.
– А какой бы ни был! – отрезал Пьетро. – Если муж плохой, то это даже лучше для женщины: с плохим мужем она быстрее научится кротости, смирению, всепрощению и всему прочему, чему учат нас в церкви. Плохой муж открывает для жены ворота в рай, если она, конечно, заранее запасется ключами… Я что хочу сказать: женщине с Церковью проще, чем мужчине, и Церкви с женщиной проще, чем с мужчиной. Посмотри, кого больше в храме на службах и во время праздников? Женщин или мужчин?.. Молчишь? То-то!.. Мне думается, что даже внутреннее убранство церквей больше рассчитано на женщин, чем на мужчин; в моей конторе сказали бы так: женщины – главные клиенты Церкви, – улыбнулся Пьетро.
– Не богохульствуй, – Джованна начала раздражаться.
– Я не богохульствую. Подумай сама: мне, что ли, нужно все это золото, все эти картины, статуи, витражи, сотни свечей в роскошных канделябрах, – одним словом, все, что мы видим в церквах? – спросил Пьетро. – Да мне это на дух не надо! Я мог бы послушать молитвы в простых крашеных стенах, – попы сами говорят, что Бог одинаково пребывает и в богатстве, и в бедности, – а когда я вижу всю эту роскошь, я невольно прикидываю, сколько это стоит, и сколько денег растрачено таким образом напрасно. Богатство Церкви меня смущает и отвлекает от Бога.
– Я и не сомневалась, – вставила Джованна.
– А вот на женщин это действует безотказно, – невозмутимо продолжал Пьетро. – Ваша сестра любит всяческие финтифлюшки, а уж если они золотые, если они блестят, то вы приходите в восторг. А тут еще пение, а тут еще проповедь, трогающая душу, на которую попы, надо признать, мастера, – что еще нужно женщине? Разве что поболтать о том, о сем, почесать языком, – так и это она находит в церкви: где же еще и поболтать, как не здесь, – со священником или с прихожанками?.. Нет, говори, что хочешь, но Церковь – преимущественно дело женское.
– Лучше бы ты молчал, чем затеял этот разговор, – в сердцах сказала Джованна.
– Я затеял его вот для чего: я хотел сказать, что по отношению к Церкви мужчина и женщина сильно отличаются друг от друга. И женщина не должна навязывать мужчине то, что ему не свойственно, – твердо и спокойно сказал Пьетро, по-прежнему не обращая внимания на раздражение жены.
– А, так ты не можешь простить мне, что Франческо решил стать рыцарем! – догадалась Джованна. – Так вот, к чему ты ведешь: ты хочешь, чтобы Франчо вернулся в твою контору. Но этого тебе не добиться: он будет рыцарем, а не торговцем!
– Как знать, судьба и случай совершают удивительные вещи, – все так же спокойно произнес Пьетро. – Я прошу тебя запомнить следующее: твое религиозное рвение я уважаю, я никогда не мешал тебе и не собираюсь мешать впредь. Но Франческо ты не трогай, достаточно ты забила ему голову своими бреднями. Если он вернется домой, если он откажется от глупой затеи стать рыцарем…
– Он не вернется и не откажется, – не надейся! – вскричала Джованна.
– Если он вернется домой, отказавшись стать рыцарем, ты больше никогда не будешь сбивать его с толку своими рассказами о святых, мучениках, отшельниках и прочих божьих людях, – внушительно, с расстановкой, не сводя с жены тяжелого взгляда, проговорил Пьетро. – У него талант к торговому делу, он будет наследником и продолжателем нашего семейного предприятия, он прославит его на весь христианский мир, а может быть, и не только на христианский… Запомни мои слова, женщина, – если ты будешь сбивать Франческо с толку, я отправлю саму тебя в монастырь, и ты там проведешь остаток твоей жизни. Поверь мне, я сумею это сделать.
– От тебя всего можно ожидать! – со слезами на глазах воскликнула Джованна.
– Хорошо, что ты это понимаешь, – невозмутимо сказал Пьетро. – А насчет возвращения Франческо ты ошибаешься. Я буду не я, если мы не увидим его дома еще до Рождества.
– Но почему… – хотела спросить Джованна, но Пьетро подал ей знак, чтобы она замолчала, на цыпочках подкрался к дверям и резко открыл их. На пороге стоял Анджело, который, по-видимому, подслушивал разговор родителей.
– Что вам надо, молодой человек? – с насмешкой спросил Пьетро.
– Анджело, сынок, что ты? – ласково сказала Джованна.
– Я принес тебе счета из конторы, – ответил Анджело как ни в чем ни бывало, протягивая отцу бумаги. – Приказчики просили тебе передать.
– Я ушел из конторы меньше часа назад и был последним, кто покинул ее. Как же ты мог встретиться там с приказчиками? – возразил Пьетро, принимая бумаги. – О, да они лежат у тебя со вчерашнего дня!
– А я не говорил, что пришел из конторы только что, – немедленно нашелся Анджело. – Я просто сказал, что принес тебе счета из конторы.
– Эх, если бы у тебя был ум такой же, как хитрость, – пробурчал Пьетро. – Одной хитрости недостаточно, чтобы схватить за хвост птицу удачи; схватить-то, пожалуй, можно, а удержать – не получится… Вот тебе еще одна причина, почему лишь Франческо сможет возглавить наше торговое дело после меня, – сказал он, обращаясь к жене.
Джованна вздернула голову и пожала плечами, а на лице Анджело промелькнула злобная и завистливая гримаса.
Гвалтьеро де Бриенне не терпел неповиновения, он требовал четкого и неукоснительного выполнения всех своих приказов. Рыцарское звание, которого он добился долгой службой в оруженосцах, предоставило ему право командовать над людьми, и он наслаждался этим правом. В глубине души он презирал те нелепые ограничения, которые накладывались на рыцаря по кодексу чести: Гвалтьеро считал, что времена, когда рыцари защищали слабых и обездоленных, боролись с несправедливостью, а сами при этом терпели лишения, давно прошли. Рыцарь являл собой грозное и страшное орудие боя: такое орудие дорого стоило, значит, надо было найти того, кто мог заплатить надлежащую цену, а все остальное не имело никакого значения.
Люди, пришедшие в его отряд, тоже шли сюда не для того, чтобы защищать слабых и обездоленных, а во имя славы и денег. Гвалтьеро знал, как этого добиться, – знал он и другое: большая часть пришедших к нему должна погибнуть для того, чтобы остальные, – и прежде всего, он сам, – получили желаемое. Кому погибнуть, кому остаться в живых, зависело от Господа Бога, однако Бог был на небе, а Гвалтьеро де Бриенне – на земле, и для своих солдат он был верховным командиром.
Для того чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений на этот счет, Гвалтьеро сразу же взял новобранцев в ежовые рукавицы; он, рыцарь и дворянин, мог легко распоряжаться теми, кто не имел ни рыцарского звания, ни дворянского происхождения, а если прибавить к этому богатый опыт Гвалтьеро де Бриенне, его железную волю и упрямый характер, то понятно, что у прибывших к нему юнцов не было ни малейшей возможности ослушаться своего командира.
Для начала он подверг их испытаниям, которые были наиважнейшими для воинов, имеющих желание служить в его отряде, и эти испытания были мало похожи на предначертанные в старом рыцарском кодексе. Как известно, человек, стремящийся к рыцарскому званию, должен был доказать свое душевное благородство, отсутствие пороков и низменных наклонностей. В кодексе было сказано, что об этих качествах следует судить не по словам, ибо слова нередко бывают лживыми, и не по роскоши одеяний, ибо роскошное платье подчас скрывает жалкую и подлую душонку, обиталище низости и лжи, – но если ищешь душевное благородство, то ищи его в вере, надежде, милосердии, справедливости, отваге, преданности и иных добродетелях.
Испытывая человека на пригодность к рыцарству, говорилось далее, надлежит справляться о его нравах и обычаях; ибо если бы рыцарство не пополнялось теми, кто безупречен в отношении чести, кто дорожит ею и о ней печется, то оно бы погрязло в пороках и не смогло бы заново воссиять во славе. Человек, алчущий рыцарства, должен знать о грузе ответственности, с рыцарством сопряженном, и о тех опасностях, которым подвергаются вознамерившиеся стать рыцарями. Не столько смерти должен бояться рыцарь, сколько позора, и не столько голод, жажда, жара, холод или любые иные тяготы и мучения должны страшить его, сколько бесчестье.
Человек, обуреваемый гордыней, необразованный, речи которого столь же грязны, как и его одежды, пьяница, чревоугодник и клятвопреступник, жестокосердый, корыстолюбивый, лживый, вероломный, ленивый, вспыльчивый и сластолюбивый или погрязший в иных пороках, не должен быть рыцарем. В противном же случае, если бы в рыцарский орден вступали те, кто ему чужд, получалось бы, что нет разницы между хаосом и гармонией. Отсюда следует, что, поскольку рыцарство – это приведенная в гармонию отвага, каждый оруженосец, прежде чем быть принятым в рыцарство, должен быть подвергнут испытанию.
Наконец, в кодексе говорилось, что горбун, толстяк, равно как и тот, кто имеет какой-либо иной телесный изъян, не должен вступать в рыцарский орден, ибо было бы большой ошибкой принимать в рыцари хилых, худосочных и непригодных к ратному делу.
Из всего этого Гвалтьеро был согласен только с последним правилом, поэтому он сразу же отказал двум юношам из числа приехавших к нему: первый был слишком толст, а второй – сухорук. Для прочих началось первое испытание – на выносливость, выдержку и силу. С утра до вечера Гвалтьеро заставлял новобранцев бегать, носить тяжести, бороться друг с другом, метать копья, размахивать мечами в течение долгого времени – и совершать иные упражнения, нелегкие для тела, но необходимые для закалки будущего рыцаря.
В ходе первого испытания несколько человек сбежало из лагеря; Гвалтьеро был доволен, что избавился от слабаков, он использовал их пример для назидания остальным новобранцам. Упомянув слабость и трусость как черты, недостойные истинного солдата, Гвалтьеро пообещал, что тот, кто сбежит в бою, будет пойман и немедленно повешен. Суровый вид рыцаря не оставлял сомнений, что это обещание будет выполнено.
Второе испытание, собственно, и заключалось в проверке послушания будущих воинов. Оно проходило одновременно с первым: Гвалтьеро специально отдавал такие приказы, которые не могли не вызвать отторжения, и, к тому же, был чрезвычайно груб с новобранцами. Один из них попытался возмутиться, тогда Гвалтьеро попросту избил его и вышвырнул из лагеря; еще четверо сбежали той же ночью. «Вы пришли ко мне, чтобы стать настоящими солдатами, и я сделаю из вас настоящих солдат», – сказал Гвалтьеро тем, кто по-прежнему оставался верен ему.
Третье испытание было, по его мнению, самым серьезным: оно касалось душевных качеств новобранцев. Гвалтьеро не мог спокойно вспоминать фразу из кодекса о том, что «рыцарство – это приведенная в гармонию отвага»; эта фраза приводила его в бешенство. Он терпеть не мог умников, рассуждающих об отвлеченных предметах, а также идеалистов, вечно скулящих о чем-то возвышенном. Вопреки рыцарскому кодексу, Гвалтьеро был убежден, что именно те, кто одержим тщеславием, алчностью, жадностью и завистью, – и есть лучшие, самые надежные воины. С такими всегда было просто, ибо было ясно, чего они хотят, чего требовать от них, и как с ними себя вести.
Таким образом, третье испытание заключалось в выявлении умников и идеалистов с целью избавиться от них. Это испытание началось вскоре после того, как и Папа, и император отказались принять Гвалтьеро де Бриенне на службу, и он должен был действовать самостоятельно, предлагая свою помощь то одному, то другому свободному городу на севере Италии. Предложение помощи заключалось в том, что Гвалтьеро начинал разорять селения, принадлежащие городу: сжигать дома поселян, угонять скот и уничтожать посевы. Когда возмущенные городские власти спрашивали у рыцаря, на каком основании он это делает, Гвалтьеро отвечал, что вынужден так поступить, ибо не имеет средств для содержания себя и своего отряда. Тогда власти данного города предлагали Гвалтьеро откупные с тем, чтобы он перестал вести военные действия в городских владениях, и приступали к переговорам с рыцарем о привлечении его на службу, то есть соглашались платить ему за охрану своей территории примерно столько же, сколько он получал, разоряя ее.
На самом деле, такие переговоры велись лишь для видимости, потому что каждый крупный город имел собственные воинские силы для своей защиты, и надо было только выиграть время, чтобы собрать их, а небольшие города пользовались покровительством влиятельных синьоров или крупных городов, значит, тоже не нуждались в услугах Гвалтьеро. Он это отлично понимал и не надеялся на выгодное предложение до начала настоящей большой войны между городами, или между городами и императором, или между городами и святейшим папой, а пока довольствовался тем, что есть.
Узнав о приближении сильного воинского отряда, посланного очередным городом для борьбы с ним, Гвалтьеро быстро уходил в другую местность и там продолжал игру в кошки-мышки с новой жертвой. Поселяне стонали от постоянных грабежей рыцаря и всячески проклинали его, но он не обращал на это ни малейшего внимания; глупое мужичье совершенно не понимало военной тактики, а с точки зрения людей, сведущих в воинском деле, действия Гвалтьеро де Бриенне были безупречны. Единственно, что омрачало настроение рыцаря, это невозможность захватить чей-нибудь замок, дабы потребовать достойный выкуп с его обитателей за их освобождение. К сожалению, синьоры на севере Италии были привычны к постоянным войнам и хорошо укрепились в своих родовых гнездах, так что Гвалтьеро не мог подступиться к ним, но и без этого он получал достаточно средств и надеялся продержаться в Италии до ближайшей большой войны.
Выбранная Гвалтьеро военная тактика позволяла ему наилучшим образом провести третье испытание новобранцев. Что могло быть удобнее для выявления умников и идеалистов, чем разорение мирных сельских поселений? Одно дело, – сразиться в бою с сильным противником, подвергая свою жизнь опасности, и другое, – отнять у беззащитного крестьянина последнюю рубаху, надругаться над его женой, сжечь его дом, угнать коз и овец, вытоптать посевы и разорить виноградники.
Человек, непрестанно взывающий к Богу, имеющий в душе нелепые представления о благородстве и милосердии, не мог, конечно же, исполнять такие приказы и поэтому неминуемо должен был покинуть отряд Гвалтьеро, чего и добивался этот рыцарь, готовящий из своих людей идеальных воинов, но не идеалистов.
Франческо, Джеронимо и Клементино сидели у костра на берегу реки и ели похлебку из котелка. Их кони, мокрые от осеннего непрекращающегося дождя, бродили по лугу и щипали пожухшую траву. Спутанные гривы коней вяло развевались под порывами ветра; огонь под котелком вспыхивал и угасал, обдавая трех друзей едким дымом.
– Да, хорошо бы сейчас оказаться дома перед очагом, погреться, поесть настоящей еды, выпить молодого вина, – мечтательно произнес Джеронимо. – А еще лучше, – пойти к мадонне Лие, посмотреть на ее чудесное лицо, послушать ее медовый голосок, насладиться пением и стихами… А, Франческо? Хотел бы ты сейчас оказаться у мадонны Лии?
Франческо, задумчиво глядя на костер, ничего не ответил.
– Мадонна Лия божественна, – подхватил Клементино, – она королева нашего города. Я готов был выполнить любое ее желание.
– Ты и так выполнял, – заметил Джеронимо. – Помнишь, как ранним утром ты бегал за персиками для мадонны?
– А ты изображал по ее желанию осла. Мне говорили, что это было очень смешно, – сказал Клементино. – Или забыл?
– Не осла, а ослика, – возразил Джеронимо.
– Какая разница? – удивился Клементино.
– Большая! – отрезал Джеронимо.
– Никакой разницы, – что осел, что ослик! – заспорил Клементино.
– Это только для тебя! – не соглашался Джеронимо.
– Ну уж! – возмутился Клементино. – А ты как считаешь, Франческо? – он толкнул его в бок.
Франческо очнулся от своих мыслей и вопросительно посмотрел на приятелей.
– Ты слышал, о чем мы говорили? – сказал Клементино. – Опять витал в облаках? О чем ты все время думаешь?
Франческо вздохнул, покачал головой и нехотя ответил:
– Не дает мне покоя наша служба рыцарю Гвалтьеро. Разве это то, чего мы хотели?
– Э, брат, да ты опять за свое, – протянул Джеронимо. – В который раз начинаешь этот разговор.
– Но вы всегда отмахиваетесь от него, – возразил Франческо. – Нет, вы не морщитесь, давайте, все-таки, поговорим, – решительно сказал он, – потому что нам пора сделать окончательный выбор: останемся ли мы с рыцарем Гвалтьеро, или уйдем от него.
– Уйдем?! – разом удивились Джеронимо и Клементино. – С какой стати? Для чего же мы вытерпели столько? Тут тебе и грубость, и работа до изнеможения, и жажда, и голод, и холод, и еще сколько всего! Для чего мы терпели все это?
– Вот я и спрашиваю вас – для чего? – Франческо с невеселой усмешкой взглянул на них.
– Будто ты сам не знаешь: мы пришли к рыцарю, чтобы выучится воинскому делу, сражаться с врагами веры Христовой и добыть себе славу, – сказал Джеронимо.
– А также рыцарское звание, – прибавил Клементино.
– Сражаться с врагами веры Христовой, добыть себе славу и рыцарское звание, – повторил Франческо. – Да, это так. Но есть ли это в отряде Гвалтьеро? Нет, вы не спорьте, подождите! Возьмем наше сегодняшнее задание: для чего мы сидим здесь, на берегу реки?
– Чего притворяешься? Забыл, что ли? – пробурчали Джеронимо и Клементино. – Мы должны разведать броды и найти незаметный путь к селению Сан-Стефано.
– Правильно, – кивнул Франческо. – А что будет дальше? Гвалтьеро разорит это селение, как разорил другие такие же. А во имя чего? Где вы видите тут битву с врагами веры Христовой, воинскую славу, рыцарское благородство? Разве об этом мы мечтали? – Франческо поворошил хворост в костре, и огонь вспыхнул с новой силой. – Вспомните, отправляясь в отряд Гвалтьеро, мы пели старинную рыцарскую песню:
– И что теперь? С чем мы вернемся домой? – продолжал он. – Смогут ли наши родные гордиться нами? Не проклянут ли они на нас за насилие и бесчестие, которые мы творили? – Франческо подбросил сухие ветки в огонь, они весело затрещали и языки пламени взвились к самому небу. – А мадонна Лия? Не отвергнет ли она с презрением наше служение ей, не сочтет ли нас недостойными ее милости? Даме сердца приятно, когда во имя ее совершаются подвиги, но есть ли на свете хоть одна дама, которая будет радоваться низости своего возлюбленного? – сказал Франческо.
– Возлюбленного? – Джеронимо быстро глянул на него.
– Ну или рыцаря, – смущенно ответил Франческо. – Наконец, вы забываете о главном, – о служении Господу! – с чувством воскликнул он. – Разве грабежи и насилие могут быть угодны Богу? Христос учит нас доброте и милости, Он принял крестные муки из-за любви к людям, а мы сотворяем им зло!.. Когда я был в плену в Перуджи…
– Проклятые перуджинцы! Нет гнуснее народца во всем мире! – вскричали Джеронимо и Клементино.
– Они не лучше и не хуже других, – возразил Франческо.
– Да что ты! Перуджинцы ядовитее гадюк, хитрее лисиц и подлее хорьков! Всем это известно, – не согласились Джеронимо и Клементино.
– …Когда я был у них в плену, – терпеливо продолжал Франческо, – я каждый день рассказывал своим товарищам по несчастью истории о святых мучениках, которые слышал в детстве от мамы. Сперва меня слушали хорошо, затем я заметил, что начинаю надоедать, а после в меня стали кидать чем попало, лишь бы я замолчал. Но я продолжал свои рассказы, и тогда было решено, что я тронулся умом. Я не сдавался и со временем увидел, что меня слушают уже не просто так, для развлечения, а с большим вниманием и сочувствием к делам Господним, к пострадавшим за Него. В результате, выйдя из заточения, мои товарищи прониклись благочестием, они сделались лучше, чем были прежде. Меня даже уговаривали принять священнический сан, чтобы читать проповеди в церкви.
– А чего, у тебя получилось бы! – воскликнул Джеронимо.
– Еще бы! – поддержал его Клементино.
– Я хочу сказать, – продолжал Франческо, – что каждый из нас, каждый из людей является образцом для остальных. Мы смотрим друг на друга и делаем так, как поступают и говорят те, кто нас окружает. И если кто-нибудь, хотя бы один человек творит добро, то другой человек тоже захочет творить добро по его примеру; а если кто-нибудь сотворит зло, то найдется и другой, кто захочет сотворить зло. От нас зависит – следовать плохому примеру или хорошему, или быть плохим примером или хорошим. Так неужели мы станем плохим примером для людей? В Писании сказано: «Этот мир не может прожить без зла, но горе тому, через кого оно входит в мир». Остановимся, пока не поздно. Поедем домой, пока мы не запятнали себя злодеяниями, – Франческо замолчал, ожидая, что ответят его друзья.
Джеронимо потер нос, а Клементино почесал затылок.
– А что же, пожалуй, ты прав, – сказал Джеронимо.
– Конечно, он прав, – кивнул Клементино.
– Где оно, это рыцарское служение? Заслужим ли мы рыцарское звание таким служением? – покачал головой Джеронимо.
– А вот головы можем потерять. Если нас захватят за разбоем, тут темницей не отделаешься, – подхватил Клементино. – Не говорю уже о побоях: помните, как мужики отдубасили любимчиков Гвалтьеро, когда те грабили деревню Сан-Себастьяно? – засмеялся он. – Народ там был смелый и, видать, привычный к нападениям, – как они задали нашим воякам! Да и сам Гвалтьеро едва ноги унес.
– Точно, было такое, – засмеялся вслед за ним Джеронимо.
– Значит, решено? Домой? – спросил Франческо.
– Домой! Домой! – отозвались его друзья. – Вот сейчас похлебку доедим и сразу отправимся.
– Доедайте, я сыт, – Франческо убрал ложку за голенище сапога, поднялся и пошел на луг, где паслись лошади.
– Сарацин! Сарацин! Иди ко мне! – подозвал он своего коня. Послушный, как верная собака, Сарацин подбежал к Франческо и ткнулся губами в его лоб.
– Сарацин, мой Сарацин, – Франческо погладил коня и дал ему хлеба. – Дай я тебя оседлаю, и поедем в Ассизи. Не быть нам рыцарскими оруженосцами, – да и ладно! Авось, послужим другому господину, повыше, – загадочно произнес он, а потом, сняв шляпу, помахал ей куда-то вдаль: – Прощай, славный рыцарь Гвалтьеро де Бриенне!
– Рыцарь, рыцарь! Сын Пьетро Бернардоне вернулся с победой! Дорогу рыцарю! – кричали ассизские мальчишки, бежавшие за Франческо всякий раз, когда он выходил в город. – А где твой меч, Франческо? Покажи нам свой знаменитый меч! Ты же рыцарь, у тебя должен быть меч! Этот им ты победил ужасного великана, злого карлика и страшного дракона? Нет, дракона он заколол копьем – оно у него дома лежит, также как и меч! Они их спрятал, что никто не видел!
Франческо молча шагал по улице; с тех пор, как он возвратился домой без побед и без славы, насмешкам не было конца. Его друзьям скоро простили незадачливое возвращение, но ему простить не могли, – слишком велико было разочарование ассизцев, когда человек, с которым они связывали такие большие надежды, вернулся в родной город ни с чем. Даже Джованна, мать Франческо, была огорчена бесславным окончанием его рыцарского служения, и лишь отец был искренне рад этому. Пьетро кстати и некстати вспоминал притчу о возвращении блудного сына и напоказ соседям устроил роскошный пир по случаю приезда Франческо, зажарив для всеобщего угощения тучного тельца.
Дав Франческо отдохнуть неделю, Пьетро запряг его в работу: он торопился передать как можно больше дел старшему сыну, дабы накрепко и навсегда привязать его к семейному предприятию. У Франческо совсем не оставалось времени на развлечения, ему с трудом удавалось найти часок, чтобы заглянуть к мадонне Лие; сейчас он шел к ней, раздумывая, как бы избавиться от назойливых мальчишек. На глаза Франческо попалась скобяная лавка; ее хозяин терпеть не мог ребятню, гнал от своего дома и грозил выдрать ремнем, если кто-нибудь из них попадется ему. Задняя дверь лавки выходила в общий дворик, а из него можно было попасть на соседнюю улицу, – Франческо так и сделал: он зашел в лавку, купил у хозяина какую-то мелочь, а затем вышел из задней двери во дворик и через него – на другую улицу. Таким образом, мальчишки, которые дожидались его у передней двери на почтительном расстоянии, были обмануты.
Вздохнув при мысли, что ему приходится передвигаться по городу с такими хитростями, Франческо быстро зашагал к дому мадонны Лии…
– Мой милый Франчо! Как долго я тебе ждала! – воскликнула она, покрывая его лицо поцелуями. – Я так скучала по тебе, а ты все не шел и не шел… Скидывай же скорее плащ, скидывай шапку и садись к огню. Дай мне твои руки, я согрею их своим дыханием, – боже, какие они холодные! Мой милый Франчо, ты замерз?
– Нет, на улице не так уж холодно, – сказал он, – но мне пришлось спасаться от мальчишек, они мне проходу не дают; я почти бежал, чтобы скрыться от них. Мне жарко, а руки застыли от ветра, – ветер сегодня сильный. И как эти мальчишки не мерзнут, целый день шатаясь по городу?
– Да бог с ними, с мальчишками! – в сердцах проговорила Лия. – Они, как попугаи, повторяют то, что услышали… А может быть, ты хочешь принять ванну? Я помылась перед твоим приходом, и еще осталась чистая теплая вода. Хочешь, я сама вымою тебя?
– Разве я ребенок? – смутился Франческо. – Я никогда не слышал, чтобы женщина мыла мужчину. Что скажет твоя служанка, если увидит такое?
– Не беспокойся, в доме никого нет, кроме нас, – улыбнулась Лия. – Я отпустила служанку на праздник в ее деревню. Мы крепко запрем дверь, и можем делать все что хотим. Ну же, не противься, снимай камзол и штаны, глупенький мальчик… Хотя бы на время забудь то, чему учила тебя твоя мать, и чему тебя учат в церкви…
Вымытый и обессиленный любовными ласками Франческо лежал на роскошной кровати Лии и медленными глотками пил вино из чаши. Лия лежала на боку возле него и шаловливо щекотала Франческо.
– Что, хорошо тебе было? – спрашивала она, смеясь. – Запретный плод самый сладкий. Святые отцы отлично это знают, потому и запрещают вкушать запретные плоды: если все начнут лакомиться этими плодами, кому нужны будут молитвы?
– Перестань, – лениво сказал Франческо. – Мало на тебя накладывали епитимью?
– Ах, как мне все это надоело! – в сердцах вскричала Лия, садясь на кровати и прикрываясь одеялом. – Почему я не могу жить так, как хочу? Священник в церкви говорит обо мне бог весть что; ассизцы шарахаются от меня, как от прокаженной.
– Выходи за меня замуж, – Франческо взял ее руку. – Толки разом прекратятся, ты станешь почтенной жительницей города.
– Ты опять о своем, – Лия выдернула руку. – Сколько раз тебе говорить, что замуж за тебя я не пойду. Твой отец никогда не согласится на наш брак, а твоя мать проклянет и меня, и тебя, если мы женимся.
– В крайнем случае, мы можем жениться и без их благословения, – заметил Франческо.
– И бежать из Ассизи? – Лия лукаво поглядела на Франческо.
– Пусть так, – твердо сказал он. – В мире есть и другие города.
– Но на что мы будем жить? Моих денег надолго не хватит: я привыкла жить, ни в чем себе не отказывая, – продолжала дразнить его Лия.
– Ты ни в чем не будешь нуждаться, – ответил Франческо. – Я буду работать день и ночь, я сумею обеспечить тебя.
– Ты мой золотой! – Лия взъерошила его волосы и поцеловала в лоб. – Вот как ты меня любишь!.. Но замуж за тебя я не пойду; я уже была замужем – ничего хорошего.
– Сравнила, – сказал Франческо. – Твой старый муж, – и я!
– Да, ты был бы не просто мужем, но любимым мужем, но я вовсе не желаю взвалить на себя обязанности жены, а тем более, матери, – возразила Лия. – Мои подруги, которые вышли замуж почти одновременно со мной, теперь превратились в старух. Им еще нет двадцати пяти, но они одряхлели и состарились от частых родов; их извели постоянные заботы по дому; они стали сварливыми и злыми от проделок своих мужей. А посмотри на меня, – она откинула одеяло, – кто скажет, что я не стройна, не красива, что я не подобна богине любви? А моя кожа? Потрогай ее: чувствуешь, какая она шелковистая, упругая и гладкая? Все мужчины нашего города сходят от меня с ума, а кто из моих замужних подруг может похвастаться тем же?
– Но разве ты не хочешь иметь детей? Что может быть важнее этого для женщины? Разве не в этом ее главное предназначение, установленное Господом? – спросил Франческо.
– Дети? – переспросила Лия. – Да, мне хочется иметь детей, но не сейчас. Когда-нибудь, позже…
– Смотри, чтобы не было слишком поздно, – сказал Франческо.
Лия засмеялась:
– Ты говоришь, совсем как моя мать: она тоже убеждает меня выйти во второй раз замуж и рожать детей, пока не поздно. Однако у меня есть и другая наставница – моя тетка. Ты не поверишь, но она вышла замуж, когда ей было уже под сорок, а в сорок три родила двойню. До этого тетушка вела развеселую жизнь, в которой было много мужчин; последний любовник был на двадцать лет моложе нее. Теперь она заделалась ханжей, не вылезает из церкви и все время талдычит о нравственности, но я сомневаюсь, что она сильно переменилась. Кто знает, не грешит ли она тайком и не наставляет ли рога мужу? Я почему-то не верю в христианское воскрешение ее души.
– Прекрасная наставница, – усмехнулся Франческо.
– Нет, нет, нет! – затрясла головой Лия. – Ты меня не так понял. Я говорила лишь о том, что она родила на пятом десятке лет. Возможно, и я обзаведусь ребенком в этом возрасте, но до тех пор я хочу пожить в свое удовольствие. Я тебе рассказывала о венецианских куртизанках? Где еще женщина может быть такой же свободной, где еще ее так обожают и боготворят?
Франческо вздохнул, встал с кровати и стал одеваться.
– Куда ты? – спросила Лия. – Ты уже уходишь?
– Да, пора. Мне надо сверить торговые счета, да и мать просила меня не задерживаться, – ответил Франческо, избегая ее взгляда.
Она поднялась вслед за ним и обняла его:
– Ты расстроился из-за меня?
– Если Богу было бы угодно, мы могли бы прожить долгую счастливую жизнь вдвоем, – сказал он.
– Если бы Богу было угодно, – повторила Лия и прибавила. – Но Бог не желает этого. У тебя свой путь в жизни, а у меня – свой.
– Да, мой путь… – вздохнул Франческо. – С утра до вечера я не вылезаю из конторы, а ночью проверяю счета. Сказать по правде, все это начинает мне порядком надоедать.
– Ты больше не хочешь быть богатым и знаменитым купцом? Бедный мальчик, – Лия шутливо погладила его по щеке.
– Мне кажется, я взрослею, – ответил он. – Я игрался в купца, игрался в рыцаря, но чувствую, что время игр прошло.
– Милой мой, – Лия поцеловала его. – Поверь мне, все у тебя будет хорошо.
Франческо проснулся рано и с трудом открыл глаза. Голова у него разламывалась, тело ломило так, будто его всю ночь молотили, горло жгло и щипало, больно было глотать. С кряхтением поднявшись с постели, Франческо кое-как принялся одеваться. Он не мог сегодня остаться дома: отец уехал на неделю, а из Рима должен был прибыть синьор Сильвио для покупки очередной партии сукна.
Жадно выпив полкувшина воды, Франческо вышел на улицу и поплелся в контору. Утро было мрачным и сырым, под ногами хлюпала грязь, образовавшаяся после выпавшего вчера мокрого снега. Дым от печных труб стелился над городом, заполняя его едким запахом непросушенного, плохо горевшего хвороста.
По дороге к контору Франческо повстречал мальчишку из числа своих обидчиков и, сморщившись от головной боли, подумал, что тот начнет дразнить его. Однако мальчишке было не до него – он спешил куда-то по своим делам и только бросил на Франческо презрительный взгляд.
У конторы уже стоял синьор Сильвио.
– Опаздываете, молодой человек. Долго спите, – сказал он с крайне недовольным видом. – Дневная стража сменила ночную полчаса назад, и городские ворота давно открыты. В эту пору все порядочные люди работают, как велел нам Господь, а спят одни бездельники.
– Виноват, синьор Сильвио, – прохрипел Франческо, – но я немного заболел: простыл, видно.
– Эх, юноша, мне бы ваши болезни! – перебил его синьор Сильвио. – Я насквозь болен, но не жалуюсь и не опаздываю на важные встречи. Впрочем, если разговор со мной вам в тягость, я могу и уйти, – он повернулся, показывая, что уходит.
– Извините, синьор Сильвио, – схватил его за рукав Франческо. – Я весь к вашим услугам. Пойдемте на склад, я покажу вам сукно…
Когда они вышли со склада, площадь заполнилась народом. Торговцы мелким товаром раскладывали его на лотках, лавочники сняли засовы с дверей и отворили свои заведения.
– Видите, все люди трудятся, никто не бездельничает, – проворчал синьор Сильвио. – А вы спите до полудня. Да и сукно у вас нынче не очень хорошее, где вы такое взяли? Десять сольдо, и ни гроша больше!
– Помилуйте, синьор, – запротестовал Франческо, откашлявшись и с трудом глотая, – это такое же сукно, какое вы брали у меня в прошлый раз, и его ровно столько же, сколько вы брали. Тогда вы заплатили нам четырнадцать золотых сольдо.
– Нет, это сукно хуже, – упрямо сказал синьор Сильвио. – Мне ли не знать, каким бывает сукно, – я им торговал, когда вас еще на свете не было.
– Клянусь муками Спасителя, это сукно такое же, как в прошлый раз, – Франческо перекрестился. – Клянусь святым Иеронимом, у нас честная торговля, мы никогда не обманываем покупателя, а тем более, такого уважаемого покупателя, как вы, синьор Сильвио.
– А я клянусь слезами Богородицы, что нынешнее сукно хуже прежнего, и я не дам за него больше десяти золотых сольдо, – продолжал упираться синьор Сильвио. – Я и в прошлый-то раз переплатил, а уж в этот переплачивать не собираюсь.
– Нет, это я отдал вам, уважаемый синьор Сильвио, в прошлый раз сукно по дешевке, себе в убыток, – возразил Франческо. – Отец после сильно ругал меня за это.
– Какое мне дело до того, что вас ругал отец? – развел руками синьор Сильвио. – Не могу же я из-за того, что вас ругает отец, покупать у вас сукно втридорога?
– Да пусть отец меня совсем убьет, но я готов отдать вам сукно даром, если хотите знать, – просипел Франческо, утирая нос. – Разве я не говорил вам, что вы для меня учитель в торговых делах и образец для подражания, которому я всей душой хотел бы следовать?
– Э, нет, молодой человек, на такие штуки вы меня не возьмете! – погрозил ему пальцем синьор Сильвио. – Не пойму, как вам удалось это тогда, но сегодня я на вашу удочку не попадусь.
– На удочку? Боже мой, синьор Сильвио, о чем вы говорите! – воскликнул Франческо, вытирая слезы на глазах. – Известно ли вам, что о вас ходят легенды в Умбрии? Не только в Ассизи, но даже в Перудже рассказывают о вашей находчивости, предприимчивости, изобретательности, о вашем непревзойденном умении вести торговлю. Я слышал это собственными ушами, когда был в плену у перуджинцев. Говорят, что вы поставляете сукно самому святейшему папе, и он не берет его ни у кого, кроме вас.
– Да, это правда, – кивнул синьор Сильвио, смягчившись. – А я и не знал, что так известен в Умбрии.
– Вы?! – изумился Франческо. – О, вы чересчур скромны, синьор Сильвио! Как для рыцарей святы и велики имена славных участников первого Крестового похода – графа Раймунда Тулузского, князя Боэмунда Тарентского и его племянника Танкреда, братьев Готфрида Булонского, Эсташа Булонского и Балдуина Булонского, графа Роберта Фландрского, графа Роберта Нормандского, графа Стефана Блуаского и Гуго Вермандуа, сына Анны Киевской и младшего брата короля Франции, – так для людей торгового сословия велико ваше имя, синьор Сильвио! Поверьте, я был в рыцарях, я знаю, что говорю.
– Вы преувеличиваете, молодой человек, – скривив рот в некое подобие улыбки, произнес синьор Сильвио.
– Нисколько! – запротестовал Франческо. – Вы очень уважаемый человек в Умбрии, а уж как вас уважают в Риме, я и представить не могу.
– Но все же четырнадцать золотых сольдо, это слишком много за ваше сукно, – пробормотал синьор Сильвио, явно начиная сдаваться.
– Да нет же синьор! Оно стоит гораздо дороже, и я буду не я, если вы не продадите его в Риме с хорошим барышом, – Франческо хотел сказать еще что-то, но тут рядом послушался гнусавый голос нищего:
– Подайте ради Христа, сколько можете, добрые люди. Хотя бы на кусок хлеба…
Франческо в бешенстве обернулся к нему. Это был местный пьяница, вечно выпрашивающий деньги на выпивку.
– Пошел вон, дурак! – закричал Франческо. – Ты не видишь, мы заняты делом?!
Нищий проворчал что-то себе под нос и побрел по площади.
– В Ассизи разве нет законов, запрещающих нищим попрошайничать, где придется? – спросил синьор Сильвио. – В Риме они могут просить милостыню лишь в определенных местах.
– Нет, у нас им дозволяется попрошайничать повсюду, но только если они не мешают добропорядочным горожанам и не пристают к ним, – ответил Франческо. – Этот бродяга пропил последние остатки ума, коли осмелился встрянуть в наш разговор.
– Вы, ассизцы, слишком добры к подобному отребью, – назидательно заметил синьор Сильвио. – Вот немцы, как я слышал, с ними не церемонятся: хватают и посылают в черные работы. А кто не желает, – тех вешают вдоль дорог для назидания остальным.
– Да, немцы – молодцы… – протянул Франческо, провожая нищего взглядом. – Так что, почтенный синьор Сильвио, вы берете наше сукно за четырнадцать сольдо?
– Что с вами поделаешь, беру, – сказал синьор Сильвио, и его лицо снова стало недовольным. – Из-за своей доброты я всегда терплю убытки.
– Когда прикажете получить деньги? – Франческо.
– Придется подождать. Не думаете ли вы, что я ношу такие деньги с собой? – сказал синьор Сильвио. – Мой зять и слуга ждут меня на постоялом дворе. Деньги, как всегда, у них под охраной.
– Да, ваш зять, я помню, – улыбнулся Франческо. – Так я не прощаюсь с вами?
– Я скоро буду, – кивнул синьор Сильвио и ушел.
Франческо убрал расчетную книгу, вытер лоб и тяжело вздохнул. Облокотившись о стену конторы, он принялся рассматривать площадь. Нищий пьяница по-прежнему шатался по ней, выпрашивая подаяние. Он был грязен и оборван, торговцы гнали его прочь столь же грубо, как прогнал Франческо.
«А чем он хуже меня и всех этих людей? – вдруг подумалось Франческо. – Его жизнь пуста, бессмысленна и убога, но разве наша лучше? Или все дело только в деньгах и положении в обществе? Если бы меня попросили дать деньги от имени какого-нибудь знатного господина, я бы не отказал. А этот нищий попросил меня Христа ради, и я прогнал его… Да, он пьет и попрошайничает, а мы торгуем и наживаем деньги, – не знаю, что хуже… Где у нас Бог; есть ли он у нас?».
Повинуясь внезапному порыву, Франческо достал из кошелька горсть серебра, бросился к нищему и высыпал ему в руку. Нищий испугался:
– Зачем это, синьор? За что? Я не занимаюсь темными делами: если надо кого-нибудь убить, это не ко мне.
Франческо нахмурился:
– Я даю тебе просто так, ради Христа. Ты часто вспоминаешь его и за это заслуживаешь награды.
Нищий недоверчиво посмотрел на Франческо, а потом быстро засунул серебро за пазуху.
– Благодарю вас, синьор! Да спасет вас Бог! Пусть Господь принесет вам счастье!
– Ступай, – сказал Франческо и пошел к своей конторе.
«Пьяный, видать, – подумал нищий. – Пьяные – они добрые».
Франческо метался в бреду: вскрикивал что-то, с кем-то говорил, порой вставал на постели и невидящим взором смотрел на мать, которая не отходила от него все дни болезни. Джованна плакала, прижимала его голову к своей груди, но Франческо вырывался, снова падал на постель и продолжал спор с тем, кого видел он один.
В комнату вошел Пьетро.
– Как он? – Пьетро дотронулся до лба Франческо. – Горячка еще не прошла?
– Где там, – со слезами отвечала Джованна, – бредит день и ночь, ничего не ест. С трудом заставляю его выпить снадобье, которое прописал лекарь.
– А, лекари! – презрительно махнул рукой Пьетро. – Я на них не надеюсь; я верю в силу молодости. Франческо поправится, вот увидишь.
– Дай-то Бог! – перекрестилась Джованна. – Я молю Господа, чтобы он оставил мне сына, было бы слишком жестоко забрать у нас Франчо.
– Молись, это не помешает, – рассеянно произнес Пьетро. – Не могу себе простить, что уехал из Ассизи, – прибавил он с досадой и сожалением. – Я заметил, что с Франческо что-то не так еще до отъезда, но подумал: «Пустяки, пройдет». А он, видимо, уже тогда был болен, и отсюда его странные поступки. Анджело доложил мне, что Франческо отдал целую кучу серебра какому-то нищему на базаре. Я решил, что Анджело врет: он так завидует Франческо, что готов возвести на него напраслину; Анджело шпионит за ним, и, полагаю, желает ему всяческого зла. Уж не Каина ли мы с тобой вырастили, жена?
– Типун тебе на язык! Перекрестись и попроси прощения у Бога за эти слова! – воскликнула Джованна. – Я (она подчеркнула «я») растила своих сыновей богобоязненными и смиренными.
– Анджело врет, решил я, – продолжал Пьетро, – но теперь вижу, что он говорил правду. Франческо был болен: он не понимал, что творит, и принял нищего за одного из наших богатых клиентов из числа тех, кому мы иногда одалживаем деньги.
– Деньги, деньги, деньги! – раздраженно сказала Джованна. – Ты можешь говорить о чем-нибудь другом хотя бы в тот момент, когда наш сын серьезно болен?!
– Да нет, это я так, просто вспомнил, – виновато пробормотал Пьетро. – Ладно, я пойду, меня ждут… А Франчо поправится, обязательно поправится, – он погладил сына по голове. – Я знаю, что наследником торгового дома Бернардоне будет именно он, я уверен в этом, – Пьетро вышел из комнаты.
– О, Господи! – вздохнула Джованна. – Вот уж, действительно, муж дан жене для испытания ее кротости.
«Кротости, кротости, кротости, – отозвалось в воспаленном мозгу Франческо. – Что есть кротость?». Как наяву, Франческо увидел рыцаря Гвалтьеро. Тот сидел на огромном вороном коне, который был выше самой высокой колокольни. Из ноздрей коня вырывалось пламя, из глаз сыпались искры; он выдыхал дым и бил копытом в землю, заставляя ее содрогаться. Рыцарь Гвалтьеро тоже был громаден и очень высок: его шлем призрачно блистал в темной вышине неба; копье проткнуло тяжелые тучи, а рука в стальной перчатке грозно простиралась над миром.
Сверкнула молния и озарила страшную картину земного грехопадения, – такую, какой видели ее святые Антоний, Иероним и Эгидий. Изысканно одетые священники справляли черную мессу; к нечестивому причастию спешил грешник с кабаньим рылом и в черном плаще, а из чрева земли выходила поющая группа чудовищ во главе с бесом, играющим на арфе, что было явным издевательством над пением ангелов на небесах.
А на другом краю картины метались по небу, подобно нетопырям, тучи крылатых бесов, среди которых были и перепончатые жабы, и зубастые слизняки, и змееголовые крысы, – а внизу совершался немыслимый разврат в открытом для всеобщего обозрения публичном доме; к нему направлялась процессия бесов уже в человеческом облике, но с дьявольскими харями, а возглавлял эту процессию бес в митре и мантии священника, рядом же с ним – олень в красном плаще.
Франческо содрогнулся: каждый христианин знает, что олень является символом верности души и его появление с бесом – неслыханное кощунство.
Но и это было не все. В центре картины стоял город с острыми неровными башнями, угловатыми домами и гигантскими переплетенными деревьями, растущими сверху вниз, так что корни их упирались в небосвод, а кроны – в землю. Из ворот города вышла обольстительная дьяволица; она была совершенно нагая и лишь прикрывала ладонью низ живота. Груди ее были упругими, как большие смоквы; сосцы подобны спелому винограду; плечи нежны и округлы, как водяные лилии, шея тонка и бела, как хрупкий цветок настурции; щеки свежи, как весенняя заря, а губы томные, как летний вечер.
Под ногами дьяволицы вышагивали павлины с распущенными хвостами, а возле нее стоял единорог, и это было еще одним искушением, ибо всем известно, что это животное является символом непорочности и девственности.
Дьяволица призывно глядела на Франческо; ее влажные губы раскрылись, показывая жемчужные зубы, грудь вздымалась от страстного дыхания. Истома прошла по телу Франческо, и плоть его ожила. Он бросился было к искусительнице, но здесь явились перед ним, будто из воздуха, все те же святые – Антоний, Иероним и Эгидий. Франческо никогда не видел их изображений, но сразу понял, что это были именно Антоний, Иероним и Эгидий.
Они показали на что-то за спиной Франческо; он обернулся и увидел Спасителя, страдающего на кресте. Лоб его был покрыт кровавым потом, увенчанная терновым венцом голова упала на плечо.
«Помни о Сыне Моем, положившим Себя за вас», – раздался голос с небес. Святые Антоний, Иероним и Эгидий преклонили колена; пал на колени и Франческо. «Не попадет в рай тот, кого не искушали. Отними искушение – и никто не обретет спасения», – сказал святой Антоний. «Что бы ты ни делал, не забывай о трубном гласе Страшного суда», – сказал святой Иероним. «Пусть не будет у тебя таких тайных грехов, в которых ты не смог бы признаться даже самому себе», – сказал святой Эгидий.
«Да будет так!» – от всего сердца вскричал Франческо. В то же мгновение картина окружающего мира переменилась. Обольстительная дьяволица завизжала, осклабилась, закрутилась и превратилась в мерзкую ведьму. Вскочив на единорога, обратившегося в черного козла, она вначале взвилась к небу, а потом рухнула наземь и провалилась. Вслед за ней с ужасным грохотом ушли под землю и город с острыми башнями, и публичный дом; бесы же и священники, справлявшие кощунственную службу, стали лопаться один за другими, словно мыльные пузыри, разбрызгивая пену столь зловонную, что даже в бреду Франческо сморщил нос.
Рыцарь Гвалтьеро затрясся, будто в лихорадке, зашатался на своем вороном коне, а тот встал на дыбы, захохотал, как человек, а затем сбросил рыцаря под копыта и растоптал его, причем, рыцарь разлетелся на куски с поразительной легкостью, как разлетается тыква, попавшая под колеса. Вороной конь, совершив это, съежился, уменьшился и превратился в мелкого черта. Хихикнув напоследок, он бросился в какую-то щель и пропал.
Небо посветлело и засияло солнце. Чувствуя необыкновенную легкость в душе, Франческо уселся возле святых, и они запросто говорили с ним. «Служи Богу и будь прост. У кого открыто сердце, тот прост и весел. Не бойся веселить Господа, стань его шутом», – сказали святые.
Франческо засмеялся и тут же закашлялся; он набрал побольше воздуха в грудь, и очнулся от забытья.
Оглядевшись, он увидел мать, сидевшую на стуле возле его постели.
– Так хочется есть, – проговорил он, улыбаясь ей.
– Франчо, сынок!.. О, Франчо! – воскликнула мать, с тревожной радостью глядя на него. – Тебе легче?
– Да, – ответил он. – Дай же мне еды, я готов съесть целого барана.
– Сейчас принесу все, что имеется на кухне! – Джованна мигом вскочила со стула. – Тебе правда легче?
– Да, – кивнул Франческо. – Иди же за едой, не то я умру от голода.
– Иду! – заторопилась Джованна. – Пьетро, Пьетро! Франческо пришел в себя, слава Пречистой Деве! Он хочет есть, – раздался ее голос уже из-за дверей. – Пьетро, да где же ты? Неужели ушел в контору? О, Господи, прости меня!.. Анджело, Анджело, твой брат пришел в себя, он хочет есть! Ты слышишь меня Анджело? Ты где?..
Ясным весенним днем три пожилых ассизца сидели у трактира, пили белое вино и говорили о безобразиях, творимых Франческо Бернардоне.
– С тех пор как он бесславно вернулся из похода рыцаря Гвалтьеро де Бриенне – говорил один старик, слепо глядя на раскричавшихся на площади воробьев, – этот Франческо будто с цепи сорвался…
– А? – переспросил второй старик. – С какой охоты он вернулся и кто сорвался у него с цепи?
– Какой аппетит у этого рыцаря, какой желудок! – с завистью сказал третий старик. – Я видел собственными глазами, как Гвалтьеро съел целиком здоровенного барашка, поливая его чесночным соусом и можжевеловой подливой, после этого одолел еще двух жирных каплунов, нашпигованных гребешками и зажаренных на вертеле, а их густо сдобрил оливковым маслом с протертыми сыром и яйцами; под конец же своей трапезы он проглотил трех карасей в сметане с луком. Не говорю уж о вине, которого он выпил пять или шесть кувшинов, без разбора, красного и белого. Вот это утроба! А я, вот, утром съел немного манной каши, пожевал пресную лепешку, да выпил горохового киселя, – так все это встало на пути к желудку и полдня не может до него дойти. Одна надежда на винцо, хотя сказать по правде, пью его и боюсь, – не наделало бы оно мне вреда!
– Где же ты видел, как ест рыцарь Гвалтьеро? – спросил первый старик, стараясь разглядеть лицо третьего. – Он в Ассизи никогда не был, а ты отсюда никуда не выезжаешь.
– Да, – третий старик почесал голову, – ты прав. Наверное, я перепутал его с каким-то другим рыцарем. Голова у меня совсем не варит, памяти не осталось, а еще внутренности болят, газы бродят, дыхание сдавливает, кашляю, а вчера целый день ныла левая нога, – ох, видно скоро смерть придет!
– Придет! – радостно закивал второй старик, напряженно прислушивающийся к их разговору. – Лето скоро придет, а там и новый урожай поспеет, слава Богу!
– …С тех пор как Франческо вернулся из отряда рыцаря Гвалтьеро, – продолжал первый старик, – он вроде бы свихнулся…
Второй старик хотел что-то переспросить, но первый, уловив его движение, повысил голос и заговорил быстрее: – Раньше он был истинным христианином, постоянно ходил в церковь, не пропускал ни заутреню, ни обедню, ни вечерню, – священник на него не мог нарадоваться, – соблюдал все посты, подавал милостыню нищим, дома молился вместе со своей матерью, которая хоть и болтушка, сорока, но в благочестии ей не откажешь. Франческо был образцом для нашей молодежи, он вел себя, как подобает юноше, воспитанному в лучших традициях нашего города, и не поддавался дурному влиянию, которого теперь трудно избежать, сами знаете, но все же можно, если быть порядочным человеком. Франческо не участвовал в разгульных пирушках, выпивал в день не более двух стаканов вина и не посещал женщин, которые могут, следуя примеру своей праматери Евы, совратить мужчину, то есть лишить его божьей благодати.
– Какие женщины? – приложил ладонь к уху второй старик. – Как они его совратили?
– Он о Еве говорит! – прокричал ему третий старик. – Ева совратила Адама!
– А-а-а, – протянул второй старик. – Ну, это старая история. Мне послышалось, что он рассказывает что-то новенькое…
– Но с тех пор, как Франческо вернулся от рыцаря Гвалтьеро, его как будто подменили, – продолжал первый старик. – Он пустился во все тяжкие. Начал пить, сквернословить, задираться по малейшему поводу, бросаться на людей с кулаками; в церкви он вообще не появляется, зато не вылезает от непотребных женщин, которых, непонятно почему, все еще терпят у нас в Ассизи.
– Ты сказал «непотребные женщины»? – второй старик снова приставил ладонь к уху. – Почем, говоришь, они теперь у нас в Ассизи?
– Нет, это невозможно! – вскричал первый старик. – Не буду больше ничего рассказывать!
– Ну, ты убедился, что он малость того? – прошептал второй старик третьему и постучал себя пальцем по лбу. – Сам же завел разговор о непотребных женщинах, сам же утверждал, что они теперь дешевы в Ассизи, и тут же кричит: «Это невозможно»! Мысли перепутались у него в голове, как клубок ниток, которыми поигралась кошка: не поймешь, где кончается одна и начинается другая.
– Ладно, я все же доскажу до конца, – решительно проговорил первый старик. – А ты лучше молчи, если чего-то не дослышишь! – завопил он на ухо второму. – Я не буду тебе повторять!
– Почему это я не дослышу? – обиделся второй. – Может, какие-то отдельные слова не разберу, а так все слышу.
– Так вот, – продолжал первый, – посещая непотребных женщин, Франческо окончательно предался дьяволу: сатана не может захватить душу, если раньше не испачкает ее и не развратит грехом. При этом нечистый издавна принимает женский облик, чтобы искушать мужчин: начав с Евы, он не остановился даже перед Христом. Правда, для преодоления соблазна Бог приставил к каждому человеку ангела-хранителя, но Сатана точно так же приставил демона-искусителя. Ангел – справа, дьявол – слева, поэтому мы и плюем через левое плечо, чтобы отогнать нечистого, но видел ли кто-нибудь из вас, чтобы Франческо Бернардоне плевался через левое плечо?
– Нет, не видели, – ответил третий старик за себя и за второго старика, который тоже покачал головой.
– Тот-то и оно, – многозначительно произнес первый. – А зачем ему плеваться через левое плечо, если он сам служит нечистому? Это наивернейший признак: кто не плюется через левое плечо, тот связался с дьяволом.
– Помилуй нас Бог! – перекрестился третий старик, и второй вслед за ним.
– В то же время все стали замечать, что Франческо часто бормочет что-то себе под нос и даже разговаривает сам с собой: стало быть, сатана искушает его видениями, – первый старик сделал паузу и потряс растопыренными пальцами в воздухе, дабы произвести большее впечатление на своих приятелей. – Одному Франческо известно, что ему являет нечистый, но мы знаем, как хитер Люцифер. Он не чуждается средств простых и грубых, действуя по обстоятельствам. Святому Антонию, бывшему богачу, сатана бросил под ноги слиток серебра, чтобы напомнить о покинутых богатствах. Изголодавшемуся святому Иллариону, ранее тратившему большие деньги на пиры, он подставлял вкусные кушанья. Святую Пелагею, бывшую актрису и куртизанку, дьявол дразнил любимыми ею прежде драгоценностями: перстнями, ожерельями и запястьями.
– Да, да, да, – дружно повторяли второй и третий старики, заметно побледнев при рассказе о дьяволе.
– Если простые средства не действуют, дьявол переходит к более сложным, – зловеще хрипел первый старик. – Не сумев искусить святого Иллариона изысканными блюдами, сатана пугал его волчьим воем и визгом лисиц; звери скакали и прыгали вокруг Иллариона, и даже ползали по нему, подобно тараканам. А однажды ночью его оглушили плач детей, блеяние стад, мычание быков, рыкание львов, вопль женщин, – великий шум, как бы от военного лагеря. Едва он крестом прогнал это наваждение, как вот, новое: летит на него, при лунном сиянии, военная колесница, запряженная бешеными конями. Хорошо, что Илларион не растерялся и произнес имя Христово: колесница провалилась сквозь землю.
Что касается женщин, то они, как учит нас церковь, есть отверженные рая, соблазн сатаны, яд душ, меч сердец, – строго сказал первый старик, подняв указательный палец. – Они есть долгогривые прелестницы, совы, волчицы, ненасытные пиявки.
– Ненасытные, ох, ненасытные! – воскликнул второй старик. – В этом ты прав.
– Замолчи, – толкнул его третий старик, а первый продолжал:
– Часто с целью плотского искушения дьявол сам принимает вид женщины и является к святым отшельникам в пустыню либо заблудившейся красавицей, либо грешницей, ищущей покаянья, либо благочестивой девицей, жаждущей приобщиться к аскетическим подвигам. По человеколюбию или слишком твердой уверенности в своей добродетели, пустынножитель принимает обманную деву в тесной своей келейке и обыкновенно в самом непродолжительном времени погрязает в грехопадении. Истории этого рода бесчисленны.
– Какие истории? – насторожился второй старик. Первый и третий шикнули на него, и первый сказал: – Но верно и обратное: как женщина искушает мужчину, так и мужчина искушает женщину, и здесь-то дьявол приходит ему на помощь. Дьявол, конечно же, большой повеса и щеголь, недаром говорят: «Вертляв, как черт». А еще говорят: «Чертовски красив, дьявольски хорош», а внешность, как вы знаете, многое значит для женщины. Разве не то же самое мы видим и у бездушных тварей? Павлины распускают свои хвосты, чтобы привлечь самок, оперение селезней привлекает к ним уток.
Если мужчина красив, он уже завладел вниманием женщины, а прибавьте к этому изящество, остроумие, умение одеться, как того требуют предписания нынешнего времени; прибавьте любезное обхождение, в котором дьявол и его слуги не знают себе равных. Каждому из мужчин известно, что проявляя достаточно настойчивости и терпения, можно покорить любую женщину. Почему? Да потому что женщина по природе своей хочет довериться надежному человеку, а, проявляя настойчивость и терпение, мужчина тем самым создает образ надежного человека. Женщины это ценят, они вообще по достоинству смогут оценить ваше упорство в достижении цели, то есть в завоевании своей персоны.
– Как, как? – переспросил второй старик, но третий сильно толкнул его локтем в бок.
– В ход идут также проницательные взгляды, игривые улыбки, будто бы случайные прикосновения, – первый старик сам разволновался и раскраснелся от своего рассказа. – Вы нежно убираете выбившуюся прядь ее волос; можно невзначай поправить рукавчик ее платья. Во время всего этого вы ведете легкую непринужденную беседу, ни в коем случае не о любовных отношениях. Любая женщина, очарованная вашими речами, вашей чуткостью, вашей доверительным отношением к ней, скоро растает. Ну, а дальше? Дальше – милые подарки, стихи о любви, прогулки в саду, поцелуи в тени олеандров, страстные встречи под луной. Все это должно быть похоже на сказку: женщина хочет сказки, поэтому подарите ей сказку, и женщина вам покорится. А после этого будь вы хоть сам дьявол, будь вы его слуга, как Франческо Бернардоне, женщина найдет себе оправдание: «Я понимаю, что он подлец и развратник, но он такой очаровательный, и меня к нему тянет», – скажет она.
– К кому ее тянет? – спросил второй старик, с жадным вниманием прислушиваясь к словам первого старика.
– Больше ничего не скажу, – обидевшись, отрезал первый старик, а третий с кряхтением расправился, потрогал свой живот и сообщил: – Я тоже кое-что слышал о проделках Франческо Бернардоне, но прежде всего хочу сказать: не правы те, кто полагает, будто Франческо раньше был праведником и лишь потом предался дьяволу. В тихом омуте черти водятся; Франческо только прикидывался смиренным христианином, а сам такое вытворял, что не приведи Господи! Вы знаете, конечно, как он соблазнил мадонну Лию?
– Мадонну Лию? – первый старик вгляделся в лицо третьему, пытаясь определить, не шутит ли он. – Молодую вдову с Цветочной улицы? Женщину, на которую дважды накладывали епитимью? Бог с тобой, она сама кого хочешь соблазнит!
– Ты ошибаешься, – возразил третий старик. – Да, она молода и красива, но раньше была не склонна к греху, хранила чистоту души.
– За что же она несла епитимью? – недоверчиво спросил первый.
– Мадонну оклеветали. Зависть, – коротко ответил третий и затем пояснил: – У нас в городе многие люди неправильно питаются и от этого испортили себе печень. Желчь заливает их внутренности, боль в правом боку не дает спать: вот почему они злы на весь мир и особенно раздражаются при виде здорового человека. Уж мне-то знакомо такое состояние: я сам страдал от печени, пока лекарь из Падуи не вылечил меня смесью овса, бешеной вишни (иначе называемой белладонной, потому что ее используют женщины для того чтобы расширить зрачки глаз и сделаться более привлекательными), конского каштана, а также курчавого чертополоха, – вся эта смесь была настояна на моче молодого трехлетнего бычка. Кстати, этой же смесью с добавлением крошечной доли ореха святого Игнатия я лечил свой геморрой и почти вылечил его, но проклятые запоры опять вернули его мне. Итак, если будете лечиться от геморроя, друзья мои, не забывайте, ради Бога, о слабительном, иначе все ваше лечение пойдет насмарку, – третий старик тяжко вздохнул.
– Ты говорил о мадонне Лии, – прервал его вздохи первый старик.
– О чем он говорил? – спросил второй.
– О мадонне Лии! – крикнул ему первый старик. – Франческо Бернардоне соблазнил ее!
– Ах, так, – оживился второй старик. – Расскажите, это очень интересно!
– Мадонна отличалась чистотой души, – повторил третий. – В ее доме собиралась, правда, компания молодых людей, но нельзя осудить их поведение. Молодых тянет друг к другу, они любят повеселиться, и пусть себе веселятся, пока здоровы. Когда их начнут одолевать болезни, будет не до веселья. Какое веселье, когда болит и тут, и там, – когда…
– Ты говорил о мадонне Лии, – перебил его первый старик.
– Да, о мадонне Лии. Она держалась целомудренно и никому не позволяла никаких вольностей. Кое-кто из молодых людей пытался приударить за ней, но она ни-ни! Я точно это знаю, мой внучатый племянник тоже ходил в дом мадонны Лии и был в числе ее воздыхателей, но ничего не добился от нее, так же как остальные поклонники, – старик закашлялся, перевел дух и продолжал: – Однако дьявол силен, он возбуждает греховные желания, перед которыми трудно устоять, – и вот к мадонне заявился Франческо. Напрасно вы думаете, что он жил одними молитвами, он был одержим плотским влечением; в Ассизи не было другого мужчины, столь же охочего до женщин.
– Что он делал с женщинами? – переспросил второй старик.
– Ты, что, ребенок? Не знаешь, что делают мужчина с женщиной, оставшись наедине? – недовольно проговорил первый старик. – Не слышал пословицу: «Если мужчина и женщина уединились, то не для того чтобы прочесть «Отче наш»»?
– Они еще и «Отче наш» читали в это время? – поразился второй старик.
Первый старик крякнул от досады, а третий продолжал:
– Мадонна сопротивлялась Франческо, как могла, но он же не просто слуга дьявола, – он сам дьявол, сущий дьявол! Уж кто-кто, а Франческо Бернардоне умеет уломать женщину! – третий старик многозначительно вскинул брови. – Франческо просто-таки рожден для соблазнения женщин: ходят слухи, что едва он вылез из колыбели, женщины не могли противиться ему. Я слышал, что его первой жертвой стала няня, ухаживающая за ним; я слышал, что мужское естество Франческо ожило вместе с его первыми шагами и не унимается с той поры ни на мгновение. Как голодный волк, рыскает Франческо повсюду и ищет женщин, с которыми может удовлетворить свое неистовое влечение; бедная мадонна Лия, бедная овечка, – она попалась этому голодному зверю и была съедена им!
– Он съел ее?! – изумился второй старик.
– Хуже. Из этой чистой благородной женщины он сделал куртизанку, – отрезал третий старик.
– Да ты что? – удивился первый старик. – А я об этом не знал.
– Весь город знает, а ты не знаешь, – сказал третий. – Видно, у него и впрямь что-то с головой, – пробормотал он про себя и прибавил вслух: – Слушай же, я расскажу тебе.
– И мне, и мне тоже! – взмолился второй старик.
– И тебе тоже, – обреченно вздохнул третий. – Вкрадчивыми, льстивыми речами, нежным обхождением и дорогими подарками Франческо сумел покорить сердце мадонны; она сдалась и взошла с ним на ложе любви. Раз за разом он торжествовал над ней, он заставил ее забыть стыдливость, он отбросил прочь всякие приличия. Бедная, бедная мадонна Лия, – она переступила порог дозволенного, она вошла во врата разврата и не смогла вернуться назад! Если бы она была больной и старой, может быть, – может быть! – она спаслась бы, но будучи молодой и здоровой, мадонна погубила свою душу. Хорошо быть молодым и здоровым, но в этом есть и опасные стороны, – назидательно заметил третий старик. – Итак, имея такого наставника, как Франческо Бернардоне, мадонна Лия – былой образец чистоты и целомудрия – стала одержима дьявольской похотью, – продолжал он. – Скоро ей уже мало показалось одного мужчины, скоро она захотела испробовать любовь многих. Ремесло куртизанки, которое приносит не только любовь многих мужчин, но и деньги, все больше привлекало мадонну Лию. И вот, наконец, результат: она уехала из Ассизи в Венецию и там вступила в цех жриц любви, окончательно забыв про вечное спасение. Мой внучатый племянник сразу после Пасхи ездил в Венецию по своим делам и видел в этом ужасном городе мадонну Лию. Она пользуется необыкновенным успехом у тамошних синьоров; она и сама одевается как знатная синьора, а драгоценностей на ней столько, что от их сияния слепит глаза, – так мне рассказывал мой племянник… Кто же в этом виноват? Конечно, Франческо Бернардоне. А вы толкуете, что он был праведником, – хорош праведник, нечего сказать! – закончил третий старик.
– Да, – протянул первый. – Действительно, в тихом омуте черти водятся… А мы-то надеялись, что Франческо прославит Ассизи: представляю, как он нас прославит! Гнать его из города, пока не поздно. Гнать, пока он не соблазнил всех ассизских девушек!
– Неужели он соблазнил всех ассизских девушек? – спросил второй старик, чмокая губами. – Какой позор!
– Гнать, пока не поздно, – согласился третий старик. – Молодой, сильный и здоровый, Франческо Бернардоне может наделать еще много бед в Ассизи.
Тем же вечером в том же трактире, около которого днем сидели и вели глубокомысленную беседу три ассизских старика, собралась шумная компания молодых людей. Вино текло рекой, трактирщик не успевал открывать бутылки, но весенний вечер и без вина наполнял хмельной радостью юные сердца; вскоре кому-то пришла в голову прекрасная идея – взять цитры и мандолины и пойти по улочкам петь любовные песни под окошками милых девушек.
– Франческо! Франческо! – закричали Джеронимо и Клементино. – Твой голос будет первым, ты запоешь, а мы подхватим. Какая девушка устоит против нашего пения?.. Эй, Франческо, хватит грустить! Ты один не весел среди нас; ты, что, не можешь забыть мадонну Лию?.. Пошли же, Франческо, пошли на воздух, здесь нечем дышать.
– Да, пойдем, – сказал Франческо. – Вы правы: дышать у нас тяжело.
Все вышли на площадь; с шутками и хохотом шумная компания направилась по улице к ближайшему дому, где жила молодая красотка, но вдруг кто-то заметил, что Франческо отстал от них.
– Черт возьми, куда он подевался? Кто задержал его в этот чудесный вечер? – воскликнули Джеронимо и Клементино и отправились на поиски друга.
Они нашли его в начале улицы, у первого дома. Франческо стоял, прислонившись к стене, и отрешенно смотрел куда-то вдаль.
– О чем ты задумался, Франческо? Может быть, прелестная девушка пленила твое сердце? – Джеронимо хлопнул его по левому плечу, а Клементино – по правому.
Франческо недовольно посмотрел на своих друзей.
– Нет, не девушка, – он вдруг повернулся и зашагал прочь.
– Куда ты, Франческо? Что с тобой происходит, дьявол тебя забери?! – возмутились Джеронимо и Клементино.
– Вы идите, а мне надо прогуляться. Тут, недалеко… – проговорил Франческо, ускоряя шаг.
– Святые угодники! Да куда же ты? – крикнули ему вослед Джеронимо и Клементино. – Нет, он явно не в себе. Эх, мадонна Лия, мадонна Лия, – вот до чего довела человека несчастная любовь!.. Ну, пошли, что ли, слышишь, нас зовут, – и они бросились догонять веселую компанию.
А Франческо спешил к городским воротам, их скоро должны были закрыть на ночь. Он хотел уйти из города, уйти подальше, вверх по течению реки, – туда, где начинались горные отроги.
Стражники, уже собиравшиеся наложить засовы на створы ворот, с изумлением поглядели на молодого человека, умолявшего выпустить его из города.
– Хорошо, иди с богом, коли тебе неймется, – сказал один из них, приоткрывая ворота. – Но, смотри, коли попадешь в лапы разбойников или к нечистой силе, на нас не обижайся.
– Благодарю вас, добрые люди, – ответил Франческо и выскользнул из города.
– Ты не узнал его? – спросил стражник у своего товарища. – Это же Франческо Бернардоне. Его выгнали из рыцарей за буйное поведение, а теперь он пустился в загул у нас, в Ассизи. Поди, направился в какое-нибудь злачное место за городом и будет там развлекаться до утра. А чего ему: отец – богатый купчина, ни в чем ему не отказывает. Денег у этого Франческо – куры не клюют, может купить все, что захочет: хоть бочку крепкого вина, хоть десяток гулящих девок.
– Господи Иисусе, такой молодой, – перекрестился второй стражник с тайной завистью.
…Франческо быстро шел по горной тропинке. Кусты шиповника, барбариса, жимолости, заросли терновника и ветви старого плюща покрывали склон горы по обе стороны тропинки, но Франческо знал, что дальше они расступятся, и за лугом, за Кривой речкой, среди низких корявых сосен он найдет заброшенную лачугу, – именно к ней он шел.
Природа была великолепна: она проснулась после зимы и торопливо готовилась к лету. На горных вершинах еще сверкал снег, но уже звонко пели птицы и с густым жужжанием пролетел шмель. Франческо остановился и в то же мгновенье в лесу запел соловей, – первый соловей в этом году. Франческо прислушался, и вновь раздалась соловьиная трель, – сначала короткая, а потом длинная, раскатистая, переливающаяся. Ему стало хорошо, он вдохнул полной грудью и прочел стихи:
…Франческо добрался вовремя: сумерки сгустились и наступила ночь, – еще немного, и он мог бы заблудиться в темноте. Он отворил висевшую на одной петле дверь хижины, бросил на землю плащ и улегся на него. Ночь была тихой и теплой; вначале Франческо лежал неподвижно, ни о чем не думая, с наслаждением вдыхая воздух, наполненный свежими запахами ранних трав. Потом он обратился мыслями к Богу, к сотворенному Богом земному миру и тому миру, который вечен. Непонятно почему, эти мысли в этот раз не принесли Франческо радости и как-то незаметно перешли в воспоминания последних лет: он вспомнил плен у перуджинцев, службу у рыцаря Гвалтьеро, опостылевшую торговлю в отцовской лавке, но, главное, так внезапно и странно прервавшиеся отношения с мадонной Лией.
Франческо застонал, ему сделалось неудобно лежать на земле; он зашевелился, чтобы лечь получше, и тут до него донеслись какие-то звуки из ночной тьмы. Франческо привстал и прислушался; волей-неволей он вспомнил все те страшные истории, которые рассказывали о ночных существах. Демоны и когорта дьяволов выходили на землю по ночам; лесные духи и тролли, приспешники Люцифера, изгнанные вместе с ним из рая, также любили ночь и совершали под ее покровом свои злые проделки; кроме того, в горах и лесах жили жуткие создания с лицом женщины, телом свиньи и ногами лошади, – не говоря уже о коварных оборотнях, человеках-волках и человеках-медведях. А когда в бурную ночь проносился ураган, это был след Дикого Охотника, мчавшегося со сворой лающих псов по лесам, горам и долинам. Он был ужасным бестелесным призраком и убивал все на своем пути.
Франческо стало страшно. Он уже пожалел, что ушел из города; выйдя из своего ненадежного убежища, Франческо закутался в плащ и тревожно вглядывался в кромешную тьму.
И здесь случилось чудо – на восточном склоне горы ударил колокол. Там стояла маленькая церковь святого Дамиана, полуразрушенная и редко посещаемая. Кому понадобилось звонить в колокол ночью, кто был этот неведомый звонарь, Франческо не знал, но колокольный звон рассеял его страхи и вернул к мыслям о вечности, к мыслям о Боге. Франческо рассмеялся: что были все демоны, оборотни и вампиры, что была нечистая сила во главе с Сатаной по сравнению с всемогущим Богом и божьим миром. В небесах сияли звезды: их свет был лучезарной улыбкой Господа, доброй и милостивой. Все низкое, уродливое терялось перед ней и растворялось во тьме: чего же было бояться тому, кто сам желал стать светильником Божьим?
– Да, так, – сказал себе Франческо. – Я выбрал свой путь и не сверну с него.
Он вернулся в хижину, подстелил плащ, лег на него, накрылся его полами и заснул.
Утром Франческо пошел к дамиановской церкви. Дверь церкви была открыта настежь. Никаких следов присутствия людей не было, напротив, всюду царило запустение: крыша прохудилась, пол был засыпан прошлогодними листьями, в углах висела паутина. Кто мог ночью забраться по шаткой лестнице на колокольню и ударить в колокол, так и осталось загадкой.
Опустившись на колени перед потрескавшимся распятьем в алтаре, Франческо принялся молиться. Он молился долго, – и час, и другой, и третий он клал усердные поклоны. Обессилев, он упал на пол и сквозь пелену в глазах смотрел на распятье. Вдруг ему показалось, что черты Господа оживают, губы шевелятся, и голос возглашает:
– Франческо, почини дом мой. Ты видишь – он почти разрушен.
Франческо вздрогнул всем телом. Он еще раз взглянул на Господа, но черты господние приобрели неподвижность. Между тем, голос Иисуса все так же звучал в ушах Франческо: «Почини дом мой…». Франческо поднялся с колен и задумался. Ремонт церкви стоил дорого: тех денег, что Франческо накопил, помогая отцу в конторе, явно не хватило бы. «А если…» – подумалось ему, и он сам испугался этой мысли. «Но как еще…» – подумал он в следующее мгновение и решился. «Будь, что будет, но я добуду деньги», – он вышел из церкви и побежал в Ассизи.
В конторе отца копошились приказчики, Анджело покрикивал на них.
– Мне нужно двадцать золотых сольдо, – сказал Франческо, приняв деловитый вид.
– Ого! – отозвался Анджело. – Зачем тебе столько?
– Есть выгодная партия сукна, ее продают по соседству, в Фолиньо. Нельзя упустить такую возможность; отец будет недоволен, если мы опоздаем с этой сделкой, – объяснил Франческо, стараясь говорить как можно убедительнее.
– Но у меня нет ключа от ларца с деньгами. Отец мне не доверяет, – криво улыбнулся Анджело.
– Зато мне он доверяет, – ответил Франческо, а на его лице промелькнуло странное выражение. – Вот ключ, – он достал из-за воротника цепочку. – Сейчас я открою ларец.
– Открывай, – пожал плечами Анджело. – Отцовский любимчик, – прошептал он себе под нос.
…Прижав к груди мешочек с золотыми монетами, Франческо помчался к священнику – преподобному отцу Фредерико. Церковный приход отца Фредерико охватывал восточные окрестности Ассизи: таким образом, церковь святого Дамиана находилась в его ведении.
Отец Фредерико мирно закусывал после заутрени.
– А, Франческо! – воскликнул он. – Что ты так рано? Ты, видно, тоже был на утренней службе, молился в своей церкви? Это похвально. В городе о тебе ходят разные слухи, но я всем говорю: не верьте сплетням. Уж кто-кто, а Франческо Бернардоне – достойный молодой человек, я знаю его с пеленок… Хочешь разделить со мной трапезу?
– Нет, благодарю вас, святой отец. У меня нет времени, я пришел к вам по важному делу, – отказался Франческо.
– По делу? – поднял брови отец Фредерико. – Но я не покупаю и не продаю сукно.
– Это дело другого рода, – замялся Франческо.
– Уж не исповедоваться ли ты хочешь? – отец Фредерико ловко подхватил с тарелки большой кусок окорока, отправил его в рот и запил стаканом вина. – Это очень хорошо, – сказал он с набитым ртом, – но дай мне прежде поесть, а после я приму твою исповедь.
– Нет, я пришел не исповедаться… Я хотел поговорить с вами о церкви святого Дамиана, что находится на восточном склоне горы, – выпалил Франческо.
– Это ты мне рассказываешь, где она находится? Ты забыл, что она в моем приходе? – улыбнулся отец Фредерико. – Боже, боже, – вздохнул он, – горько видеть, как разрушается храм Божий! Прихожане нынче стали скупы, не хотят жертвовать на восстановление сего храма. Говорят: «Зачем он нам? Кто в нем будет молиться? Кому охота лазить каждый день по горам, рискуя свернуть себе шею?».
– Я принес деньги на ремонт этой церкви, – прервал Франческо святого отца.
Отец Фредерико подавился окороком и выпучил глаза:
– Ты принес деньги? Вот уж поистине неисповедимы пути Господни!.. Но тебе известно, во сколько обойдется ремонт? Тут не отделаешься мелкой монетой…
– Держите, – Франческо передал отцу Фредерико мешочек с деньгами. – Здесь двадцать золотых сольдо.
Отец Фредерико посинел, потом побагровел, и, в конце концов, побледнел.
– Двадцать золотых сольдо, – просипел он. – Боже правый, да откуда у тебя такие деньги? Ни за что не поверю, что твой отец дал их на благотворительность.
– Берите, не думайте об этом, – сказал Франческо. – Клянусь всеми святыми, что я отработаю своему отцу эти деньги.
– Так ты взял их без его ведома? Ах, Франческо, Франческо, ты поступил нехорошо, – покачал головой отец Фредерико. – Я не возьму твой дар. Подумай только, что скажет твой отец? Его нрав известен: Пьетро поколотит тебя, – пожалуй, и меня заодно с тобою… Нет, я не возьму твое золото, – отец Фредерико вздохнул и налил себе вина.
– Выходит, даминиановская церковь никому не нужна, кроме меня?! – вспылил Франческо. – Кроме меня и Господа…
– Не кощунствуй, – строго заметил отец Фредерико. – Не бери на себя слишком много.
– Тогда вот так! – вскричал Франческо и выбросил мешочек с деньгами в окно. – Пусть эти деньги берет, кто хочет… Разрешите мне, хотя бы, молиться в церкви святого Дамиана, – прибавил он устало.
– Это – пожалуйста, – согласился отец Фредерико, поглядывая в окошко. – Этого тебе никто запретить не может. А еще я хочу заметить… – продолжал он, но в этот момент дверь со стуком открылась и на пороге появился взбешенный Пьетро Бернардоне.
– Люди сказали, что ты пошел сюда! – увидев Франческо, закричал он от порога. – Анджело доложил мне, что ты взял двадцать золотых сольдо – двадцать золотых сольдо! – чтобы купить какое-то сукно! Какое сукно, я тебя спрашиваю? Откуда взялось сукно в Фолиньо, где куска холстины не купишь? Отвечай, иначе я за себя не ручаюсь, клянусь Богом!
– Я взял эти деньги, чтобы отдать отцу Фредерико на ремонт церкви святого Дамиана, – проговорил Франческо с дрожью в голосе.
– Что?! – Пьетро подумал, что ослышался. – Ты утащил у меня двадцать золотых, чтобы отдать их на ремонт какой-то там церкви?! Это твоя мать тебя надоумила, или ты сам догадался? А может, это вы, святой отец, навели его на эту мысль? – Пьетро повернулся к отцу Фредерико.
– Нет, нет! – поспешно ответил он. – Клянусь спасением души, я ничего не просил у вашего сына!
– Дайте мне стакан вина, – сказал Пьетро, – у меня в груди что-то сдавило, – выпив, он перевел дух и уже более спокойно произнес. – Если бы я в твои годы, Франческо, совершил что-нибудь подобное, твой дед так избил бы меня, что никакие лекари не помогли бы… Где деньги?
– Он выбросил их в окно. Они и сейчас там лежат, – все так же поспешно отвечал отец Фредерико.
– Двадцать золотых валяются под окном, как мусор! – воскликнул Пьетро. – Ну, сын, обратился он к Франческо, – видит Бог, долго я терпел твои чудачества, но теперь этому пришел конец. Я запру тебя в чулане под лестницей, и ты будешь сидеть там до тех пор, пока не излечишься от своих безумств, одумаешься и решишь, наконец, жить по-человечески… Ступай за мной и не возражай. Нам еще надо подобрать золотые, а то, не ровен час, их подберет кто-нибудь другой… А вы, святой отец, простите меня, я погорячился, – поклонился он отцу Фредерико.
– Бог простит, – ответил он, благословляя Пьетро и подставляя ему руку для поцелуя.
Ассизцы спешили в замок, где раньше жил наместник императора, а теперь размещался городской совет, канцелярия, суд и прочие городские учреждения. Мужчины вели под руку своих жен, молодежь норовила протиснуться вперед. Сегодня должно было состояться знаменательное событие: по требованию Пьетро Бернардоне в здании суда разбиралось дело его сына Франческо, – того самого, что был в рыцарях, бесславно вернулся из похода, вел распутную жизнь, проявил непослушание отцу и, по слухам, даже обворовал его.
«Дело нашего Франческо, славного Франческо, что бы там не болтали», – вполголоса добавляла молодежь, солидные же люди рассказывали следующее.
Пьетро Бернардоне запер сына в своем доме, но будучи вынужденным уехать по делам, оставил Франческо на попечение жены. Эта Сорока, – вздорная, пустая женщина, – не успел Пьетро отъехать от дому, выпустила Франческо, а он и был таков!
Когда Пьетро вернулся, то не обнаружил птички в клетке; он принялся всюду разыскивать сына и нашел его в церкви святого Дамиана. Кому нужны были эти развалины, но Франческо взялся восстанавливать ее, – очередное сумасбродство! Конечно, он не мог найти в Ассизи средства для ее ремонта, – кто бы ему дал! – и тогда он пошел по окрестным селам и стал петь Лазаря. Зевакам, которые собирались вокруг него, он говорил, что просит во имя Господа помочь ему в благоустройстве церкви: кто, де, принесет камень, получит от Господа награду, кто принесет два камня, получит двойную награду, кто принесет три – тройную.
Находились такие, кто давали камни; безумный Франческо таскал эти камни на гору к церкви святого Дамиана и, вооружившись молотком и мастерком, трудился как каменщик.
Увидев сына за таким занятием, Пьетро Бернардоне совсем расстроился. Он умолял Франческо вернуться, обещал ему забыть былое, потом ругал и проклинал его, – все впустую! Говорят, что Франческо, преисполнившись гордыней, ответил отцу: «Я не боюсь твоего гнева. Вяжи меня, избивай, запирай меня в темницу, делай, что хочешь: какую ты ни придумаешь муку, я с радостью пострадаю из любви к Иисусу».
Франческо – избранник Божий, скажите на милость, что придумал! Хорошую шутку отпустил его брат Анджело, юноша достойный, примерного поведения. Увидев Франческо в грязи и поту, Анджело сказал ему: «Ты раньше хорошо умел торговать, а сейчас что можешь продать? Может быть, продашь немного своего пота?». Дерзость Франческо не знала границ и он ответил брату: «Свой пот я по хорошей цене продал Господу нашему Иисусу».
Каков нахал! А все плоды неправильного воспитания: Сорока распустила и избаловала своего старшего сына, но и Пьетро тоже хорош: если бы он построже с ним обходился, не пришлось бы нынче мучиться.
Потеряв всякое терпение и надежду образумить сына, Пьетро обратился в городской Совет и потребовал, чтобы Франческо был привлечен к суду, – продолжали судачить солидные горожане. – Пьетро говорил, что поступкам его старшего сына нет никакого оправдания; Франческо обуян злобой и черной неблагодарностью. Но Франческо не пожелал предстать перед Советом и городскими судьями, – нет, вы подумайте только! – и обратился к суду епископа.
Его преосвященство согласился выслушать обоих Бернардоне, и сегодня сделает это в здании городского суда, потому как другого места у нас нет, – наш епископ лишь по названию епископ, а живет хуже простого священника, и в доме его не развернуться. Что ни говорите, но наш Ассизи это вам не Перуджа, будь она проклята, где у епископа есть свой дворец, – но какова честь этому наглецу Франческо! Сам епископ будет судить его, как вам это? До чего мы дожили, куда мы катимся, что за времена теперь настали?
В зале суда было не протолкнуться, все скамьи были заняты, а опоздавшие стояли в дверях. Вездесущие мальчишки стремились пролезть под ногами, но стражники гнали их прочь, – судебное заседание не предназначено для детских глаз. Духота в зале была невыносимой, ассизцы изнывали от нее и нетерпеливо посматривали на двери, откуда должен был появиться епископ. Вот, наконец, он вышел и занял свое место в кресле, на возвышении, где обычно сидели судьи; вот он подозвал к себе Пьетро Бернардоне и сказал, что готов его выслушать. Ассизцы навострили уши.
– Ваше преосвященство, господин епископ, – с должным почтением начал свою речь Пьетро, – вы знаете, зачем я сюда пришел. Мой старший сын Франческо, подобно Хаму, сыну Ноя, надсмеялся над своим отцом, забыв о чести, приличии и сыновнем долге.
Я долго прощал Франческо его дикие выходки, но всему есть предел. Я простил ему, когда он, забросив наше семейное дело, отправился к рыцарю Гвалтьеро в поисках приключений и легкой добычи. Всем известно, чем это закончилось: Франческо вернулся без денег и без славы. Другой отец не пустил бы его на порог, но я, как в той истории о блудном сыне, заколол быка по случаю возвращения Франческо и устроил богатый пир для всех горожан. Чем же отблагодарил меня Франческо? Неуважением ко мне и полным пренебрежением к занятию, которым мы зарабатываем на жизнь, а ведь я мечтал, что он станет моей надежной опорой в делах, преемником нашего семейного предприятия и утешением в моей старости.
И это еще не все. Я мог бы рассказать, ваше преосвященство, о таких поступках Франческо, за которые его по закону следовало бы посадить в тюрьму, но не стану этого делать, потому что мне стыдно за своего сына. Наверное, я плохо его воспитывал; наверное, я был слишком мягок с ним и испортил его своим попустительством, но что теперь об этом думать? Во всяком случае, он не может упрекнуть меня за строгость и жестокость. Наоборот, я всегда старался, чтобы ему жилось хорошо, лучше, чем мне в его годы, а как я жил в молодости, как со мной обращался мой отец, могут рассказать старики, находящиеся в этом зале.
– Да, старый Бернардоне был суров и не терпел неповиновения, бедному Пьетро приходилось туго, – подтвердили из зала.
Епископ кивнул:
– Продолжай, Пьетро.
– Вот я и говорю, – я был чересчур мягок со своим сыном, и от этого теперь мои беды, – вздохнул Пьетро. – Но я надеюсь, что еще не поздно все исправить. Я хотел обойтись домашними средствами, однако, воспользовавшись моим отсутствием, он бежал из дома. Я разыскал Франческо и убеждал его вернуться, но он вел себя грубо и дерзко. К тому же, он постоянно ссылается на Господа нашего и утверждает, что действует по воле Господа. Я же считаю, – а кроме меня, и многие наши горожане, – что это сумасбродство и гордыня.
– Правильно, Пьетро! – крикнули из зала.
– Тише! – епископ стукнул посохом по полу.
– Ваше преосвященство, верните мне сына, пока не поздно. Только вы можете его образумить, – твердо проговорил Пьетро, переждав шум. – Мои требования разумны, справедливы и законны. Клянусь распятием, я не накажу сына за то зло, которое он мне причинил. Если он исправится, возьмется за ум и будет помогать мне в делах, как прежде, я прощу его и забуду все обиды.
– Ты все сказал? – спросил епископ.
– Все, ваше преосвященство, – поклонился Пьетро.
– Хорошо, а сейчас послушаем твоего сына. Франческо, выйди на середину, – позвал епископ.
Франческо встал на указанное место. Он был бледен, его глаза лихорадочно блестели. Облизнув пересохшие губы, Франческо сказал:
– Ваше преосвященство, я полностью признаю свою вину. Да, я виноват перед моим отцом: я плохо отплатил ему за заботу обо мне, за мое воспитание, за то внимание, которое он мне оказывал. Он был очень хорошим отцом, и я всегда буду вспоминать его по-доброму.
– Ты говоришь так, будто я уже умер, – бросил Пьетро.
– Хочу лишь заметить, что он напрасно обвиняет меня за уход к рыцарю Гвалтьеро. Я отправился к этому рыцарю вовсе не за приключениями и не за легкой добычей. Я сам хотел стать рыцарем, то есть воином Господним, – сражаться за Господа, за нашу веру, защищать слабых и помогать несправедливо обиженным. Когда же я обнаружил, что мессир Гвалтьеро, хотя и является рыцарем, но служит иным целям, я ушел из его отряда, а вместе со мной мои друзья, Джеронимо и Клементино. Они здесь, в зале и могут подтвердить мои слова.
– Видит Бог, это так! Гореть мне в аду, если это неправда! – раздались голоса Джеронимо и Клементино.
Епископ кивнул.
– Также напрасно мой отец указывает на то, что без меня ему некому помочь, некому поддержать его в старости, некому продолжить его дело, – говорил Франческо. – Мой младший брат Анджело имеет склонность к торговым делам и не помышляет о других занятиях. Он будет помощником отцу, – он уже сейчас ему помогает, – а в будущем, если на то будет отцовская воля, станет преемником всего нашего дела.
– Сравнил карася со щукой, – сказал Пьетро.
– Дай ему досказать. Тебя мы слушали, не перебивая, – укоризненно заметил епископ.
– Ты еще упрекнул меня за то, что я говорю так, будто ты уже умер, – повернулся Франческо к отцу. – Прости, но ты действительно умер для меня, отныне я принадлежу Отцу Небесному. Иисус призывал: «Оставь отца своего и мать свою, и ступай за Мною, если хочешь служить Мне». Я поступаю по Его приказу. Это не сумасбродство и не гордыня, я всегда стремился к Богу всем сердцем, а теперь жить по-другому просто не могу. Отныне я иду за Иисусом; я не сверну с этого пути.
– Неблагодарный! – воскликнул Пьетро, задыхаясь и разрывая себе воротник. – Я лишу тебя наследства, я отниму у тебя все, что дал! Я продам твоего коня, твоего Сарацина, – нет, лучше я подарю его Анджело! Я все отберу у тебя, все!
– Правильно! Пусть Франческо останется голым, если бросает своего отца! Пусть останется голым, пусть попробует! – закричали в зале.
– Тише, тише! – епископ снова постучал по полу. – Ты закончил? – спросил он Франческо.
– Да, ваше преосвященство, – ответил Франческо, вздрагивая, как от холода, но прямо и ясно глядя в глаза епископа. – Я сказал все как есть: как я понимаю и чувствую.
Епископ задумался, народ в зале напряженно ждал его решения.
– Из того, что я здесь услышал, я решил следующее, – громко и отчетливо проговорил епископ. – Ты, мессир Пьетро, не имеешь права мешать сыну следовать по пути, назначенному Господом, посему отступись от своих намерений. А ты, Франческо, если и вправду хочешь следовать за Господом, откажись от всего земного. Такова Божья заповедь.
– Верно! Очень хорошо! – раздались возгласы в зале. – Пусть от всего откажется! Пусть останется голым! Вот, вот, пусть останется голым!
– Вы хотите, чтобы я остался голым? – сверкнув глазами, воскликнул Франческо. – Что же, смотрите, – и он стал срывать с себя одежду.
– Не надо! – крикнула синьора Фульгенция, сидевшая на первой скамьях. Она была старой девой, известной в Ассизи своей застенчивостью, равно как и необыкновенным целомудрием.
Франческо снял верхнюю одежду и остался в одних штанах.
– Боже святой, не надо! – в ужасе вскричала синьора Фульгенция, закатывая глаза.
Франческо снял штаны и остался совершенно нагим.
– Возьми это, – сказал он, бросая одежду потрясенному Пьетро. – Я отказываюсь от всего, что ты мне дал. Теперь я полностью принадлежу Богу.
Зал замер. В тишине раздался стук упавшего тела: синьора Фульгенция, не выдержав такого зрелища, свалилась в обморок. Тогда толпа закричала, захохотала, а молодежь захлопала в ладоши.
Епископ встал с кресла, подошел к Франческо, прикрыл его наготу своей мантией и сказал:
– Ну, вот, ты нищим вступаешь в служение Господу. Тебе будет непросто, но я буду молиться, чтобы Он помог тебе.
Пьетро стоял, как оглушенный. До последнего момента он верил, что ему удастся вернуть Франческо, и вот теперь все пропало!
Франческо поселился у Кривой речки, в хижине, где ему открылась истина, однако он не ожидал, что скоро найдет себе собратьев, также желающих жить в уединении и бедности. Одним из них был разорившийся купец Сабатино, который после потери всего своего состояния подумывал о самоубийстве, но узнав об уходе Франческо от мира, предпочел завязать веревку не на шее, а на поясе, – сделаться отшельником. «Терять мне нечего, и уж коли бедность сама пришла ко мне, то лучше принять ее, чем звать смерть, от которой все равно не уйти. Повеситься-то я всегда успею», – решил Сабатино и присоединился к Франческо.
Третьим их братом стал рыцарь по имени Филиппо, вернувшийся из Крестового похода. Поскольку поход был неудачным, рыцарю по возвращении домой пришлось продать последнее имущество для того чтобы рассчитаться с долгами. Хуже всего, что пришлось отдать кредиторам родовой замок, построенный еще при Карле Великом. Ничего, что замок обветшал, и главная башня его обрушилась, – он был семейной гордостью, он был славой семьи. Продав его вместе с могилами предков, Филиппо почувствовал себя предателем, недостойным носить семейное имя. Вначале он хотел постричься в монахи, но монастыри были переполнены: в это нелегкое время отбоя не было от лишившихся средств к жизни. Тот, кто не мог внести хотя бы малую лепту в монастырскую казну, был для монастыря обузой, а рыцарь, к тому же, ничего не умел делать: он ничего не знал, кроме военного искусства, и ничем не мог быть полезен монахам.
У Филиппо оставалось три пути: стать бродягой, стать разбойником, или умереть. Первый путь запрещала рыцарская честь; второй был возможен, так как многие рыцари теперь занимались разбоем, но в душе Филиппо сильны были заповеди, запрещавшие разбой. Третий путь, то есть смерть, был ужасно обидным; одно дело – принять смерь в праведном бою, другое дело – умереть под забором, как бездомный пес. Тем не менее, бедный рыцарь был уже близок к смерти, когда услыхал про Франческо. Возблагодарив Господа за то, что он отверз ему очи, Филиппо пришел к Франческо и был принят в братство отшельников.
Судьбы купца и рыцаря не особенно удивили Франческо, но вот судьба еще одного брата была поразительной. Им был молодой юрист Паоло, блестяще окончивший Болонский университет и удачно начавший свою карьеру. Вообще, юристы, подвизавшиеся в Умбрии, по большой части в Перудже, не отличались глубокими знаниями юриспруденции. Ремесло юриста передавалось по наследству точно так же, как любое другое ремесло, и держалось на опыте, а не на знаниях. Глава юридической гильдии в Перуджи не знал даже основ права, не имел представления о римских, франкских, каролингских и прочих кодексах; плохо разбирался он и в современных законах. Судебные дела он вел, исходя из незыблемого принципа выгоды: кто получал наибольшую выгоду от данного дела, тот и был прав. Если обе стороны получали одинаковую выгоду в случае выигрыша дела той или иной стороной, юрист обращался к мнению властей и почтенных горожан. В чью пользу они высказывались, тот и добивался успеха.
При таком подходе люди бедные и незнатные не могли найти правду в суде, но ведь суд существует не для того, чтобы искать в нем правду, – суд существует для поддержания установленного порядка. Поскольку этот порядок держится на превосходстве высшего сословия над низшим, и само благоденствие высшего сословия основано на таком превосходстве, то суд должен действовать в интересах высшего сословия, – это понятно каждому человеку, непредвзято относящемуся к данному вопросу.
Молодой болонец, прибыв в Перуджи, рьяно взялся за дело; вскоре он заткнул за пояс всех местных юристов. Он с легкостью разбирал самые запутанные и кляузные дела и так представлял их в суде, что решение было предопределено, – судьи просто не могли принять иное решение. При этом Паоло действовал в строгом соответствии с законом, искусно связывая его с понятием о справедливости и здравым смыслом.
Болонец прибыл в Перуджу как раз в то время, когда постоянные судебные победы людей богатых и облеченных властью вызывали растущее недовольство граждан, не принадлежавших к избранному кругу. Не находя поддержки в суде, последние преисполнились недобрыми замыслами против существующего порядка. Следовательно, во имя сохранения спокойствия в обществе надо было хотя бы изредка принимать решения в пользу людей низшего сословия, однако судьи не способны были на это, ибо сами относились к сословию высшему.
Молодой болонец как раз использовал законы для защиты людей низшего сословия, – из лучших побуждений, для сохранения все того же спокойствия в обществе. И тут молодость сыграла с ним дурную шутку: он увлекся и всерьез стал полагать, что может устанавливать новые правила судопроизводства. Это была ошибка: пока люди из низшего круга выигрывали ограниченное количество дел, и дел не очень значительных, власть не вмешивалась в деятельность болонца, однако стоило ему перейти некую черту, как она переполошилась. В самом деле, если плохо было не давать никаких уступок низшему сословию, то еще хуже было бы дать ему слишком большие уступки, ибо в таком случае низшее сословие сравнялось бы с высшим.
Болонцу сделали неофициальное, но внятное предупреждение, – он не послушался; ему во второй раз указали на недопустимость его действий, – он и во второй раз не послушался. Тогда облеченные властью люди, хорошенько поразмыслив, нашли прекрасный способ избавиться от молодого упрямца. Известно, что в любом юридическом деле есть казусы, которые при желании можно трактовать как отступление от принятых норм, – встает вопрос, во имя чего делаются эти отступления? Во имя законности, справедливости, или во имя удовлетворения тщеславия и корысти юриста, ведущего дела? Было решено, что болонец руководствуется в своей деятельности последними побуждениями; быстро были найдены и доказательства этого – нашлись свидетели, прямо обвинившие болонца в алчности, продажности, в пренебрежении законами (каковых толком никто не знал), в неуважении к властям и неуважении к народу Перуджи.
Напрасно Паоло пытался оправдаться, – его лишили должности, отобрали у него накопления и приказали покинуть город. Не останавливаясь на этом, болонцу сказали, что сообщат повсюду о его преступном поведении, дабы больше нигде он не мог творить зло. Потрясенный Паоло, враз потерявший работу, деньги, репутацию и идеалы, был выведен стражниками за городские ворота и оставлен на большой дороге.
Он направился было в Ассизи, но несмотря на то, что ассизцы ненавидели перуджинцев, они его не приняли, потому что уже получили соответствующие известия о нем. Тогда Паоло побрел куда глаза глядят, – так он и шел, не останавливаясь и не разбирая дороги, пока не наткнулся на неприметную хижину у Кривой речки, где его встретил Франческо со своими собратьями. Разочаровавшийся в жизни и в людях Паоло с мрачным исступлением отказался от всего мирского; он заявил, что справедливость можно найти лишь у Господа, что Господь является верховным судьей всего сущего, и что отныне он будет служить одному только Господу.
В небольшой пещере, находящейся неподалеку от хижины, братья поставили крест, перед которым молились по семь раз в день, вспоминая деяния и муки Спасителя. Имущества у них не было никакого, одежда была бедной: Франческо в точности следовал словам Иисуса: «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха». Они носили подпоясанные веревками рясы из грубой холстины, а ходили босиком.
До зимы было еще далеко и от холода отшельники не страдали, но голод начал сильно мучить их. Они питались ягодами и съедобными кореньями, которые находили в лесу; помимо этого, Джованна, мать Франческо, тайком присылала им иногда хлеб, горох и чечевицу. Выяснилось, что для пропитания четырех здоровых мужчин этого крайне мало; дошло до того, что мысли о еде стали вытеснять у них мысли о Боге. Особенно сильно страдал Сабатино, – в былой жизни он отдал богатую дань чревоугодию.
– Знали бы вы, братья, как кормят в Страсбурге! В Страсбурге правит епископ, а он любитель покушать. Я провернул там выгодное дельце, а после специально задержался на недельку, чтобы поесть вволю, – грустно говорил он перед сном. – Таких пирогов больше нигде не готовят. Лучшие страсбургские пироги начиняют гусиной печенкой, а гусей сперва откармливают в клетках отборным зерном, чтобы увеличить им печень. Кроме гусиной печенки в пирог добавляют говядину, рябчиков, лук, яйца, трюфеля, кусочки сала, вино и мускатные орехи, которые специально привозят с Востока и которые пользуются в Страсбурге большим спросом. А подают пирог со сладким соусом из яблочного пюре со смородиной, или с маринованной грушей, или с каштановым пюре. О, что это за вкус, такой пирог просто тает во рту, – вздохнул Сабатино.
– Спи, – раздраженно бросил ему Филиппо. – К чему ты завел этот разговор?
– Да, лучше спать, – согласился Сабатино, – во сне забываешь о еде, – он повернулся на бок, а затем с еще более тяжким вздохом сказал: – Если бы в Страсбурге готовили одни только пироги, стоило бы туда съездить, но как там умеют готовить окорок! Нежнейшую свинину засаливают с можжевельником и, опять-таки, с восточными пряностями, а после тщательно коптят. Окорок получается таким мягким, что режется ножом, как масло, и проскакивает кусок за куском. Я съедал за один присест целую свиную ножку и мог съесть еще. Эх, сейчас поглодать бы хоть кости от этого окорока, вот было бы счастье!
– Спи, говорят тебе, – толкнул его Филиппо.
– Да, сплю! Чего толкаешься? – ответил Сабатино, натягивая рясу на голову.
Наступила тишина, но потом из-под рясы раздался глухой голос Сабатино:
– А телятина с овощами? Ее крупно режут, обжаривают с морковью и луком, а после тушат с капустой. Перед тем, как подать на стол, поливают растопленным сливочным маслом и посыпают зеленью. Бывает, что добавляют чернослив и тертый лесной орех.
А пробовали вы «макаронис»? Нет? О, вы много потеряли! Это ленточки из теста, их отваривают и подают с оливковым маслом и чесноком, но можно добавлять и другие соусы. Говорят, что «макаронис» готовили еще в глубокой древности, – что же, язычники знали толк в еде. Но только теперь «макаронис» научились готовить так, что пальчики оближешь. Я читал книгу Мартина Корно (он был поваром), – боже ты мой, какие рецепты приготовления «макаронис» он приводит! Эта книга написана за сто лет до Крестовых походов, а сейчас искусство приготовления «макаронис» шагнуло еще дальше: я ел их в Генуе, и там «макаронис» делают с начинкой из мяса или овощей. А после того, как их отварят, «макаронис» поливают сырным соусом, – нет, вы не представляете, какая это вкуснятина! Местная поговорка гласит: «Если Адам соблазнился яблоком, что же он мог бы сделать за тарелку «макаронис»?..
Форма «макоронис» бывает причудливой: говорят, что некий молодой повар вылепил их в виде женского пупка, подсмотрев пупок жены своего хозяина, спавшей обнаженной…
– Замолчи! – воскликнул Филиппо. – Зачем ты нас искушаешь?
– Нет, правда, а что мы будем есть завтра? Опять ягоды? – вмешался Паоло. Он сел и обнял колени. – Я равнодушен к еде, но без нее мы долго не протянем. Сам Господь завещал нам питаться хлебом и вином, но у нас нет ни того, ни другого. Пришлет ли нам что-нибудь твоя мать, Франческо? А если не пришлет, что будем делать?
Франческо тоже поднялся с земли и с улыбкой сказал:
– Вы забыли, что говорил Иисус? «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?.. Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом… Не заботьтесь о еде, питье и одежде, потому что душа не больше ли пищи, и тело одежды?»
– Святые слова, – перекрестился Филиппо. – В походе против неверных мы часто терпели голод и жажду, но превыше этого были наше рвение к Господу и желание сразиться за него.
– На голодный желудок много не навоюешь, – пробурчал Сабатино из-под рясы.
– Боже мой, какой ты несносный! – с досадой воскликнул Филиппо.
– Не ссорьтесь, братья, – Франческо положил одну руку на плечо Филиппо, а другую – на плечо Сабатино. – Завтра я пойду и добуду еды.
– Куда ты собрался? – спросил Паоло.
– Схожу в монастырь святого Верекундия, попрошу у монахов хлеба. Они не откажут тем, кто, подобно им, служит Господу, – ответил Франческо.
– Я пойду с тобой, – сказал Паоло.
– Нет, я пойду один, – покачал головой Франческо. – Мне легче будет просить у них, потому что они знают меня. Моя мать постоянно отправляла этому монастырю различные припасы, а порой одаривала деньгами. Монахи не откажут мне в хлебе, а по дороге я буду просить подаяние. Вот увидите, люди помогут нам. Людские души открыты для добра… А вы пока снова наберите ягод и кореньев и ждите моего возвращения. Потерпите немного.
– Дай Бог, чтобы все совершилось, как ты говоришь. Мы, конечно, потерпим, но так ли уж добры люди? Видел я их доброту, – мрачно произнес Паоло.
– Покайся, брат, и забудь о зле, которое тебе причинили, – мягко заметил ему Франческо. – Помни о Спасителе, принявшем неслыханные страдания за людей, но не переставшим любить их.
– Мы потерпим, – сказал Филиппо. – По мне лучше умереть от голода здесь, с образом Господа в душе и молитвой на устах, чем жить в греховном мире. Мы потерпим… Потерпим? – он толкнул Сабатино.
– Чем я хуже вас? – обиженно отозвался Сабатино, откинув рясу с лица. – Я потерплю.
– Спасибо вам, братья мои во Христе, – с глубоким чувством сказал Франческо. – Нет в мире крепче уз, чем узы духовного родства.
Утром, спустившись с горы, Франческо зашагал в сторону монастыря святого Верекундия. Идти босиком по острым камням было неудобно; вдобавок Франческо распорол левую ногу и она сильно кровоточила, так что на тропинке оставались кровавые следы.
На полпути к монастырю находилась деревня, носившая столь неблагозвучное название, что его остерегались произносить вслух. К счастью, в деревне была маленькая церковь в честь святого Гонория, поэтому жителей деревни называли просто гонорийцами, а их деревню – Гонорией. Тем не менее, старое неблагозвучное название, над которым потешалась вся округа, отравляло жизнь гонорийцев, и они отличались раздражительностью и вздорным нравом.
Едва Франческо вошел в деревню, к нему потянулись ее жители.
– Глядите, еще один бродяга, – говорили они. – Мало их шляется у нас, встречайте нового гостя! Он, к тому же, больной: посмотрите на его ноги. Нет, на левую, – видите, она вся в кровавой коросте; он, наверное, прокаженный. Гоните прочь эту паршивую собаку! Не хватало, чтобы он заразил всех нас.
– Добрые люди, не бойтесь, я не болен, – сказал Франческо. – Я служу Господу нашему Иисусу Христу. Хожу босиком, потому что он не велел нам носить обувь. Ногу я ободрал о камень, а иду просить милостыню во имя Христа для себя и своих духовных братьев.
– Умник нашелся! Ишь, как рассуждает! – раздались голоса в толпе. – Не верьте ему, люди, он проходимец. Давеча такой же «служитель Господа» попросил воды напиться у бабки Теодоры, а потом спер у нее медный таз. А бывает еще хуже – воруют детей; высмотрит днем пригожих детишек, а потом придет ночью и украдет их. Гоните его вон, гоните, люди! Дайте мне камень, я брошу в него!
– Бог с вами, добрые сельчане, – поспешно проговорил Франческо. – Не берите грех на душу. Я ухожу из вашей деревни, мне ничего не надо от вас.
– Вот, вот, убирайся быстрее! Давай, не задерживайся! – кричали ему. – А лучше, все же, было бы прибить этого мерзкого пса, – как бы он не вернулся и не наделал нам бед. Черт с ним, пусть проваливает, мы же христиане, в конце концов. Наш святой Гонорий учил милосердию… Правильно, пусть этот бродяга проваливает, но если он вернется, мы его прикончим!.. Если вернется, прикончим, конечно, – надо подумать о детях, которых он погубит… Слышишь, недостойный, не вздумай возвращаться, а не то мы тебя убьем!
– Благодарю вас, добрые люди, – сказал Франческо, ускоряя шаг. – Я не вернусь, я буду теперь обходить вашу деревню стороной.
– А, ты понял, что с нами лучше не связываться! Что, не вышло у тебя? Не на тех напал! – прокричали ему вслед.
…Морщась от боли и хромая, Франческо кое-как доковылял к вечеру до монастыря святого Верекундия. Он долго стучал в ворота, пока в них не открылось окошко и не прозвучал хриплый голос:
– Кто ты и что тебе надо?
– Я Франческо, сын Пьетро Бернардоне из Ассизи. Моя мать – Джованна Бернардоне, вы ее знаете, – ответил Франческо.
– Ну и что? – сказали ему. – Чего ты хочешь?
– Пустите меня, ради Христа. Я голоден, мне негде остановиться на ночь, я поранил себе ногу, – взмолился Франческо.
– В монастыре святого Хериберта тоже сжалились над одним таким голодным, бездомным и больным. Его впустили, а вместе с ним ворвалась шайка разбойников: они вытащили из монастыря все, утащили даже серебряную раку Хериберта, – возразили из-за ворот.
– Но вы знаете мою мать! Она приносила щедрые дары вашему монастырю и еще принесет, если это будет угодно Богу, – не сдавался Франческо.
За воротами призадумались.
– А ты не врешь? Ты точно сын Джованны Бернардоне? – спросили его.
– Раньше я поклялся бы чем угодно, что я ее сын. Но с тех пор, как я посвятил себя Господу, я не клянусь, ибо Господь повелел нам: «Говорите «да», когда хотите сказать «да», и «нет», когда хотите сказать «нет»; а что сверх этого, то от лукавого». Поэтому я скажу попросту – да, я сын Джованны Бернардоне, – ответил Франческо.
– Смотри-ка, какой умный, – проворчали из-за ворот. – Ладно, я тебя впущу, но если за твоей спиной прячется кто-то, пусть останется на улице: если он вздумает войти, я огрею его дубиной.
– Да нет же, я один! Впустите меня, и сами убедитесь в этом, – улыбнулся Франческо.
– Смотри-ка, какой веселый, – пробурчали из-за ворот. – И чего ты пришел в монастырь, когда такой веселый? Здесь тебе не балаган.
Ворота приоткрылись, и Франческо прошмыгнул вовнутрь. Ражий привратник, держа дубину наготове, подозрительно оглядел его.
– Да, на разбойника ты не похож, – сказал он, – скорее, на бродягу. Твой отец богатый человек, отчего же ты ходишь в таком виде? За какие твои преступления отец отказался от тебя?
– Я сам ушел от своего отца, чтобы служить другому отцу – Отцу Небесному, – ответил Франческо.
– Смотри-ка, ушел от отца, – неодобрительно проговорил привратник. – Бросил старика – и радуется; по монастырям ходит, выпрашивает подаяние! Вернулся бы ты лучше к отцу, покаялся бы, – он бы тебя и простил.
– Я готов отработать свой хлеб, – сказал Франческо. – Любую работу дайте, я на всякую согласен.
– Смотри-ка, он согласен, – ухмыльнулся привратник. – А ты знаешь, сколько таких согласных приходит к нам каждый день? Времена теперь тяжелые, люди готовы за кусок хлеба продать душу дьяволу, – прости меня, Господи!.. Твое счастье, что наш настоятель уехал; он не любит бродяг, при нем я тебя ни за что не впустил бы. Ладно, иди за мной, – переночуешь в дровянике, он сейчас наполовину пустой; я принесу тебе воду и тряпки, чтобы ты промыл и перевязал свою рану. А утром мы с братией подумаем, какую работу тебе дать.
– Господь вознаградит тебя за доброту, – поклонился Франческо привратнику.
…На следующий день Франческо велели натаскать воды на кухню, наколоть дрова, вычистить большие кухонные котлы, а после – вывезти мусор и закопать на пустыре за монастырем. Когда он закончил все эти работы, ему дали миску жидкой просяной похлебки, луковицу и пресную лепешку.
– Святые отцы, не могли бы вы налить эту похлебку в тыквяную бутыль и дать мне ее с собой? – попросил Франческо. – А если бы вы добавили еще немного еды, я с превеликой охотой выполнил бы самую тяжелую работу, какая у вас имеется.
– Зачем тебе еще еда? – спросили у него.
– Для моих братьев во Христе, – ответил он. – Они уже два дня ничего не ели, всю еду я отнесу им.
– Мы не можем прокормить всех, кто уверяет, что служит Господу, – сказали ему. – Бери, что заработал, и ступай с Богом. Впрочем, бутыль мы тебе дадим; можешь налить в нее свою похлебку.
Франческо поклонился монахам до земли, забрал еду и ушел из монастыря.
Идти в Ассизи Франческо не хотел, но другого выхода у него не было: Сабатино, Филиппо и Паоло, голодные, ждали его. Что он им принесет? Немного похлебки, лепешку и луковицу, – слишком мало для троих.
С неприятным чувством подходил Франческо к родному городу: он помнил, как встретили его ассизцы после неудачного возвращения от рыцаря Гвалтьеро, а что же будет сейчас? Однако вначале его предчувствия не оправдались: в разгар дня горожане были заняты своими делами и лишь мельком бросали взгляды на Франческо, да иногда шептались за его спиной. Он направился к друзьям – к Джеронимо и Клементино.
– Кто там? Кого черт принес? – раздался недовольный голос за дверью дома Джеронимо.
Франческо усмехнулся: Джеронимо жил со своим дядей, грубый нрав которого был известен всему городу.
– Это Франческо Бернардоне. Дома ли Джеронимо? – сказал Франческо.
– Если бы он и был дома, я не открыл бы тебе, клянусь преисподней! Франческо Бернардоне – это не то имя, перед которым открываются двери. Ты нечестивец, безбожник и отцеубийца. По тебе плачет виселица и ты будешь болтаться на ней, – гореть тебе в аду! – просипел дядя.
– Значит, Джеронимо нет дома? Благодарю вас, – вежливо ответил Франческо и отправился к своему второму другу.
– Кто там? – раздался тонкий голосок за дверью дома Клементино.
– Франческо Бернардоне. Дома ли Клементино? – Франческо узнал тетю своего друга, женщину набожную, но пугливую, вечно всего боящуюся.
– Как?! Ты сбежал из тюрьмы? Зачем же ты пришел к нам? – охнула тетя и запричитала: – О, Пресвятая Дева Мария, о, святые Анна и Елизавета, заступитесь за нас! Теперь решат, что мы твои пособники; у нас отнимут дом, нас выгонят из города, нас продадут берберам! Зачем ты погубил нас, разве мы плохо к тебе относились? – она заплакала.
– Не бойтесь, никто не сажал меня в тюрьму, никто не запрещал мне приходить в Ассизи, – пытался успокоить ее Франческо. – Я не преступник, я не осужден, я свободен. Я могу стучаться в какую угодно дверь.
– Поклянись святым Руфином, что это правда, – недоверчиво сказала тетя сквозь слезы.
– Я не могу поклясться: Господь запрещает нам клятвы. Но каждое мое слово – правда, – отвечал Франческо.
– Так я и знала, – безнадежно проговорила тетя. – Если бы Клементино был дома, он бежал бы вместе с тобой. Может, вам удалось бы спастись, а мне все равно пропадать. Что же делать, я свое отжила, – она заплакала еще горше.
– Я ухожу, – поспешно сказал Франческо. – Я ухожу, как будто меня и не было.
– Поздно, – всхлипнула тетя. – Мы погибли…
Франческо дошел до конца улицы и в нерешительности остановился. Нет, он не мог покинуть Ассизи, не раздобыв еды! Подумав немного, он направился на рыночную площадь. Он встал в ее дальнем углу, на противоположной стороне от конторы своего отца. Протянув руку, Франческо стал просить подаяние.
Сперва на него не обращали внимания, потом по площади прошелся шумок, – на Франческо начали показывать пальцем, некоторые смеялись, другие осуждающе качали головой. Ему показалось, что из конторы вышел Анджело и тут же исчез. Франческо распрямился и стал громко просить подаяние, поминая Христа и милость Его.
Вдруг рядом заулюлюкали и с насмешкой закричали:
– Эй, смотрите, какой у нас Лазарь объявился! Благородный рыцарь, сбежавший из похода; достойный сын своего отца, обворовавший папашу; святоша, который не ходит в церковь! Поглядите на него: одежда разорвана, волосы взлохмачены, борода отросла, – смотреть страшно. Он связался с бродягами, он наг и беден, его все презирают. Поделом ему, – вот к чему приводит гордыня!
Франческо оглянулся – это торговцы с площади, семь или восемь человек, столпились около него и надсмехались над ним. И вновь ему показалось, что среди них мелькнул Анджело.
– Добрые люди, – сказал Франческо, – я не сержусь на вас и охотно прощаю вам насмешки. Но подайте мне, ради Христа, хотя бы кусок хлеба. Вам зачтется ваша доброта.
– Нет, вы слышали, он прощает нас! Ай, спасибо, ай, утешил! – зло засмеялись в толпе. – Ты просишь подаяние? На, получи! – в его руку бросили сухую коровью лепешку: – Ешь на здоровье, это самая подходящая еда для тебя.
– Господи, прости им, – прошептал Франческо. – Они забыли твои слова: «Какой мерой вы мерите, такой и вам отмерится».
– Что он там шепчет? Поминает Господа? – крикнули в толпе. – Конечно, мы для него неподходящие собеседники; куда нам до него: он разговаривает только с Богом. А ну-ка, окрестите этого бродягу поперек спины, – и камнями его, камнями!
От сильного толчка в спину Франческо упал на землю, на него посыпались камни. Он закрыл голову руками:
– Добрые люди, зачем вы это делаете? Чем я провинился перед вами?
– Вот так, будет знать! – продолжали кричать в толпе. – Что, получил милостыню?
Откуда-то прибежали мальчишки; радуясь неожиданной забаве, они бросали в Франческо грязью и сквернословили. Их никто не сдерживал, наоборот, поощряли одобрительными возгласами.
Невольный стон вырвался из груди Франческо.
– Лучше бы мне не видеть всего этого, – выдохнул он.
Внезапно раздался громовой голос:
– Эй, вы! Что, не можете найти себе другого развлечения?! Пошли вон! Пошли вон, сказано вам!
Чья-то мощная рука стала раскидывать сгрудившихся над Франческо людей, как котят, давая им в то же время тумаки и затрещины. Первыми бросились наутек мальчишки, затем разбежались и остальные, потирая ушибы и вопя:
– Ну, ну, полегче! Размахался! Для тебя же старались, решили проучить твоего непутевого сына.
Франческо поднял голову: над ним стоял его отец.
– Жив? – с невеселой усмешкой спросил Пьетро. – Вот до чего тебя довело твое сумасбродство… Вставай и пошли за мной.
Франческо молча повиновался.
– Как ты исхудал, – сказал Пьетро, оглядывая сына. – А почему хромаешь? Что с твоей ногой?
– Пустяки, порезал о камень. Заживет, – с улыбкой ответил Франческо.
– Чему ты радуешься? Оборванный, босой, голодный, пораненный и избитый, – такую жизнь ты выбрал себе? – сурово произнес Пьетро.
– Я доволен своей жизнью, отец, – ответил Франческо. – Господь мой со мною. Всегда со мною, и я счастлив этим.
– Что же он не защитил тебя там, на площади? – возразил Пьетро. – А если бы я не подоспел, что было бы? Кто-то подговорил этих негодяев: не приди я вовремя, они могли бы искалечить тебя.
Франческо невольно вспомнил лицо Анджело, промелькнувшее в толпе, и сказал:
– Нет, никто не подговаривал их. Они напали на меня сами от скуки и от желания поглумиться над кем-то, кто слабее их. Просто жизнь этих людей пуста, они не ведают Бога. Но рано или поздно они придут к нему.
– Рано или поздно, – повторил Пьетро, покачав головой. – Так ты не думаешь возвращаться домой? – спросил он.
– Нет, отец. Прости меня, но то, что я сказал тебе тогда, на суде, останется навсегда, – ответил Франческо. – Я служу Господу. Я служу лишь ему одному, и никому и ничему больше.
– С твоим характером, с твоей волей, с твоим умом ты мог бы подняться так высоко, что трудно даже вообразить, – вздохнул Пьетро.
– Я уже высоко поднялся и надеюсь, что поднимусь еще выше, – с коротким смешком отвечал Франческо.
– Они и видно, – проворчал Пьетро, бросив выразительный взгляд на сына. – Ладно, – сказал он затем, – мы почти пришли, но в мой дом тебе хода нет. Я поклялся, что ты больше никогда не переступишь его порог, и сдержу клятву. Кроме того, я не хочу расстраивать твою мать: каково ей будет увидеть тебя эдаким оборванцем? Она каждый день молится о тебе, – ну, и пусть молится! Сама избрала себе такую жизнь! Сорока – она и есть сорока, – не сдержался Пьетро. – Однако у меня есть долг, который я обязан тебе вернуть, – прибавил он. – Я продал твоего коня, Сарацина, – Пьетро остановился и поглядел на сына. Лицо Франческо окаменело.
– Для твоего брата этот конь – слишком жирный подарок, – после паузы продолжил Пьетро. – К тому же, я не забираю назад то, что подарил. Сарацин – твой, но поскольку ты отказался от всего, что я тебе дал, я продал его. Деньги по праву принадлежат тебе.
– Я понял, отец, – с трудом проговорил Франческо.
– Ты мог бы долго похваляться своим Сарацином, ты мог бы красоваться на нем во многих городах Италии и в городах иных стран. Став во главе нашей компании, ты мог бы купить себе еще десять таких коней, но ты выбрал себе другую участь! – не сдержавшись, воскликнул Пьетро.
– Я знаю, отец, – сказал Франческо.
– Но я не хочу, чтобы про меня говорили, будто я отнял деньги своего сына, пусть и блудного, – с горечью произнес Пьетро. – Стой здесь, я сейчас вернусь, – он зашагал к дому.
– Мой Сарацин, мой бедный Сарацин, Прости меня, и пусть у тебя будет хороший хозяин, – прошептал Франческо. – Тяжело отказываться от прошлого, – прибавил он, – мы оставляем там плохое, но оставляем и то, что было нам дорого.
В ближайшей деревне Франческо купил хлеб, просо, ячмень, овощи, вяленую рыбу и вдобавок две бутыли сидра, дабы окончательно развеселить своих духовных братьев. Более того, он договорился с крестьянами, что вместе с братьями придет работать на виноградниках: наступал сбор урожая, и крестьянам не хватало рук, чтобы справиться с работой. Правда, вид Франческо несколько насторожил крестьян, но поскольку у этого человека водилась монета, а на разбойника он был не похож, они решили, что перед ними пилигрим, имеющий деньжата, но давший обет воздержания и смирения.
Сложив провизию в тележку, купленную в этой же деревне, Франческо пошел к Кривой речке. Странное дело, пораненная нога, ужасно болевшая в деревне святого Гонория, в монастыре Верекундия и в Ассизи, почти прошла: Франческо тянул тележку в гору, лишь слегка прихрамывая. Птицы вокруг пели пуще прежнего, бабочки порхали и кружились над тропинкой; на солнечной лужайке Франческо заметил любопытного олененка, вышедшего из тени деревьев, чтобы лучше рассмотреть человека, а мать-олениха стояла на опушке леса и тревожно пряла ноздрями. Камень вырвался из-под колес тележки и с грохотом покатился вниз; олененок подпрыгнул на всех четырех ногах и бросился вслед за оленихой в глубь леса. Франческо рассмеялся: «Не бойтесь, милые, я вас не обижу».
«Все мы божьи создания, все мы живем благодаря Богу, – сказал он себе затем. – Как он милостив к нам, так и мы должны быть милостивы друг к другу». Ему вспомнилась старая песня о святом Мартине, которую он слышал в детстве:
«Добрый святой Мартин», – повторил Франческо, поднатужился и потащил тележку дальше; до лачуги у Кривой речки оставалось всего ничего.
…Уже издали он услышал веселые голоса и громкий хохот. Франческо не поверил своим ушам: он узнал Джеронимо и Клементино.
– А, вот и он! – закричал ему Джеронимо, едва он показался из-за сосен, окружавших хижину. – А мы уж думали, что не дождемся тебя.
– Да, еще немного, и ушли бы. Вот была бы досада! – подхватил Клементино.
– Долгонько же ты ходишь, но, как я погляжу, тебе хорошо подавали, – сказал Джеронимо.
– Ого, полную тележку привез! – воскликнул Клементино. – А мы тоже принесли вам подарки. Хотели вас порадовать.
– Вы нас порадовали, – вмешался Филиппо. – Смотри, Франческо, сколько они нам всего принесли, – он кивнул на два больших мешка, лежавших на земле. – Здесь и хлеб, и крупа, и овощи, и рыба.
– И я также все это купил, – сказал Франческо. – Теперь нам надолго хватит.
– Купил? – удивился жующий что-то Сабатино. – Откуда у тебя деньги? Неужели монахи дали?
– Нет, не монахи. Деньги дал мой отец, – ответил Франческо.
– Что? Твой отец? – на этот раз удивились Джеронимо и Клементино. – Он с тобой помирился?
– Нет, он отдал мне деньги, вырученные за моего коня, – сказал Франческо.
– За Сарацина?! Так он его продал? Ах, какой был конь! – вскричали Джеронимо и Клементино.
Франческо отвернулся и вытер внезапные слезы на глазах.
– А что же монахи? – спросил молчавший до сих пор Паоло.
– Монахи дали мне вот это, – Франческо достал из тележки суму с лепешкой, луковицей и бутыль с похлебкой.
– И это все? – Паоло усмехнулся.
– Не осуждайте, да не осуждаемы будете, – ответил Франческо. – А я ведь был у вас дома, – обратился он к Джеронимо и Клементино.
– Да? Значит, мы разминулись. Мы пошли сюда, к тебе, – сказали они.
– Ничего, – сказал Франческо, – я просто хотел, чтобы вы знали, и у вас не было неприятностей из-за меня.
– Представляю, как принял тебя мой дядя, – протянул Джеронимо.
– Мою тетю удар хватил, наверное, – хмыкнул Клементино.
– Не осуждайте, – повторил Франческо.
– Да-а-а, – снова сказал Джеронимо, разглядывая хижину, – А скажи мне, Франческо, как вы собираетесь жить?
– Да, объясни нам толком, что у вас будет такое: новый монастырь, что ли? – спросил Клементино.
– Братство для служения Господу, – вроде рыцарского ордена, но мирное, – ответил Филиппо вместо Франческо.
– Духовная божеская обитель, – согласился с ним Паоло.
– Да, обитель, вроде братства, – прибавил Сабатино.
– Нам не нужен монастырь, – с вздохом сказал Франческо, – ибо каждый монастырь имеет постройки, хозяйство и прочее, что якобы нужно для монашеской жизни. В результате, монахи заботятся больше о мирском внешнем, чем о божественном внутреннем мире. Мы же будем жить в бедности и в молитвах: только так можно отбросить от себя все земное и очистить душу для восприятия откровения от Господа. Мы откроем ставни, которыми закрыта душа от божественного света, а самые крепкие, самые глухие ставни, закрывающие душу – это богатство.
Разве не про то говорил святой Иероним: «Нет никакой пользы в деньгах, когда бедна душа. Что пользы для богача в обладании всеми благами, когда он не обладает Богом – высочайшим благом»? Разве не про то говорил святой Григорий: «Золото – такая же ловушка для людей, как сеть для птиц»?
Но лучше всех было сказано Иоанном Златоустом: «В погоне за богатством мы не помышляем о коварстве дьявола, который через малое лишает нас великого; дает грязь, чтобы похитить небо; показывает тень, чтобы отвратить от истины; обольщает сновидениями (а ничто иное настоящее богатство), чтобы, когда настанет день, показать нас беднее всех». Сказано было им же: «В самом деле, есть ли какой еще столь постоянный и ненасытный враг, как богатство? Если ты желаешь быть богатым, то никогда не перестанешь мучиться, потому что любовь к богатству бесконечна, и чем дальше ты будешь идти, тем дальше будешь отстоять от конца, и чем больше будешь желать чужого, тем сильнее будут увеличиваться мучения».
– Но ответь, все-таки, чем вы собираетесь жить – подаянием? – спросил Джеронимо.
– Где вы возьмете хлеба? Постись – не постись, а на четверых вам надо немало еды, – прибавил Клементино.
– Просить подаяние мы больше не будем, незачем искушать людей, – ответил Франческо. – Они думают: «А может быть, это обманщики? А может быть, им не очень-то и нужно подаяние?». Зачем отягощать людские души сомнением? А если попадешь, к тому же, на скупца, зачем увеличивать грех его скупости?.. Мы будем работать, я уже договорился с крестьянами из ближайшей деревни: мы поможем им при сборе винограда.
– Отлично! – обрадовались Филиппо и Паоло, и даже Сабатино изобразил на своем лице улыбку.
– Вот теперь понятно, как вы будете жить, – сказал Джеронимо. – А то у нас в городе болтают разное.
– Да, разное болтают, – подхватил Клементино. – Многие смеются над вами.
– Пусть смеются, смех делает людей добрее, – улыбнулся Франческо. – Мы постараемся, чтобы не только люди, но сам Господь веселился, глядя на нас. Разве не смешно – благородный рыцарь, ученый юрист, бывший торговец и я, сын богатого купца, живем впроголодь, ходим в рубище, спим на голой земле, и нипочем не желаем прислушиваться к мудрым советам. Да, мы шуты Господа, и желаем оставаться ими до конца своих дней!
В Ассизи близ церкви святого Руфина стоял дом мессера Фавароне ди Оффредуццо, благородного ассизского рыцаря, и его жены Ортоланы. Дом их украшали четыре дочери, – милые, как весенние цветы. Старших дочерей, которым было семнадцать и пятнадцать лет, звали Кларисса и Агнесса; младших, двенадцати и одиннадцати лет, – Пененда и Беатриче. Фавароне не успел до своей кончины устроить будущее дочерей, и это больше всего огорчало его на смертном одре как христианина и как человека благородного воспитания.
После кончины мужа Ортолана оказалась в затруднительном положении: это не шутка – выдать замуж двух дочерей, а по прошествии некоторого времени – еще двух. Одного приданого надо невесть сколько, а еще попробуй сыскать хороших женихов, – легко ли это в наше время? К счастью, старшая дочь Кларисса была хоть куда: изящная, золотоволосая, стройная, она привлекала к себе всеобщее внимание. К тому же, Ортолана готова была дать ей в приданое целых десять золотых сольдо, не считая пуховых подушек, стеганных шелковых одеял, перины и всякой домашней утвари, включая посеребренный ночной горшок. Главное было выдать замуж старшую дочь, с остальными будет легче, поэтому Ортолана не скупилась на приданое Клариссе.
Так же думал когда-то и покойный ныне Фавароне, отец Клариссы; чтобы еще больше возвысить свою старшую дочь в глазах женихов, он дал ей прекрасное образование. Клариссу обучили читать, писать, играть на музыкальных инструментах, пению, поэзии, этикету; ее обучили и арифметике, и в некоторой степени латыни. Помимо этого, она научилась верховой езде, танцам, игре в шахматы; ее обучили сочинять и рассказывать истории, а также искусству вышивки и прядения. Само собой, Кларисса воспитывалась в духе скромности и жертвенности; ей постоянно внушалось то, что называется «блюсти себя», ведь она должна была достаться своему мужу чистой и непорочной.
В то же время, Фавароне и Ортолана понимали, что будущий муж Клариссы вряд ли будет доволен, если получит в жены недотрогу, не знающую таинств любви и не умеющую угодить своему супругу в постели. Поэтому в служанки к Клариссе наняли некую Бону ди Гвельфуччо, дважды успевшую побывать замужем и отлично понимающую мужские прихоти. Ей было известно, что каждый мужчина хочет получить в жены целомудренную супругу, но лишь при свете дня, а ночью требует, чтобы она вела себя, как куртизанка, искушенная в любовных утехах. Что делать, таковы потребности мужчин, шептала Бона на ушко Ортолане, и та соглашалась с ней, не забывая креститься и посылать проклятия на грешные мужские головы.
Далеко не последнюю роль играло и умение преподнести себя, а наиглавнейшее значение при этом имело искусство наведения красоты. Когда Господь создал женщину из ребра Адама, он даровал ей вечную, неувядающую красоту. Но женщина утратила ее по вине дьявола, после того как отведала запретного плода, и то был для нее великий позор. Значит, следовало вернуть женщине то, что даровал ей Господь, а для этого все средства были хороши. Напрасно проповедники в церквах поучали: «Красота – явление быстротечное, и попытки приукрасить будущий труп тщетны», – так же, как и в случае со стремлением женщин одеваться красиво и привлекательно, они были бессильны изменить женскую натуру. Более того, под влиянием женского пола сами проповедники были вынуждены признать, что белокурая юная красавица с вьющимися волосами, убранными в пышную прическу или заплетенными в косы, красавица, блистающая прелестью лилейно-белой кожи, – свидетельствует о своей чистоте и ангельском характере.
Бона ди Гвельфуччо в совершенстве познала искусство наведения красоты; благодаря заботам Боны щеки Клариссы горели румянцем, а ее губы были подобны сочным вишням. Брови были черненными, изогнутыми дугой и очень тонкими; переносица как бы нависала над прямым носом, правильным и тонким. Высокий лоб Клариссы тоже не сам собой дался: на волосы у корней ей накладывалась едкая смесь из аурипигмента и негашеной извести. После того, как кожа была очищена, Бона наносила Клариссе на лоб составы, призванные воспрепятствовать росту волос: кровь летучих мышей или лягушек, сок цикуты или золу, предварительно вымоченную в уксусе. Для обретения густой шевелюры собственно на голове Бона натирала Клариссу порошком, включавшим истолченные крылышки пчел и шпанской мухи, орехи и пепел от сожженных ежовых иголок.
Иногда Кларисса не выдерживала всех этих мучений, призванных сделать ее красивой: она начинала плакать и молить о пощаде. Тогда изобретательная Бона читала ей описание красавицы из историй о славном короле Артуре и рыцарях Круглого стола: «Черты лица девушки были правильны и прекрасны, а волосы были еще более золотисты, чем оперение крыльев иволги. Лоб ее был высок, чист и бел, брови же – черны и изогнуты дугой и превосходнейшим образом очерчены; они были столь хороши, что можно было подумать, что какой-то великий мастер нарисовал их от руки. В глазах ее светились столь глубокий ум и проницательность, что, вероятно, стрела ее взгляда могла бы пронзить не только толщу золотых монет достоинством в пять экю, но и сердце того, кто вздумал бы закрыть от сего оружия свою грудь столь невиданным щитом и таким образом одержать над ним победу.
Уверяю вас, взора столь проницательного стоит опасаться и лучше избегать, ибо никто не смог бы устоять против него, никто не смог бы не воспылать к его обладательнице пылкой любовью!..
Ланиты юной красавицы были свежее и розовее, чем лепестки дикой розы. Следует добавить, что если она отличалась хорошеньким личиком, приятным для взоров всех людей, то и станом она обладала стройным и гибким. У сей девицы были прекрасные покатые плечи, красивые и тонкие руки, которые никогда не оставались безвольно лежать на коленях или покорно висеть вдоль тела, когда представлялась возможность подать их для поцелуя».
Истории о благородных рыцарях и прекрасных дамах имели чудесное действие на Клариссу: она переставала плакать и покорно сносила от своей служанки все то, чему она подвергала ее.
Однако единственным, что приносило Клариссе подлинное удовольствие, было купание в ванне: от купания она никогда не отказывалась и готова была купаться хоть по три раза в день. В доме ее отца была сделана особая встроенная ванна размером двенадцать локтей на семь. Она была выложена гладким шлифованным камнем, а заливалась теплой водой из котла, установленного в соседней комнате; вода лилась в ванну из отверстий в форме львиных и медвежьих голов. На стене над ванной располагались мраморные полки для душистых растираний, мягких губок и прочих ванных принадлежностей; Кларисса была охоча для всяческих изобретений по части купания.
Сидя в ванне и позволяя растирать свои плечи, шею и руки ароматическими маслами, Кларисса слушала очередные наставления Боны.
– Моя госпожа, – говорила она, – вы должны знать, что как бы ни сильна была к вам привязанность вашего будущего супруга, подкрепленная вашим умением доставить ему удовольствие, но основная ваша цель – это рождение сына для него, наследника состояния. О, я не сомневаюсь, что вы способны родить ребенка! Вы, моя госпожа, можете родить много детей: уж я-то знаю, поверьте мне! Но не подведет ли вас муж, – это вопрос. Бывает так, что мужчина, с виду здоровый и молодой, не способен к продолжению рода то ли из-за проклятья, то ли от сглазу, то ли от других причин. Что же делать, если ваш муж не способен зачать ребенка? – Бона остановилась и со значением посмотрела на Клариссу.
– Что тогда делать? – переспросила она.
– Есть способ, разрешенный законом, – озираясь по сторонам, хотя в ванной комнате никого кроме них не было, шепнула Бона. – Если супруг не способен зачать ребенка, в дело вступает «брачный помощник». Закон гласит, что ваш незадачливый супруг должен созвать своих родственников и попросить их найти того, кто зачнет ребенка. А вы будете обязаны воспользоваться заменой, противно вам это или нет: вы должны лечь и позволить совершить над собой то, что необходимо для исполнения вашего долга. После того, как все свершится, ваш муж подаст вам жареную курицу, схожую со свадебной, которой лакомятся новобрачные на супружеском ложе. Это блюдо обязательно должен подать ваш муж, подтвердив, что зачатие выполнено с его согласия, и детей, зачатых таким образом, он готов считать своими.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – густо покраснев, спросила Кларисса.
– Мало ли, – может быть, пригодится, – загадочно сказала Бона.
Кларисса пристально посмотрела на нее:
– Ты что-то не договариваешь.
– Нет, это я просто так, – ответила Бона с нарочитой беспечностью.
– Бона, скажи мне, в чем дело? Ты для меня не только служанка, ты моя подруга. Мы столько лет вместе, неужели ты станешь меня обманывать? Бона, милая, расскажи мне, что ты знаешь? – Кларисса крепко сжала ее руку.
– Ладно, – сказала Бона. – Я не хотела говорить раньше срока, но вы все равно узнаете. Ваша матушка нашла вам жениха. Это Гвидо, сын старика Квинтавалле. Он очень богат, отец отписал ему половину всего имущества. Ваша матушка уже сговорилась о помолвке, а мне велено подготовить вас к смотринам.
– К смотринам? – растерялась неприятно пораженная Кларисса. – Когда будут смотрины?
– Сегодня, – объявила Бона. – Ваша матушка желает сделать дело поскорее.
– Но так нельзя! – воскликнула Кларисса. – Я совсем не знаю Гвидо Квинтавалле! Я не хочу за него замуж. Я люблю… – она испугалась, что сказала лишнее, и с испугом взглянула на Бону.
– Отчего бы вам не пойти за Гвидо Квинтавалле? – проговорила не заметившая ее смущения служанка. – Он молод, знатен и по-настоящему богат… Да, красавчиком его не назовешь, и силой он обижен, – хиловат, по правде сказать, – но зато он будет вам верным мужем. Дай бог, чтобы его хватило на вас, куда ему смотреть на других женщин! – хихикнула Бона, но тут же спохватилась: – Кому нужны силачи и красавцы? Одни лишь глупенькие девочки грезят о них, а спросите любую опытную в брачных делах женщину, и она вам подтвердит, что лучше всего выходить замуж за мужчину невзрачного, не пользующегося женским вниманием. Нет, Гвидо Квинтавалле – очень хороший жених! Ну, а если вам будет чего-то не хватать в браке с ним, вспомните то, о чем я вам говорила, – а можно найти и другие способы, – многозначительно произнесла Бона.
– Перестань! Это все не для меня, – оборвала ее Кларисса. – И вообще, у меня есть свои… – она опять запнулась. – Ну, в общем, я хочу по-своему устроить мою жизнь.
– А ваша матушка? О ней вы подумали? – поджав губы, спросила Бона.
– Бог меня простит, и она тоже, – сказала Кларисса.
– Ну, не знаю, сами с ней толкуйте, – не скрывая раздражения, проговорила Бона. – Мне велено подготовить вас к смотринам, и я это исполню. Так что, заканчивайте купание и будем одеваться!
– Но я не хочу…
– Толкуйте со своей матушкой, – повторила служанка. – Давайте вылезать из ванны…
Парадное платье, которое заказала для своей старшей дочери Ортолана, и которое сейчас в первый раз надевала с помощью служанки Кларисса, было сшито по восточному образцу. Такие платья стали модными в Париже после первых Крестовых походов; позже эта мода дошла до Рима, а еще позже – до Ассизи. Таким образом, когда в Париже подобные платья уже не носили, а в Риме их можно было увидеть лишь изредка, в Ассизи они были признаком роскоши и хорошего вкуса.
Платье Клариссы было пошито из крепа и газа индийской работы; расширенные, спускающиеся ниже пальцев рукава были из муслина, а шею и грудь закрывал китайский платок из расшитого золотом шелка. Платье было сильно обужено по образцу восточных одежд, и к нему пришлось пришить воздушные петли для того чтобы застегнуть его на пуговицы спереди.
Непременным дополнением к такому платью был золотой пояс, но поскольку Ортолане надо было выдать не одну дочь, а четырех, золотой пояс для Клариссы она заменила на серебряный позолоченный. Пояс стягивал длинную тунику с разрезами на груди и ногах; туника была надета на платье, а украшена по краям разрезов вышивкой и такими же, как пояс, позолоченными серебряными накладками. Поверх туники Бона одела Клариссе тонкий шерстяной плащ, подбитый мехом и разноцветной тканью, обшитый каймой и жемчугом (впрочем, дешевым, – речным, а не морским). На плаще был вышит герб ди Оффредуццо, честно заслуженный дедом Клариссы, а от него перешедший к ее отцу.
В последнюю очередь на голову Клариссы, – так, чтобы оставить открытым большой лоб с удаленными с его верхушки волосами, – Бона водрузила высокий колпак с прозрачным покрывалом. Колпак держался на каркасе, задрапированным парчой и шелком столь искусно, что казался легким и невесомым.
Отступив, Бона с удовольствием оглядела Клариссу:
– Ох, какая вы красивая, госпожа! Гвидо Квинтавалле как увидит вас, так умом тронется! Вот повезло ему, счастливчику, – иметь такую жену.
– Я не пойду замуж за Гвидо Квинтавалле, – твердо сказала Кларисса. – Ваши с матушкой усилия напрасны.
– Посмотрим, – усмехнулась Бона. – Я тоже не хотела выходить замуж в первый раз: вот еще, – подчиняться мужу! Да зачем он мне нужен, думала я, ведь за мной тогда много парней ухлестывало! А ничего, вышла и не пожалела… А уж во второй раз пошла с превеликой охотою: в супружеской жизни есть очень приятные вещи.
– Перестань, – оборвала ее Кларисса. – Я уже говорила тебе – не рассказывай мне гадости.
– Почему же гадости? Ну, ладно, не буду, – пожала плечами Бона. – Но подумайте: семья, муж, дети, – разве не этого хочет каждая девушка? И пусть меня покарает Бог, пусть от меня отвернется Пресвятая Дева Мария, если Гвидо Квинтавалле плохой жених для вас! Подумайте: разве мы с вашей матушкой зла вам желаем, разве мы отдадим вас замуж за плохого человека? Вы же сами называли меня своей подругой, я столько лет при вас нахожусь: разве я хочу, чтобы вы были несчастной? – служанка всхлипнула.
– Нет, я так не думаю, – покачала головой Кларисса, поглаживая Бону по плечу. – Я не думаю, что вы хотите зла для меня: просто вы не знаете, чего хочу я.
– Но чего же вы хотите? – Бона укоризненно покачала головой. – Все у вас какие-то загадки.
– Скоро ты узнаешь, чего я хочу, – неопределенно сказала Кларисса. – Ладно, пойдем в гостиную: слышишь, матушка уже зовет нас. Я покажусь Гвидо, если такова ее воля, но замуж за него не пойду.
– Ах, госпожа, лучше бы вы не упрямились; только понапрасну себя измучаете, – возразила служанка, беря ее руку.
Гвидо Квинтавалле с нетерпением ждал выхода Клариссы. Он тщательно подготовился к встрече с ней, и первое, чем он стремился поразить девушку, был его наряд. В начале года Гвидо побывал в Париже; отец устроил ему эту поездку под видом паломничества к мощам святой Женевьевы. Прибыв в город в разгар рождественских праздников, Гвидо сразу же сошелся с развеселой компанией студентов из богословской школы. Он так бурно проводил с ними время, что забыл поклониться святой Женевьеве в день ее почитания, но зато перенял многие студенческие обычаи.
Студенческая жизнь настолько понравилась Гвидо, что он и сам захотел поступить в богословскую школу. Отец с радостью дал ему свое благословение в надежде, что из сына выйдет хоть что-нибудь путное. Однако взявшись за книги и начав посещать лекции, Гвидо вскоре почувствовал непреодолимое отвращение к учебе; не проучившись и двух месяцев, он устроил на прощание для своих товарищей-студентов буйную попойку, после чего вернулся в Ассизи.
Несмотря на короткий срок пребывания в богословской школе, Гвидо считал себя настоящим студентом: он ходил в сдвинутом на левое ухо берете с пышными перьями, носил короткую разноцветную куртку, подбитую льняным полотном на плечах и на груди, а вместо штанов надевал их некое подобие, состоящее из двух отдельных штанин, привязанных шелковыми веревками к широкому поясу. Между штанин была пропущена крапчатая полоска ярко-красного бархата; сзади она застегивалась на поясе с помощью медных пуговиц, а спереди закреплялась булавками. Когда Гвидо Квинтавалле в первый раз вышел на улицу в этом наряде, ассизцы были поражены, но потом они привыкли, и у Гвидо даже появились последователи. Правда, люди, бывавшие в городах, где учились студенты, утверждали, что студенческая молодежь так не одевается, но Гвидо лишь презрительно усмехался в ответ: уж кто-кто, а он-то знал, как живут настоящие студенты!
Одеваясь для встречи с Клариссой, Гвидо дополнительно украсил свою одежду пестрыми ленточками, которые он прикрепил, в том числе, и на штанины. Этими ленточками, как своим особенным изобретением, Гвидо очень гордился: он считал, что в будущем они широко войдут в моду.
…Увидев Клариссу, Гвидо сорвал берет с головы, церемонно поклонился, а затем сделал три-четыре замысловатых прыжка, то приближаясь к Клариссе, то удаляясь от нее.
– Как пышный цветок вянет без ярких лучей солнца, так я прозябал без вас, несравненная девица Кларисса! – произнес он заранее приготовленное приветствие. – В моих мечтах вы были прекрасны, как утренняя заря, но в действительности вы еще прекраснее.
– Благодарю вас, синьор, за то, что вы посетили наш дом, – сухо поклонилась ему Кларисса.
Ее матушка Ортолана, которая сидела тут же, на кресле, подхватила разговор:
– Какой великолепный у вас наряд, синьор Гвидо! Сразу видно, что вы побывали в Париже и приобщились к высоким манерам. Вы так учтиво изъясняетесь: в Ассизи нет столь изящного молодого человека, как вы.
Гвидо громко расхохотался:
– Где же взяться в Ассизи другому такому, как я? Ведь кроме меня, никто у нас не обучался в Париже. А уж я-то там многому научился!
– Сколько же времени вы учились, синьор? – спросила Кларисса.
– Сколько времени? – смешался Гвидо. – Ну, как бы вам это сказать…
– Время не имеет значения для умного человека, – вмешалась Ортолана. – Иной может годами учиться и ничему не выучиться, а умный человек за самое короткое время выучится всему.
– Вот, вот! – обрадовался Гвидо. – Вот я и выучился всему.
– Это сразу видно, – заметила Кларисса.
Ортолана поджала губы и бросила на дочь колючий взгляд, но Гвидо был польщен словами Клариссы.
– По вас видно, что вы умеете ценить истинный ум и благородные манеры. Не то что некоторые наши девушки, которым бы все хихикать, да отпускать язвительные словечки, – сказал он ей. – Ах, девица Кларисса, вы выше всяческих похвал! Я принес вам стихи, сейчас я их прочту, – он достал перевязанный тесьмой лист тонкого пергамента, развернул его и прочитал:
– Браво! – захлопала в ладоши Ортолана. – Какая прелесть! Это вы сами сочинили?
– Ну, как вам сказать, – скромно потупился Гвидо.
– По-моему, я где-то читала эти стихи, – возразила Кларисса.
– Ты что-то путаешь, – Ортолана бросила на нее еще один колючий взгляд.
– Нет, это возможно, – неожиданно согласился Гвидо. – Стихи, надо вам сказать, приходят в голову многим людям, и поскольку мы все пользуемся одними и теми же словами, что удивительного, когда эти слова складываются похожим образом? Если бы во всем мире я один сочинял стихи, они были бы у меня ни на что не похожи, но так как сочинителей в мире существует много, то и стихи у всех получаются почти одинаковыми.
– Какое превосходное рассуждение! – поразилась Ортолана. – Вот что значит ученый человек.
Гвидо улыбнулся и вдруг подмигнул ей:
– О, когда вы меня узнаете получше, вы поймете, что еще и не то могу!
– Да, конечно, – смешалась Ортолана. – Однако мы хотели поговорить кое о чем, касающемся моей дочери… Кларисса, мессер Гвидо Квинтавалле просит твоей руки, – произнесла она тоном, не допускающим возражений. – Его отец согласен на этот брак, я – тоже. Насчет приданого мы договорились, так что в воскресенье состоится помолвка, а после Рождества Пресвятой Девы Марии – свадьба. Вопрос решенный; вы с мессером Гвидо отличная пара, и я рада, что твоя судьба так благополучно устроилась.
– Да, матушка, – ответила Кларисса, не поднимая глаз.
Ортолана глянула на нее с подозрением, а Гвидо подпрыгнул от радости и воскликнул:
– Мы будем славной парочкой: что за жених, что за невеста – словно выпечены из теста! Это экспромт… Я такую свадьбу закачу, что и через сто лет в Ассизи будут помнить о ней!
Наскоро переодевшись, Кларисса оставила Бону укладывать парадное платье в сундук, а сама побежала к своей сестре Агнессе. Младшие сестры, Пененда и Беатриче, ушли с няней в церковь; Агнесса была одна и с нетерпением ждала Клариссу.
– Ну, что? Как тебе Гвидо Квинтавалле? – спросила она, едва Кларисса вошла в комнату.
– Так ты уже знаешь? – удивилась Кларисса.
– Мне Бона рассказала, пока ты была у матушки с этим Гвидо. Быстро они тебя окрутили: не успеешь оглянуться, как станешь синьорой Квинтавалле. А потом подойдет и моя очередь, но меня не удастся окрутить: я скорее умру, чем выйду замуж, – возмущенно сказала Агнесса. – Если бы ты знала, как отвратительны мне мужчины, эти грубые, грязные, вечно жующие и пьющие скоты! Позволить, чтобы это животное взяло власть надо мною, приказывало мне, что делать; чтобы оно принуждало меня жить с ним, да еще рожать от него детей?! Ну уж, нет! Лучше я уйду в монастырь и посвящу себя Богу. Какая тихая, светлая, благостная жизнь в монастыре, а весь этот мерзкий, жестокий, мужской мир пусть останется за его стенами; внутри – рай, снаружи – ад!
– Тише, не кричи, – сказала Кларисса. – Я знаю, что замужество не для тебя. Но я тоже не пойду замуж. Я не пойду замуж за Гвидо Квинтавалле…
– Замуж за Гвидо Квинтавалле? – переспросила Агнесса. – А за кого ты хочешь выйти? А, я поняла!.. Но он же…
– Не все мужчины таковы, какими ты их себе представляешь, – перебила ее Кларисса. Есть такие, любить которых – большое счастье. Ах, милая сестрица, знала бы ты, что такое настоящая любовь! – Кларисса слабо улыбнулась и прочла на память:
– «Сердцу его дорога», – повторила Агнесса. – Ты ему открылась?
– Нет, – вздохнула Кларисса, – но теперь откроюсь. Медлить больше нельзя: матушка назначила на воскресенье мою помолвку с Гвидо.
– Но ведь твой Франческо почти что монах. Про него разное говорят: кое-кто говорит, что он живет, как святой отшельник, но большинство – что Франческо связался с бродягами и разбойниками.
Кларисса рассмеялась:
– И ты этому веришь? Франческо – бродяга и разбойник? Франческо?.. Никогда!
– Но, значит, он святой отшельник, – как же тогда быть с твоей любовью? – спросила Агнесса.
– Вот это-то я и хочу выяснить, – сказала Кларисса. – Прямо сейчас, не откладывая… Я иду к нему, он живет у Кривой речки. Ты пойдешь со мной?
– Пойду, я не отпущу тебя одну, – решительно ответила Агнесса. – Но если он откажет тебе, что ты будешь делать? До воскресенья осталось три дня.
– Я не вернусь домой. Или я стану женой Франческо Бернардоне, или… – Кларисса запнулась.
– Или?.. – Агнесса внимательно посмотрела на нее.
– Там видно будет, – ответила Кларисса. – Пойдем же скорее, пока здесь никого нет.
– Сейчас идем, я только возьму с собой что-нибудь из одежды, – Агнесса задумалась, а потом решительно сказала: – Нет, я ничего не буду брать. Я тоже не вернусь больше домой: уйдем, как есть, в этих простых платьях и с пустыми руками.
Крестьяне, у которых работали Франческо и его товарищи, относились к ним по-разному. Франческо они жалели, считая его безобидным юродивым, человеком не от мира сего; слушая его речи о Боге и божьих заповедях, они вздыхали и говорили: «Да, это так. Воистину так. Оно, конечно, правильно». Женщины при этом тайком шептались: «А он ничего… Мог бы хорошую девушку взять за себя. Такой молоденький, бедняжка, и вот вам… Ох, грехи наши тяжкие!».
Филиппо крестьяне почему-то побаивались: возможно, из-за его постоянно сурового вида и привычки изъясняться резко и коротко, по-военному. Но к нему же они шли за советом, стараясь запомнить слово в слово, что он говорил, и переспрашивая, если чего-нибудь не понимали.
Паоло крестьяне невзлюбили по непонятной причине. Они настороженно воспринимали все, что от него исходило: дельные, подкрепленные знанием законов советы Паоло по житейским вопросам и по тяжбам, которые были у крестьян, они выслушивали так, будто искали здесь какой-то подвох. За глаза они называли Паоло «грамотеем» и «законником», что имело для них особое значение, не очень хорошее, близкое к таким понятиям, как «хитрость» и «мошенничество».
Зато к Сабатино крестьяне относились запросто, по-свойски. Они подтрунивали над ним, отпускали шуточки насчет его полноты и явного интереса к женщинам, но больше всего их веселила страсть Сабатино к вкусной и обильной еде. Как он ни старался избавиться от чревоугодия, у него ничего не получалось: стоило Сабатино увидеть тушеную свиную ножку, или вареную телячью грудку, или жареную баранью лопатку, или запеченный куриный окорок, или копченую гусиную шейку, – он терял голову и мгновенно забывал о воздержании и посте.
Тайком от Франческо крестьяне соблазняли Сабатино, чтобы вволю посмеяться над толстяком.
– Эй, монашек, смотри, что мы принесли, – шептали ему, показывая завернутую в холстину телятину в можжевельнике.
Сабатино сглатывал слюну, сердито отворачивался и продолжал собирать виноград.
– У-у-у, как пахнет! – говорили соблазнители. – А вкус какой: свежая нежнейшая телятина, только что приготовленная, еще теплая, а к ней хлебушек прямо из печки, и сыр, на котором тает слеза, и молодое винцо. Неужели не попробуешь? Не бойся, никто не увидит, твои друзья пошли за пустыми корзинами. Ну, съешь хоть кусочек, ну, выпей хоть глоточек! Выпей за наше здоровье, не обижай нас: тут и греха никакого нет, ведь мы тебя наняли на работу, и, стало быть, мы твои хозяева. А хозяева обязаны кормить и поить своих работников, так исстари заведено, так повелел Господь; не станешь же ты нарушать то, что установлено Богом?
– Да, правда, – начинал сдаваться Сабатино. – Франческо рассказывал нам притчу о работниках на винограднике. Помнится, хозяин с ними хорошо расплатился, даже с теми, кто пришел последними. Вот, не помню только, дал он им покушать или нет?
– Само собой, дал, – убеждали его крестьяне. – И покушать, и выпить. Хороший хозяин не оставит работника голодным: кому нужен голодный работник, он и трудиться-то не сможет.
– Получается, что я просто обязан съесть эту телятину, хлеб и сыр, и запить кувшином доброго винца, – почесывая голову, заключил Сабатино. – В былые времена, когда я сам был хозяином, работавшие на меня люди не знали недостатка в еде и питье: как-то раз я поставил грузчикам, перетаскавшим мои товары на корабль, целых две бочки крепкого вина!
– Вот, видишь, – говорили крестьяне, – ты был правильный хозяин. И мы тоже правильные хозяева, так неужто ты откажешься от нашего подношения? Ах, какая телятина, ах, какой сыр, ах, какой хлебушек, а винцо какое в этом году!
– Давайте сюда! – поспешно отвечал Сабатино, забирая все, что ему принесли. – Ух, как вкусно! – мычал он через мгновение, жадно пережевывая мясо. – Ах, какое наслаждение!
– Ешь, ешь, монашек, – покатывались со смеху крестьяне. – Ей-богу, ты настоящий монах! Видели, знаем…
Не замечающий подвоха Сабатино наслаждался едой и вином, вздыхая, чмокая губами и закатывая глаза к небу.
Едва он заканчивал свою трапезу, крестьяне продолжали комедию.
– Смотри, толстячок, – толкали его в бок, – смотри, какая милашка идет, – вон она, несет на голове корзину с виноградом! Какие бедра, какие ноги, какая грудь! Из-под платка выбиваются кудряшки, а глаза, как две маслины, и как блестят! А губы пухленькие, сладенькие, – вот бы впиться в них поцелуем… Это Анита, ее не повезло с мужем, – бедняга и месяца не протянул с нею, такими жаркими были ее ласки, – но зато она теперь может сама выбирать себе дружка. Хотел бы ты провести с ней часок? Это легко можно устроить.
– Тьфу на вас! – плевался Сабатино. – Господи превеликий, святые угодники, спасите и сохраните меня от греха. Изыдите, бесы, замолкни, сатана!
– Чего ты ломаешься? Такой здоровый крепкий мужик, как ты, должен желать женщину, – продолжали подталкивать его крестьяне. – Поди, в мирской жизни много их у тебя было?
– Что было, то было, – соглашался Сабатино. – Я умел найти подход к дочерям Евы; от того и не женился, что не мог остановиться ни на одной женщине. Но с этим покончено, больше я не грешу.
– Брось, – говорили крестьяне, – знаем мы вас, монахов. Что же, ты хочешь быть святее всех? Это, брат, гордыня: наш сельский священник тебе растолкует, коли своим умом дойти не можешь. Свят не тот, кто не грешит, а тот, кто согрешив, покается.
– Верно, – кивал Сабатино, – Франческо также учит.
– Ну, так чего же ты ждешь? – удивлялись крестьяне. – Иди к Аните, поговори с ней, полюбезничай, и она тебе не откажет. А хочешь, мы замолвим перед ней за тебя словечко? Уж она тебя пожалеет, бедолагу.
Сабатино начинал кряхтеть и мяться:
– Франческо должен скоро вернуться…
– Успеешь, если по-быстрому, – говорили крестьяне. – Иди, что ли?.. Чего сидишь, как пень.
И Сабатино опять сдавался, и шел к Аните. Она привечала его, а крестьяне стояли возле сарая, где закрылись Сабатино с Анитой, прислушивались, отпускали соленые шутки и смеялись в кулак:
– Ай да, толстячок, ай да, монашек!
В конце концов, Франческо узнал о проделках Сабатино. Вечером у костра, в окружении своих друзей Франческо завел разговор о грехах, коими дьявол искушает душу человека.
– Братья, есть восемь грехов, которые касаются наших чувств и которых мы должны опасаться более всего, – сказал Франческо. – Грехи эти: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Первый из них, чревоугодие, есть корень зла, ибо оно вызывает рост остальных грехов. Кто постится, кто презрел страсть к еде, то поборет и другие страсти; кто поддался чревоугодию, тот беззащитен перед другими страстями. От этого в Писании сказано: «Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством». А что такое чревоугодие? Оно бывает двух видов: чревобесие и гортанобесие. Чревобесие – это обжорство; гортанобесие – лакомство, услаждение гортани.
– Слышишь? – Филиппо хлопнул Сабатино по спине. – Бесы проникли в твое чрево и в твою гортань.
– Господи, господи, господи! – вздыхал и крестился Сабатино.
– Да, бесы проникают в нас, когда мы поддаемся чревоугодию, – продолжал Франческо. – А между тем, постом и воздержанием мы можем их изгнать, чтобы спастись от более тяжких грехов. Недаром за чревоугодием следует блуд: тот, кто предается чревоугодию, и в особенности любит мясную пищу и вино, растит в себе похоть и готовит себя для блуда. Блуд так силен, что найдет себе выход: не счесть, сколько у него форм. Блуд – это самая дьявольская из всех наших страстей, ибо он преисполнен такого соблазна, что Адам с Евой предпочли ему райское блаженство. Дьявол знал, чем увлечь людей, на что они способны променять самого Бога. Но блуд и есть дьявол, потому что за его прелестью скрывается обман, – не верьте обещаниям дьявола, он обманет вас. Далее, – тот, кто постится и подавляет блуд, тот смиренен и кроток, но кто поддался чревоугодию и блуду, тот гневен, тщеславен и горд, однако все это сменяется печалью и унынием, потому что душа опустошается страстями, и в ней, как в выжженной пустыне, становится мрачно и страшно. Вот что несет нам чревоугодие, вот что несет нам блуд.
– Господи, господи, – крестился Сабатино.
– Ты попал прямо в лапы к дьяволу, брат, – зловеще произнес Филиппо, обращаясь к Сабатино.
– Господи! – вскричал он, падая на колени.
– Ты прав, Франческо, – сказал Паоло. – Но ответь мне, зачем Господь разделил людей на мужчин и женщин? И зачем он создал их такими, что мужчине нужна женщина, а женщине – мужчина? Кроме того, ответь мне, Франческо, что такое любовь? Нет, не божественная, но земная? Может ли быть любовь без вожделения, но вожделение – это разве не блуд?
Франческо долго смотрел на огонь, прежде чем ответить.
– Что тебе сказать, брат? – наконец, сказал он. – Милосердный Бог создал Еву для Адама, чтобы тому не было одиноко: значит, даже в раю мужчине было плохо без женщины. Мне не ведом замысел Божий, но, может быть, люди были разделены на мужчин и женщин, чтобы вместе пройти длинный путь познания и, в конце концов, отринуть низменные страсти во имя высшей духовной жизни. Тогда духовная любовь заменит плотскую, ибо что может быть выше духовной любви? Любовь есть Бог, сказано в Писании; достигнув высшей духовной любви, люди достигнут Бога, вернутся к своему отцу, подобно блудному сыну, прошедшему через тяжелые испытания и познавшему, что нет ничего лучше отчего дома. Земная любовь – это веха на пути к Богу; духовная – долгожданный и радостный конец пути.
– А наш Сабатино сбился с дороги и упал в яму, – строго проговорил Филиппо. – Весь в грязи, как свинья.
– Господи, – заплакал Сабатино.
– Не будем осуждать его, – возразил Франческо. – Он изрядно рассмешил Господа своими проделками: разве это не смешно – отринуть высокое ради низменного? Будем считать, что это просто шутовская выходка. Но помни, Сабатино, всякая шутка хороша в меру: если ты и дальше будешь продолжать в том же роде, то Господь прогневается на тебя.
– Клянусь, я больше не стану грешить! Верьте мне, братья! – воскликнул Сабатино, размазывая слезы по щекам.
– Не клянись, это тоже грех, – сказал Франческо. – Помолимся вместе, братья, – он встал на колени рядом с Сабатино.
Паоло и Филиппо последовали его примеру.
На следующий день Франческо не пошел со своими товарищами в деревню, на виноградник. Он направился к церкви святого Дамиана, которую своими силами начал восстанавливать еще до окончательного отказа от прежней жизни. Кое-что уже удалось сделать, но до окончания ремонта было далеко, а Франческо хотел успеть до наступления зимы, – зимой строительство вести трудно.
Он ходил по церкви, прикидывая, за что теперь браться, а что можно оставить на потом. Он подсчитал, что остатка денег, полученных от отца за продажу Сарацина, хватит для основных работ.
Занятый своими мыслями Франческо не сразу услышал женские голоса у входа в церковь:
– Ну, и куда мы пришли? Я говорила тебе, надо было идти по левой тропинке, а ты пошла по правой. Надо возвращаться, а дома нас наверняка уже хватились: начнут разыскивать, схватят и приведут назад. Нет, ты как хочешь, а я домой не вернусь!
– Не отчаивайся. Мы найдем Франческо, я чувствую, что сегодня увижу его…
– Не меня ли вы ищете? – весело, чтобы не испугать девушек, спросил Франческо.
– Ой, тут кто-то есть! – вскричали они. – Кто здесь?
Франческо вышел из церкви.
– Пресвятая Дева, да это Франческо, – с изумлением произнесла младшая из девушек, в которой он узнал Агнессу ди Оффредуццо. – Мы пришли туда, куда надо.
– Так и должно было случиться, – сказала ее старшая сестра Кларисса.
– Может быть, вы объясните мне, что должно было случиться, и почему вы пришли, куда надо? – улыбнулся Франческо. – Не смущайтесь, ведь мы знаем друг друга с детства. Помните, как я возил вас на спине, когда вы были совсем маленькими?
– Кларисса, объясни. Ну же, чего ты ждешь? Другой возможности у тебя не будет, – сказала Агнесса. – Я отойду в сторону, чтобы не мешать вашему разговору.
Франческо с той же доброй улыбкой смотрел на Клариссу.
– Я расскажу, – преодолевая застенчивость, проговорила она, – только, пожалуйста, не перебивай меня и не задавай вопросов.
– Ладно, я помолчу, – кивнул Франческо. – Не бойся, – чтобы это ни было, ты не услышишь от меня ни слова осуждения.
– Меня хотят выдать замуж за нелюбимого человека. Жених не нравится мне, он мне противен. Это Гвидо Квинтавалле – дурак, зазнайка и болтун, – начала Кларисса.
Франческо хотел было что-то сказать, но вовремя спохватился и промолчал.
Кларисса по-своему поняла его:
– О, да, многие девушки выходят замуж не по любви: они идут под венец, потому что так надо, потому что девушка должна выйти замуж, стать женой и матерью, потому что девушка, не вышедшая замуж, подобна засохшей смоковнице, как говорит священник в церкви. У меня есть подруги, которые вышли замуж не по любви, но живут со своими мужьями не хуже других; есть и такие, которые полюбили своих мужей после замужества.
Мне семнадцать лет, – еще два-три года, и я выйду из брачного возраста, женихи перестанут обращать на меня внимание, поэтому матушка торопится с моим замужеством; она не спрашивает моего согласия, которое и не требуется по закону и обычаям. Если я стану сопротивляться, матушка все равно заставит меня пойти за жениха, которого она выбрала: ты знаешь, у родителей есть много способов заставить девушку исполнить их волю.
– Одну девушку, принуждая ее выйти замуж, так высекли, что отбили ей почки, – сказал Франческо и, спохватившись, зажал себе рот. – Прости меня, я нарушил данный тебе обет молчания.
– Моя матушка вряд ли стала бы меня сечь, – продолжала Кларисса, сделав ему знак, что не сердится. – Она считает, что розги слишком жестокое наказание для девочек, и никогда не била сама и не позволяла бить отцу ни меня, ни сестер. Однако розги не единственное средство, чтобы настоять на своем… Впрочем, я пошла бы замуж безо всякого принуждения даже за этого Гвидо, – пошла и была бы ему верной хорошей супругой. Если бы Богу было угодно, чтобы я стала женой и матерью, я беспрекословно несла бы свой крест до конца жизни. Однако Бог не хочет этого. Я знаю точно, Бог не хочет, чтобы я вышла замуж за Гвидо Квинтавалле, – Кларисса запнулась, ее лицо покрылось краской. – Бог не хочет этого, потому что я люблю другого человека, – отчаянно продолжала она. – Я люблю его так сильно, что мне ничего не страшно; я ушла из дома, я не вернусь к матери. Я готова все сделать для человека, которого люблю: что бы он ни сказал, я сделаю! – Кларисса замолчала и закрыла лицо руками.
Франческо подождал немного.
– Ты закончила? – спросил он затем.
Кларисса кивнула, не показывая лица.
– Мне тяжело быть советчиком в таком деле, – как можно мягче произнес Франческо. – Я сам еще молод: разве я похож на умудренного опытом старика? – он слегка улыбнулся. – Не обижайся, я смеюсь не над тобой. Просто вчера мы с братьями тоже говорили о любви, – говорили, какое сильное это чувство, и для чего Господь дал любовь человеку.
Тебе же я могу ответить следующее: если ты уверена в своей любви, если ты любишь по-настоящему, если твоя любовь сильнее всех остальных привязанностей, сильнее всего, что у тебя есть в жизни, – это действительно дар Господа. Прими этот дар, не дай осквернить его, втоптать в землю, – сражайся и добейся победы, невзирая на все препятствия. В сражении за любовь женщина сильнее мужчины, потому что мужчина не может любить так, как любит женщина… Я не спрашиваю, кто твой избранник: я уверен, что он достойный человек, ибо ты не полюбила бы недостойного. Доверься ему, иди к нему: если вы будете вместе, никто вас не разлучит.
– Я уже пришла, – сказала Кларисса, опустив руки от лица. – Вот я стою перед тобою: распорядись моей жизнью.
– Пришла ко мне? Значит, я тот, кого ты… – не договорил потрясенный Франческо. – Бедная Кларисса! – воскликнул он затем. – Будь я предназначен для обычной земной жизни, я не мог бы желать лучшей жены, чем ты! Но я отрекся от мира, я служу Господу и принадлежу одному ему. Что же нам делать?.. Я не знаю…
Они оба долго молчали.
– Это из-за нее? – спросила Кларисса, смахивая слезинки с глаз.
– Из-за кого? – не понял Франческо.
– Из-за твоей Лии. Ты любил ее? – вздохнула Кларисса.
– Тогда мне казалось, что любил. Но я отрекся от мира не из-за нее, – возможно, это было одной из причин, но не главной, – ответил Франческо.
– Я не вернусь домой, – голос Клариссы зазвенел. – Если ты служишь Богу, то и я буду служить ему. Как Мария Магдалина пошла за Иисусом, так я пойду за тобою.
– Я не Господь, а ты не блудница, – возразил Франческо.
– Она любила Иисуса и пошла за ним; она была с ним даже на Голгофе, когда все ученики отреклись от него, – упрямо продолжала Кларисса. – Она ничего не боялась, потому что по-настоящему любила Иисуса.
– Ты говоришь о Господе как о земном человеке, – с легкой укоризной сказал Франческо.
– Магдалина стала отшельницей, и я стану, – решительно произнесла Кларисса. – Агнесса! Агнесса! – позвала она.
– Вы поговорили? – спросила Агнесса, подойдя к ним.
– Да, – ответила Кларисса. – Мы с Франческо не можем быть вместе, потому что он принадлежит Богу. Ты хотела постричься в монахини? Я постригусь с тобою.
– Подумай хорошенько. Ты не торопишься? – забеспокоился Франческо. – Мое решение было осознанным, я долго шел к нему.
– Ты полагаешь, что если мы принадлежим к женскому полу, то не способны принять серьезное решение? – язвительно спросила Агнесса. – По-твоему, только мужчины могут полностью отдать себя Богу?
– Нет, я так не думаю, – виновато ответил Франческо. – Я лишь хотел…
– Скажи, лучше, в какой монастырь нам пойти? – перебила его Агнесса. – Ты, наверное, знаешь все монастыри в округе.
Франческо в задумчивости потер лоб.
– Идите в Бастию, в монастырь святого Павла, – сказал он. – Бенедиктинские монахини содержат больницу, им не хватает сестер милосердия для ухода за страждущими. Кроме того, бенедиктинские монастыри поддерживают начинания Клюнийского аббатства: они заботятся о духовном совершенстве ушедших от мира и отвергают вмешательство светской власти в монастырские дела. Если вы примите постриг в монастыре святого Павла, никто не сможет заставить вас вернуться домой.
– Ты плохо знаешь нашу матушку, – сухо рассмеялась Агнесса.
– Да? – Франческо посмотрел на нее. – Хорошо, я придумаю что-нибудь, обещаю.
– Пошли, сестра, – Агнесса тронула Клариссу за локоть. – Надо торопиться, пока нас не нашли. Мы бывали в Бастии, мы найдем дорогу.
– Прощай, Франческо, – сказала Кларисса и не смогла сдержать слезы.
– Но мы еще увидимся, – ласково возразил он.
– Как брат и сестра, – ответила она, отвернувшись от него, взяла под руку Агнессу и зашагала с ней по дороге.
– Отец Фредерико, – обращаясь к священнику, говорил Франческо, – но вы же понимаете, что это недопустимо. Две лучшие ассизские девушки, Кларисса и Агнесса решили посвятить себя Богу, и что же? Когда мадонна Ортолана, их матушка, узнала, что они удалились в монастырь, она настолько разгневалась, что снарядила специальный отряд, который должен был вернуть ее дочерей домой. Мадонна Ортолана не может понять, что в жизни девушки возможен другой идеал, кроме плетения кружев, ухаживания за цветами, любви и семьи, – с улыбкой пояснил Франческо. – Отряд, снаряженный мадонной Ортоланой и возглавляемый ее братом Мональдо, ворвался в монастырь святого Павла, – продолжал он. – Они даже не побоялись взломать дверь монастырской часовни, где спряталась от них Кларисса. Девушку спасло то, что она успела принять постриг: когда ее схватили, покрывало спало с ее головы, обнажив следы пострига. Преследователи были вынуждены отступить, не решившись увести монахиню.
Однако Агнесса только готовилась к священному обряду, поэтому Мональдо схватил ее, связал и выволок из обители; он тащил девушку, словно мешок, у себя на спине. О том, что случилось дальше, мне рассказала сама Агнесса: когда Мональдо потащил ее, она так вцепилась ему в шею, что он взвыл и бросил девушку наземь. Охваченный диким гневом он замахнулся, чтобы ударить Агнессу, но его рука одеревенела. Тут похитители в ужасе бежали, оставив девушку лежать на земле.
Бедная Агнесса сильно ушиблась и не могла подняться; прибежавшая Кларисса подняла ее со словами: «Вот как начинается наше служение Богу! Я знала, что нам не простят уход из дома». «Сестра, я молилась за нас, – отвечала Агнесса, – и Бог исполнил мою молитву, – мы свободны. Пойдем: Господь ждет тебя и меня».
– Как трогательно, – сказал отец Фредерико, вытирая глаза рукавом рясы. – Воистину, неисповедимы пути Господние.
– Воистину, – согласился Франческо. – Но что бедным девушкам делать дальше? Я пока отвел их в монастырь святого Ангела – это здесь, неподалеку.
– Я знаю, что ты мне объясняешь, – обиделся отец Фредерико.
– Однако кто поручится, что Мональдо не разыщет их там и вновь не попытается похитить? Во второй раз чудо может не произойти, – сказал Франческо.
– Кто измерит чудеса Божии? – перебирая четки, благочестиво произнес отец Фредерико. – А ты что предлагаешь? – спросил он.
– Как мне передали, Мональдо кричит на всех углах, что это я одурачил несчастных девушек. Он ругает меня последними словами и грозит всяческими карами, – сообщил Франческо.
– О, будь с ним осторожнее! – сказал отец Фредерико. – Он убивает быка одним ударом кулака. А буйный какой, этот Мональдо: как что не по нем, сразу лезет драться!
– За себя я не волнуюсь: Господь мой защитник и охранитель, – махнул рукой Франческо. – Но судьба девушек меня сильно беспокоит, поэтому я придумал вот что. Мы с братьями вскоре надеемся закончить работу в церкви святого Дамиана; если эту церковь потом обнести оградой, то получится неплохое место для обители. А что если отдать ее Клариссе и Агнессе? Я не сомневаюсь, что к ним захотят присоединиться и другие женщины, желающие посвятить себя Господу. Если Кларисса станет настоятельницей монастыря, никто не посмеет подступиться к ней или к ее сестре.
– Отдать? Это не так просто… – задумался отец Фредерико. – Надо прежде с епископом обговорить, да и он вряд ли разрешит без благословения святейшего папы… Знаешь, что, сын мой, тебе надо побывать в Риме. А что, замечательная мысль, – оживился отец Фредерико, – тебя обязательно надо предстать перед Папой. Ты со своими друзьями сейчас то ли монахи, то ли бродяги; девушки эти также в непонятном положении: бежали из дома, нарушили материнскую волю… Пусть его святейшество благословит вас и одобрит создание вашей общины, а также и женской обители, вот тут-то мы всем рот и заткнем, – попробуй тогда Мональдо ругаться и размахивать кулаками! Иди в Рим, Франческо, иди, не медля! Вот тебе мой совет, – отец Фредерико, чрезвычайно довольный своими словами, откинулся на спинку кресла.
– Спасибо, святой отец, – Франческо поклонился и поцеловал руку отцу Фредерико. – Медлить я не стану, завтра же с утра отправлюсь.
– Да сохранит тебя Господь, – отец Фредерико начертал над Франческо крест в воздухе. – А я буду молиться о тебе.
Торопливо пробираясь через Ассизи, Франческо слышал, как один старик говорил своему внуку:
– Вот пример для тебя! Это Франческо Бернардоне, он тоже не слушался старших. Посмотри, какой он худой и бледный: вот до чего доводит непослушание! И за одеждой своей надо следить, не рвать ее, быть опрятным, а не то будешь ходить таким же оборванцем, как он.
– Дедушка, я буду слушаться, – отвечал малыш, крепко держась за его руку и с ужасом косясь на Франческо.
– …Ты опять пришел в город? – раздался голос Пьетро.
Франческо обернулся и увидел отца.
– Я приходил к отцу Фредерико и уже ухожу, – сказал Франческо. – А как мама?
– Что ей сделается? Она здорова, – буркнул Пьетро. – Она теперь своими бреднями пытается затуманить голову твоему брату, однако на него где сядешь, там и слезешь… А у тебя как дела?
– Слава Богу. Мы с братьями заканчиваем ремонт церкви святого Дамиана.
– Важное дело, – вставил Пьетро, и непонятно было, говорит он серьезно или с издевкой.
– Но они закончат его без меня, я завтра отправляюсь в Рим, – сказал Франческо.
– Зачем? – спросил Пьетро, насторожившись.
– Иду к святейшему папе просить благословения, – коротко пояснил Франческо.
– Ах, так! – Пьетро призадумался. – Что же, это неплохо, его решение будет окончательным. Если он благословит тебя, так тому и быть. Кто знает, может быть, тебе предстоит возглавить какую-нибудь монашескую общину, а не то и орден, – Пьетро усмехнулся. – А если Папа не даст своего благословения…
– Он даст его, – поспешно сказал Франческо. – Он поймет меня.
– Ну, ну, – кивнул Пьетро. – У тебя есть деньги на дорогу? Или все потратил на святого Дамиана? – спросил он.
– Это не важно, – ответил Франческо. – Я пойду от монастыря к монастырю, буду работать. Мне мало что нужно: кусок хлеба, глоток воды, да какая ни на есть крыша над головой. Я дойду до Рима.
– Не сомневаюсь, – сказал Пьетро и вздохнул. – Прощай, Франчо, Кое-чему я тебя научил, все-таки.
– Прощай, отец, – повинуясь внезапному порыву, Франческо обнял его. – Я помню твое добро.
– Ступай же! – Пьетро нахмурился и оттолкнул его. – Тебе нельзя задерживаться в городе.
– Прощай, отец, – повторил Франческо и зашагал к городским воротам.
На протяжении многих веков Рим подвергался непрерывным завоеваниям и разорениям. Некогда величайший и красивейший на свете город ныне представлял собой сплошную груду развалин, но даже эти развалины были величественны. Все эти строения, в языческие времена принадлежавшими императорам, консулам, сенаторам и префектам, блистали когда-то украшениями из золота, серебра и бронзы, из слоновой кости и драгоценных камней, – однако и сейчас, в руинах, они были великолепны и вызывали общее изумление, в особенности у пилигримов, которые при виде их приходили в неописуемый восторг.
Со времен язычества в Риме сохранились и мраморные изваяния: как пришельцы из иного мира, они продолжали стоять на своих местах, окруженные развалинами терм и храмов. Об этих изваяниях ходило множество легенд: говорили, что какой-то юноша, шутя, надел мраморной Венере кольцо на палец, и она, как бы в знак состоявшегося обручения, удержала это кольцо в своей руке, а ночью пришла к юноше в постель и задушила его в своих объятиях. В другой легенде говорилось о несметных сокровищах, зарытых на Марсовом поле: их охраняла статуя, которая указывала пальцем на землю, а на голове имела надпись: «Стучись здесь (hic percute)». Один премудрый человек разгадал тайну статуи, откопал сокровища и неслыханно разбогател.
Еще одна легенда гласила, что Ромул, основатель Рима, поставил в своем дворце собственное золотое изображение с изречением: «Не упадет, пока дева не родит», – и эта статуя низверглась, как только родился Спаситель. Ну и, конечно, все в Риме знали о статуях на Капитолии, которые накануне катастроф и больших несчастий страшно стонали и скрежетали зубами.
На некоторых языческих руинах были построены христианские церкви, но они выглядели бледно по сравнению с храмами и дворцами, существовавшими в древнем Риме. Для того чтобы придать церквам особое значение, – а иначе было нельзя в городе, являющемся обиталищем понтифика, – в них привозили со всего света мощи святых и другие реликвии; кроме того, выставляли в церквах и те реликвии, которые удавалось отыскать в самом Риме. Количество обретенных святынь все возрастало и возрастало: не удивительно, что в Риме появилось немалое число людей, которые зарабатывали на жизнь, показывая их паломникам.
Как только Франческо вошел в ворота Рима, к нему тут же привязался один из толпившихся здесь нищих:
– Добрый человек, – сказал он, – я вижу, ты паломник. В Риме, ты найдешь великие святыни. У нас есть колыбель младенца Иисуса; стол, за которым сидели Христос и апостолы во время Тайной вечери; полотенце, которым Иисус отирал ноги своим ученикам. У нас есть лестница, по которой Христос восходил на суд к Пилату; нерукотворный образ Спасителя, отпечатавшийся на полотенце, поданном ему во время восхождения на Голгофу; терновый венец, надетый на его голову во время распятия; части Креста Господня и табличка с этого креста с надписью INRI, что означает, как тебе известно, «Иисус Назарянин, Царь Иудейский». У нас есть губка, на которой солдаты подносили уксус к губам распятого Иисуса; копье, которым римский воин Лонгин пронзил его; полотно, которым была обернута голова уже мертвого Иисуса; земля с Гроба Господня.
Кроме того, у нас есть мерило Иисуса – это навес на четырех ножках, позволяющий увидеть какого роста был Спаситель. Помимо этого, ты сможешь увидеть частицы мощей Иоанна Крестителя и Марии Магдалины, останки апостолов Андрея, Симона и Иуды, – не того Иуды, который предал Христа, а другого, называемого Фаддеем. Ты сможешь увидеть останки Иоанна Златоуста, Григория Богослова и Григория Двоеслова, и царицы Елены, матери императора Константина.
А еще я покажу тебе, коли ты захочешь, – как бы между прочим сказал нищий, – вериги, в которые был закован апостол Петр за свои проповеди о Христе; столб, к которому были прикованы в темнице Петр и Павел, и часть посоха Павла; я покажу тебе источник, чьей водой Петр смог окрестить в христианство двух тюремных надзирателей и почти полусотню заключенных, а также камень, где отпечатался лик Петра. Я покажу тебе части крестов, на которых были распяты Петр и Андрей Первозванный; я покажу тебе место казни апостола Павла. После того, как его голова скатилась с плахи, она трижды ударилась о землю, и в тех местах забили три источника, которые бьют и сейчас.
Я покажу тебе мощи Павла и Петра…
– Как? Разве мощи Петра найдены? – удивился Франческо. – Я слыхал, что папа Григорий Великий так надежно их спрятал в свое время, опасаясь набегов лангобардов, что эти мощи до сих пор найти не могут.
– Найдены, – не моргнув глазом, отвечал нищий. – Чудесно обретены; они лежали в гробнице, а на ней была надпись «Это Петр». Я покажу тебе их и все остальное, о чем сказал, а возьму с тебя за это всего десять медных монет. Дешевле никто не покажет тебе наши святыни, даже не надейся.
– Я не пожалел бы для тебя и десяти золотых сольдо, добрый человек, но у меня нет ни гроша, – развел руками Франческо.
– А где ты оставил свою суму и свой посох? – не отставал нищий. – Есть такие хитрецы, что зашивают монеты в твердое дно сумы или выдалбливают в посохе отверстие и прячут туда свои денежки.
– У меня нет ни сумы, ни посоха, – улыбнулся Франческо, – так что и спрятать в них я ничего не могу.
– У тебя и сандалий нет, босиком ходишь – нищий взглянул на ноги Франческо. – А, я понял! – хлопнул он себя по лбу. – Ты пришел в Рим попрошайничать. Ну, брат, это напрасно, здесь и без тебя хватает попрошаек. Да будет тебе известно, что в Риме нельзя просить милостыню где угодно, а все места, где можно, поделены между ватагами нищих, которые не допускают чужих на свою территорию: я, например, принадлежу к ватаге Якопо: мы промышляем на Аппиевой дороге и у Соляных ворот. У нас есть еще местечко возле замка святого Ангела, но за него приходится драться с нищими из ватаги Карло. В прошлый раз они нам здорово наваляли, – он потер бока и поморщился.
– Вы деретесь за то, чтобы просить именем Христа? – удивился Франческо.
– А просто так тебе никто своего места не уступит, – возразил нищий. – Знаешь, какие отчаянные ребята у Карло?.. Вот я тебе расскажу несколько историй. Как-то раз один из людей Карло попал под суд. «Ты говоришь, что человек, требующий твоего осуждения, имеет на тебя зуб? – спросил судья. – Да, ваша честь, – ответил этот нищий. – Когда я был слепым, он приноровился таскать медяки из моей тарелки, а когда я был хромым, он удрал вниз по улице с моей сумой. – Это все? – Нет, ваша честь. Когда я был глухонемым, он взорвал у меня под ногами хлопушку».
В другой раз человек, бросивший подаяние в тарелку слепого из ватаги Карло, заметил, как тот выгреб монеты и засунул их в карман. «Что вы кривляешься, изображая из себя слепого? – возмутился прохожий. – Ты такой же слепой, как я! – О синьор, я только заменяю настоящего слепого, того, что всегда сидит здесь. Он пошел домой обедать и попросил меня посидеть за него. А сам я не слепой. Я немой».
А вот еще история, – продолжал словоохотливый нищий. – Одна синьора дает нищему из ватаги Карло пять медяков и говорит ему: «Ты мог бы и поблагодарить! – Вы что не видите, что я глухонемой? – отвечает он. – И вы хотите, чтобы за пять медяков произошло чудо?!».
И еще история… – разошелся нищий, но Франческо прервал его: – Достаточно, я понял. Я не собираюсь просить милостыню в Риме.
– Чем же ты станешь кормиться? – спросил нищий, подозрительно глядя на Франческо.
– Найду какую-нибудь работу.
– Ну, брат, – неодобрительно протянул нищий, – я вижу, ты за деньги на все готов.
– Прощай, добрый человек, – поклонился ему Франческо и пошел прочь.
– Еще один сумасшедший, – проворчал нищий.
– Ты сумасшедший? – обращаясь к Франческо, спрашивал солдат из охраны папского дворца. – Кто же тебя пустит к его святейшеству! Думаешь, у него других дел нет, кроме как встречаться с каждым, кто хочет его видеть. Откуда ты прибыл?.. Из Ассизи?.. А это где?.. Около Перуджи, говоришь?.. Ну, про Перуджу я слышал, – это такой городишко в горах. Ассизи рядом с ним находится, да?.. Ну, и зачем ты спустился со своих гор? Вы, горцы, странный народ, – слишком много о себе полагаете.
Был у меня один знакомый горец: полунищий, ходил черт его знает в чем – вот, как ты, – но гордости в нем было хоть отбавляй! Смотрит на тебя, будто император, и слова ему поперек не скажи, сразу за меч хватается. У вас до сих пор в почете кровная месть, и у моего приятеля тоже был кровник: не знаю, что они не поделили, но стоило им встретиться, тут же начинали драться. И как они бились – любо-дорого посмотреть! Мечи так и сверкали, так и жужжали над головами – вжик-вжик, вжик-вжик, а потом – бум! – ударялись друг о друга! Но удивительное дело, крови ни капли; мой приятель говорил, что горцы заговоренные, и даже смерть им нипочем. Врал, наверное, но дрался хорошо, – что было, то было… А ты, случаем, не сражаешься на мечах? Ну да, куда тебе, – у тебя и меча-то нет…
И чего тебя к нам занесло; ты оглядись кругом: таких, как ты, в Риме хоть пруд пруди. А чтобы Папу увидеть, люди неделями ждут, – только увидеть, издали, – а ты прямо к нему во дворец прешься! Эх, ты, деревня! Шел бы ты обратно, к себе в Ассизи; скажу тебе откровенно, дружок, – у тебя нет никаких шансов попасть к его святейшеству. И ничего мне про Бога рассказывать; мы тут все добрые католики, магометане к Папе не ходят… Давай, давай, иди отсюда! Проваливай, а не то огрею алебардой, коль по-хорошему не понимаешь!..
Франческо в глубокой задумчивости шел по улице: действительно, попасть к Папе было совсем не просто: это как-то не пришло ему в голову, когда он покидал Ассизи.
– Поберегись! Поберегись! – закричали позади него. Франческо не успел увернуться и получил сильнейший удар в бок от проехавшей рядом повозки. Он рухнул навзничь на мостовую, ударившись еще и головой об камень.
– Боже мой! Мы убили его! – услышал он женский возглас. – Да остановись же, надо помочь этому несчастному!
– Будем вам печалиться, синьора! Это обыкновенный бродяга, – возразил грубый мужской голос. – Сам полез под колеса; я ему кричал, а он, как глухой. Клянусь святым Антонием, этот парень из тех, что специально бросаются под повозки богатых синьоров, а после клянчат деньги. Киньте ему пару медяков, если вы такая добрая, и будет с него.
– Нет, мы должны помочь ему, – не соглашалась женщина. – Помоги мне выйти: я посмотрю, сильно ли он поранился.
Франческо перевернули на спину и отерли рану на его голове.
– Великий Боже, Пресвятая Дева, да ведь это Франчо! – воскликнула женщина. – Франчо, милый, ты жив? Скажи что-нибудь!
Франческо приоткрыл глаза:
– Кто вы, добрая синьора? Разве мы встречались раньше? Я первый раз в Риме.
– Франчо, очнись, – голос женщины задрожал. – Неужели ты не узнаешь меня?
Франческо пригляделся.
– Лия? – прошептал он, не веря своим глазам. – Или я брежу?
– Да, это я, – счастливо засмеялась Лия. – Надо же было так случиться, что ты попал под мою повозку.
– Какая хорошая синьора, какая милосердная синьора! Как хлопочет около этого бедняги! – раздались голоса в толпе, успевшей уже собраться около Франческо и Лии. – Синьора, давайте мы отнесем его в приют при монастыре Скорбящих Дев, это здесь, рядом. Синьора, всего десять медяков, и все будет улажено!
– Я сама позабочусь о нем, – сказала Лия. – Положите его в мою повозку: вот вам деньги за труды.
– Вы ангел, синьора! – закричали в толпе, а грубый мужской голос, принадлежавший, видимо, кучеру, глухо возразил: – Ангелы денег не дают.
Лишь на третий день Франческо окончательно пришел в себя; все это время Лия ухаживала за ним, поместив его в своем доме.
– Как ты оказалась в Риме? – спрашивал он ее. – Говорили, что ты уехала в Венецию и там стала…
– Куртизанкой, – закончила за него Лия с некоторым смущением. – В Ассизи мне не было житья, наш священник метал на меня громы и молнии за якобы недостойное поведение.
– Это моя вина, я должен был жениться на тебе, – грустно сказал Франческо. – Но я тогда решил переменить свою жизнь; я шел к Господу, чтобы отдать ему всего себя. Я обязан был объяснить это тебе, но в то время еще не был уверен, что сумею выдержать испытание.
– Не вини себя, Франчо, у каждого из нас свой путь, – она зажала ему рот ладонью. – Замуж за тебя я не пошла бы, я тебе говорила. Я хотела стать куртизанкой, и стала ею; ты искал Господа и нашел его. Но вот мы опять встретились: не может быть, чтобы это было случайностью, я верю в судьбу.
– Но как ты оказалась в Риме? – переспросил он.
– Я приехала с кардиналом Уголино. Не слышал о нем? Он влиятельный человек, его ценит сам Папа. Кардинал ездил в Венецию с поручением от Папы, и венецианцы устроили для Уголино роскошный прием, чтобы ублажить его. Меня попросили присутствовать на пиру в честь кардинала и проявить к нему внимание. Тут Уголино влюбился в меня без памяти, – Лия улыбнулась. – В конце концов, он предложил мне переехать в Рим, купил для меня этот дом и выплачивает приличное содержание. А что? В Риме многие женщины так живут, и это не считается зазорным.
– Рим, Рим! – вздохнул Франческо. – Но ты… Как же ты…
– У каждого свой путь, – повторила она. – Господь милостив ко всем людям.
– Нет, я не осуждаю тебя; я буду молиться, чтобы ты тоже пришла к Богу… – Франческо запнулся.
– Что такое? – насторожилась Лия.
– Видишь ли, мне необходимо встретиться с Папой, чтобы поговорить с ним о моих братьях и сестрах во Христе, которые решили посвятить себя Господу так же, как я. Однако попасть к его святейшеству невозможно: боюсь, что я годами буду ждать встречи с ним, но так и не дождусь. Не знаю, плохо я делаю или нет, но что если я через твоего покровителя, через кардинала Уголино… – Франческо не досказал, потому что Лия опять перебила его:
– Конечно, я попрошу Уголино, и он мне не откажет. Попасть к Папе действительно нелегко и не только потому, что он наш пастырь, и у него куча обязанностей перед Господом: Уголино говорит, что Папа устал от жизни и никого не желает видеть. Одному Уголино удается развлечь его, поэтому Папа прислушивается к нему: можешь не сомневаться, в ближайшее время ты встретишься с Папой.
Франческо улыбнулся.
– Ну, а сейчас ты чему улыбаешься? – спросила Лия.
– Поистине, я шут Господа, – ответил он. – Пришел в Рим, чтобы поговорить с Папой; убедился, что это невозможно, и вдруг добился своего, попав под повозку моей бывшей возлюбленной! Я так много говорил о целомудрии, а получилось, что я достиг своей цели через постель.
– Франчо, мой дорогой Франчо, – Лия со смехом принялась тормошить и целовать его. – Ах, если бы не твой обет Богу, я охотно изменила бы кардиналу!
– Ну, это была бы шутка, которая вряд ли порадовала бы Господа, – Франческо осторожно погладил Лию по щеке. – У каждого из нас свой путь, и не будем сходить с него.
Папский престол сотрясался под ударами еретиков, которых в последнее время становилось все больше и больше. Против еретиков, объединявшихся в большие богатые общины и распространявших свою власть над целыми государствами, папы предпринимали более или менее удачные военные походы, однако труднее было бороться с теми еретиками, которые осуждали пышность, богатство и неапостольское могущество римской церкви не протестным словом, но личным примером бедности и нестяжательства.
– Задавленный нуждой народ видит, как презираемая бедность возведена на алтарь и поставлена в сиянии небесной славы, – говорили Папе кардиналы из числа тех, что были умнее прочих, и Папа должен был с этим согласиться.
– Что же, – отвечал он, – если прежние рыцарские чувства потеряли в наше время свое значение, то, может быть, новыми рыцарями и защитниками веры станут эти нищие, которые так любят Господа, что готовы без раздумий отдать себя ему. Где бы нам только найти подходящего человека, чтобы он возглавил этих юродивых? Как бы ни ошибиться с выбором, бед потом не оберешься…
– …Еще один пророк или блаженный? Всегда найдутся два-три десятка дураков и дур, которые последуют за ним. Они начнут кликушествовать, безобразить, а то и воровать, а то и убьют кого-нибудь, а мне потом отдувайся, – устало говорил Папа кардиналу Уголино, упрашивающему его принять Франческо.
– Нет, он производит хорошее впечатление, – с улыбкой отвечал Уголино. – Славный малый и проповедует бедность; возможно, он-то и станет новым защитником веры, о чем вы давеча упоминали. Очень хорошее впечатление производит, – повторил Уголино.
– Это хуже всего. Самую большую опасность представляет тот, кто производит хорошее впечатление, – проворчал Папа. – Да, пожалуй, мне придется поговорить с ним. Зови его сюда.
– …Поднимись и скажи коротко и внятно, чего ты хочешь, – сказал Папа, когда Франческо, упав к его ногам, совершив положенный ритуал приветствия.
– Я слуга Господа, меня зовут Франческо. Я пришел из Ассизи просить вашего благословения для моих братьев и сестер во Христе.
– Ага, ты уже имеешь последователей! Так я и думал, – язвительно заметил Папа. – Сколько их у тебя: двадцать, тридцать, или уже перевалило за сотню?
– У меня три духовных брата и две духовные сестры, – ответил Франческо, не желая замечать издевательский тон Папы.
– Сколько? Три брата и две сестры, и только? – удивился Папа. – И ты из-за пяти человек решился придти ко мне? В уме ли ты, сын мой?
– Каждая человеческая душа ценна и неповторима, – продолжал Франческо. – Наши души, как звезды в небесах: есть похожие, но нет одинаковых. И если погаснет хотя бы одна звезда, небо сделается темнее.
– Ты, наверное, сочиняешь стихи, – сказал Папа. – Признайся, ты поэт?
– Нет, я не сочиняю стихов, но люблю их, – ответил Франческо.
– Какие стихи ты любишь? О чем? – продолжал допытываться Папа.
– Обо всем. О цветах, птицах, деревьях, о реках и ручейках, о небе и облаках, о Солнце и Луне, о людях и их чувствах, о Боге. Я не стараюсь запоминать стихи, но они сами приходят мне в голову, когда душа требует их, – ответил Франческо.
– Ты поэт, – то ли с осуждением, то ли с одобрением заключил Папа. – А чем ты занимался в мирской жизни?
– Торговал сукном, потом хотел стать рыцарем, потом снова торговал сукном, – отвечал Франческо.
– Ты торговал сукном? – усмехнулся Папа. – Рыцарем – это я еще понимаю, но тебе ли торговать сукном? Ты странный человек, сын мой.
– Я шут Господа, – пояснил Франческо с застенчивой улыбкой. – Я веселю Его своими выходками.
– Да ты, к тому же, дерзок. В сущности, мы все шуты Господа, только не признаемся в этом, а ты говоришь в открытую, – возразил Папа. – Не кажется ли тебе, что ты присвоил себе высокое звание безо всяких на то прав?
– Все вышло само собой, – виновато сказал Франческо. – Порой мне не понятно, я ли шучу перед Господом, или он шутит надо мной.
– Да, ты дерзок, – повторил Папа, – но оставим это. Скажи, что ты проповедуешь, к чему призываешь? Каковы твои идеи?
– У меня нет своих идей, и я не призываю ни к чему новому. Я всего лишь следую словам Спасителя, которые были обращены к его ученикам: «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха», – ответил Франческо.
– Значит, ты прославляешь бедность, – сказал Папа. – А чем вы живете – подаянием?
– Нет, работой. Мы стараемся не просить подаяние. Зачем искушать людей: они думают, не мошенники ли перед ними?
– Ишь ты, искушать! Христиане обязаны давать милостыню, не раздумывая, ибо если они подают только тем, кто действительно нуждается в помощи, то какая в этом заслуга? – желчно возразил Папа. – Даже животные, не имеющие души, помогают своим попавшим в беду собратьям. Дающий милостыню дает ее прежде всего для себя, чтобы доказать, что не имеет греха сребролюбия. А тот, кто берет милостыню, пусть сам позаботится о своих грехах: если он просит во имя Христа, не имея в том особой нужды, он губит свою душу, но тем более достоин жалости и сострадания.
– Господь любит всех. Всякий человек достоин сострадания, – заметил Франческо.
– Всякий? Ты говоришь – всякий? – Папа даже приподнялся со своего кресла, настолько его задело это замечание. – Нет, не всякий; ты меня неправильно понял. Можно чувствовать сострадание к отъявленным негодяям, потому что они, понимают это или нет, несчастны от того, что они негодяи, но всякое сострадание кончается там, где начинается зло, причиненное другим людям. Можно жалеть возможного убийцу или насильника, еще не совершившего злодеяние, но после того, как оно совершено, после того, как от него пострадал другой человек, жалость к злодею становится издевательством над его жертвой, кощунством по отношению к ней… Я скажу тебе то, что не говорил никому: я слишком хорошо знаю людей, чтобы верить в Бога, – вдруг проговорил Папа, опускаясь обратно в кресло.
Франческо вздрогнул.
– Вот, ты утверждаешь, что Господь любит всех? А я тебе говорю, что это абсурд, – продолжал Папа мрачно и решительно. – Если Бог любит все свои создания слепой любовью, – любовью, которая не зависит от их деяний, – значит, Бог является неразумной женщиной, ибо только неразумная женщина способна на такое. Бог, если он действительно Бог, всемогущий и справедливый, не может любить всех без разбора; всеобщая любовь это насмешка, глумление над ни в чем не повинными людьми, которые были унижены, оскорблены, или того хуже – замучены и убиты злодеями.
Бог не может стоять в стороне, когда мучают и убивают слабых и беззащитных. Как я могу относиться к Богу, позволяющему это? Только с презрением и гадливостью. Почему он не вмешивается, когда обязан вмешаться и предотвратить зло? Либо он глух и слеп, либо равнодушен ко всему, что творится на земле, либо его не существует. А любовь Господа ко всем без исключения людям – это лишь прикрытие, неудачное и глупое объяснение глухоты, равнодушия или небытия Бога.
От этого мне ближе ветхозаветный Господь, Бог иудеев. Он жесток, злопамятен, мстителен, он карает или милует людей не по заслугам, а в зависимости от своего настроения или каприза. Он легко нарушает свои обещания, не считается с провозглашенными им же заповедями; он не внимает мольбам, если они не соответствуют его желаниям; его не трогают людские страдания. Существованием такого Бога объясняется все, что происходит в нашем мире.
Мне также понятен магометанский Бог, которого зовут Аллахом. Он настолько велик, что люди – ничтожные твари по сравнению с ним. В осуществлении своих великих и непостижимых для человека целей он ни в грош не ставит людскую жизнь. Ну, не будем же мы считаться с жизнью каких-то там букашек в траве, если решили построить на этом месте дом? Магометанский Бог вообще не имеет человеческого облика, и этим все сказано. Его нельзя даже представить, он повсюду и он нигде, – это высшая сила, которая движет миром и людьми, устанавливая свои законы. Бессмысленно подходить к нему с нашими мерками, бессмысленно предъявлять ему наши претензии, надо принимать его как он есть.
Но наш христианский Бог – вечная тема для мучительных размышлений и сомнений. Он двойственный и противоречивый, он абсурден по своей сути. От этого святой Тертуллиан воскликнул: «Верую, ибо это абсурдно!», от этого мы требуем от христиан верить не рассуждая, потому что если они начинают рассуждать, то перестают верить. Первый же вопрос о сущности Бога разрушает веру: или ты принимаешь Бога и дела его такими, какими их показывает Церковь, или ты уходишь от веры. Верить можно только не рассуждая: рассудок и вера несовместимы.
Вот почему мне подозрительны твои дела, Франческо, – со вздохом продолжал Папа, – в них я вижу опасность для Церкви. Существует наш Господь или нет, но вера в него позволяет худо-бедно поддерживать порядок в христианском мире. Весьма опасна и твоя проповедь бедности. Церковь всегда поддерживала, поддерживает и будет поддерживать богатых, ибо какая польза от бедных, и чем станет наша Церковь, если потеряет свои богатства, а вместе с ними могущество и влияние? Боюсь, что твое подвижничество станет благим намерением, которое приведет нас в ад. Не разрушишь ли ты фундамент Церкви, основу основ, вместе того чтобы укрепить ее?
Франческо, потрясенный до глубины души словами Папы, не знал, что ответить.
– Молчишь? Что же, ты можешь ничего не говорить: твоя душа – открытая книга, – улыбнулся Папа. – Нет, ты, конечно, не причинишь зло Церкви: ты не способен причинить зло кому бы то ни было. Но вот те, кто пойдут за тобою, – а я предрекаю, что таковых будут тысячи, – те, кто пойдут за тобою, не принесут ли они вред Церкви? Молчишь?.. Не знаешь?.. И я не знаю… Но с другой стороны, – взгляд Папы стал острым и цепким, – мне постоянно приходится слышать от моих кардиналов, что народ задавлен нуждой и хотел бы, чтобы презираемая ныне бедность была возведена на алтарь. Богатство сейчас не пользуется уважением, богатых ненавидят.
Ты любишь стихи, и я тебе прочту стихотворение, которое называется «Богатый и нищий»:
…А недавно у меня было видение, – продолжал Папа, – я увидел, как Латеранская базилика рушится: ее колонны подламываются, а своды осыпаются. Но внезапно является кто-то в бедной одежде: он растет и растет, достигает гигантских размеров и подставляет спину падающей базилике. Может быть, именно ты, Франческо, станешь защитником веры вместо рыцарства, потерявшего свое былое рвение. Твои ученики, добровольно принявшие обет бедности, смогут словом и делом доказать, что чистое служение Господу возможно. Это укрепит Церковь, а твои ученики сделаются ее новыми апостолами… Что же, дерзай! – Папа хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Я даю тебе благословение и желаю успеха в той миссии, которую ты на себя возложил.
– Мы можем создать общину? – спросил Франческо.
– Можете.
– И обитель для сестер? – продолжал спрашивать Франческо.
– Можете.
Франческо хотел спросить еще что-то, но не решался.
– Ну, говори, – улыбнулся Папа. – Чего тебе бояться?
– Если мы будем служить Господу самостоятельно, по своему разумению, без чьей-либо помощи и чьего-либо вмешательства, нам понадобятся такие же права, как у священников, ибо кто будет исповедовать и причащать нас и пришедших к нам, и отпускать наши грехи и грехи тех, кто придет к нам?
– Ты хочешь получить право на совершение таинств и на отпущение грехов? Однако, не считая священников, такое право дается только тем, кто отправляется в Крестовый поход освобождать Гроб Господень. Мои кардиналы вряд ли согласятся, если я предоставлю это право тебе, – Папа призадумался, а после спросил: – На сколько лет ты просишь это право?
– Мне нужны не годы, а души, для того чтобы привести их в рай, – отвечал Франческо.
– Да, твоя просьба необычна… Ну, хорошо, я постараюсь утвердить ее в курии, – согласился Папа.
– Благодарю вас, Святой Отец, – Франческо низко поклонился и собирался удалиться, но Папа остановил его: – Послушай, святая простота, куда же ты идешь без документа, удостоверяющего мое разрешение?
– Святой Отец, мне довольно вашего слова, – сказал Франческо. – Мне не нужно бумаг. У меня вместо бумаг – Пресвятая Дева Мария, вместо нотариуса – Христос, вместо свидетелей – ангелы.
– Да, разумеется, – усмехнулся Папа, – я и забыл, с кем имею дело. С такими бумагами, с таким нотариусом и с такими свидетелями тебе не страшен земной суд. Ступай, божий человек, но смотри, никому не рассказывай о том, что мы здесь говорили: пусть это будет нашей тайной.
– Я буду молить Господа, чтобы он не оставил вас, – горячо произнес Франческо.
– Ступай, – махнул ему рукой Папа. – Может быть, Бог уже пришел ко мне вместе с тобою, – прошептал он, когда за Франческо закрылись двери.
Как ни сопротивлялся Франческо, но перед его отъездом Лия решила устроить прощальный ужин. Слухи о благосклонном приеме, оказанным Папой молодому ассизцу, быстро распространились по Риму. Богатое угощение тоже сыграло свою роль, – Лия знала, чем привлечь гостей: громадный стол в парадном зале ее дома был весь заставлен винами и закусками; здесь были и такие блюда, которые можно было попробовать лишь во дворцах знатных господ.
Франческо не притронулся к еде, но гости кушали и пили с большой охотой, причем, лица духовного звания нисколько не отставали от мирян. Вскоре за столом начали рассказывать забавные истории вольного содержания. Один краснощекий аббат поведал, как Папа принял двух евреев, изо дня в день ходивших к нему.
«Ходят они, ходят, к Папе их не пускают, но они все равно ходят, – рассказывал аббат. – Целый год так ходили, и, наконец, его святейшеству доложили об этих евреях. Заходят они в папские покои.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте.
– Вы Папа?
– Мы Папа.
Один из евреев достает из кармана какой-то листок:
– Вы кого-нибудь из этих людей знаете?
Папа смотрит в бумажку, а там нарисована «Тайная вечеря».
– Разумеется. Это наши святые: апостол Петр, апостол Павел… А вот – Иисус… Да, я знаю их всех…
Другой еврей тоже достает из кармана какую-то бумажку:
– Тут мне от моих предков счет остался. Ваши тогда за обед не заплатили».
Гости встретили эту историю громким хохотом, точно так же, как и другие подобные истории, которые, по мнению Франческо, были кощунством. Он чувствовал себя крайне неловко; к тому же, гости то и дело спрашивали его, в чем смысл служения бедности, а когда он отвечал, косились на его нищенское одеяние. При этом все восторгались словам Франческо, а какие-то две пышные синьоры следовали за ним по пятам и непрестанно повторяли: «Пресвятая Дева, как это прекрасно! Вы открыли нам глаза, – о, боже, вы великий проповедник, такой же, как Иоанн Златоуст!». Не ограничиваясь восхвалением, эти синьоры норовили прижаться к Франческо, – одна справа, а другая слева, – и порой они зажимали его так сильно, что у него сдавливало дыхание.
Кардинал Уголино, тоже присутствовавший на ужине, вначале присматривался к Франческо с изрядной долей ревности, но, убедившись, что тот далек от мирских соблазнов, перестал видеть в нем своего соперника. Уголино настолько расслабился, что принялся полушутя, полусерьезно нахваливать Франческо перед Лией:
– Какая твердость духа, какая стойкость у вашего земляка! Смотрите, эти две синьоры просто-таки из платьев рвутся, а он и ухом не ведет! Другой на его месте не устоял бы; вот что значит человек истинной веры, духовного призвания.
– Перестаньте, ваше высокопреосвященство, – недовольно морщилась Лия. – Франческо смолоду избегал греха.
– Однако же вы были близки? – Уголино посмотрел на Лию.
– Ваше высокопреосвященство, когда мы уезжали из Венеции, вы поклялись, что никогда не попрекнете меня моим прошлым. Недолгим оказалось ваше обещание, – заметила Лия.
– О, простите меня, моя мадонна! – Уголино принялся целовать ей руки. – Я не желал обидеть ни вас, ни его. Хотите, я предложу ему свое покровительство? Как вам известно, оно кое-чего стоит.
– Хочу. Искупите свою вину, – ответила Лия нарочито капризно. – Я сейчас приведу его к вам. Эти две синьоры совсем совесть потеряли: как можно так вести себя на глазах у всех, да еще с божьим человеком!
– Вы понимаете, что удостоились великой милости? Не каждому удается попасть на прием к Папе и получить благословение Святого Отца, – говорил кардинал Уголино, когда Лия привела к нему Франческо. – Короли, герцоги, графы и прочие земные правители добиваются этой милости, но далеко не каждый из них получает ее. Папское благословение открывает простор для вашей деятельности, но в то же время накладывает на вас большие обязательства. Вы понимаете это?
– Я служу Богу и с ним сверяю все свои поступки, – ответил Франческо, преодолевая сильнейшую головную боль.
– Это гордыня. Без помощи Церкви вам не обойтись, – назидательно произнес Уголино. – Я готов оказать вам покровительство, – высокопарно прибавил он. – Вы уже составили устав вашей общины?
– Устав? – болезненно потирая лоб, переспросил Франческо. – Зачем он нам? Все правила, которые должен соблюдать христианин, есть в Писании. Что может быть лучше этого?
– Лучше ничего не может быть, – согласился Уголино. – Однако в делах общины, объединяющей духовных братьев или сестер, возникает много вопросов, на которые вы не найдете ответов в Писании. Не мог же Господь заниматься каждой мелочью! – с усмешкой пояснил он.
– Мелкие вопросы можно решить по ходу дела, исходя из общего духа Писания. Нам не нужен устав, у нас вместо бумаг – Пресвятая Дева Мария, вместо нотариуса – Христос, вместо свидетелей – ангелы, – со слабой улыбкой повторил Франческо то, что говорил накануне Папе.
– Ну, не будем же мы обращаться к ним по любому поводу! Вы обязательно должны составить устав, – упрямо продолжал Уголино, – а потом пришлите его мне. Если понадобится внести какие-то правки для того, чтобы утвердить его в курии, я внесу, с вашего позволения.
– А надо будет еще утверждать наш устав в курии? Зачем это? – с недоумением спросил Франческо.
Уголино расхохотался:
– Вы, стало быть, хотели проповедовать, как вам хочется, собирать приверженцев вашего учения, исходя из собственных соображений, создавать обители на основе своих принципов – и прочее, прочее, прочее? Нет, это потрясающе! Вы мне нравитесь, ассизец, мне нравится ваша наивность.
– Но я получил благословение Папы, – возразил Франческо.
– О, я уже говорил вам, что папское благословение – великая вещь! Милость его святейшества безгранична, – Уголино перекрестился. – Но благословение это всего лишь благословение, – прибавил он. – Да, оно дает простор для вашей деятельности, но разрешить ее может только курия. А для разрешения вы должны предоставить нам устав, – теперь вам понятно?
– Понятно, – страдая от боли, сказал Франческо.
– Советую вам также подумать вот о чем: не чрезмерна ли проповедуемая вами бедность? Не искушаете ли вы тем самым Бога, желая, чтобы он позаботился о каждом из ваших собратьев после того, как они отказались от того, что матерински даровано им Провидением? Не стоит ли смягчить эту строгость?.. И не затягивайте с уставом; помните, пока он не утвержден, вы действуете на птичьих правах. Прямо по Писанию: как птицы небесные, – усмехнулся Уголино.
– Это неплохо, – еле вымолвил Франческо, чувствуя, что головная боль стала невыносимой. Он хотел еще что-то сказать, но кардинал Уголино прервал его: – Итак, жду, когда вы пришлете мне устав… А где же наша несравненная мадонна Лия? Я должен ее найти…
– Тебя ищет кардинал, – сказал Франческо, который нашел Лию раньше, чем Уголино.
– Пусть ищет, – беспечно ответила она. – А почему у тебя такой болезненный вид? Что случилось?
– Ничего, – улыбнулся ей Франческо. – Голова немного болит… Я пойду.
– Куда пойдешь? – не поняла Лия. – Отдохнуть?
– Нет, я пойду домой, в Ассизи, к моим братьям, – сказал Франческо, потуже затягивая веревку на своей потрепанной рясе.
– Как, прямо сейчас? Отчего так внезапно? Тебя кто-нибудь обидел в моем доме? – взволновалась Лия.
– Нет, напротив, все были добры со мною. Но моя душа истосковалась по своему дому, а он там, где мои братья и сестры. И они заждались меня. Пора… Пора… – Франческо неловко поклонился Лие. – Спасибо тебе за помощь и гостеприимство.
– Прощай, Франчо, снова мы расстаемся, – она поцеловала его в лоб. – Это поцелуй сестры, на прощание.
– Прими и мой прощальный поцелуй, братский поцелуй, – он тоже поцеловал ее.
– Возьми с собой хоть что-нибудь на дорогу, хотя бы хлеба, – сказала Лия.
– Да у меня и сумки нет, куда я его положу? – улыбнулся Франческо. – Прощай, сестра.
Жарким летним днем три пожилых ассизца сидели в тени у трактира, пили разбавленное белое вино и говорили о Франческо.
– Глядите, опять кто-то идет в гору, – говорил первый старик, приподнимая себе веки, чтобы лучше видеть. – Не иначе, как ищут нашего Франческо. И почему все они думают, что он живет на этой горе?
– А где еще жить святому человеку? – возразил третий старик. – Это мы – слабые, немощные, больные – истлеваем во прахе, а святой человек крепок по милости Божьей и может жить даже на горе, несмотря на дующие там сильные ветра и палящее солнце.
– Это вы о ком говорите? – спросил второй старик. – У кого голова хитра и открыто оконце?
– Я всегда говорил, что Франческо достигнет небывалой святости, – продолжал первый старик. – Пусть я плохо вижу, но зато тонко чувствую; меня не обманешь.
– Ну, меня тоже туда не заманишь! – воскликнул второй старик. – В этом я с тобой согласен: зачем лезть через оконце, когда можно войти через дверь?
– С тех пор, как его святейшество благословил Франческо, наш город стал знаменит, – сказал первый старик, будто второго не было. – А вы знаете, что Франческо хотели сделать кардиналом в Риме? Уже сшили для него кардинальскую мантию и отвели ему особые комнаты вблизи комнат самого Папы. И вот однажды ночью лежит Франческо в своей роскошной комнате и слышит голос, который ему говорит: «Франческо, за кем лучше следовать: за хозяином или слугой? – За хозяином, – отвечает Франческо. – Зачем же ты тратишь силы, следуя за слугой, а не за хозяином? – Чего ты желаешь от меня, Господи? – Возвращайся в Ассизи. Твой путь – иной». На следующее утро Франческо отказался от кардинальства и вернулся к нам, – вот он какой, наш Франческо!
– Папа хотел сделать его своим слугой? А Франческо повернулся к нему спиной? – изумленно спросил второй старик. – Вы подумайте, я и не знал!
– А чего хорошего, – жить в Риме? – сказал третий старик. – Я ни за что не согласился бы. Большой город, много людей, тьма приезжих из других городов и из дальних стран, а значит, сплошные болезни. Я слыхал, что в Риме нельзя пить воду из реки, – да что там воду, даже пойманную в реке рыбу нельзя есть! Я слыхал, что один наш ассизец искупался в Тибре, а после поужинал пойманной рыбой, так с несчастного слезла кожа от шеи до пяток; он после так и ходил до конца жизни без кожи, кутаясь в длинный плащ, чтобы скрыть свой позор.
Мало того, я слыхал, что воздух в Риме такой мерзкий, что непривычный человек, глотнув его, начинает кашлять и не может остановиться. Специально для приезжих римляне продают бурдюки, наполненные чистым воздухом, чтобы хотя бы в первое время можно было дышать, а иначе – верная смерть! Лучше всего в Риме живется могильщикам: люди мрут, как мухи, поэтому могильщики в Риме очень богаты, и каждый римлянин, даже из числа знатных синьоров, мечтает стать могильщиком.
А сколько в Риме разбойников, и какие они свирепые, – наши просто овечки по сравнению с ними! На Франческо, кстати, тоже напали римские разбойники, когда он возвращался домой с богатыми дарами от Папы. Они отняли у Франческо все до последнего грошика, – а Папа одних только золотых сольдо насыпал ему три корзины, – обобрали разбойники Франческо до нитки и бросили в ров. При этом они смеялись над ним: вот, де, ты говоришь, что ты вестник великого царя, так получи пышные одежды! Но Франческо не растерялся: он проклял их, и разбойники в тот же миг заболели: одного поразила чесотка, другой затрясся в жестокой лихорадке, а третий получил заворот кишок. Будут знать, как связываться с божьим человеком!
– Про овечек ты неправильно рассказал, – вмешался второй старик, которому не терпелось поведать свою историю про Франческо. – Никакие они не римские, а было это у нас, в Ассизи: я лично знаю человека, в хлеву которого все это произошло. Дело было так: стоило овце в этом хлеву разрешиться ягненком, как утром его находили мертвым. Что такое, никто понять не мог, вот тогда и решили обратиться к Франческо. Он пришел, посмотрел и сразу определил причину: это, говорит, виновата свинья, которая живет здесь же, в хлеву: она свирепая и кусает новорожденных ягнят до смерти. Хозяин овчарни взмолился: сделай же с ней что-нибудь, святой отец, дабы ягнята, наконец, обрели покой. Франческо, вспомнив о другом Агнце, оплакал перед всеми мертвых ягнят: «Увы, братья ягнята, невинные животные, живые символы, всегда нужные людям! Да будет проклята та нечестивая, что убила вас, и пусть никто, ни человек, ни животное не ест ее мяса!». В ту же минуту злобная свинья вдруг почувствовала себя плохо и сдохла, как того и заслужила. Затем ее бросили в монастырский ров около Верекундия, где она долго оставалась и, наконец, ссохлась, как деревяшка, и даже самый голодный не смел ее тронуть… Вот как было дело, а римские овечки тут ни причем, – закончил чрезвычайно довольный своим рассказом второй старик.
– Овцы, свиньи, – это еще что! Послушайте-ка историю про Франческо и волка, – сказал первый старик. – Перед тем как Франческо вернуться из Рима, жители Губбио тряслись от страха: огромный волк постоянно совершал на них набеги, терзая людей и животных, так что люди чувствовали себя в безопасности, лишь крепко затворившись за городской стеной. Узнав о возвращении нашего Франческо, жители Губбио позвали его на помощь, и он, конечно, откликнулся на их зов. Он вышел за городские стены; навстречу ему кинулся волк, но Франческо остановил его движением руки и сказал: «Брат волк, ты плохо поступаешь, убивая людей и животных. Правда, тебя на это толкает голод, но с сегодняшнего дня мы устроим иначе. Ты пойдешь со мной в Губбио и будешь ходить по городу, никому не причиняя вреда. А люди позаботятся о твоем пропитании. Согласен?» Волк сделался послушным, как ягненок, и протянул Франческо лапу в знак согласия. Сейчас этот волк живет в Губбио среди людей, никому не причиняя вреда; они кормят его, а он играет с ребятишками. Можете сами пойти и посмотреть на него, а не то и поиграть с ним.
– Волк – это еще не так удивительно, – возразил третий старик, – а о свинье и говорить нечего, – он выразительно глянул на второго старика.
– Вот спасибо, – довольно ответил тот. – Но вы меня перехваливаете: друзья есть друзья.
– Я расскажу вам историю о Франческо и льве, – сказал третий старик.
– О льве? – удивился первый. – Разве у нас водятся львы?
– Ты, что же, не знаешь, что Франческо побывал в Африке после того, как ушел из Рима? Не сразу он вернулся в Ассизи, но успел добраться до Марокко и там победил султана в споре о вере. Султан был так поражен святостью и искусством речи нашего Франческо, что едва не принял христианство; в последний момент его удержали придворные и магометанские попы.
– Правда, – закивал второй старик. – От Франческо магометанские попы едва убежали, я тоже об этом слышал.
– В Африке и случилась эта история, – продолжал третий старик. – Франческо поселился на некоторое время в нетронутом сарацинами монастыре, – и вот однажды в этот монастырь пришел больной лев. Он был хром, крив на левый глаз, плохо слышал и страдал одышкой. Все монахи разбежались при виде этого льва, но Франческо пожалел его: молитвами и правильным уходом он вылечил животное. После этого благодарный лев стал его постоянным спутником. Монахи обратились к Франческо с просьбой заставить льва работать, чтобы лев так же, как они, сам зарабатывал себе хлеб насущный. Франческо согласился и заставил льва стеречь монастырского осла, когда тот возил дрова. Но однажды лев отошел по каким-то своим делам, и осел остался без охранника. Оставленного без присмотра осла украли разбойники, – в Африке разбойников не меньше, чем в Риме, – и продали каравану купцов, которые его увели. Вернувшись, лев не нашел осла и, глубоко опечаленный, пошел обратно в монастырь.
Монахи решили, что лев съел осла, и в искупление греха приказали этому льву делать работу, предназначавшуюся ослу. Лев повиновался и стал смиренно трудиться. Но однажды лев увидел пропавшего осла в караване и в качестве доказательства своей невиновности привел его обратно в монастырь. Франческо, который все это время уверял монахов, что лев, встав на путь добра, не мог съесть осла, оказался в большом почете… А еще говорили…
– Постой, – перебил первый старик, – почти такую же историю я слышал о святом Иерониме.
– Так что же? Ты думаешь, что в Африке живет всего лишь один лев? – ехидно заметил третий старик. – Понятно, что Франческо выходил другого льва, чем святой Иероним. Если бы всех святых, которые жили на свете и еще будут жить, отправить в Африку лечить львов, то и тогда на каждого святого нашелся бы свой лев.
– Нет, ты не прав! – вскричал второй старик. – Не каждого больного исцелял святой Лев! Да и о каком Льве ты говоришь – о Катанском или Римском? Впрочем, все равно: и тот, и другой исцеляли только тех, кто верил в Господа, а уж пришли они из Африки, или из какой другой области, это значения не имеет.
Первый и третий старики с сожалением посмотрели на него, а потом первый старик сказал:
– Да, много чудес совершил наш Франческо, и это знак его святости. Ныне она признана по всей Италии: проклятые перуджинцы – и те должны были признать ее. Вначале они насмехались над Франческо и называли его «ассизским сумасбродом»; данное ему папское благословение заставило их прикусить язык, но втайне они продолжали издеваться над нашим Франческо. Однако чудо, свершившееся во время молитвы в соборе святого Руфина, заставило их поверить в святость Франческо.
Вы помните, как это было? Франческо пришел в Ассизи вместе со своими братьями для того чтобы помолиться; во время молитвы он стал как бы растворяться в воздухе и окутался чудесным сиянием. Как оказалось, в тот же самый час перуджинцы молились в соборе у себя в Перуджи, и вдруг они увидели Франческо на блистающей колеснице, от которой во все стороны исходил сверхъестественный свет: колесница трижды объехала их большой собор, после чего исчезла из виду. Перуджинцы задрожали от страха и пали ниц перед Господом: они поняли, что он таким образом прославил Франческо.
– Ох, уж эти перуджинцы, зловредная нация! – в сердцах приговорил второй старик. – Ишь, чего захотели, – чтобы Франческо служил у них в соборе! Не дождутся: мы им нашего Франческо не отдадим.
– Никогда! – в один голос сказали первый и третий старики.
– Франческо – наша слава и гордость, – изрек первый.
– Умереть мне в страшных муках и без покаяния, если он не прославит Ассизи на весь мир, – прибавил третий.
Луг около Кривой речки, раньше густо покрытый травой и цветами, превратился теперь в вытоптанное поле. Каждый день десятки людей приходили сюда, чтобы увидеть Франческо, живущего святой жизнью, отмеченного божьей благодатью и папским благословением, совершающего великие чудеса. Кое-кто останавливался у Кривой речки на постой, были и такие, кто жил здесь по месяцу и более.
Помимо паломников к Франческо шли люди, желающие вступить в его братство. К хижине, в которой вначале нашли себе приют он и трое его духовных братьев, была пристроена еще одна, затем еще и еще. Впрочем, места все равно не хватало: братия спала на нарах, поставленных в три яруса, но из-за постоянного притока новообращенных и это не помогало разместить всех. Вниз по склону горы находилась другая хижина; ее заняли было двенадцать братьев, пришедших в последнее время, но тут явился пастух, которому принадлежала эта хижина, и прогнал их. Ссылки на Франческо не помогли: пастух грубо отвечал, что ему нет до него дела – пусть, де, Франческо занимается чем хочет, а ему надо овец пасти.
Отчасти положение спасало желание братьев пойти с проповедью в мир: многие ушли с Кривой речки, чтобы провозгласить бедность основой любви к Господу. «Paupertas cum laetitia», – говорили они, – «бедность с радостью», – и поясняли, что это источник блага, указанный Спасителем как первое из девяти блаженств. Слышно было, что ученики Франческо не только разошлись по всей Италии, но перешли горы и достигли дальних стран; сколько у него было учеников, никто не считал, но на последнем собрании его последователей у Кривой речки было не меньше пяти тысяч человек.
По правде сказать, Франческо не знал, радоваться этому или огорчаться, потому что такое количество братьев нуждалось в практическом руководстве, одного духовного наставления было уже недостаточно. Кроме того, чем больше у него становилось последователей, тем больше они отходили от бедности. Казалось бы, если пятеро бедных, ничего не имеющих людей могут как-то прокормить себя, то пяти тысячам это сделать будет очень трудно, следовательно, чем больше учеников у Франческо, тем беднее они становятся. Однако в жизни выходило по-другому: когда количество учеников выросло, к ним начали поступать средства, достаточные для обеспеченного существования. Первыми дары принесли монахи из монастыря святого Верекундия: они молили Франческо забыть неласковый прием, который когда-то ему оказали, и просили как о великой милости, чтобы Франческо с братией согласились каждую неделю принимать от них провизию в количестве, достаточном не только для насельников обители у Кривой речки, но и для приходящих сюда паломников. Затем дары посыпались, как из рога изобилия: едва ли не каждый день приходили люди, которые непременно желали что-нибудь пожертвовать в пользу Франческо.
Однажды к нему пришли его мать и брат, а с ними слуга, несший какой-то небольшой мешок.
– Сынок, как я горжусь тобой! Я знала, что рано или поздно ты весь отдашься Господу, и он отметит тебя своей благодатью, – сказала Джованна. – Можно мне обнять и поцеловать тебя, или я этого не достойна?
– Ну что ты, мама, – отвечал ее Франческо, сам обнимая и целуя ее. – Разве не ты в муках произвела меня на свет?
– Здравствуй, брат, – подошел к нему Анджело. – Да, мы гордимся тобой: благодаря тебе семья Бернардоне стала известна, с нами хотят иметь дело многие уважаемые люди.
– Здравствуй, Анджело, – приветствовал его Франческо. – Вижу, что после смерти отца ты с успехом продолжаешь семейное предприятие.
– Конечно! – воскликнул Анджело, не заметив иронии в словах брата. – Наша прибыль не уменьшилась, и, даст Бог, я увеличу ее! На днях я собираюсь поехать во Францию: надо восстановить отцовские связи и заключить новые договоры на поставку сукна.
– Бедный Пьетро, – вздохнула Джованна. – Я до сих пор не могу поверить, что он покинул нас. Он был таким крепким мужчиной, – не помню, чтобы он когда-нибудь болел, – и вдруг умер! Я даже не заметила, как это произошло: с вечера он лег спать, хорошо поужинав и в добром здравии. Мы с ним немного поспорили насчет некоторых замечаний священника, сделанных прихожанам в воскресной проповеди, после чего Пьетро повернулся на бок и заснул. Ночью я почувствовала, как он стаскивает с меня одеяло, и сквозь сон сказала, что мне холодно, и чтобы он прекратил безобразничать. Утром я встала рано, смотрю: Пьетро лежит, свесившись с кровати на пол и раскинув руки. Я тут же послала за лекарем, но было поздно: как оказалось, Пьетро умер задолго до рассвета, и его душа уже отлетела к Господу, – Джованна заплакала. – Боже, даруй Царствие Небесное рабу твоему Пьетро Бернардоне! – истово перекрестилась она.
– Матушка, ты сто раз рассказывала, как умер отец, – недовольно заметил Анджело. – Между тем, мы пришли к Франческо по делу.
– Да, – Джованна утерла слезы. – Мы принесли тебе деньги. Твой отец говорил, чтобы после того, как он уйдет в мир иной, мы передали тебе сто золотых сольдо. Вот эти деньги, в мешке, – она сделала знак слуге, и он поставил мешок к ногам Франческо.
– Можешь не пересчитывать, здесь все до единой монеты, – процедил Анджело, с вожделением глядя на мешок.
– Мне ничего не надо, – помрачнел Франческо. – Возьмите эти деньги себе, а лучше того, раздайте тем, кто действительно испытывает в них нужду.
– Нет, сынок, мы отдадим деньги тебе, а ты поступай с ними, как хочешь, – решительно проговорила Джованна. – Тебе виднее, что делать с этими золотыми: ты поступишь с ними, как надо, как того хочет Бог!
– Да уж, – протянул Анджело, – ты поступишь с ними, как того хочет Бог.
Франческо внимательно посмотрел на брата:
– Хорошо, во имя тебя, Анджело, я приму эти золотые сольдо. Я знаю, как тебе дороги деньги, как ты их любишь, и то, что ты отдаешь мне целую сотню золотых, тяжкое испытание для тебя. Пройди же его с честью: заставь замолчать жадность, возрадуйся тому, что ты через меня ты подаешь милостыню нуждающимся.
– Так велел отец, – глухо произнес Анджело, пряча глаза.
Франческо вздохнул.
– Будем надеяться, что Господь вразумит тебя, – сказал он.
– Но у нас есть и второе дело, – усмехнувшись, проговорил Анджело. – Матушка? – он взглянул на Джованну.
– Ах, да! – встрепенулась она. – Сынок, я не знаю, как тебе сказать… – Джованна остановилась.
– Скажи прямо, чего ты мнешься? – раздраженно воскликнул Анджело.
– Женщине трудно жить одной, после смерти твоего отца я места себе не нахожу, – Джованна вытерла вновь хлынувшие из ее глаз слезы. – Вы с Анджело выросли, ты служишь Богу, твой брат продолжает отцовское дело, а я чувствую себя совсем одинокой. Но Господь говорит, что женщина должна прилепиться к мужу и идти за ним, как нитка за иголкой. А церковь дозволяет женщине вновь идти замуж после года траура по первому мужу. Не знаю, поймешь ли ты меня, но я… Я решилась… Я согласилась… – Джованна запнулась.
– Она согласилась выйти замуж за синьора Лучиано из Губбио, – выпалил Анджело. – Это богатый вдовец, к тому же, он наш торговый партнер. Если мы объединим наши деньги, контора Бернардоне станет самой богатой в Умбрии.
– Ты стремишься к Богу, отдаешь деньги бедным, а замуж выходишь за богатого? – спросил Франческо у Джованны, не сумев сдержать невеселую усмешку. – Прости меня, матушка, не мне судить тебя! – в следующую минуту он опустился на колени и поцеловал ей руку. – Прости меня, – повторил он с глубоким раскаянием.
– Я не сразу согласилась выйти замуж за синьора Лучиано, я долго думала, – ответила смущенная Джованна. – Да и свадьба состоится только после того, как пройдет год траура по Пьетро.
– Поступай, как знаешь, – сказал Франческо.
– Значит, ты одобряешь это замужество? – спросил Анджело.
– Я не осуждаю его, но какое это имеет значение? Разве я не отошел от всего мирского? – в свою очередь спросил Франческо.
– Если бы твое мнение не имело значения, зачем мы пришли бы к тебе? – буркнул Анджело.
– Не смей так говорить с Франчо! – одернула его Джованна. – Он святой человек, и мы пришли к нему, чтобы коснуться его святости!..
Не успел Франческо проводить их, как к нему пришли еще более неожиданные посетители: Ортолана, мать Клариссы и Агнессы, и ее брат Мональдо.
Франческо насторожился: он помнил, каким скандалом сопровождался постриг обеих сестер в монахини. Теперь они жили в женской обители, возникшей около восстановленной церкви святого Дамиана; настоятельницей обители стала Кларисса, ее сестра во всем ей помогала. К ним шли девушки, желавшие посвятить себя Господу и не боявшиеся бедности и лишений: Франческо слышал, что Беатриче, младшая сестра Клариссы и Агнессы, тоже присоединилась к ним. Он ждал, что Ортолоана и Мональдо будут требовать, чтобы она вернулась домой, но разговор принял другой оборот.
– Святой отец, – начала Ортолана.
– Не называйте меня так, – сказал Франческо, но она продолжала: – Святой отец, три мои дочери ушли в монастырь, а четвертую, Пененду, я выдала замуж. Я осталась одна, совсем одна, ведь мой муж давно умер, – Ортолана заплакала.
– Женщине трудно жить одной, вы не находите себе места и хотите вновь выйти замуж? – спросил Франческо, вспомнив Джованну.
– Выйти замуж?! Ну уж нет! – воскликнула Ортолана. – Мой муж был очень хорошим человеком, – ах, каким мужчиной был мой Фавароне, если бы вы знали! – но и с ним моя жизнь не казалось мне медом, можете быть уверенны. О, я достаточно узнала мужчин и чувствую к ним одно лишь отвращение! Я хотела выдать замуж своих дочерей, поскольку такова наша женская доля: главное в жизни женщины – семья. Я не хотела, чтобы мои дочери остались девками-вековухами, а тем более, стали монахинями, но если оно так вышло, что же, пусть так оно и будет. Я смирилась, я не ропщу, я покорилась судьбе, мало этого, я также хочу стать монахиней: что мне делать одной, в пустом доме?
– Ну, так и шла бы в монастырь, к дочерям, – проворчал Мональдо. – А то ведь она хочет передать свой дом обители с тем, чтобы самой остаться жить в нем, – сообщил он Франческо. – Мечтает обучать молодых послушниц: жить не может без того, чтобы кто-нибудь не слушал ее наставления.
– Ты несешь какую-то чушь! – раздраженно возразила Ортолана. – Я же ясно говорю: хочу уйти от мира, от мужского мира. Для меня есть только один мужчина – Господь-Бог.
– Вот, вот, она и дочерей своих так воспитала, – закивал Мональдо. – Уйму денег потратила для того, чтобы наилучшим образом подготовить их к замужеству, а сама все время внушала им ненависть к мужчинам, – ну, не дура ли?!
– А ты – грубиян, – отрезала Ортолана. – Где ты воспитывался, интересно, – на скотном дворе?
– Мы с тобой вместе воспитывались, между прочим, – заметил Мональдо. – Родители наши были людьми простыми и воспитывали нас по-простому.
– Ты лжешь, – сказала Ортолана. – Да, наши родители были небогаты, но из благородного сословия. Наш дом был типичным дворянским домом.
– Враки! – возразил Мональдо. – Ходили слухи, что наша бабка путалась с каким-то рыцарем, но до тех пор, пока ты не охмурила своего Фавароне, никто не рискнул бы утверждать, что у нас есть дворяне в роду.
– Я устала с тобой спорить, – вздохнула Ортолана. – Мы сейчас говорим не об этом. Святой отец, – обратилась она к Франческо, – зная ваше влияние, я хотела бы попросить вас замолвить за меня слово перед епископом, лишь он может рассудить меня с братом. Я хочу отдать свой дом обители, в которой посвятили себя Господу мои дочери, а брат противится этому.
– Еще бы! – вставил Мональдо.
– Но какое право ты имеешь на этот дом? Он достался мне от мужа! – воскликнула мадонна Ортолана.
– Твой муж перед смертью просил меня приглядеть за домом и имуществом. Он знал, что тебе нельзя довериться, – отрезал Мональдо. – Хорошо, что он не увидел, что сталось с его дочерьми.
– Ты обманываешь! – перебила его Ортолана. – Мой муж просил тебя приглядеть за домом? Сказки! Фавароне тебя терпеть не мог, называл грубым мужланом, и он был прав!.. Пресвятая Дева, Фавароне назначил тебя душеприказчиком?! Надо было выдумать такое! И что тебе за дело до моих дочерей?
– У меня есть свидетели, – упрямо продолжал Мональдо. – Что касается твоих дочерей, то неужели я для них чужой? Разве я им не родной дядя? Вспомни, к кому ты обратилась, когда Кларисса и Агнесса убежали из дому!
– Я теперь жалею об этом: ты все испортил, – ответила Ортолана. – Хорош дядя – не хочет отдать бедным девочкам принадлежащий им дом! Нет, ты им не дядя, ты хуже злого отчима.
– Замолчи, женщина, а то не посмотрю, что ты моя сестра: как двину, искры из глаз посыпятся, – Мональдо насупился и сжал кулаки.
– Святой отец, защитите меня от этого разбойника! – закричала Ортолана. – Просто удивительно, что он родился в нашей благородной дворянской семье! Наверно, его подкинули нам, а мои родители по своей доброте взяли его на воспитание.
– Сама ты подкидыш, – возразил Мональдо. – Поглядите на нее, святой отец: в ней есть что-то цыганское.
– Тише, – Франческо встал между ними. – Как бы там ни было, но вы в самом деле из благородного семейства. Вам не годится вести себя, как торговцы на базаре, не смешите людей. Мадонна! Синьор Мональдо! Примиритесь, прошу вас.
– Это он довел меня, – сказала Ортолана. – Он вывел бы из себя даже святого Мартина. Поневоле забудешь о дворянском поведении.
– Помолчала бы! Тоже мне, дворянка, – пробурчал Мональдо.
– Я не буду ни о чем просить епископа, пока вы не договоритесь между собой, – решительно прервал их Франческо. – Если нет согласия в доме, то как можно распоряжаться домом?
– Что, получила? – захохотал Мональдо. – Чья взяла?
– Все равно будет по-моему, я своего добьюсь, – ответила Ортолана. – Святой отец, хоть вы и не хотите совершить доброе дело, но у нас кое-что есть для вас, – язвительно сказала она Франческо. – Я не держу на вас зла, напротив, я жервую вам десять золотых сольдо на благотворительность, – она сделала знак Мональдо, и тот угрюмо подал Франческо мешок с деньгами. – Столько же я внесу на обитель, где спасаются мои любимые дочери, когда сама стану смиреной монахиней, – она испустила громкий вздох.
– Мне ничего не надо, – второй раз за сегодняшний день попытался отказаться Франческо.
– Нет уж, возьмите, святой отец, вы обязаны взять, – вмешался Мональдо. – Весь город потешается над нами: люди не могут забыть, как мы с вами поссорились. А если вы возьмете деньги, стало быть, вы нас простили, – это отец Фредерико нас надоумил.
– Отец Фредерико – наимудрейший человек, – сказал Франческо. – Счастье, что он живет в Ассизи.
– Возьмите же эти деньги на благотворительность, святой отец, – с милой улыбкой проговорила Ортолана.
– Что же, возьму, – обреченно согласился Франческо. – Пусть этот дар не совсем искренний, но он и впрямь ведет к прощению. Облегчим свои души.
– За десять золотых сольдо можно искупить все грехи на свете, – проворчал Мональдо.
– Ты опять?! – дернула его за рукав Ортолана.
– Молчу, – Мональдо зажал рот рукой.
Едва Франческо проводил их, к нему пришли его былые друзья – Джеронимо и Клементино.
– Ну, ты стал знаменит! – издали закричал Джеронимо. – В городе полно приезжих, которые хотят тебя видеть.
– Мы пошли по короткой дороге, чтобы всех обогнать, – прибавил Клементино, – но у тебя и так не протолкнуться.
– Поговоришь с нами? – спросил Джеронимо, подойдя к Франческо. – Или нам подождать?
– Скажи прямо, мы не обидимся, – сказал Клементино.
Франческо обвел взглядом тех людей, которые сидели и лежали на берегу Кривой речки, что-то варили, жарили, стирали у берега, спали или просто стояли и пристально смотрели на него, и ответил:
– Кроме вас мне, пожалуй, сейчас не с кем поговорить. Только отойдем подальше, а не то кто-нибудь из моей братии, или какой-нибудь грамотей из пришлых станет подслушивать и записывать. Вначале меня это смешило, потом стало сердить, но в конце концов я смирился. С самого начала я повел себя неправильно: мне надо было уйти в пустыню и жить там наедине с Богом, а я обзавелся товарищами. Куда теперь от них деться? А их становится все больше…
– Да, мы заметили. Здесь у тебя целый монастырь, – сказали Джеронимо и Клементино, а после переглянулись, и Джеронимо тайком вытащил из-за пазухи маленький мешочек. – Пять золотых; все, что смогли, – шептали они. – Не отказывайся. Возьми для своей братии.
– Это самый дорогой подарок сегодня, – растроганно проговорил Франческо. – Спасибо вам, друзья: я знаю, что эти пять золотых нелегко вам дались.
– Да чего там! – махнул рукой Джеронимо.
– Расскажи нам лучше, как живешь, – спросил Клементино.
– Как шут, шутки которого неудачны, – Франческо снова помрачнел. – Я шутил с Богом, а он пошутил со мной. Я хотел жить в бедности, а он дал мне богатство. Что же, Господин может себе позволить пошутить над своим шутом.
Джеронимо и Клементино удивленно уставились на него.
– Ты живешь в богатстве? Ты, должно быть, опять шутишь?
– Вот, видите, до чего я дошутился: теперь и не поймешь, где шутка, а где нет, – подхватил Франческо с грустной улыбкой. – Но не будем обо мне; расскажите лучше, что у вас нового?
– Что может быть нового в Ассизи? – возразил Джеронимо. – Если бы не твоя известность, город умер бы от скуки.
– Да, приезжие оживляют Ассизи, – кивнул Клементино. – Тот француз, скажем…
– Ах, француз! – Джеронимо взглянул на Клементино, Клементино взглянул на Джеронимо, и оба они рассмеялись.
– Что за француз? – встрепенувшись, спросил Франческо.
– Понимаешь, приехал к нам недели две назад француз, – принялся объяснять Джеронимо.
– Приехал, чтобы услышать твое золотое слово, – перебил его Клементино.
– О, господи! – покачал головой Франческо.
– Да, твое золотое слово, – подтвердил Джеронимо, – но в первый же день пошел в трактир…
– …И так и сидит там до сих пор, – подхватил Клементино. – Вина он выпил море!
– Целую бочку, не меньше, – вставил Джеронимо. – А какие уморительные штуки выделывает!
– Какие истории рассказывает! – расхохотался Клементино. – Все наши помирают со смеху. За это его и кормят и поят, у него самого нет ни шиша.
– А песня его! – с восторгом воскликнул Джеронимо. – Он горланит ее по десять раз на дню. Как там в ней поется…
– Я запомнил, – перебил его Клементино. – Значит, так:
– А когда француз ее поет, он смеется или плачет, – сказал Джеронимо.
– А иногда смеется и плачет одновременно, – прибавил Клементино.
– Смеется и плачет? – переспросил Франческо. – Так возьмите же эти деньги, – он пнул ногой мешки, полученные от Джованны и Ортоланы, – и отдайте их вашему французу. Здесь сто десять золотых.
– Сто десять золотых! Целое состояние! – Джеронимо и Клементино открыли рты и выпучили глаза. – За что ему, пьянчуге?
– Для того чтобы он не смог сказать «ни черта не подают», – Франческо подмигнул своим друзьям.
– Но зачем?! Объясни! – взмолились Джеронимо и Клементино.
– Он шел ко мне за помощью, и он ее получит, – сказал Франческо. – Так и объясните ему: это, мол, помощь от Франческо, он слышал о тебе и велел передать эти деньги. Если француз спросит, как вы сейчас, за что они даны ему, и на что он их должен истратить, отвечайте – тебе лучше знать. Вот увидите, он распорядится ими так хорошо, что все будут приятно удивлены, и имя его будет благословенно.
– Да, но… – замялись Джеронимо и Клементино.
– Просто возьмите эти деньги и отдайте французу, – настойчиво сказал Франческо. – А за те деньги, что вы принесли мне, не беспокойтесь: обещаю, что они пойдут на благое дело.
Джеронимо и Клементино в нерешительности продолжали стоять на месте.
– Прощайте, друзья, – Франческо обнял каждого из них. – Мне пора идти к братии.
– Прощай, Франчо, прощай, друг… Но как же?..
Он отвернулся от них и пошел к хижинам на опушке леса.
– Паоло, прими пожертвование, – Франческо передал ему мешочек. – Пять золотых сольдо. Они даны нам хорошими людьми, от чистого сердца.
– Сколько же у нас всего золота? – поинтересовался Сабатино, и его глаза жадно сверкнули. – Даже когда я был купцом, у меня не было такого богатства.
– Когда ты был купцом, твое богатство принадлежало только тебе, и никому больше не приносило радости, – возразил Паоло. – А это золото принадлежит всей нашей братии и пойдет на благие цели.
– А где же наша бедность? – спросил находившийся здесь же Филиппо. – Разве не ее мы воспевали?
Франческо с интересом ждал, что ответит Паоло.
– Разве мы не бедны? – Паоло показал на нищую обстановку хижины. – Разве мы живем в роскоши, носим тонкую одежду, вкушаем изысканную пищу? Кто упрекнет нас, что мы забыли обет бедности?
– Я знавал одного скупца, который имел несколько сундуков с золотом, но жил хуже последнего нищего, – сказал Филиппо. – Он был беден или богат, как ты считаешь?
– Он был мертв, – отрезал Паоло. – Он умер для мира, а мы живы, ибо живем для других.
– А ты что скажешь, Франческо? – Филиппо обернулся к нему.
– Я? – переспросил Франческо. – Не знаю… Я выбросил бы все наше золото в реку, но мне жаль всех тех нищих, обездоленных, нуждающихся, всех тех вдов, сирот, калек, что приходят к нам. Порой одна золотая монета значит для них больше, чем тысяча слов утешения. Я не знаю… Может быть… – он запнулся, а затем неожиданно добавил после паузы: – Я ухожу.
– Куда? – Паоло, Сабатино и Филиппо изумленно посмотрели на него.
– Куда-нибудь, где нет людей. Мне надо побыть одному; не беспокойтесь обо мне и не ищете меня, я вернусь.
– Погоди, а как же с ответом кардиналу Уголино? – остановил его Паоло. – Мы так и не выслали в Рим наш устав. Кардинал ждет. Я набросал примерный текст устава. Послушай, основные положения таковы: «Соблюдать святое Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, живя в послушании, без собственности и в чистоте; носить одну рясу с капюшоном, а кто вынуждаем необходимостью, может носить обувь», – Паоло прервался и поглядел на Франческо. – Трудно ходить без обуви, особенно на большие расстояния, а еще труднее обходиться без обуви в северных странах. Наши братья, которые босиком пошли в эти страны с проповедью, болели и умирали. Вот почему я думаю, что можно разрешить носить обувь.
– Тебе виднее, ты ученый человек, – ответил Франческо, думая о чем-то своем.
– «Братья не должны принимать никаких денег ни для себя, ни для другого лица», – продолжал Паоло.
Филиппо удивился, Сабатино изумленно открыл рот.
«Однако для больных, нуждающихся и для того, чтобы одеть других братьев, – читал Паоло, – пусть возьмут столько, сколько им покажется необходимым».
– Что это означает? – прервал его Филиппо. – Денег не брать, или деньги брать можно?
– Да, я тоже не понял, – сказал Сабатино.
Паоло покосился на Франческо, но тот, казалось, не слышал этих вопросов.
– Слушайте дальше, – проговорил тогда Паоло: «Те братья, кому Господь дал благодать работать, пусть работают верно и благочестиво, но так, чтобы, лишившись враждебного душе досуга, не угасили бы дух святой молитвы и благочестия, которому должно быть посвящено все преходящее. Из платы же за работу пусть возьмут необходимое для телесных нужд себе и своим братьям, – смиренно, как подобает рабам Божиим и последователям святейшей бедности».
Филиппо опять хотел спросить что-то, но Паоло предостерегающе поднял руку и продолжал:
– «Братья, словно странники и пришельцы в этом мире, в бедности и смирении Господу служащие, пусть без смущения ходят за подаянием, и не следует им стыдиться, потому что Господь ради нас сделался бедным в этом мире».
– За подаянием? Будем ходить за подянием? – возмутился Филиппо. – Разве мы не отвергли подаяние? Разве не решили зарабатывать свой хлеб?
– Но теперь мы уже берем подаяние, разве нет? – возразил Сабатино.
– А ты что скажешь, Франческо? – спросил Филиппо.
Франческо вздрогнул и хотел что-то ответить, но Паоло перебил его:
– Позвольте, я закончу. «Вот та вершина высочайшей бедности, каковой предавшись всецело, ничего другого вовеки под небом не желаем стяжать, и которая, сделавшись нашей долей, приведет нас к земле живых». И еще тут у меня говорится: «И, где бы ни были и ни находились братья, пусть считают друг друга членами одной семьи. Пусть безбоязненно открывает один другому свою нужду, потому что, если мать питает и любит сына своего во плоти, насколько больше должен каждый любить и питать брата своего духовного? И если кто из них впадет в немощь, другие братья должны ему служить, как хотели бы, чтобы им самим служили». Ну, и конечно, я пишу о нашем повиновении святейшему папе, о великом почтении, которое мы к нему испытываем… По слухам, кардинал Уголино, наш покровитель, имеет реальные шансы быть избранным новым Папой после нынешнего, а тот, передают нам из Рима, очень плох и скоро отойдет в мир иной.
– Кто передает это нам из Рима? Уж не сам ли Уголино? – спросил Филиппо. – Он хочет взять нас под свою руку.
– Как твое мнение, Франческо? – не обращая внимания на Филиппо, спросил Паоло. – Ты одобряешь наш устав?
– Разберись сам, брат. Ты же ученый человек, – с едва приметной улыбкой повторил Франческо. – Ну, а мне надо идти. Простите, братья.
– Но ты вернешься? – не удержался Филиппо.
– Я сказал – я еще вернусь. Пока прощайте, – Франческо поклонился им до земли и зашагал прочь.
Перед тем как взобраться высоко в горы, он отправился к церкви святого Дамиана, где ныне была возглавляемая Клариссой женская обитель.
Он шел по тропинке, и впервые за последние месяцы душа его была спокойна, а сердце билось счастливо. Он как будто снял со своих плеч тяжелый груз, который его заставляли нести помимо воли.
Солнце ярко светило, в синем небе лениво плыли пышные облака; в лесу пели птицы, гудели пчелы, перелетавшие с цветка на цветок; на опушку вышел молодой олень, склонил голову набок и тряхнул ею от избытка сил. Франческо вспомнил, как на этом самом месте видел молодого любопытного олененка, когда возвращался, воспрянув духом, к своим братьям на Кривую речку. «Уж не тот ли это олененок?», – подумал Франческо. Он не удержался и свистнул; олень вздрогнул всем телом, в то же мгновение, сделав огромный прыжок, с треском помчался через кустарник в чащу леса. «Ого-го-го!», – крикнул Франческо, чем напугал всех лесных обитателей: кто-то из них сразу же затих и притаился, а кто-то, напротив, страшно переполошился и принялся истошно кричать.
Франческо засмеялся так, как давно не смеялся, и продолжал свой путь легко и радостно.
…Кларисса вышла к нему немедленно, стоило попросить привратницу позвать ее.
– Здравствуй, сестра, – сказал Франческо.
Кларисса хотела пасть к его ногам, но он не позволил:
– Не надо, если не хочешь, чтобы я тоже встал перед тобой на колени. Мне не подобают такие почести.
– В твоем лице я поклоняюсь Богу, – возразила она.
– Тогда тебе надо поклоняться каждому человеку, или – никому, – ответил он. – Ибо божья частица есть в каждом человеке, но никто не свят так, как Бог.
– Твои слова будто исходят из его уст, – проговорила Кларисса, вдруг смутившись и покраснев.
– Не надо меня обожествлять. Я всего лишь шут, который немного повеселил Господа и весь белый свет, но теперь мои шутки стали несмешными, – сказал Франческо.
– Ты шут?! – Кларисса приложила руки к груди и умоляюще взглянула на него.
– Да, я шут, неудачный шут, я шут, отвергнутый Господом, но теперь я хочу вернуться к нему. Я очень люблю Бога и надеюсь, что он возьмет меня к себе. Моя душа истомилась в этом мире, она рвется в небесные выси, – Франческо болезненно улыбнулся. – К тебе я пришел вот для чего: во-первых, я хочу проститься. Я знаю, что эта наша встреча – последняя. Я хотел попросить, чтобы ты, именно ты омыла мое тело и облачила его для погребения, когда моя душа отойдет к Господу. Тебе не будет это трудно или противно?
– Франчо! – выдохнула Кларисса сквозь спазмы, сдавившие ей горло. – Конечно, конечно… – больше она не могла говорить и заплакала.
– Благодарю тебя, сестра, – он поклонился ей. – Во-вторых, я хочу предостеречь тебя от снисходительности по отношению к тем, кто приносит тебе дары. Не принимай их, сестра, умоляю, не принимай! Пусть бедность, в которой вы пребываете, останется с вами, – только так вы сможете истинно служить Богу.
– Мы жили, живем и будем жить в бедности, – отвечала Кларисса, утирая слезы.
– Я дал тебе этот совет лишь потому, что у тебя будет много соблазнов, – сказал Франческо, извиняясь. – И один из них ждет тебя в ближайшем будущем: твоя матушка хочет поступить в твою обитель. Мало того, она собирается пожертвовать вам изрядную сумму денег, а еще отдает свой дом в городе.
– Боже мой, Пречистая Дева! – всплеснула руками Кларисса. – Только этого нам не доставало! Я и две мои родные сестры не для того ушли из родительского дома, чтобы родительский дом пришел к нам. Прости меня, Господи, за гордыню и суесловие, – она перекрестилась.
– Пусть Бог поможет тебе принять правильное решение, пусть он поможет всем нам, – Франческо тоже перекрестился. – Что же, прощай, сестра.
– Прощай, брат, – глухо проговорила она, но тут же встрепенулась: – Нет, подожди! Если мы прощаемся, если мы больше не увидимся на этом свете… – она страстно и сильно обняла Франческо, и горячий поцелуй обжег его губы. – Вот так. Можешь осуждать меня.
– Я не осуждаю, – сказал Франческо. – Я могу лишь повторить то, что уже говорил тебе: будь я предназначен для земной жизни, я не мог бы желать для себя лучшей избранницы, чем ты.
– А в другой жизни? В той, что за гробом? – почти выкрикнула она.
– Может быть… – сказал он. – Нам не дано знать.
– Мы будем вместе, – с отчаянной убежденностью заключила Кларисса. – Мы будем счастливы там, у Господа.
– Может быть, – вновь сказал он. – Прощай же, мне пора идти.
– До свидания, – возразила она. – Мы встретимся в иной жизни, я это чувствую.
Франческо пошел по дороге, ведущей к горному перевалу. Кларисса долго, пока он не скрылся из виду, смотрела ему вслед.
Кончина Франческо вызвала глубокую скорбь братии. Собравшись вокруг его останков, они оплакивали его, как сироты. Тем не менее, им было чем утешиться: тело Франческо стало таким прекрасным, оно сияло такой великой чистотой, что видом своим доставляло утешение. Все его члены, поначалу окоченелые, стали мягкими и обрели гибкость, свойственную телу младенца.
Братья с благоговением перенесли останки Франческо из пещеры на вершине горы, где он жил в последнее время и где умер, в обитель у Кривой речки.
Когда в Ассизи узнали о кончине Франческо, там зазвонили колокола; известие о его смерти, переходя из уст в уста, мгновенно разнеслось по окрестностям. Жители Ассизи хлынули к Кривой речке поклониться телу Франческо. Приоры города даже выслали отряд солдат, чтобы оградить останки Франческо от чрезмерных проявлений благочестия.
В огромной толпе, собравшейся здесь, рассказывали о том, как Франческо провел последние месяцы жизни. Покинув братию, он вначале ушел на высокую гору, где жил в пещере в полном одиночестве. Господь даровал ему последние испытания в земной жизни, дабы Франческо смог совершенно очиститься от грехов и предстать перед Отцом Небесным с ничем не запятнанной душою. Однако болезнь глаз ужасно мучила Франческо, так что он должен был прервать свое уединение и обратиться к лекарю.
Лекарь сказал, что болезнь опасна, и надо прибегнуть к крайней мере – мучительной операции, которая состояла в лицевом прижигании, согласно последним достижениям хирургии. Тот, кто испытал на себе нож хирурга, знает, что это за пытка, но Франческо без колебаний согласился на нее как на новое доказательство любви к Христу. Он умолял лишь об одном, о том, чтобы это совершилось в уединении; впрочем, когда собратья Франческо увидели хирургические инструменты, они в страхе бежали.
Хирург долго водил раскаленным железом по щеке, ища вену. Раздавалось шипение, едкий дым наполнял комнату, но Франческо терпел все это с улыбкой. Хирург рассказывал, что когда длинная кровавая борозда уже протянулась через щеку Франческо, тот говорил: «Поистине говорю вам, что не ощущаю ни боли, ни огненного жара, так что если надо еще прижечь мою плоть, прижигайте крепче!»
После операции братья всматривались в лицо больного, надеясь, что здоровье его поправится и совершится чудо, которого все так желали. Однако скоро надежды угасли, как угасает луч, случайно прорвавшийся через завесу туч. Человеческими средствами не одолеть болезнь от Бога. Кто насылает болезнь, тот ей и хозяин, захочет – возьмет обратно, захочет – оставит, лучше уж положиться на Божью волю.
Франческо явно слабел, началось кровотечение, однако он, несмотря на телесную муку, пел. Братья, служившие ему, были изумлены – не покажется ли радость Франческо чрезмерной и неуместной? Не сочтут ли ее дерзкой перед лицом строгой смерти? Но Франческо отвечал им: «Позвольте мне, братья, радоваться в Господе и восхвалять его в моих недугах».
Дням его жизни приходил конец, встреча с избавительницей смертью была недалеко, однако истинный рыцарь не может умереть, как лавочник, в четырех стенах дома. Его душе нужен простор, там она возвратится к Богу. Франческо попросил доставить его в пещеру в горах, где в тишине он мог бы напоследок послушать пение птиц и шум листвы.
В горной пещере Франческо ждала блаженная кончина. До последних минут возле него находилась его братия, а также Кларисса и бедные затворницы обители святого Дамиана, горько его оплакивающие. Это плач тронул бы и камни – это был плач дев о человеке, за которым они пошли в совершенной преданности ему, привлеченные его примером и силой воздействия. Франческо послал им благословение и краткое увещание – хранить верность бедности.
Потом мысль его улетела далеко. Он вспомнил Рим и некую женщину, благочестиво давшую ему приют в своем доме. Франческо просил написать ей благодарственное письмо, но у него не хватило сил на последний рыцарский жест, – слишком ослабла плоть…
Пробил последний час на Божиих часах. Была пятница, но Франческо утратил представление о времени: ему казалось, что еще четверг, и он просил прочитать ему то место из Евангелия, где говорится о Страстях Христовых, потом благословил хлеб и раздал его присутствующим в память Тайной вечери.
Вечером в субботу смерть, наконец, явилась за ним. Солнце заходило, пылал закат, яркой серебряной лентой вилась внизу река. Шумела листва, миром дышала вся равнина, пребывавшая в трепетном ожидании.
С последним вздохом Франческо выговорил: «Господи, выведи из темницы мою душу, чтобы мне славить имя Твое». В этот миг сердце его перестало биться. Бог исполнил последнюю его просьбу.
Внезапно в сумерках послышались движения многих крыльев: это жаворонки слетелись к пещере Франческо и запели свою песню. В тот же миг в чистой синеве неба зажглись первые звезды…
Так рассказывали о его кончине, и в толпе слышались стоны и рыдания.
На следующее утро тело Франческо перенесли в Ассизи. В церкви святого Руфина отслужили панихиду, тело уложили в углубление в массивном камне под алтарем, сверху положили надгробную плиту. Перед погребением Кларисса и ее духовные сестры оплакали Франциска подобно тому, как был оплакан Христос. Это было бы кощунственно, если бы в народе не были уверены, что Франциск явился в мир по воле Спасителя, чтобы напомнить заветы Его.
Со временем обитель у Кривой речки разрасталась и разрасталась, скоро здесь возник большой монастырь, который сделался центром ордена нищенствующих братьев. Новый Папа (им стал кардинал Уголино) утвердил орденский устав, согласно которому братья могли избрать генерального министра для принятия решений по текущим делам. В уставе особо подчеркивалось, что генеральный министр обещает послушание и почтение Папе, который является руководителем, покровителем и наставником этого братства; прочие же братья обязаны подчиняться генеральному министру.
По всем провинциям Италии и в других странах и даже у сарацинов возникли общины ордена. В самом непродолжительном времени он сделался столь влиятельным, что с ним считались епископы и кардиналы, графы, герцоги, короли и даже сам император.
Во всех краях воспевали святость Франческо. Недоставало только решения церкви о причислении его к лику святых. Папа, побуждаемый собственным желанием и желанием всех христиан, как он говорил, ускорил процесс канонизации, назначив комиссию кардиналов. Около сорока чудес, подвергнутых рассмотрению, были засвидетельствованы, но многим эта процедура показалась излишней. В Ассизи говорили вполголоса: «Какая надобность в засвидетельствованных чудесах, если святость этого святейшего человека мы видели своими глазами, осязали своими руками и знаем, что она проверена истиной?».
Отслужив папское богослужение в Ассизи, понтифик причислил Франческо к лику святых. «Некогда Франческо почитал себя ниже последнего червя на этой земле, попрал богатства и почести, став на путь, который люди почитали безумным. Но это был путь истины, – выспренно сказал Папа, воздев руки к небесам. – Сейчас вся любовь, вся честь, вся слава, вся красота воссияли в нем, став светом, цветом, пением, стоном, молитвой». Утверждали, что при этом он посмотрел на какую-то закрытую вуалью женщину, в числе многих других приехавшую в Ассизи, и она содрогнулась всем телом.
Первым генеральным министром ордена нищенствующих братьев был избран Паоло, способствовавший столь славному возвышению его. Помимо всего прочего, Паоло написал правдивые воспоминания о Франческо, легшие в основу жития святого.
Сабатино занимался материальным обеспечением ордена, братья в шутку называли его отцом-казначеем.
Филиппо, третий из самых первых сподвижников Франческо, ушел из общины, утверждая, что Франческо учил жить по-другому. Филиппо ничего не написал и ничем не прославился, его след затерялся во времени.
Джироламо Савонарола (1452–1498) считается одним из предвестников Реформации.
Его дед был известным врачом, который привил внуку любовь не только к медицине, но также к Священному Писанию и к философии. Светская жизнь и религиозно-нравственное падение Италии в то время сильно возмущали Савонаролу. Некоторые из его ранних произведений посвящены печальному состоянию Церкви, порче нравов и разрушению добрых отношений между людьми.
В конце концов, он бежал из родного дома в Болонью, в доминиканский монастырь, где вел суровую жизнь, отказался от денег, которые имел, и ополчался против монастырской роскоши. Его посылали проповедовать в разные города, пока Лоренцо Медичи ни вызвал его во Флоренцию.
Этот город был центром Ренессанса и гуманистического движения, но гуманизм при Медичи отличался эпикурейско-языческим направлением. Савонарола сразу поставил себя в независимое положение по отношению к Лоренцо Медичи, отказавшись явиться к нему с выражением почтения; Лоренцо пришлось уступить монаху.
Вскоре на проповеди Савонаролы стало собираться множество людей: он говорил о необходимости обновления Церкви, а также о том, что скоро Бог поразит своим гневом всю Италию. Народ верил в пророчества Савонаролы; он и сам был убежден в своем Божественном призвании, поэтому он смело громил священников, князей, граждан и купцов, крестьян и солдат, укоряя их в отступлении от правил истинной христианской жизни.
Еще резче сделались угрозы Савонаролы, когда после смерти Лоренцо Медичи правителем Флоренции стал его безвольный и непопулярный сын, Пьеро ди Лоренцо Медичи, а папой был избран Александр VI Борджиа. По своим политическим взглядам Савонарола был республиканцем, но он думал, что республика лишь тогда будет благом для Флоренции, когда религиозное и нравственное очищение ее граждан произведет и политическую реформу. Савонарола указывал на несправедливое распределение налогов, нападал на богачей, говоря, что они «присваивают себе заработную плату простонародья, все доходы и налоги», а бедняки умирают с голода.
Вскоре он стал фактическим правителем Флоренции: вся работа государственного переустройства совершалась по его программе. По предложению Савонаролы были установлены Великий Совет и Совет восьмидесяти; поземельный налог заменен подоходным в размере 10 %; заемщики освобождены от уплаты долгов, а все ростовщики и менялы, бравшие по 32,5 % за кредиты, должны были покинуть город.
Политическим преобразованием Савонарола закончил лишь часть своей задачи; ему предстояло еще нравственно возродить Флоренцию. Под его влиянием флорентийцы стали чаще посещать церкви; женщины сняли с себя богатые уборы; на улицах вместо песен раздавались псалмы. Савонарола организовал отряд мальчиков, которые бегали по городу, отбирая игральные карты, кости, светские книги, флейты, духи и тому подобные вещи; потом все это предавалось торжественному сожжению на так называемых «кострах тщеславия».
Через некоторое время папа Александр VI, назвав учение Савонаролы «подозрительным», отлучил его от церкви. Сторонники Савонаролы объявили это решение незаконным, тогда проповедовавший в церкви Святого Креста францисканец Франциск Пулья объявил, что готов вызвать на «испытание огнем» любого, кто настаивает на незаконности отлучения Савонаролы. «Испытание огнем» было ратифицировано флорентийской Синьорией, и Савонарола принял вызов, но когда он прибыл на площадь, где должно было проходить испытание, начался проливной дождь, из-за которого отсырели дрова. Савонарола объявил своей пастве, что одержал победу.
Это вызвало взрыв возмущения во Флоренции: Савонарола был схвачен и заключен в темницу. Папа учредил следственную комиссию из 17 членов, допросы Савонаролы и пытки велись самым жесточайшим образом; его пытали по 14 раз в день, заставляли впадать в противоречия, допросами, упреками и угрозами вынудили признаться, что все его пророчества – ложь и обман.
22 мая 1498 года ему был объявлен смертный приговор; 23 мая 1498 года при огромном стечении народа Савонарола был повешен; спустя некоторое время тело его было сожжено.
За городской заставой в сторону от большой дороги уходил едва приметный проселок, заросший жесткой травой и полынью. Он шел через заброшенное кладбище, мимо развалин старинного монастыря к глухому лесу, и там терялся среди колючих кустов шиповника и валяющихся на земле полусгнивших дубовых стволов. Дальше только тот, кто знал путь, мог пробраться на поляну, на которой стояла сложенная из толстых жердей и покрытая дерном и валежником хижина. Это было место, где собирались нищие, бродяги и прочие вольные люди, промышлявшие в городе или на большой дороге; здесь сбывали добычу, пили и гуляли, а в беспокойные дни пережидали облаву. Нередко в хижине случались драки и поножовщина, бывали и убитые, – их зарывали тут же, в лесу.
В лесной хижине постоянно жил лишь один человек – верзила по имени Марио, чье лицо было выжжено палачом, а правая рука отрублена. Он был здесь и сторожем, и кашеваром, и вышибалой; его авторитет подкреплялся невероятной силой: левой рукой Марио управлялся не хуже, чем когда-то правой, и так ловко, что имеющие обе руки не могли с ним справиться. Вольные люди отдавали ему часть добычи, зная, что они всегда найдут в хижине кров и стол, а в случае опасности Марио укажет более надежное убежище, где беглецов сам черт не сыщет.
– Эй, Марио! Откуда ты узнал, что мы придем сегодня? – войдя в хижину, крикнул рыжий Пьетро. – Запах мяса разносится по всему лесу, мы чуть не захлебнулись слюной, пока шли сюда. А, у тебя и вино приготовлено! Ну, ответь, как ты узнал, что мы придем?
– Тоже мне, загадка, – проворчал Марио. – Нынче базарный день, торговлю начинают с восхода, – стало быть, к полудню вы уже обчистили простаков и стащили то, что плохо лежало. Значит, к обеду надо вас ждать; кроме твоих ребят ведь никто не работает на базаре.
– Пусть попробуют сунуться, – с угрозой сказал Пьетро, – костей не соберут.
– Это ваши дела, – возразил Марио, – меня они не касаются… Что ты мне принес?
– Держи, – Пьетро протянул ему холщевый мешочек.
Положив мешочек на стол, Марио зубами развязал его и достал янтарные четки с серебряным крестиком на узелке.
– Я взял их у немецкого монаха, – сообщил Пьетро. – Святой отец так увлеченно спорил о чем-то с нашим монахом на своей проклятой латыни, что не заметил, как четки оказались у меня. Я дал ему урок смирения: если бы он умерил свою гордыню и не спорил, то не лишился бы своего сокровища.
– Мне плевать, откуда ты взял четки, но вот куда я их дену, – об этом ты подумал? – недовольно проговорил Марио. – Они такие заметные, что трудно будет их продать. Разве что сделать из них бусы?
– Не боишься божьего гнева? – расхохотался Пьетро. – Осквернить священную вещь?..
– Нечего зубы скалить; с вашими дарами одни проблемы, – отрезал Марио. – Лучше бы вы приносили звонкую монету.
– Эти четки стоят немало денег, – заспорил Пьетро.
– Да, они стоили бы много, будь они куплены, а так грош им цена, – Марио бросил четки обратно в мешок.
– В следующий раз я принесу тебе деньги, клянусь Преисподней, – заторопился Пьетро. – А сейчас дай нам поесть и выпить; дьявол свидетель, мы голодны, как собаки, и валимся с ног от усталости.
– Я когда отказывал вам? – Марио засунул мешочек с четками под крышу. – Зови своих ребят.
Пьетро вышел из хижины и свистнул. Через несколько минут вся шайка сидела за столом.
В разгар пирушки, под громкий смех и непристойные возгласы веселой компании кто-то завозился в куче тряпья, валявшейся в углу. Нечесаный, оборванный и грязный старик поднялся оттуда и, потирая глаза, уставился на сидевших за столом.
– Это что за чучело? – с удивлением спросил Пьетро. – Из какой он шайки? Я его никогда раньше не видел.
– Никудышный человек, – презрительно проговорил Марио. – Он не из шайки, сам по себе. Одинокий бродяга, ничего не умеющий и ничего не знающий. Вот, набрел на мою хижину, попросил хлеба.
– Всего-то?! – за столом грянул дружный хохот. – Эй, друг, чтобы получить кусок хлеба, надо работать, а не шляться без дела! На дармовщинку хочешь прожить?
– Я ему так и сказал, – кивнул Марио. – Пусть, де, он мне поможет, а потом дам ему поесть. С одной рукой мне нелегко приходится.
– Да много ли от него пользы? Но тебе виднее… Я хочу поговорить с ним. Ты кто? – обратился Пьетро к старику. – Ты, часом, не соглядатай? – Пьетро подмигнул Марио.
– Нет, я не соглядатай, – ответил старик, – и не способен к этому занятию.
– А к чему ты способен? – продолжал допытываться Пьетро. – Чем ты жил раньше?
– Я? – переспросил старик, и в глазах его промелькнуло что-то странное. – Раньше я был магистром философии и богословия Болонского и Падуанского университетов, и магистром права Пизанского университета.
– Врешь! Ты магистр?! – изумился Пьетро.
– Да какой он магистр! – закричали за столом. – Перепил, и крыша съехала. А, может, и просто съехала, без перепоя!
– А ну-ка изобрази что-нибудь на латыни, – сказал Пьетро.
Старик улыбнулся.
– Пожалуйста. «Infelicissimum genus infortunii est fuisse felicem».
– Он может наболтать что угодно, – заметил Марио. – Странное дело, латынь, говорят, была бабушкой нашего нынешнего языка, а ни черта понять невозможно.
– Хорошо, тогда вопрос посложнее, – не унимался Пьетро. – Если ты магистр богословия, скажи, как звали тех двух разбойников, которые были распяты вместе с Христом?
– Дисмас и Гестас, – ответил старик.
– Да, точно, – кивнул Пьетро.
– Ну и что? – сказал Марио. – Что это доказывает?
– То, что он действительно занимался богословием. Не каждый священник знает эти имена, не говоря уже о простом народе; наш приходской священник, например, этого не знал. Я и сам-то узнал имена этих разбойников, когда мы держали у себя в шайке аббата и ждали, когда его братия заплатит за него выкуп, – признался Пьетро. – Такой говорливый был аббат, столько рассказал всего интересного. Жаль, что его пришлось прирезать: выкупа мы так и не получили, – ну, и сколько можно было его кормить?.. Ладно, еще вопрос тебе, старик. Скажи, кто из разбойников был распят по правую руку от Христа, а кто – по левую?
– Дисмас – по правую, а Гестас – по левую. Дисмас раскаялся и вошел в Царствие Небесное, а Гестас не пожелал раскаяться и был проклят Богом, но Христос просил за него, и Гестас все же был прощен, – отвечал старик.
– Надо же! И впрямь ученый человек. Шпарит, как по написанному! – воскликнули за столом.
– Видал? – Пьетро повернулся к Марио. – Убедился, что он магистр? Все знает о разбойниках.
– Я тоже много чего о них знаю, – проворчал Марио, – но я же не магистр.
– Иди к нам, старик, – Пьетро подвинулся на скамейке. – Ешь и пей, я угощаю. А в благодарность расскажешь нам что-нибудь занятное.
Сев за стол, старик съел кусок хлеба, немного вареных овощей и крошечный кусочек жареного мяса. Выпив глоток вина, он сказал:
– Благодарю вас. Я сыт.
– Мало же ты ешь, – заметил Пьетро. – Ты взял хорошего помощника, Марио. Уж не знаю, как он будет помогать, но его питание тебе дешево обойдется.
– Поглядим, – буркнул Марио.
– Если ты наелся, начинай рассказ, – Пьетро хлопнул старика по плечу. – Эй, ребята, тихо! Слушайте.
– Хотите, я расскажу вам о человеке, которого я уважал, Это был хороший человек, но погиб на виселице, а перед этим его жестоко пытали, – начал старик.
– Он был вором или грабителем? – спросил Пьетро, а Марио невольно провел рукой по своему изуродованному лицу.
– Нет, наоборот, – ответил старик.
– Что значит – наоборот?
– Разрешите, я расскажу по порядку. Тогда все будет понятно.
– Давай, мы слушаем.
– Этого человека звали Джироламо Савонарола…
– Чего-то я о нем слышал, – сказал Марио.
– Пусть старик говорит, не будем ему мешать, – шепнул ему Пьетро. – Позабавимся.
– Джироламо происходил из старинного падуанского рода, – продолжал старик. – Его дед, Микеле Савонарола, был известным врачом…
– Был у нас в шайке один врач, – Пьетро не выдержал и перебил старика. – Любил закладывать за воротник, вот его и выгнали из цеха лекарей. Поскольку он больше ничего делать не умел, пришел к нам, и такой из него вышел разбойник, любо-дорого посмотреть! Кистенем орудовал мастерски… Пропал он из-за той же любви к выпивке: как-то перебрал в трактире и расхвастался о своих подвигах. Его схватили и повесили, а перед смертью он сказал: «Вы казните меня за людей, которых я убил, будучи разбойником, но это лишь малая часть от тех, кого я умертвил, будучи врачом. Какая несправедливость – тогда вы благодарили меня, а теперь вешаете!».
– Я могу рассказывать дальше? – спросил старик.
– Валяй! – Пьетро хлопнул его по плечу. – Это так, к слову пришлось.
– Джироламо тоже готовился стать лекарем, но его постигла несчастная любовь. Расставшись с мирскими соблазнами, он ушел в монастырь.
– Дурак, – отрезал Марио. – Если из-за каждой упрямой девки мы будем в монастырь уходить, кто работать станет?
– Но тогда и монастырей не было бы! – расхохотался Пьетро. – Девки разве позволили бы, чтобы все парни от них в монастыри убежали? Они монастыри по камешкам разнесли бы!
– Точно, разнесли бы! – подхватили за столом. – Нам без девок худо, а им без нас и вовсе житья нету.
– Шпарь дальше, старик, – сказал Пьетро.
– В монастыре он вел суровую жизнь, – терпеливо продолжал старик, – и посвящал свободное от молитв время изучению Отцов Церкви. Увидев такую праведность и ученую набожность, настоятель поручил Савонароле обучать новичков и возложил на него обязанность проповедника. Вскоре Джироламо отправили проповедовать в Феррару, а потом ему приказали отправиться во Флоренцию.
– Вспомнил! – вмешался Марио. – Это тот самый Савонарола, что перевернул вверх дном весь город. Да, я о нем слыхал.
– Не мешай слушать, – попросил его Пьетро. – Говори, старик.
– …Во Флоренции правил тогда Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным. Городской Совет полностью подчинялся ему и даже отдал Лоренцо государственную казну, которой тот распоряжался как личной собственностью.
– Ого! Ловкий парень! – воскликнул Пьетро. – Попробуй кто-нибудь в воровской шайке присвоить себе общие деньги, его тут же прирезали бы.
– Еще бы! – подхватили за столом. – Надо соблюдать законы.
– Но у богатых свои законы, – с некоторой завистью произнес Марио. – Вернее, богатым плевать на любые законы, кроме тех, что идут им на пользу.
– Это точно, – согласился Пьетро, – вот оттого там полный беспредел. Я не взял бы в шайку богатенького, – разве можно на него положиться?
– …Лоренцо использовал общественные деньги для того, чтобы поддержать философию, литературу, скульптуру и живопись, – рассказывал старик.
– Вот идиот, – прошептал Марио.
– При нем в городе работали знаменитые живописцы и скульпторы…
– Какая это работа?! – фыркнул Пьетро.
– Он и сам писал стихи, рассказы, а также ученые трактаты…
– Экий бездельник! Хорошо устроился! – вскричали за столом.
– Все бы ничего, – упорно продолжал старик, – однако роскошь и удовольствия значили для Лоренцо куда больше, чем заповеди Спасителя. То же могу сказать о флорентийской Церкви: храмы были красивы и роскошны, но Бога в них не было; священники пользовались всеми благами земной жизни, но забывали о жизни вечной. Простой же народ плохо жил при Лоренцо. Глядя на его прекрасные дворцы, слыша о его несметных богатствах, люди не могли не думать, что ради этого великолепия у них отбирают последние гроши. Действительно, Лоренцо искал все новые и новые способы увеличения поборов с народа, и многие из них были нечестными.
– Да уж, ловкач, – заметили за столом. – Куда нам до таких!
– Еще бы! Мы честные грабители, – согласился Пьетро.
Старик откашлялся, перевел дыхание и продолжал:
– В эту пору Джироламо приехал во Флоренцию. Он сразу поставил себя в независимое положение по отношению к Лоренцо Медичи, отказавшись явиться к нему с выражением почтения; Лоренцо пришлось уступить.
– Молодец, – сказал Пьетро. – Важно сразу показать, кто ты есть.
– Мало того, когда Лоренцо тяжко занемог, он призвал Джироламо, чтобы тот исповедал его. Однако Джироламо убеждал Лоренцо возвратить флорентийцам свободу и отдать все несправедливо приобретенное имущество; Лоренцо отказался, и Джироламо ушел, не дав умирающему отпущения грехов.
– Ишь ты, – покачал головой Марио, то ли осуждая, то ли одобряя этот поступок.
– Прошло немного времени, и Джироламо стал так любим народом, что его слушались более чем раньше Лоренцо… Как он проповедовал: с какой страстью, с каким чувством, как убедительно! – глаза старика блеснули. – «Всякое зло и всякое благополучие государства зависит от его главы, – говорил нам Джироламо. – Тираны неисправимы, ибо горды, любят лицемерные похвалы и не хотят возвратить обратно захваченное несправедливо. Они предоставляют общественное управление дурным чиновникам, склоняются на лесть, не выслушивают несчастных, не судят богатых. И тогда богачи присваивают себе все доходы и налоги, а бедняки умирают с голода. Всякий излишек – смертный грех, так как он есть достояние бедных».
И он не только говорил, но и действовал: когда большинство мест в городском Совете досталось его друзьям, были приняты законы об освобождении заемщиков от уплаты долгов, а затем был учрежден один-единственный заемный банк, где с заемщиков брали маленькие проценты, ссужая деньги на большой срок. Все прежние банкиры, бравшие большие проценты, были изгнаны из Флоренции.
Были приняты законы и против ненужной и вредной для дела Христова роскоши Церкви. «Изображение святых и мадонны яркими красками в живописных одеждах – разве это не грех? – убеждал нас Джироламо. – Надо любить их такими, какими они предстают на первых рисунках и изваяниях христиан – простыми, незамысловатыми, ибо важно не изображение, но смысл, заложенный в него… Посмотрите, что творится вокруг нас: ливни, землетрясения, град и бури призывают людей мира сего к покаянию, а они не хотят слушать; наводнения, эпидемии, страшные язвы, голод – все это по очереди взывает: «Покайтесь!» – однако люди мира сего не внимают».
Слова его падали, как семена на вспаханное поле, и прорастали добром в людских душах. Тысячи людей следовали его проповедям, и Флоренция преобразилась; Иисус Христос был объявлен ее синьором.
– Вот что я тебе скажу, старик, – хорошо, что твоего Савонаролу вздернули, – прервал Марио этот рассказ. – Ведь на что он покусился? Богатства не нужны, роскошь не нужна, удовольствия под запретом, – живи себе в бедности, да читай молитвы? Да кому это понравится?.. Погляди на мое лицо, погляди на мою отрубленную руку: палач поработал надо мной как раз за то, что я хотел получать удовольствия от жизни, а для этого мне нужны были деньги. И ты хочешь вместе с твоим Савонаролой убедить меня, что мои муки были напрасными? Да идите вы к дьяволу с вашими проповедями!.. Эй, ребята! – крикнул он сидевшим за столом. – Хотели бы вы всю жизнь провести в бедности и молитвах?
– Еще чего! Разве мы святые отшельники?! – засмеялись они в ответ.
– Нет, потрясти богатеев, – это неплохо, – заспорил Пьетро. – Но, конечно, жить так, как призывал этот Савонарола, глупцов немного сыщется.
– Вот тот-то и оно, – кивнул Марио.
Старик вздохнул.
– К сожалению, вы предугадали судьбу Джироламо. Толпа изменчива в своих настроениях, а людские пороки неистребимы… Еще недавно Джироламо носили на руках, но скоро против него ополчились почти все жители Флоренции. Составилась целая партия, которая решила во что бы то ни стало уничтожить его. У нее были мощные союзники, ведь в своих обличениях Джироламо не щадил никого, включая самого Папу.
Чтобы испытать справедливость учения Джироламо, был назначен суд Божий – испытание огнем: Джироламо должен были пройти сквозь костры и остаться невредимым. Он отказался; не потому, что испугался, но дабы избежать искушения, подобного искушению Христа в пустыне.
В один миг народ разочаровался в Джироламо, обвиняя его в трусости. На другой день Джироламо был схвачен его врагами и заключен в темницу; Папа учредил следственную комиссию, в которую также вошли враги Джироламо. Его допрашивали с применением жесточайших пыток, заставляя впадать в противоречия и вынуждая признаться, что все его проповеди – ложь и обман. Но Джироламо все же не был сломлен: в темнице на переплете Библии он написал свои последние послания к людям.
До меня не дошли эти послания, я не видел их, но кое-что мне пересказали. «Беги из этой земли, – писал Джироламо, – где тот называется благоразумным, кто грабит бедного, вдову и сироту; тот считается мудрым, кто думает только о накоплении богатств; тот благочестивым, кто грабит другого с наибольшим искусством! Нигде ничего не видно, кроме нечестия, ростовщичества, грабежа, грубого богохульства, хищничества, содомства и распутства; зависть и человекоубийство, гордость и честолюбие, лицемерие и ложь, нечестие и беззаконие господствуют повсюду.
Я вижу разрушенным весь мир, безнадежно попранными добродетели и добрые нравы; нигде нет живого света и существа, стыдящегося своих пороков.
Но у меня есть еще надежда, которая спасает меня от окончательного отчаяния: я знаю, что в другой жизни будет доброе воздаяние тем, чья душа была благородна и высоко возносилась в своих порывах».
Как я уже сказал, Джироламо был повешен, – прилюдно, на площади. После повешения его тело было сожжено, а прах развеян по ветру. Вот, пожалуй, и весь мой рассказ.
– Нет, не весь, – возразил Пьетро. – Ты ничего не рассказал о себе. Ты говорил, что уважал Савонаролу, – стало быть, ты знал его?
– Какая разница, знал он его или нет? Кому нужен этот старик? – грубо перебил его Марио.
– Нет, пусть доскажет. Мне интересно, – Пьетро взглянул на Марио. Тот отвернулся, показывая, что его это не интересует.
– Рассказывать особенно нечего… Я был с Джироламо, помогал ему по мере моих сил, пока не убедился, что «deest remedii locus, ubi, quae vitia fuerunt, mores fiunt», – невесело усмехнулся старик.
– Опять ты со своей латынью, – сказал Пьетро. – Скажи попросту, чтобы и я, и мои ребята тебя поняли.
– Я отошел от Джироламо, когда он был еще на вершине своей славы, поэтому, наверное, остался жив, хотя и лишился всего, что имел. Не самый худший исход. «Nihil habeo, nihil curo».
– Да брось ты эту проклятую латынь! – вскричал Пьетро. – Значит, ты теперь нищий? Понятно… Хочешь, мы возьмем тебя к себе? – внезапно предложил он. – Нет, не в шайку, куда тебе!.. Будешь просить милостыню в базарные дни, а выручку поделим пополам. Не бойся, тебя никто не обидит: на базаре мы главные, нас уважает даже его смотритель.
– Да, старик, с нами будешь сыт. Как сыр в масле будешь кататься, – подхватили за столом.
– Благодарю, но это не для меня, – сказал старик.
– Брезгуешь нами? – прищурился Пьетро. – А просить хлеба у Марио не брезгуешь? А есть наши харчи не побрезговал?
– Хлеба я попросил Христа ради, но денег не стал бы просить никогда. К тому же, наш добрый хозяин велел мне отработать мой хлеб, чем очень меня обрадовал, – улыбнулся старик. – Что касается вас, то вы угостили меня за мой рассказ, и, полагаю, я окупил ваше угощение.
– Что же, дальше будешь отрабатывать хлеб Марио? – ухмыльнулся Пьетро.
– Я передумал, мне такой помощник без надобности, – вставил Марио.
– Видишь, тебя выгоняют, – сказал Пьетро. – Последний раз предлагаю нашу помощь.
– Благодарю, – старик поднялся со скамьи и оправил свое ветхое платье. – Я пойду, – он направился к двери.
Марио притянул к себе Пьетро и шепнул ему на ухо:
– Нельзя выпускать его. Он может донести на нас.
Пьетро заколебался.
– А, перестань! – махнул он рукой. – Этот старик не доносчик.
– Как знать, – проворчал Марио. – Я уже побывал у палача, и не хочу снова попасть к нему, – он достал из-под крыши острый кривой нож и пошел вслед за стариком.
– Пропал старик. Ну, видно, судьба у него такая… – сказали за столом. – Эй, Пьетро, садись, чего вскочил? Смотри, сколько вина и мяса осталось. Погуляем, как положено.
Пьетро постоял, подумал и сел к столу.
– Смешной был старик, – налил он себе вина. – Пусть покоится с миром!
На протяжении всего Средневековья церковь играла значительную роль в жизни общества, идеально вписываясь в господствующий политический строй. Церковная иерархия была полным отражением иерархии светской; церковь являлась крупнейшим землевладельцем, у нее находились огромные богатства.
Но уже в XIV–XV веках сначала в Средней Италии и Фландрии, а с конца XV века и повсюду в Европе началось формирование нового социального класса, постепенно захватывавшего в свои руки экономику, а затем устремившегося и к политической гегемонии, – буржуазии. Новому классу, претендующему на господство, нужна была и новая идеология. Религия должна была быть в первую очередь простой и дешевой: буржуазии деньги были нужны не для того, чтобы строить величавые соборы и проводить пышные церковные службы, а для того, чтобы, вкладывая их в производство, создавать и приумножать свои разрастающиеся предприятия. И в соответствии с этим становилась не только ненужной, но и просто вредной вся дорогостоящая организация церкви.
В XVI веке протестантизм получил распространение во всей Европе в вероучениях последователей Лютера (лютеранство), Кальвина (кальвинизм), Цвингли (цвинглианство), а также возникшего особым путем англиканства. Позднее также появилось множество иных направлений в протестантизме (пятидесятничество, пресвитерианство, методизм, баптизм, реставрационизм и многие другие).
В повести, которая представлена в данной книге, в художественной форме показана деятельность Жана Кальвина («Жан») и Ульриха Цвингли («Ульрих»), при этом некоторые из эпизодов связаны и с деятельностью Лютера, хотя он здесь не назван (в частности, перевод Библии на немецкий язык в замке Фридриха Саксонского, многие черты которого отражены в образе «графа Рауля»). Женитьба Лютера на бывшей монахине Катарине фон Бора также показана в повести, хотя и отнесена к жизни «Жана».
Несмотря на эти художественные вольности, повесть хорошо показывает, как развивалась Реформация в Европе, какие идеи проповедовали протестанты. Остается добавить лишь некоторые исторические факты.
Ульрих Цвингли (1484–1531) был предводителем реформации в Швейцарии.
Став пастором в Цюрихе, он выступал против коррупции в Церкви, критиковал практику поста, целибата и использования икон для поклонения во время богослужений. Вскоре Реформация распространилась по всей Швейцарской конфедерации, и лишь некоторые кантоны остались католическими. Между протестантскими и католическими кантонами началась война, и Цвингли погиб в битве при Каппеле в 1531 году. Его идеи оказали большое влияние на вероучение, порядок богослужения и церковное устройство реформатских церквей.
Жан Кальвин (1509–1564) – французский теолог, полемист и пастор времен Реформации. Когда во Франции начались гонения на протестантов, Кальвин бежал в Швейцарию и проповедовал в Женеве. Городской Совет вначале воспротивился реализации идей Кальвина и изгнал его из города, однако вскоре под влиянием возросшей популярности Жана Кальвина его вновь пригласили в Женеву.
Кальвин стал последовательно вводить в Женеве новую форму церковного управления и богослужений. В городе была основана Духовная Коллегия (Консистория) – орган религиозного управления, совет главных служителей. В функции Духовной Коллегии входила борьба с теми, чьи религиозные убеждения представляли опасность для сложившегося порядка в городе. Нарушителями порядка считались и те, чье поведение по различным причинам (религиозным и нравственным) расценивалось как неприемлемое. В случае нарушений этим людям сначала указывали на их заблуждения, если же это не приносило результата, их отлучали.
В дополнение к «Наставлениям в христианской вере», главному его труду, Кальвин написал комментарии к большинству книг Библии, вероисповеданиям и различным другим теологическим произведениям того времени. Различные реформатские церкви, которые считают Кальвина основателем их вероучения, распространены ныне по всему миру.
Посреди могучего елового леса стоял над глубоким оврагом монастырь. Внизу быстрая река несла свои воды, которые пенились около огромных валунов и кружились в запрудах, что были образованы стволами упавших деревьев. Склон оврага постоянно осыпался, и верхняя кромка его была неровной, – то зияла пустотами от обрушившихся пластов земли, то нависала над обрывом ненадежными выступами, ощетинившимися изломанными корнями.
От задних ворот монастыря к реке спускалась узкая деревянная лестница, ступени которой перекосились от обвалов и подвижек грунта. Ходить по этой лестнице за водой было трудным и опасным делом, но именно поэтому аббат считал хождение по ней одним из самых действенных для монахов способов подавления плоти и утверждения мыслей о бренности земной жизни.
Монастырь возник накануне конца света, ожидаемого в семитысячном году от сотворения мира: понятно, что братия, пришедшая в дремучий лес спасать свои души, не заботилась о том, рухнет их обитель в овраг или не рухнет. Конец света, однако, не наступил, а овраг продолжал разрастаться, и теперь нужно было или укреплять склоны, или переносить обитель дальше от обрыва, или положиться на волю Господа.
– А что, брат Якоб, светопреставление, судя по всему, случится не раньше, чем через пятьсот лет? – говорил тощий монах толстому, спускаясь по шаткой лестнице за водой.
– Ох, не трави душу, брат Иоганн! – отвечал тот, медленно, по шажочку, следуя за тощим собратом. – Вина в подвале осталось самое большое на пару месяцев, а что делать дальше – ума не приложу.
– Может быть, барон привезет нам пару бочек с нового урожая?
– Привезет ли? Да и что нам пара бочек? Душу только растравливать. Ох, брат Иоганн, хоть бы скорее упасть с этой лестницы, да и отмучиться разом!
– Не отчаивайся, брат Якоб, ибо отчаяние – это грех. Господь не даст нам пропасть.
– Господь, Господь… Где он, Господь? – буркнул Якоб.
Иоганн остановился и оглянулся на толстяка.
– Окстись, брат! Страшно тебя слушать.
– Ха! Страшно слушать! Будто я не вижу, как ты молишься. Разве так молятся, когда веруют?
– Тсс, брат Якоб! Еще дойдет до аббата… Мало нам этой епитимьи?
– Ты думаешь, что аббат верует по-настоящему? Сомневаюсь. Да есть ли у нас хотя бы один истинно верующий в монастыре? – скривил рот в усмешке Якоб.
– Есть, есть, брат! Взять Ульриха…
– Ну, Ульрих! Ульрих, конечно, верующий, но вера его не наша. Он – еретик.
– Да вот он спускается сюда. Тоже за водой идет. Эй, брат Ульрих, осторожнее, не так резво! Свалишься на нас – костей не соберем.
– Мир вам, братья, – сказал Ульрих, догнав Иоганна и Якоба. – Медленно же вы ходите.
– Куда торопиться?..
Монахи спустились к реке, набрали воды и потащили ведра наверх.
– Давайте передохнем! – взмолился Якоб, не дойдя и до середины лестницы. – Вам-то, худым, хорошо, – вас не мучает отдышка, и жир не плавится у вас под кожей, заливая тело потом.
– Ничего, будешь каждый день приносить по пятьдесят ведер воды – быстро сбросишь жир, – ехидно заметил Иоганн.
– Святые угодники, мне этого не выдержать, – всхлипнул Якоб.
– Аббат велел нам всю эту неделю приносить каждый день по пятьдесят ведер воды, – пояснил Ульриху Иоганн.
– В наказание за пьянство, чревоугодие и невоздержанность в словах, – добавил Якоб. – Как будто сам наш настоятель не грешит тем же. Подумаешь, пьянство, – пьянство не великий грех! Праведный Ной был пьяницей, и великомудрый Соломон вино любил, и Христос вино не отвергал, и апостолы вкушали!
– Молчи, молчи, брат Якоб! Твой язык и по сто ведер воды заставит тебя носить, – одернул его Иоганн.
– А я искал здесь святости, – пробормотал про себя Ульрих.
– Что ты говоришь? Я не расслышал, – спросил его Якоб.
– Нет, ничего, – ответил Ульрих, нагибаясь, чтобы взять свои ведра.
– Постой, брат, отдохнем еще немного, – остановил его Иоганн. – Ты не сказал нам, за что тебя отправили воду носить?
– Я поспорил с настоятелем.
– И о чем был ваш спор?
– О посте.
– Как это?
– Я сказал аббату, что пост не нужен, бесполезен для веры и противоречит учению Христа.
– Вот здорово! – вскричал Якоб. – Я с этим полностью согласен! Я и сам знал, что пост не нужен!
– Помолчи, брат Якоб! – досадливо отмахнулся от него Иоганн и спросил у Ульриха: – Какие же твои аргументы? В таком серьезном вопросе без аргументов не обойтись.
– Сказано в Евангелии от Матфея: «Не то, что входит в уста, оскверняет человека. Но то, что выходит из уст, оскверняет человека», – взгляд Ульриха впился в Иоганна. – Чревоугодие, конечно, грех (тут Ульрих посмотрел на Якоба), как и все излишества, и вообще все земные удовольствия, отвлекающие от мыслей о Боге и заменяющие их плотскими радостями. Но ни воздержание, ни голодание не откроют дорогу в рай, и не приблизят нас к Господу даже на полшага. Ибо не голодание и не воздержание, – тем более, в краткие периоды, – приближают нас к Богу, но только постоянная связь души нашей с Ним приближает нас к Нему. Не забудем, что Христос навечно искупил нас. Его страдания – это вечная жертва, удовлетворяющая Божественную справедливость во имя тех, кто с твердой и несокрушимой верой уповает на нее… Съешь ли ты кусок мяса в страстную пятницу, или не съешь, от этого никак не будет зависеть вера твоя и спасение твое. Вера твоя и надежда на спасение твое – в полной отдаче себя Христу, в соблюдении заветов Спасителя всегда и во всем!
– Смело. Очень смело ты рассуждаешь, брат Ульрих, – произнес Иоганн то ли с одобрением, то ли с осуждением. – Но я догадываюсь, как возразил тебе наш настоятель: кроме Священного Писания, есть, ведь, и Священное Предание, установившее многие обычаи и обряды.
– А чем оно священно? – живо спросил Ульрих.
– Будто сам не знаешь? – Иоганн подозрительно покосился на него, чувствуя какой-то подвох. – В Предание входят писания святых отцов церкви, а также великих богословов, чей авторитет в вопросах веры непререкаем. К тому же, все это утверждено решениями Вселенских Соборов и буллами святейших понтификов.
– Святых отцов церкви? Святейших понтификов? – язвительно переспросил Ульрих. – А я-то, наивный, полагал, что лишь Иисус свят, а людей безгрешных не бывает! Не подумай, что я отрицаю заслуги тысяч и тысяч подвижников веры, страстотерпцев и мучеников, пострадавших во имя нее, однако на них была только благодать Христа, но не святость его. Из всех живших на земле один Христос свят; он – Бог наш и Спаситель! Лишь Божье слово непререкаемо и безошибочно, брат Иоганн, а людское слово – обсуждаемо и оспариваемо, ибо оно может быть ошибочным.
– Боже правый, такие рассуждения ведут на костер! – перекрестился Иоганн.
– Кстати, осенять себя крестом Христос тоже нам не велел, – с усмешкой заметил Ульрих. – Если бы Спаситель захотел, чтобы мы осеняли себя крестом, то после Воскрешения своего он бы заповедовал крестное знамение апостолам в память о муках своих и через них всем нам. Но о том ничего не сказано в Божественном Писании, зато предписано в людском Предании.
– Помилуй Бог! – Иоганн собрался снова перекреститься, но рука его дрогнула и опустилась.
– А я и в этом согласен с Ульрихом! – выпалил уставший молчать Якоб. – Я во всем с ним согласен! Если мы христиане, то и жить должны по заветам Христа, а не каких-то там аббатов и богословов! Иначе, что же это получится: сегодня я ляпну что-нибудь одно о вере, завтра Иоганн – другое, послезавтра отец настоятель – третье, а через сто лет, положим, нас причислят всех троих к лику святых, и разбирайся тогда, кто из нас был прав!
– Ну, тебя-то к лику святых не причислят, можешь быть спокоен, – хмыкнул Иоганн.
– Да, не причислят… Но если вдуматься, сколько мук я терплю в монашестве, то меня давно уже можно было бы канонизировать. Что далеко ходить за примером: скоро Апостольский пост, и сколько бы брат Ульрих не убеждал настоятеля в том, что Христос поститься не велел и, стало быть, апостолы тоже не постились перед тем, как пойти проповедовать Слово Божье, аббат все равно заставит нас голодать. Ох, братья, если бы вы оказались в моей шкуре и почувствовали, что значит для меня недоедание, вы бы поняли, как тяжко я страдаю во время поста! – простонал Якоб. – Где уж там размышлять о Боге, когда я только и мечтаю о свином окороке, розовом, нежном, с тонким слоем дрожащего желе на румяной корочке, да еще завернутом в капустные листья и политым чесночным соусом с перетертой зеленью. Ах, братья, мои муки невыносимы!
– Так уйди из монастыря, – сказал ему Ульрих.
– Уйти в другой монастырь? Что в этом проку? Везде одно и то же, – безнадежно махнул рукой Якоб.
– Я говорю о том, чтобы вообще бросить монашество.
– Ты шутишь? Или издеваешься надо мной? – Якоб растерянно взглянул на Ульриха. – Ты предлагаешь мне стать расстригой?
– Я и сам им стану.
– Ты боишься мести аббата? – с пониманием спросил Иоганн.
– Нет, не боюсь. Я не боюсь ничьей мести. Все мы в руках Господа, и судьба наша определена Им. Без воли Его ни один волос не упадет с головы человека, – убежденно отвечал Ульрих. – Не страх гонит меня из монастыря, а приверженность к Христу. Когда я приехал сюда, я надеялся найти здесь святость. Однако Бог привел меня в монастырь как раз за тем, наверное, чтобы я увидел, – ее тут нет, и быть не может. Именно благодаря жизни в монастыре, я прозрел и понял то, о чем вам уже сказал, – лишь Бог свят.
Понял я и другое: монастырь – самая бесполезная и самая вредная организация на свете. Бесполезная – оттого что сообща, скопом, хорошо строить дом, или тушить пожар, или вытаскивать невод из реки, то есть выполнять земные работы и обязанности. Однако спасение души – дело личное, определенное исключительно Богом. Поэтому, если вместе соберутся и сто, и тысяча, и сто тысяч человек, – они смогут сделать для спасения душ своих не более, чем каждый из них в одиночку.
Но ладно бы, если монастыри были только бесполезны, но они еще и вредны! Я не буду вспоминать о пороках монахов, вы и без меня об этом хорошо знаете, я скажу о вреде монашеской жизни в целом. Она богопротивна и оказывает разлагающее влияние на веру. Мы, монахи, бросили вызов самому Спасителю, ведь Он жил среди людей, и апостолы Его жили среди людей. Он пришел, чтобы спасти людей, а не обособиться от них, и апостолам Своим приказал душою стремиться к Богу, но жить в миру, заботясь об обращении человеков к истинной вере. Мы же, в монастырях своих, вопреки заветам Христа, отвергли мир земной во имя собственного спасения. Мы стали подобны тому зерну, которое не было брошено в землю во время посева, и потому само оно сохранилось, но всходов не дало!
Скажу больше: через монашество в мир входят многие грехи. Куда направляется согрешивший христианин, где он ищет искупления? А направляется он в паломничество по «святым обителям», оставляет там деньги, делает богатые вклады, и, успокоенный, возвращается домой, заручившись у нас, монахов, уверениями в отпущении грехов и препоручив нашей братии молиться о его душе. Что может быть вреднее для христианства, чем такое «искупление», чем перекладывание заботы о своем спасении на якобы особо приближенных к Богу избранных угодников? Не удивительно, что христиане делаются легкой добычей сатаны, поддаются его соблазнам, грешат вновь и вновь! Мы, монахи, совращаем стадо христианское и прокладываем ему дорогу в ад… Вот отчего я решил уйти из монастыря, и вас призываю к этому.
– Я готов хоть сейчас! Я еще и первого ведра с водой наверх не поднял, а мне предстоит сегодня пятьдесят ведер поднять! – воскликнул Якоб. – Но прежде чем уйти, надо запастись едой, – что мы будем есть в пути? Я не могу…
– В пути? А куда мы пойдем, ты не подумал? – перебил его Иоганн. – Кому мы нужны и чем будем жить?
– За это не беспокойтесь, братья. Бог нас не оставит, – улыбнулся Ульрих. – В пути прокормимся милостыней, а пойдем мы в город, где я учился до того как принять постриг, и где по-прежнему живут мои родственники и друзья. Они помогут нам где-нибудь пристроиться, но главное – мы будем служить Христу!
– Это главное для тебя, – сказал Иоганн едва слышно.
– Ну, что ты застыл? – дернул его за рукав сутаны Якоб. – Пошли, пошли скорее! Не дай Бог, нелегкая принесет аббата… Пошли же, ну?
– Что, в обитель даже не зайдем? – спросил Иоганн у Ульриха.
– Нет, зачем? Все наше с нами. Но давайте все-таки поднимем наверх эти ведра, что мы уже наполнили. Пусть они останутся братии.
– Так и быть, поднимем, – согласился Якоб. – О-хо-хо, какая тяжесть! И как бы я носил по пятьдесят ведер ежедневно? Эх, аббат, аббат, это же надо такое придумать!
Наутро после праздника Всех Святых в городе был полный бедлам. Улицы были завалены всяким маскарадным хламом, черепками глиняной посуды, разбитыми бутылками, шкурками от копченых колбасок, соленым горохом, огрызками брюквы и луковиц.
С рассветом десятки дворников и специально нанятых уборщиков вышли на расчистку городских улиц. Их сопровождали стражники, которые прогоняли собирающих объедки бродяг и нищих, относили в «холодную» перепивших, не способных подняться с земли горожан, а также отправляли в мертвецкую при монастыре трупы тех, кто умерли минувшей ночью от пьянства или обжорства, или погибли в драках, или были убиты разбойниками.
К полудню улицы должны были принять свой обычный вид, поэтому уборка шла полным ходом, и до ее окончания пройти по городу было трудно. Тем не менее, небольшой отряд городской стражи упорно продвигался от центра к одному из кварталов, расположенных за рекой. Обычно этот путь занимал полчаса, но сегодня стражники шли уже более часа, а добрались только до моста. Здесь движение отряда замедлилось донельзя, потому что сюда привозили мусор со всех близлежащих улиц и сбрасывали его в реку.
Отчаянно ругаясь, командир, возглавлявший отряд, пытался пробиться со своими людьми между тачками, тележками и колымагами мусорщиков, но устроил еще большую неразбериху, так что движение по мосту прекратилось совсем.
– Не кипятитесь, – сказал ему человек в штатском, сопровождающий стражников. – Вы же видите, что люди заняты делом. Если до полудня они не расчистят улицы, то потеряют значительную часть своего вознаграждения за работу. Поэтому ваши окрики и угрозы для них ничто; давайте подождем немного, а после спокойно перейдем на ту сторону реки.
– Вам-то хорошо говорить, а у меня есть приказ, я ждать не могу, – возразил командир стражников.
– У меня тоже есть приказ, и мы его, безусловно, выполним. Не волнуйтесь: человек, которого мы должны задержать, никуда от нас не денется. Домой он вернулся поздно; я так полагаю, что он еще и с постели не встал, – флегматично проговорил штатский.
– Ну, не знаю, не знаю… Но пусть будет по-вашему, делать нечего, – и командир стражников прислонился к ограде моста, показывая, что подчиняется обстоятельствам.
Жан одевался, когда в дверь дома постучали.
– Кто там? – раздался сонный голос хозяйки.
– Откройте, городская стража! Нам нужен ваш постоялец. Он у себя?
– Да, да, господа, проходите! А зачем он вам понадобился? Такой милый молодой человек…
– Не ваше дело. Проводите нас к нему.
Жан схватил кошелек с монетами и спрятал его под камзол. В ту же минуту в комнату вошли хозяйка дома, стражники и человек в штатском.
Хозяйка встала у порога, а командир стражников достал свиток бумаги, развернул его и показал Жану:
– На основании постановления городского суда мне надлежит задержать вас и препроводить для допроса.
– Почему? В чем я провинился? – Жан изобразил удивление.
– Вы вчера участвовали в некоем собрании, в котором были допущены оскорбительные выпады в адрес Святейшего Папы? – произнес человек в штатском скорее утвердительно, чем вопросительно.
– Я вас не понимаю.
– Это не страшно. В суде вам еще раз объяснят, в чем вас обвиняют. Мы проводим вас туда, но прежде мы обязаны произвести обыск в вашей комнате, – человек в штатском дал знак стражникам, и они принялись вытаскивать вещи из шкафа и комода.
– Мой бог! Такой милый молодой человек! Кто бы мог подумать? – заохала хозяйка дома.
– Вы снимаете только эту комнату? – штатский посмотрел на Жана.
– Нет, еще и смежную, – ответила за молодого человека хозяйка. – Он у меня две комнаты снимает.
– Во второй у меня кабинет, – пояснил Жан.
– Кабинет? Прекрасно… Обыскивайте кабинет, – приказал человек в штатском стражникам. – Книги, письма, рукописи, – забирайте все.
– Вы слышали? Оставьте эти тряпки, идите во вторую комнату! – прикрикнул на стражников их командир. – Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! Судьи, поди, заждались. Влетит мне из-за вас.
– Мы-то тут причем? – проворчал один из них. – Разве мы виноваты, что по городу пройти невозможно? Нашли время отправлять нас на задержание.
– Да ты в любое время спишь на ходу. Смотри, выгонят тебя из стражи, что тогда будешь делать? Что ты умеешь? – презрительно проговорил командир.
– А вы-то что будете делать, если вас выгонят, – пробурчал стражник себе под нос.
– Что, что, что? Что ты сказал?!
– Довольно препираться. Приступайте к обыску в кабинете, – терпеливо повторил штатский. – Я сам буду следить, чтобы вы не пропустили ничего важного. Хозяйка, пройдите вместе со мной. Вы будете свидетелем того, что обыск производится по всей форме, и мы возьмем только бумаги господина Жана.
– Пресвятая Дева! Да я вам верю! Позвольте мне лучше пойти на кухню и развести огонь в очаге. Я еще не успела позавтракать, ужасно хочется есть, – заголосила хозяйка.
– Придется потерпеть. Господин Жан, вы тоже пройдите во вторую комнату. Будьте любезны.
– Я не понимаю, что происходит. Но если вы настаиваете, извольте, – пожал плечами Жан.
…Обыск продолжался недолго. Изъятые книги и бумаги были уложены в сундук, и стражники потащили его к выходу.
– Я вам больше не нужна? – спросила хозяйка у штатского. – Теперь-то я могу поесть?
– Да, пожалуйста.
– Ах, господин Жан, господин Жан! – сказала хозяйка, выходя из комнаты. – Такой милый молодой человек.
На улице послышался страшный грохот, и тут же раздался крик командира стражников:
– А-а-а! Идиоты! Прямо на ногу уронили! Да оставьте вы меня, болваны, подбирайте бумаги: смотрите, их ветром уносит! Если потеряете что-нибудь, пеняйте на себя!
– О, господи! Этого только мне не хватало! – вскричал человек в штатском, утратив свой флегматичный вид, и бросился на улицу.
Жан немедленно подскочил к окну, отворил свинцовую раму и выпрыгнул во внутренний дворик. В мгновение ока проскочив его, он перемахнул через забор, отгораживающий дворик от переулка, и скрылся.
Видевшая все это из кухни хозяйка всплеснула руками:
– Такой милый молодой человек! Кто бы мог подумать?..
Дворец епископа, управлявшего не только своей епархией, но и всей областью, внешне был непримечательным: длинное трехэтажное здание, выстроенное из массивных коричнево-серых кирпичей и лишенное каких-либо украшений кроме резьбы на дубовых дверях с изображением сцен из Нового Завета.
Зато внутри дворца роскошь была необыкновенная; войдя в двери, Ульрих оказался в нижнем зале – огромном, двухсветном, отделанном драгоценным мрамором, с плафонами на стенах и росписью на потолке. Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, он, ведомый служками епископа, прошел через длинную череду комнат, которые могли бы вызвать зависть у самого турецкого султана.
В библиотеке, где Ульрих должен был дожидаться его преосвященства, стояли десятки книжных шкафов из красного дерева, высоких, с дверцами из золотистого стекла, с панелями из яшмы, агата, янтаря и сардоникса. В простенках между шкафами были поставлены диваны, обтянутые бордовым сафьяном с рисунком стилизованных крестов, а между большими витражными окнами возвышались постаменты с бюстами Платона, Аристотеля, Сенеки и Марка Аврелия.
– А, отец Ульрих! Ты пришел вовремя, это удивительно! – сказал епископ, появившись внезапно из какой-то потайной двери.
Благословив Ульриха, он дал ему свою руку для поцелуя, а затем продолжил:
– Не то удивительно, что
Епископ подобрал полы своей алой шелковой сутаны и уселся на диван.
– Твои родственники, а среди них немало моих друзей, рекомендовали мне тебя как человека образованного, красноречивого, искренне преданного нашей вере. Такой человек, конечно, нужен мне в моей епархии, особенно в наши смутные времена; однако прежде чем предложить тебе место в ней, я хотел бы кое-что уточнить для проформы. Ты окончил университет и получил степень магистра богословия, не так ли?
– Да, ваше преосвященство.
– А потом постригся в монахи?
– Да, ваше преосвященство.
– Довольно странно… То есть не то странно, что ты
– Я считал, что монах ближе к Богу, чем мирянин, – Ульрих не пожелал скрыть иронию. – Но я ушел из монастыря, потому что…
– Нет, нет, меня не интересуют эти подробности! – прервал его епископ. – Я прекрасно знаю, что творится у нас в монастырях. Что поделать: не каждому дано, но тому, кто вместит… Ты немец или француз?
– Скорее немец, чем француз. В моих родных краях эти народы перемешались.
– Это хорошо, что ты немец. В немцах есть основательность, которой так недостает нам, французам. Но паства твоя будет в основном французской, так что тебе придется нести ей Слово Божье не только с основательностью, но и с изяществом, иначе ты не будешь пользоваться успехом. Что поделать, – таковы французы, такими уж их создал Господь!
– Моя паства? – Ульрих вопросительно посмотрел на епископа.
– Да, твоя паства. Я хочу предложить тебе место священника в церкви Умиления Девы Марии.
– Вы, ваше преосвященство, настолько мне доверяете?
– Ты с первого взгляда произвел на меня благоприятное впечатление. Ты не опаздываешь, ты аккуратен, и сразу видно, что благочестив и умен. Чего же еще?.. Но послушай, что я тебе скажу, и запомни это. Ты не должен пренебрегать ничем, что может способствовать увеличению доходов собора. Произнося проповедь с кафедры или принимая исповедь, ты должен наставлять верующих аккуратно платить десятину и все пошлины, чтобы твоя паства таким образом доказывала свою любовь к Церкви. Ты обязан стараться умножать доходы от соборования больных, совершения месс и вообще от всякого церковного обряда. Что же касается причастия и заботы о пастве, то это тоже входит в обязанности священника, но их ты можешь возложить на кого-нибудь другого. Сам совершать причастие ты должен только для знатных лиц, и то лишь тогда, когда тебя позовут; ни в коем случае не следует причащать всех подряд.
Кроме того, хочу особо обратить твое внимание на то, что собор Умиления Девы Марии пользуется заслуженной славой и почитанием среди верующих, поскольку в нем неоднократно происходили чудесные исцеления безнадежно больных, изгнание бесов из припадочных, и тому подобные знамения Божьей благодати. Ты обязан постоянно напоминать об этом верующим, дабы поддерживать в них благоговение и трепет перед святыми мощами и чудотворными иконами, хранящимися в соборе. Чем больше будут почитать добрые христиане святыни храма, тем больше будет пополняться звонкой монетой церковная казна.
Не забудь также о лестнице, ведущей в храм: ее следует содержать в надлежащем порядке, ибо, по поверью, тот кто проползет на коленях все ступеньки этой лестницы, получит отпущение грехов от Отца нашего Небесного… Запомни же все, что я тебе сказал, и прими к исполнению неукоснительно.
Ульрих молча выслушал наставления епископа, а затем сказал:
– Благодарю, ваше преосвященство, за оказанную мне честь служить в столь важном месте, но позвольте высказать свои соображения. Всегда и во всем для меня есть один высший авторитет, и авторитет этот – наш Спаситель. Жизнь Христа слишком долго была сокрыта от народа. Я буду проповедовать по Евангелию от Матвея, руководствуясь только Священным Писанием. Я буду объяснять его глубину, и в постоянной и горячей молитве просить о том, чтобы Господь вразумил меня. Я буду служить исключительно во имя славы Господа и Его единородного Сына, для спасения душ и назидания их в истинной вере…
– Прекрасно, прекрасно, – перебил Ульриха епископ. – Так и следует служить, да мы и все так служим! Но не увлекайся нововведениями; не забывай, что ум человеческий беспокоен и мятежен, и от этого легко поддается искушениям сатаны. Лишь вера является незыблемым оплотом против врага рода человеческого, а оплот веры – наша святая Церковь; она же держится на камне первосвященства, заложенным в ее основание самим Христом. Мы все – частицы того камня, и ты был рукоположен не для того чтобы потрясти, но чтобы укрепить его. А для укрепления твердыни нужны деньги: значит, мы возвращаемся к тому, с чего начали: заботься, прежде всего, об увеличении доходов собора, – это твоя главная обязанность как священника. То есть это не столько
– Заболтался я с тобой, отец Ульрих, – сказал он, потягиваясь, – а меня ждут мои клирики. То есть, это я думаю, что они меня ждут, а скорее всего, они опаздывают. Но все равно я должен быть вовремя, надо показать им пример точности и пунктуальности, – ах, если бы они были столь же точны и пунктуальны, как ты, Ульрих! Ну, прощай, и удачи тебе в твоем служении. Не забывай же: доходы, доходы, и еще раз доходы! По ним мы будем судить об успехе твоей деятельности.
Невиданные морозы, установившиеся на Рождество, замедлили жизнь города. Горожане отсиживались по домам, пытаясь согреться в силу возможностей своего кошелька: одни – укутываясь в меха и бросая в камин целые бревна; другие – прижимаясь друг к другу и закрываясь рваным тряпьем.
В здании Городского Совета входная дверь примерзла к косяку, и Жан лишь со второй попытки сумел открыть ее и войти вовнутрь. Его встретил унылый, обмотанный шерстяным платком привратник, источающий сильный запах виноградной водки.
– Мне к господину бургомистру. Он назначил мне встречу. Я… – начал объяснять Жан, но привратник прервал его: – Да проходите вы скорее и закрывайте дверь! И так уже я кашляю, просто спасу нет. Сдохнешь на этой работе, а то, пожалуй, и замерзнешь насмерть у проклятой двери!
– Но куда мне идти? Где кабинет господина бургомистра? – спросил Жан, несколько удивленный поведением привратника.
– Поднимайтесь на третий этаж, там найдете, – неопределенно махнул тот рукой и едва не упал на Жана.
Жан поспешно отстранился от него и пошел к лестнице, слыша за своей спиной сначала невнятное бормотание привратника, а затем стук бутылки о стакан и бульканье наливаемой жидкости.
У кабинета бургомистра сидел секретарь, что-то писавший на длинном листе бумаги. Жан назвал свое имя, секретарь кивнул и сказал:
– Господин бургомистр ждет вас, – и снова занялся своими бумагами.
Кабинет бургомистра был отделан просто и добротно: стены были обшиты панелями из мореного дуба, а пол выложен каменными плитами. Под стать отделке была мебель: два огромных шкафа из того же мореного дуба, что и панели стен, а также длинный стол, с деревянными полукреслами с одной стороны, и бархатным креслом бургомистра – с другой. Единственным украшением кабинета была большая, выложенная синими изразцами печь, в которой сейчас весело потрескивали дрова.
– О, герр Жан! – бургомистр отложил приходно-расходную книгу, которую просматривал. – Прошу вас, присаживайтесь. Мы благодарны вам за то, что вы откликнулись на наше предложение. Вы – единственный человек, кто откликнулся на него. Возможно, страшный холод – причина того, что к нам никто не едет. Да, холод страшный, самые старые жители нашего города не помнят, чтобы были такие холода. Но перейдем к делу, герр Жан, – вначале я бы хотел кое-что уточнить. Вы учились в университете?
– Да, герр бургомистр.
– На каком отделении?
– На юридическом, герр бургомистр.
– А после окончания университета вы получили место помощника советника в городском парламенте?
– Да, герр бургомистр.
– Очень хорошая должность для молодого человека! Что же вас заставило покинуть ее?
– Религиозные преследования. Я осмелился высказать собственные мысли по поводу Священного Писания, и в день Всех Святых вместе с друзьями публично выступил против некоторых злоупотреблений римской курии, – твердо ответил Жан, с вызовом глядя на бургомистра.
– Однако, вы смелый юноша, – бургомистр несколько смутился и отвел взгляд. – Впрочем, смелость и прямота должны быть в характере молодого человека. Но наряду с осторожностью и осмотрительностью, конечно. Да, с осторожностью и осмотрительностью! В нашем городе немало людей, которые были вынуждены покинуть свои родные места в силу религиозных преследований. Многие из этих людей стали нашими достойными гражданами, но все они знают границу дозволенного. Они осторожны и осмотрительны, поэтому мы не имеем из-за них особых проблем с Церковью, тем более что местное духовенство не позволяет себе такого наглого высокомерия и необузданного властолюбия, как представители римской курии.
– Вы тоже смелый человек, герр бургомистр. Вы не боитесь высказываться подобным образом о Риме? – улыбнулся Жан.
– О нет! Чего бояться, когда сейчас все говорят об этом на каждом углу. Подождите, вот ослабеют холода, тогда наш город зажужжит, как растревоженный рой пчел в улье! Каждый наш горожанин, даже распоследний нищий, имеет свое собственное суждение о религии и необходимых изменениях в порядке устройства Церкви. Дошло до того, что бесконечные дискуссии о вере стали мешать деловой жизни города, – бургомистр недовольно покачал головой. – Именно поэтому мы решили пригласить к нам сведущих в вере людей, умеющих проповедовать, дабы они успокоили бушующие у нас страсти и привели верующих к согласию. В числе прочих проповедников нам рекомендовали и вас, герр Жан. Скажу честно, ваше имя ничего нам не говорило, а ваша молодость внушала опасения в успехе предстоящей вам деятельности. Скажу вам еще, столь же откровенно, что мы ждали более опытных и солидных проповедников. Но уже при первой нашей встрече вы произвели благоприятное впечатление на Городской Совет, и он дал мне право привлечь вас к указанной деятельности. Я сообщаю вам, что отныне вы можете проповедовать в нашем городе, – торжественно произнес бургомистр.
– Благодарю вас, герр бургомистр, – склонил голову Жан.
– Но помните об осторожности и осмотрительности. Нам не нужны конфликты со Святейшим Папой. Хорошо бы, если бы вам удалось ослабить у нас влияние римской курии, но без конфликта с ней. Наша главная задача – восстановить деловую активность нашего города, в результате чего должны увеличиться доходы горожан, а значит, и городской казны. Не забывайте об этой нашей главной задаче, герр Жан.
– Я понял вас, герр бургомистр.
– Приятно беседовать с таким разумным и учтивым молодым человеком. Вы – француз?
– Да, герр бургомистр.
– Это хорошо, что вы француз, – довольно сказал бургомистр. – У нас, немцев, есть основательность, но не хватает изящества и легкости, свойственной французам. Основательность, однако, тоже неплохо. Вы должны будете учесть, что среди тех, кто станет слушать ваши проповеди, большинство будут немцы. Их трудно убедить поверхностными рассуждениями, ваши доводы должны быть столь же основательными, как основательны наши добрые бюргеры. Впрочем, немец любит и пошутить; немцы ценят славную шутку не меньше, чем ваши французы. Учтите все это, герр Жан.
– Я учту, герр бургомистр.
– Помните, решение вопросов веры без конфликта со Святейшим Папой, восстановление порядка в городе и, как следствие, возрастание деловой активности горожан и увеличение доходов городской казны, – вот цель вашей деятельности. В зависимости от того, удастся ли вам ее достичь, мы будем судить о вас.
– Я прекрасно вас понял, герр бургомистр.
– Приятный молодой человек, – сказал себе бургомистр. – Что же, я вас более не задерживаю.
Жан встал и низко поклонился ему.
– Благодарю вас за доверие, герр бургомистр.
– Приятный молодой человек, – повторил бургомистр.
– Трактирщик! Пива!
– Пива больше нет.
– Как это – нет пива? Говорят тебе, подай нам пива!
– А я говорю вам, что пива больше нет.
– Как это может быть, чтобы в трактире не было пива? Живо подай нам пива, мошенник!
– Вы выпили последний бочонок, который у меня был. Пива больше нет.
– Вот те раз! Ты думаешь, что нам на двоих достаточно одного бочонка? Да я один могу выпить целую бочку!
– Я и не сомневаюсь, судя по той скорости, с которой вы пьете. Но пива больше нет: все пивоварни в городе позакрывались, а крестьяне боятся к нам ехать. Чума, господа, чума, – или вы забыли?
– Ну, так что же? Или во время чумы человека не мучает жажда, или ему не надо промочить горло? Чума не может отменить ни пива, ни колбасок, ни окорока, ни соленого гороха. Тот, кто умер, тот, конечно, ничего этого уже не хочет, но мы-то живы, дьявол меня забери, и, стало быть, хотим пить и есть.
– Веселые господа! И чума вам нипочем! Но пива больше нет, и съестные припасы у меня закончились. Сплошное разорение… Так что, будьте любезны, идите домой, я закрываю трактир.
– Э-хе-хе, вот беда! Если закроются все трактиры, если в городе не останется никакой выпивки, то и впрямь помереть можно. Водой, ведь, не напьешься, к тому же она вредна для утробы, а нет ничего хуже, чем оставить брюхо в сухости. Сухие кишки тут же начинают слипаться и препятствуют нормальному кровообращению; кровь идет вспять и ударяет в голову, отчего человек сходит с ума или умирает. Поэтому-то все трезвенники – сумасшедшие. Я еще не встречал ни одного непьющего, который сохранил бы здравый рассудок. Поверь мне, трактирщик, трезвость во сто крат страшнее чумы. Я читал когда-то Гиппократа и Авиценну, и они в один голос говорят: хочешь погубить свое здоровье – не пей вина!
– Веселые господа, спаси вас Бог! Ну, идите, идите, я закрываю…
Якоб и Иоганн вышли на улицу. Мимо них проехала погребальная телега, наполненная мертвыми телами. «Выносите ваших умерших! Выносите ваших умерших!», – раздавался загробный голос возницы.
– Отмучились, сердешные, – сказал Якоб, с жалостью глядя на покойников.
– Однако каждый из них согласился бы мучиться и дальше, чем без забот лежать на кладбище, – возразил Иоганн. – А ты что бы предпочел: успокоиться навек или продолжать свою беспокойную жизнь?
– Не знаю, брат Иоганн. Иной раз так, а иной раз эдак.
– Угу, я вижу, как эдак! Еще в монастыре ты каждый день стонал, что лучше бы тебе умереть, чем так мучиться, но ты не умер. Когда же мы ушли из монастыря – между прочим, ты первый порывался уйти, – и скитались по стране, нищенствуя, ты каждый час повторял, что лучше бы тебе умереть, но ты не умер. А когда мы пришли сюда без гроша в кармане, не имели крыши над головой и куска хлеба, ты твердил уже не переставая, что лучше бы тебе умереть, – но ты не умер! И вот, что я тебе скажу, брат Якоб: твои стенания о смерти нужны тебе только для того, чтобы усилить вкус жизни. Они – как соль, как приправа для пищи; без них еда пресная, но, с другой стороны, кому нужна приправа без еды?
– Ох, брат Иоганн, чему тут удивляться, я так люблю поесть! А в загробном мире что за еда? Дадут ли мне там сочного жареного мяса на сахарной косточке, рыбы, запеченной в тесте с луком и пряностями, омлета с поджаристыми сосисками, сыром и гренками, пышных пирожков с яблоками, с вишнями и абрикосами? Нальют ли мне там стакан терпкого рубинового вина и янтарного сладкого, нальют ли золотистого агатового бренди, наполненного ароматами теплой земли и дубовой бочки? А прочие радости?.. Пока мы прозябали в монастыре, я и забыл, что такое женская плоть, но стоило мне один лишь разочек поцеловать женские уста, погладить женские ножки, поласкать женскую грудь, как меня снова и снова тянет к женщинам! Мое желание настолько сильно, что мне кажется, я взорвался бы от внутреннего напряжения, если бы не наша соседка, вдова плотника, которая полна столь же сильного влечения к мужскому полу, как я – к женскому. Дай бог ей здоровья, она и утром, и днем, и вечером, и ночью спасает меня от смерти!
– Как быстро с тебя сошла монашеская святость, – ухмыльнулся Иоганн. – А как же геенна огненная? Не боишься воздаяния?
– А кому я делаю зло? Да и есть ли оно – воздаяние, есть ли геенна огненная?
– Потише, брат Якоб. У тебя слишком длинный язык. В монастыре ты уже был наказан за него водой, а здесь твой язык могут прижечь огнем, и поверь, здешний огонь не менее жаркий, чем адский. Да и что сказал бы Ульрих, если бы услышал тебя сейчас?
– Ульрих – не от мира сего.
– Это правда. А нынче как бы ему в самом деле не отправиться в мир иной: вчера Ульрих был совсем плох, чума взяла его в свои цепкие объятия.
– Да что ты? Пойдем же скорее к нему: как-никак, но я разбираюсь в медицине. Если он умрет, что мы будем делать, чем жить?
– Ага! Жить-то все же приятнее, чем умирать, брат Якоб? Ну, что я говорил?!
– А я с тобой и не спорил.
Ульрих болел уже десятый день: вначале у него вздулись подмышки и на них появились бубоны; потом бубоны пошли по всему телу, а пульс участился; затем заболела спина и одновременно с ней – голова; наконец, поднялась температура, что сопровождалось приступами жесточайшей лихорадки.
Все эти дни к Ульриху приходил хороший опытный врач, который аккуратно записывал симптомы болезни и утешал пациента тем, что болезнь развивается как надо, без каких – либо отклонений. На десятый день врач предпочел удалиться, дабы оставить больного один на один со смертью, не забыв, понятное дело, взять деньги за свои посещения. Вслед за врачом сбежал и служка Ульриха, приставленный от храма, так что за больным некому было теперь ухаживать, и поэтому приход Иоганна с Якобом был как нельзя кстати.
Ульрих лежал на сбитых простынях, укрывшись углом одеяла. Другой угол свисал на пол, и крысы, шнырявшие по комнате, взбирались по одеялу на кровать, чтобы проверить, жив ли лежащий там человек или умер. Самые нетерпеливые из крыс пытались залезть на голову Ульриха, чтобы уже сейчас обгрызть его лицо. Он слабо отмахивался от них, но они не обращали на это никакого внимания, и одна из них даже укусила его за руку.
– Ах вы, проклятые твари! – закричал Иоганн.
Схватив веник, он смахнул крыс с кровати и принялся лупить их на полу. Две крысы остались лежать замертво, остальные с писком разбежались и попрятались в норы.
– Мерзкие создания. Если бы не они, куда меньше людей заболело бы, – сказал Иоганн. – Крысы бегают повсюду и разносят чуму быстрее ветра.
– Нет, брат Иоганн, я с тобой не соглашусь, – возразил Якоб. – Наши врачи утверждают, что главная причина чумы – зараженная вода. Ох уж эта вода, все беды от нее! Любая болезнь чувствует себя в воде вольготно и свободно, а пусть бы попыталась какая-нибудь зараза прижиться, например, в крепком вине, – сдохла бы в один момент! Вот у меня, кстати, фляга с бальзамом, настоянным на крепчайшей виноградной водке. Ручаюсь, что в бальзаме этом нет ни единой капли заразы. Сейчас будем тебя лечить, брат Ульрих. Ах, какой запах, какой вкус!
– Ты носил с собой водочный бальзам и не выпил его? – изумился Иоганн.
– А, ты понял, чего мне это стоило! – вскричал Якоб. – Я берег его на крайний случай. Как знал, что этот бальзам пригодится.
– Спасибо, Якоб, – прошептал Ульрих, – но жизнь моя в руках Господа моего. Подчиняюсь воле Его.
– Ну, раз мы тут, Бог, стало быть, допустил нас к тебе и не возражает против того, чтобы я тебя лечил… Скинь с больного одеяло, брат Иоганн, и сними с него рубаху. Да не бойся дотрагиваться до его язв, ты не заразишься, ведь остаток-то водки из фляги мы с тобой разопьем!.. Отлично. А теперь во славу Господа, в которого ты так веришь, брат Ульрих, сначала я натру твое тело бальзамом, а после ты примешь стаканчик вовнутрь… Что ты дергаешься? Больно? Терпи. Христос терпел, и нам велел. А это хорошо, что ты чувствуешь боль: кто сохранил ощущения, в том жизнь еще не угасла. Но погоди, натереть-то, я тебя натер, но теперь еще зальем твои бубоны горячим воском от свечки.
– Господь милосердный! – застонал Ульрих, кусая подушку.
– Да ты, брат Якоб, палач, что ли? – возмутился Иоганн. – Не забывай, тебе надо лечить Ульриха, а не пытать его.
– Э-э, брат Иоганн, ты не понимаешь, что между палачом и врачом не такая уж большая разница. Оба они мучают и убивают людей; палач, правда, честнее – он не скрывает этого. Оба причиняют боль для облегчения: один – души, другой – тела. Оба могут по небрежности прервать мучения жертвы до положенного срока. А в чем врачи и палачи, действительно, различаются, так это в том, что труд палачей ценится гораздо дешевле, чем труд врачей, да еще врачей уважают, хотя они убили куда больше народу, чем палачи… Так, а сейчас выпей бальзам, брат Ульрих.
– Дыхание перехватывает, – закашлялся Ульрих, а потом сразу обмяк, затих и закрыл глаза.
– Ты убил его! – с тревогой воскликнул Иоганн.
– Нет, я же не настоящий врач. Он просто заснул. Ну, выпьем за его здоровье!
– А что в этом бальзаме помимо водки? – подозрительно спросил Иоганн.
– Травы, порошки, металлы и минералы, – много всего. Есть льняное семя, бадяга, конский каштан, корень чертополоха; есть перетертые рога молодого оленя и экстракт бычьей желчи; есть серебро и ртуть; есть синяя глина и дымчатый топаз, – мне долго пришлось бы перечислять, что там есть! Пей без опасения. Бальзам готовил брат Иммануил: ты его помнишь, – тот, что занимался у нас в монастыре алхимией.
– Тот, который внезапно скончался, – как говорили, от своих опытов? – Иоганн поперхнулся и отставил стакан.
– Да бог его знает, от чего он умер! Но точно не от этого бальзама, потому что бальзам-то он принимал по нескольку раз в день в течение длительного времени и чувствовал себя от него все здоровее и здоровее. За Ульриха, брат Иоганн!
– Ладно, выпьем твоего бальзама, брат Якоб. За Ульриха!.. А мы не заснем, как он?
– Бальзам действует по-разному: некоторые от него засыпают, другие, наоборот, взбадриваются и веселятся. Помнишь, как однажды брат Иммануил в страстную пятницу залез на колокольню и принялся вызванивать благовест? Вот и проверим, как бальзам подействует на нас.
…Собор был полон; вопреки обычаю верующие толпились в проходах между скамьями, у стен и перед амвоном. Чума покинула город, поэтому прихожане толпами валили в храм, чтобы воздать Богу хвалу за спасение себя и своих близких и просить о милости к тем, кто отошел в мир иной.
При виде Ульриха в толпе раздались восторженные возгласы. Он легко поднялся на кафедру и начал проповедь в продолжение вчерашней, о которой только и говорили в городе.
– Грехопадение человека… – произнес Ульрих негромко и задумчиво. – Грехопадение человека… Велико ли оно? Да, велико, и мы убедились в этом. Настолько велико, что все мы умираем под тяжестью своих беззаконий. Отчего же мы живы? Отчего не умерли мы все до единого хотя бы теперь, когда чума собрала такую страшную жатву у нас? Почему Господь не призвал нас к себе всех до одного человека, но оставил жизнь многим и многим? Кто наш заступник перед Отцом Небесным, отчего справедливо то, что мы живы?.. Оттого что Сын Божий искупил нас! Его страдания – это вечная жертва, принесенная ради искупления нашего и удовлетворяющая божественную справедливость.
Голос Ульриха возвысился и окреп:
– Крест Голгофы подобно неопалимой купине горит в вышине, озаряет нас и свидетельствует о Божьей благодати над нами! Но значит ли это, что благодать Божья дает нам право грешить? Нет! Даже если человек грешит бессознательно и не видит своей греховности, Бог-Судия грозно укажет ему перстом на грехи его! И не искупить греха в глазах Господа никакими благими делами, ибо не превзойти того благого дела, которое совершил Сын Его. Снова и снова скажу вам: единственное искупление, единственная совершенная жертва – страдания Христа!
Так что же, спросите вы меня, не надо и добро творить, если не искупит оно грехи наши? А я вам отвечу, что те, кто спрашивают так, не пришли еще к вере нашей, но ходят где-то около. Ибо где есть вера, там есть Бог, а где Бог – там и горячее желание творить добро. Кто пришел к Богу, пришел к добру, и будет творить добро не за награду и не в искупление, а во имя Божие! Если есть в вас жгучее желание совершать добрые дела только и исключительно во имя Божие, значит, вы – люди Его; если нет, значит, еще не пришли к Нему, и тогда обратитесь к Христу, вспомните, как он вершил добро во имя Божье. Берите с Христа пример и подражайте Ему во всем! И я, как пастырь ваш, к Христу хочу привести вас, к Христу – истинному источнику спасения!
Душевное напряжение и нервный порыв Ульриха передались прихожанам. Когда он закончил проповедь, верующие со всех сторон бросились к нему.
– Вы проповедник истины! – со слезами на глазах восклицали они. – Вы наш Моисей, вы выведете нас из мрака египетского плена!
– Постойте, постойте, у меня есть вопрос! – вскричал толстый лысый булочник, пробиваясь вперед. – Вы, отец, сказали, что наше спасение лишь во Христе, но как же мощи, реликвии, святые иконы? Как же наша Умиленная Дева Мария, ведь к ней приходят молиться со всей страны? А лестница храма? Всем известно, что если проползти по ней на коленях, получишь полное прощение грехов! Наш старый проповедник говорил, что сей храм особенно свят, и Господь незримо пребывает здесь.
Ульрих покачал головой:
– Не думайте, что Бог пребывает больше в этом храме, чем в каком-либо другом месте. Где бы вы не находились, Господь рядом с вами и слышит вас.
Могут ли долгие паломничества, жертвоприношения, иконы, взывание к Деве Марии или святым снискать для вас милость Божью? Нет! Какая польза от языческого идолопоклонничества, принявшего форму христистианскую? Форма христианская, а суть по-прежнему языческая! Не в поклонении золоченым идолам, расписным доскам или костям умерших заключается сущность христианства, – напротив, все это отвращает нас от Христа. Господь смотрит на сердце человеческое, а сердца наши пока далеки от Него!
Лицо булочника вытянулось; не решившись возразить открыто, он пробурчал что-то себе под нос.
– Конечно, легче соблюдать обрядность и совершать паломничества, чем с строгостью заглянуть в сердце свое, дабы проверить, а есть ли в нем место для Христа? – сказал Ульрих. – Легче доверить заботу о своем спасении священникам, нежели самим стремиться к чистоте сердца.
– Так, по-вашему, священники вообще не нужны? И храмы, и реликвии, и святыни – тоже не нужны? А Святейший Папа? С ним как быть? – осмелился все же спросить булочник. – Уж не уподобляемся ли мы тому немецкому монаху, который начал с отрицания индульгенций, а теперь не признает самого Папу? Но мы не немцы, отец, и они нам – не указ!
Прихожане возмущенно зашумели на булочника:
– Ну и что немцы? А ты и сам не француз. Твоя бабка согрешила с цыганом, от чего и родился твой папаша, всем это известно.
– Да булочник и сам – рогоносец; последил бы лучше за своей женой, чем делать замечания отцу Ульриху! Где она сейчас? Ты здесь, в церкви, а она где?.. Кувыркается с каким-нибудь молодцом на кровати своего мужа, что ей еще делать!.. Смотри, булочник, выпекут они тебе кренделек или ватрушку, в которых не будет ни горсти твоей муки!
– Друзья мои, друзья мои! – укоризненно увещевал разошедшихся прихожан Ульрих. – Злословие – большой грех. Вопросы, которые задал мне наш собрат, вполне обоснованные. Но не все сразу: придет время, и я отвечу на них. Идите по домам, и да не покинет души ваши Божья благодать!
На Пасху актеры показывали в наспех сколоченном балагане две пьесы: «Усечение главы Иоанна Крестителя» и «Страсти и Распятие Христово».
В первой из них особенно хорош был Ирод, а представлявший Иоанна актер играл, напротив, тускло и невыразительно. Ирод же определенно понравился зрителям своей энергичностью и громогласностью.
Сразу объявив публике, дабы у нее не возникало сомнений, что именно он является царем Израиля и Иудеи, Ирод произнес напыщенный монолог, который заканчивался словами: «Выражение моего лица так ужасно, что облака застывают на небе, и в благоговейном ужасе содрогается земля!». При этом Ирод скривил такую рожу, что зрителям действительно стало страшно, и так громко прорычал «содрогается земля», что она, кажется, в самом деле содрогнулась.
Весь дальнейший ход пьесы также оживлялся темпераментным поведением Ирода, так что симпатии публики были на его стороне, и он был награжден бурей аплодисментов.
Помимо монологов иудейского царя интерес зрителей вызвали еще два момента в пьесе: танец Саломеи и показ отрубленной головы Иоанна. Танец понравился тем, что исполнявший его смазливый юнец выделывал такие пируэты, которым мог бы позавидовать любой акробат на ярмарке. А принесенная на блюде голова Иоанна выглядела настолько натурально, что зрители заспорили – настоящая ли это отрубленная голова или только муляж?
Вторая пьеса была скучноватой; возмущение публики вызвало также и то, что мучения Христовы изображались на сцене фальшиво. Бичевали Спасителя тряпичным кнутом, гвозди в крест вбивались между пальцами Христа: в общем, пьесе явно не хватало реализма, хотя она была поставлена в полном соответствии с первоисточником. В ее финале женщины пришли к могиле Иисуса и не обнаружили там тела Спасителя, зато увидели ангелов. Ангелы спросили их: «Кого вы ищете в этой могиле, возлюбившие Христа?», а женщины ответили: «Мы ищем Иисуса Христа, который был распят, о, ангелы!», и ангелы сказали: «Его нет здесь. Он, как и обещал вам, вознесся на небо».
После окончания серьезного представления на сцену, как было заведено, вышли комики и показали шуточное лицедейство под названием «Я пришел к моей подружке». Комики, которые истосковались за время Великого Поста по работе, выделывали в «Моей подружке» такие неприличные штуки, что в зрительном зале не стихал гомерический хохот.
– Ох, эти актеры! Дорого, ох, дорого они берут за свои представления! – вздыхал бургомистр, подписывая счета к оплате. – Вы посмотрите, герр Жан, какие деньжищи с нас затребовали актеры: «Причитается за исполнение ролей в пьесах: «Усечение главы Иоанна Крестителя», «Страсти и Распятие Христово», а также в буффонаде «Я пришел к моей подружке»: Ироду – 10 серебряных монет, Иоанну Крестителю – 5 серебряных монет, Саломее и Иродиаде – по 3 серебряные монеты, Иисусу Христу – 10 серебряных монет, женам – мироносицам – 1 серебряная монета на всех, Богу – 1 серебряная монета, Дьяволу – 2 серебряные монеты; прочим персонажам, включая комиков и человека-оркестра – 5 серебряных монет на всех. Итого – 40 серебряных монет». Сорок серебряных монет! Ремонт ратуши обошелся нам дешевле! И что это за «человек-оркестр»? Был ли в представлении «человек-оркестр»?
– Да, он одновременно играл на флейте и барабане, – напомнил Жан.
– Ах, да! Он, действительно, заслужил, старался до пота, но объясните мне, почему Дьявол с Богом должны получить так много? Оба появились на сцене только на одну минуту, сказали по три-четыре слова и исчезли, а получить должны: Бог – столько же, сколько женщины-мироносицы, вместе взятые, а Дьявол – в два раза больше, чем Бог! Я пытался указать актерам на эту несуразность, но они набросились на меня с воплями, как умалишенные. «Как, – кричали они, – заплатить Богу меньше одной серебряной монеты?! Разве это возможно?! А Дьявол, – вы только подумайте, какой грех взял на душу тот, кто исполнял эту роль! Что же вам двух монет за это жалко?!».
– Театральные представления сами по себе сомнительны, – сказал Жан. – Они являются, по сути, шарлатанством, а эффект, который ими производится, подобен эффекту пьянства.
– Ну-у-у, вы чересчур суровы! – рассмеялся бургомистр. – Это слишком строгая оценка театра.
– Ничуть. На чем основаны все шарлатанства и мошенничества? На обмане людей и злоупотреблении их доверчивостью. В театре же обман стал искусством, актеры постоянно совершенствуются в том, как лучше обмануть зрителя, околдовать его действием на сцене настолько, чтобы он забыл реальность и поверил в вымысел. Но обмануть можно лишь того, кто верит в возможность осуществления обещания обманщика.
– О, как пунктуально вы изъясняетесь! Если бы я не знал, что вы француз, я бы подумал, что вы – немец, – бургомистр перевесился через стол и добродушно похлопал Жана по плечу.
– Следовательно, – продолжал Жан, – зрители в театре обманываются как искусством актеров, так и своим собственным желанием быть обманутыми, и это самое страшное! Вместо того чтобы искать правду в жизни, люди идут в балаган за обманом.
– Но у нас актеры представляли Иоанна Крестителя и Иисуса, – вставил бургомистр.
– Это полная бессмыслица. Зачем истинному христианину смотреть на то, как мерзкий фигляр изображает Спасителя? Читайте Евангелие, оно дает куда более яркие картины из жизни Иоанна и Христа, чем могут нам показать эти жалкие кривляки из балагана!.. А комическая пьеска, которую представили в заключение эти шуты? Полнейшее неприличие и самый грубый разврат! Да я не то что не стал бы платить этим фиглярам, а приказал бы их высечь публично и отправил бы потом в рудники.
– О, я должен снова повторить, что вы очень строгий молодой человек, герр Жан! – захохотал бургомистр.
– За нравственность надо бороться и жестоко карать тех, кто оскверняет ее чистоту, – твердо произнес Жан. – С вашего разрешения, я продолжу свои рассуждения о вреде искусства. Итак, мало того, что театральное лицедейство – обман, но обман этот оказывает, как я уже сказал, эффект, подобный эффекту от выпитого вина. Вино вызывает у пьяницы деланное веселье, дает ничем не обоснованное успокоение от жизненных тягот и забвение их. Между тем, чтобы достичь подлинного спокойствия и уверенности в жизни, надо совершить гигантские усилия над собой и, прежде всего, сердце свое всецело отдать Христу! Но языческие чудища – отвратительный Бахус, лицемерная Мельпомена и циничная Талия – обещают радость без каких-либо особых усилий, если не считать, конечно, усилием приход в балаган. Однако когда опьянение проходит, – от вина или от театра, – то наступает похмелье, и жизнь без Христа кажется еще хуже, еще гаже, еще непереносимее, чем прежде. Поэтому, жалея людей, своих братьев и сестер во Христе, я бы посоветовал вам, герр бургомистр, запретить театральные представления в городе, также как и иные зрелища, обманывающие прихожан и отвлекающие их от христианского учения. Лишь в учении Спасителя найдем мы подлинное утешение, утешение высшей правды, утешение на все времена… Впрочем, для тех кто любит музыку, можно оставить хоровое пение. Пение псалмов очень хорошо действует на верующих, просто и доходчиво доносит до них истины нашей веры.
– Не знаю, что вам и ответить, – бургомистр заерзал на своем бархатном кресле. – Запретить театр, запретить зрелища? Не знаю, не знаю… Ну, а пьянство? Вы же не предлагаете закрыть все трактиры и запретить продавать вино?
– Нет, не предлагаю. Я не мечтатель и не фантазер, витающий в облаках, я твердо стою на земле, – холодно ответил Жан. – С искусом пьянства справиться труднее, чем с соблазном искусства. Если вы завтра закроете театр, то самое большое, что случится, – соберется горстка недовольных, которые пошумят немного и разойдутся. Но если закрыть трактиры и запретить продавать вино, то может произойти бунт. Увы, Бахус так силен, что нам придется бороться с ним еще долго, очень долго! Однако уже сейчас мы можем, все-таки, принять некоторые меры: например, обязать трактирщиков следить за тем, чтобы в их заведениях люди не напивались допьяна; устроить публичные осуждения злостных пьяниц, приковывать их к позорному столбы, держать в колодках, – в конце концов, нещадно пороть, чтобы отбить охоту к возлияниям. Также, по моему разумению, мы должны ввести в городе культ бережливости и экономии, то есть всячески осуждать бездумные траты, роскошь и мотовство, чтобы людям стыдно было бросать деньги на ветер, в том числе тратить их на богомерзкое пьянство.
– Экономия? – встрепенулся бургомистр. – Экономия – это очень хорошо.
– Никакой роскоши, никакого расточительства. Трудиться и верить в Бога, – трудиться и верить, как нам заповедано Христом, – жестко отчеканил Жан. – Вера и труд должны стать основами нашей жизни. Во исполнение этого я предлагаю следующее. Первое, я составил на основе Евангелия свод наиглавнейших правил и наставлений для верующих. Считаю, что эти правила нужно немедленно начать заучивать в школах и университете, а помимо того, распространить среди всех верующих.
Второе, я разработал проект нового церковного устройства. Если говорить кратко, то основная идея проекта состоит в том, чтобы всемерно блюсти правильную веру и нравственную чистоту общины. Для этого все граждане должны подписать формулу исповедания и присягнуть ей. Отрекшиеся люди будут исключены из Церкви, недостойные – отлучены. Следует помогать людям бороться с искушениями, для чего предлагаю установить постоянный надзор за частной жизнью граждан. Осуществлять надзор будут как проповедники, так и старейшины Городского Совета. От них у горожан не должно быть никаких секретов, поэтому проповедники и старейшины имеют право в любое время входить в дома горожан и смотреть, что там происходит.
Хочу подчеркнуть, герр бургомистр, что наведение порядка в городе – это было ваше пожелание, но порядок в городе напрямую зависит от порядка в семьях горожан, а во главе всего стоит порядок в вере.
– Это так, но не всем понравится надзор, который вы предлагаете, – покачал головой бургомистр. – Люди горды, заносчивы и своенравны; смирение тяжко им дается. Им не понравится, что кто-то будет наблюдать за их жизнью, входить в их дома. Такой вопль поднимется, не приведи Господи!.. Но многое в том, что вы мне сегодня сказали, достойно внимания. Мы обсудим ваши предложения на Совете, и я думаю, что наши бюргеры одобрят хотя бы часть этих предложений. О, герр Жан, вы молодой человек, но вы далеко пойдете! Настанет время, когда мы все будем слушаться вас беспрекословно!
Бургомистр захохотал, очень довольный своей шуткой.
– Все что делается мною, делается во имя Христа. Не мне, а Ему следует подчиняться беспрекословно, – сухо заметил Жан.
С гор дул сильный ветер. Он стучал ставнями на окнах, срывал с веревок белье, сбрасывал с крыш куски черепицы и завывал в печных трубах – то протяжно и тонко, то отрывисто и басисто.
Редкие тучи стремительно проносились по прозрачно-синему небу, изредка закрывая диск солнца, который сегодня был такой правильной круглой формы, как будто мастер-ювелир тщательно изготовил его и прикрепил к небесам для украшения.
Когда очередная туча набегала на солнце, вдруг стремительно темнело, и густо начинали сыпаться мелкие горошины снега. Но затем небо вновь прояснялось, и белые горошины таяли на красных крышах, на серой мостовой и на нежной зеленой траве, что пробивалась на валу у крепостной стены.
Порывы ветра были так сильны, что раскачивали даже тяжелую графскую карету, подъезжавшую в сопровождении нескольких конных дворян к городским воротам. Алебардщики, которые держали тут стражу, не пожелали выходить из караульной будки. Один из них махнул рукой, показывая, что можно ехать дальше. По безлюдной центральной улице графский кортеж быстро докатил до дворца епископа и здесь остановился. Сопровождавшие графа Рауля дворяне спешились, отворили дверцу кареты и приставили специальную лесенку, чтобы его сиятельство мог выйти.
Граф спустился на землю, распрямил затекшую спину и с удовольствием подставил свое широкое румяное лицо навстречу налетевшему снежному вихрю, – при этом седая борода графа так смешно зашевелилась на ветру, что дворяне невольно заулыбались. Граф Рауль кашлянул и направился во дворец.
Епископ принял графа в библиотеке.
– Ваше сиятельство, вы, как всегда, вовремя! А мои клирики приучили меня к вечным опозданиям. Они заставляют меня ждать их по часу и более. Что же, я, смиренный раб рабов Божьих, не ропщу и не гневаюсь, а смиренно прощаю моим клирикам неуважение ко мне. Но все же неудобно не иметь возможности заранее планировать свой день. Из-за опаздывающих и я вечно опаздываю.
– Да, да, я уже это слышал, – сказал граф Рауль, снимая перчатки, – вы мне уже не раз жаловались на своих клириков.
– Что делать: таков, видно, мой крест, мне его и нести… Ах, граф, как вам идет ваш наряд! Горностай так подходит к бархату на камзоле, а ваш атласный плащ просто великолепен! Чем это он подбит, что это за мех? – с завистью спросил епископ.
– Белая северная лисица.
– Никогда не слышал о такой. Что за чудо, как играет этот мех, как блестит!
– Вы тоже одеты не в рубище, – сказал граф.
– Мне положено по сану, я – первое лицо здешней Церкви. Но оставим разговоры о нарядах, дорогой граф. Я просил вас приехать по очень важному делу.
– Я вас слушаю, ваше преосвященство.
– Прошлой осенью мы назначили некоего немца по имени Ульрих настоятелем храма Умиления Девы Марии. Боже мой, и для чего я взял немца на эту должность! У немцев нет легкости, они слишком тяжеловесны, склонны к ненужному умствованию и впадают в крайности. Вот и этот немец стал умничать: проповедовать Слово Божье по-своему.
– Я слышал его проповеди.
– Вот, вот! В них-то и проблема. Отец Ульрих получил от нас наставления, которые он должен был неукоснительно соблюдать как священник. То есть я хочу сказать, что
– Я понял, ваше преосвященство.
– Мы говорили ему, что, произнося проповедь с кафедры или принимая исповедь, он должен наставлять верующих аккуратно платить десятину и все пошлины, чтобы паства таким образом доказывала свою любовь к Церкви. Кроме того, он обязан был поддерживать в верующих благоговение и трепет перед святыми мощами и чудотворными иконами, хранящимися в соборе. Религиозное чувство, как известно, слабеет без чудес. Не то чтобы оно вообще
– При этом и доходы ваши резко упали, – усмехнулся Рауль.
– Вы правы, граф. А что такое церковь без доходов: беспомощная и слабая, как способна быть она фундаментом веры?
– Но, с другой стороны, фундамент без стен – совершенно бесполезная штука.
– Ах, ваше сиятельство, сейчас не лучшее время для упражнений в остроумии! – в сердцах сказал епископ. – Положение очень серьезное. Дошло до того, что из Рима к нам прислали папского легата. Он вызвал Ульриха на суд, и нашему немцу грозит обвинение в еретичестве. Сами понимаете, граф, чем это может кончиться… Но мне как быть, вот в чем вопрос! То есть я хочу сказать, что как мне быть – это не вопрос, мне должно быть епископом и верным слугой Его Святейшества. Но вопрос в том, как мне быть, чтобы и папского легата не раздражать и жителей нашего города против себя не настроить?
– Да, положение ваше очень серьезное, – согласился граф Рауль, пряча улыбку. – И что же вы решили?
– За тем я и позвал вас, ваше сиятельство. Я знаю, что вы критически относитесь к римской курии, а Его Святейшество даже как-то назвали, – епископ оглянулся и понизил голос, – гнусной пиявкой, сосущей христианскую кровь. Знаю также, что вы покровительствуете ученым мужам и приветствуете новые идеи. Посудите сами, кому же, как не вам, взять под свою защиту отца Ульриха? Вы ведь разделяете его мысли? Не отпирайтесь, я знаю, что разделяете!
– Я не отпираюсь.
– Вот и славно! Не беспокойтесь, я никому не скажу… Вы сильны и могущественны, ваше сиятельство, – ну, кому же, как не вам, спасти нашего немца?
– Для этого мне придется выступить против Рима. Вы предлагаете мне начать войну с Папой? – усмехнулся Рауль.
– Упаси господи! – замахал руками епископ. – Вам достаточно просто увезти Ульриха из города и укрыть в одном из ваших замков, где-нибудь в горах. Вы, собственно, ничем особенно не рискуете: ведь Ульриха еще не объявили еретиком, а значит, его укрывательство – не преступление.
– И вам будет хорошо, ваше преосвященство, – в тон ему продолжил граф. – Вы избавитесь от вредного для вас проповедника, но не навлечете на себя при этом гнев народа. Да и перед Римом вы останетесь чисты: во все будет виноват граф Рауль, который помог еретику скрыться.
– Как приятно беседовать с умным человеком! – не моргнув глазом, ответил епископ. – Стало быть, мы договорились?
– Только один вопрос, ваше преосвященство. Кого вы хотите назначить настоятелем храма Умиления Девы Марии вместо Ульриха?
– Есть у меня на примете отец Тарантен. Он славный малый, из наших французов. Не без грешков, но кто из нас без греха? С грешниками приятнее иметь дело, дорогой граф, – они не возносятся, не гордятся, они послушны и исполнительны. Будь моя воля, я бы вообще не брал на церковную и на государственную службу так называемых честных людей.
– Аминь! – сказал граф Рауль.
Замок стоял у подножья высокой горы, на берегу голубого озера, а в озеро впадала река, несущая с заснеженных горных вершин ледниковую воду.
С трех сторон окружали замок синие ели, и они напоминали Ульриху о монастыре, откуда он ушел с Иоганном и Якобом. Несмотря на то что красота здешних мест была неописуемой, а условия содержания Ульриха – королевскими, ему казалось, что он снова находится в монашеской обители, под зорким оком настоятеля. Но из этой обители уйти было нельзя, хотя путь был свободен, и друзья ждали Ульриха в городе.
Папский суд, на основании одних только записей проповедей Ульриха, объявил еретическим его учение; к тому же, он был подвергнут еще и государственной опале. Доказанное же обвинение в ереси и государственная опала означали костер.
К счастью, агентам инквизиции не удалось разузнать, где скрывается опальный проповедник, и поэтому папскому легату пришлось поверить в версию о бегстве еретика из епископских владений. Однако уход из замка был для Ульриха решительно невозможным, и поэтому он чувствовал себя здесь как в тюрьме.
Графа в замке не было, а солдаты из охраны мало интересовались вопросами веры, поскольку вся их солдатская жизнь была простой и понятной. Они честно служили своему графу, точно исполняли его приказы, рисковали собой, когда это требовалось, получали за свою службу хорошее жалование, и весело проводили свободное время, если, конечно, смерть не прерывала такое привычное и понятное им существование. Но и в этом последнем случае, их ждало торжественное погребение, с музыкой и прощальным салютом, и они знали наперед, что похороны их будут красивыми.
Ульрих пытался поговорить с солдатами о Спасителе, но не встретил у них никакого сочувствия.
– Зачем солдату об этом думать? – сказал ему один старый воин. – Мы всегда командиру подчиняемся, и наши жизни в его руках. А что людей убиваем, так это по приказу, не по своей воле. Нам приказывает сержант, а ему лейтенант, а тому капитан, а уж капитану – сам граф. А и над графом есть верховный командир – господь Бог, без приказа которого вообще ничего на свете не совершается. Выходит, он – наш Главнокомандующий, и коли мы в чем перед ним провинились, то перед ним и ответим. Какое наложит на нас взыскание, такое и понесем, – мы всегда командиру подчиняемся…
Наконец, преодолев свое подавленное состояние, Ульрих взялся за труд, который давно замыслил – за перевод Священного Писания на немецкий и французский языки. Труд этот был тяжел, огромен и требовал великого религиозного пыла, поэтому, вдохновившись своей работой, Ульрих забыл о своих невзгодах и о своем вынужденном заточении.
Члены Городского Совета готовили революцию: брожение, охватившее значительную часть населения города, было хорошим поводом для поднятия восстания против бургомистра.
Граждане выражали свое недовольство предпринятыми бургомистром преобразованиями, причем, одни считали эти преобразования слишком смелыми, а другие – недостаточно решительными. Как всегда, первыми пошли на активные действия радикалы – они устроили в городе беспорядки, в результате которых пострадали богатые горожане из числа приверженцев старых порядков, а также были разграблены несколько церквей. Однако, не обладая оружием, не имея денег и не будучи организованными, бунтовщики потерпели поражение; зачинщики бунта были казнены.
Тогда уже выступили консерваторы. Принципиально отвергая уличные беспорядки как метод политической борьбы, они решили произвести переворот законным способом, то есть революцию сделать в Совете, сместив бургомистра и его сторонников. Но бургомистр, своевременно узнавший об этих планах, немедленно перешел на сторону заговорщиков, и таким образом сам встал во главе заговора.
Утром он ехал в здание Совета, где его ждали заговорщики для того чтобы принять окончательный план переворота. На улицах кипела работа, город приводили в порядок после недавнего бунта: каменщики заделывали дыры в булыжных мостовых, строители копошились на лесах возле разрушенных домов, маляры красили стены.
Колымага бургомистра продвигалась медленно, но его это не беспокоило. Глядя на рабочих, он с удовольствием припоминал, какие барыши получила городская казна от ликвидации последствий мятежа; по всем подсчетам выходило, что эти доходы превышают расходы, понесенные городом от бунта. Бургомистр был доволен: он с гордостью осознавал, что именно благодаря ему в городе заведен такой порядок, при котором, что бы ни случилось, казна в накладе не останется.
…В Совете были приняты все меры по обеспечению конспирации. Эти меры должны были создать иллюзию, что ничего особенного здесь сегодня не происходит. Поэтому городского главу встретил, как обычно, сначала пьяный привратник в подъезде, потом секретарь с кипами бумаг у дверей кабинета, и лишь там, в кабинете, можно было понять, что революция уже назревает. При закрытых окнах, в духоте, потея и нервничая, бургомистра ожидали тут заговорщики.
– Плотнее закрывайте дверь, герр бургомистр, плотнее! – приглушенно вскричал один из них, едва бургомистр вошел. – Повсюду шпионы и доносчики.
– О, да тут нечем дышать! – сказал бургомистр. – Может быть, окна все же приоткрыть? Сегодня такой прекрасный день!
– Вы с ума сошли, герр бургомистр! – прошипел все тот же осторожный заговорщик. – Вы хотите нас погубить?
– К делу, господа, к делу! – вмешался в разговор другой, очень нервный заговорщик. – У нас мало времени, нельзя медлить ни минуты!
– Позвольте огласить план наших решительных действий, герр бургомистр, – третий из заговорщиков вытащил из потайного кармана измятый листок. – Предупреждаю, господа, что все это – строго секретно, и не подлежит оглашению. Помните о страшном грехе предательства, господа, и о возмездии за него; помните об участи Иуды Искариота.
– Бог мой, да кто же может нас предать? – удивился бургомистр. – Кто же может нас предать, когда тут собрались все, кому принадлежит власть в городе? Здесь я, здесь начальник стражи, здесь начальник городского ополчения, здесь начальник тюрьмы, здесь главы всех цехов и почти все члены Городского Совета, здесь старосты церковных общин, здесь смотритель рынка, здесь ректор нашего университета, директора двух наших школ и надзиратель за сиротскими заведениями, – кто же может нас предать?
– Ради бога, говорите тише! – с ужасом воскликнул осторожный заговорщик. – Вы нас погубите!
– Зачитываю план действий, – продолжил заговорщик с листком в руке. – Во-первых, необходимо досрочно распустить Городской Совет под предлогом того что после случившихся беспорядков надо выбрать новых его членов, пользующихся полным доверием граждан. При этом в итогах выборов мы можем не сомневаться: зачинщики бунта казнены, его рядовые участники сидят в тюрьме, народ полностью контролируется нами и занят на работах, за которые мы неплохо платим. Таким образом, момент для проведения выборов самый подходящий. Во-вторых, в ходе избирательной кампании мы должны опорочить наших врагов, напомнив гражданам, что приведший к разрушениям и человеческим жертвам бунт – это прямой результат необдуманных, а может быть, и злонамеренных поступков наших противников. Опорочить наших врагов будет несложно, их идеи, к счастью, не успели еще широко распространиться в городе, сторонников у них немного; к тому же, лидер их партии Жан – француз, и наши добрые немцы (а их у нас большинство) относятся к нему с вполне понятным недоверием.
– Боже мой, и для чего вы приняли на службу француза, герр бургомистр! – схватился за голову нервный заговорщик. – У французов нет основательности и надежности, они слишком легковесны, несерьезны и склонны к авантюрам.
– Но он был хорошим проповедником: с его помощью мы уяснили, на чем должна основываться наша вера, – возразил бургомистр. – Кроме того, герр Жан как юрист способствовал улучшению законодательной базы нашей жизни, что, в свою очередь, привело к росту деловой активности.
– В-третьих, мы обязаны добиться изгнания из города вышеупомянутого Жана и его товарищей. Добившись победы на выборах, мы примем соответствующее постановление, – закончил чтение заговорщик с листком в руке. – Таков, в общих чертах, план наших действий. Поддерживаете ли вы его, герр бургомистр?
– Конечно. Я с вами, господа. Но у меня есть маленькая поправка. По моему мнению, нам не надо принимать постановление об изгнании герра Жана… Прошу меня выслушать, господа! Тише, господа, вы сами призывали к тишине! Напрасно вы считаете, что я испытываю тайную симпатию к этому французу, – вовсе нет, я совершенно с вами согласен, его надо выслать из города. Но зачем принимать специальное постановление об этом? К чему выставлять себя в невыгодном свете? Еще скажут, что мы изгнали его по религиозным соображениям, представят нас, пожалуй, гонителями проповедника истинной веры! Зачем нам это, то есть зачем принимать официальный документ? Я берусь уладить вопрос об отъезде герра Жана без лишнего шума, я сам поговорю с ним и думаю, что сумею его убедить.
– Но тогда к чему наш переворот? – осторожный заговорщик с надеждой посмотрел на своих товарищей.
– О, нет, господа, переворот необходим, здесь вы совершенно правы! – сказал бургомистр. – Он позволит нам укрепить свои позиции. Заручившись поддержкой народа, мы введем те порядки, которые давно собирались ввести в нашем городе. Мы получим такие возможности, о которых и мечтать не смели… А доходы? Я предвижу их бурный рост, господа.
– Да здравствует переворот! – не выдержав, закричал нервный заговорщик.
На него испуганно зашикали, а осторожному заговорщику сделалось плохо, и он в обмороке свалился на пол.
К своему изгнанию Жан отнесся спокойно. На прощание он сказал бургомистру только одну фразу: «Если бы мы служили людям, то были бы плохо вознаграждены за свои труды, но мы служим Богу, и награда от нас не уйдет». «О, я не сомневаюсь в том, что вы многого достигнете, герр Жан!» – пожал ему руку бургомистр и, понизив голос, добавил: «Как знать, возможно, вы к нам еще вернетесь»…
Жан поселился в большом городе, где стал преподавать в университете и проповедовать в церкви.
Его день был расписан по минутам. С утра – лекции, которые он читал исключительно по обязанности. Студенты, почти его ровесники, казались ему малыми детьми. Они вели себя несерьезно, не вникали в предмет, отлынивали от занятий, являлись на лекции не выспавшиеся, с опухшими физиономиями. Было ясно, что студенты пьянствуют, распутничают и сумасбродничают. Их следовало бы сечь розгами, но к сожалению, телесные наказания были недавно отменены в университете, и это было очень плохо для учебного процесса, по мнению Жана.
После окончания университетских занятий Жан проповедовал в церкви. Его слушали, затаив дыхание, на его проповеди приезжали даже из-за границы; все речи Жана аккуратно записывались, а потом печатались местной типографией на деньги французской общины.
Вечером он либо участвовал в публичных диспутах, либо готовил к изданию свои «Наставления в истинной вере», которые уже были близки к завершению.
Ночью Жан отвечал на послания, приходившие к нему отовсюду. В первую очередь он писал ответы незнакомым людям, а после – друзьям. «Надеюсь, ты простишь мне, если я буду краток, – извинялся он в письме перед одним из своих приятелей. – Право, мой сегодняшний день был очень тяжел – лекции, проповедь, двадцать страниц корректуры и четыре больших послания»…
Ульрих отложил перо и устало потер глаза. Была уже глубокая ночь, а он сидел за переводом Писания с раннего утра. Сложив готовые листы в аккуратную стопку, он поднялся и вышел на воздух.
Осенняя ночь была темна и холодна. Луны не было, но сотни звезд светились в черном небе, и высь была яркой. Ульрих, запрокинув голову, смотрел в небеса, и душа его переполнялась восторгом и восхищением перед величием Творца, который сумел создать такой огромный дивный мир, наполненный красотой и гармонией.
«Слушай! Слушай!» – перекликались часовые на стенах замка. Голоса часовых далеко разносились по окрестностям, и Ульриху представилось, что призыв этот обращен ко всем людям, дабы чаще прислушивались они к божественной мелодии, звучавшей повсюду, и не заглушали ее низменным шумом суеты.
Вскоре, замерзнув на ночном ветру, он возвратился в свою комнату, разделся, задул свечу, забрался под одеяло и мгновенно уснул, глубоко и безмятежно.
…Граф Рауль ехал в карете, направляясь к своему замку. В графских владениях все было спокойно. Страну сотрясали волнения, в городах вспыхивали бунты, в обществе от низов до верха бушевали бури страстей, но здесь, в землях графа Рауля, жизнь текла мирно и спокойно. Главным ее содержанием сейчас были празднества по случаю окончания сбора урожая. Деревенские гуляния, полные открытого веселья, задора, соленых шуточек, всегда радовали графа Рауля, и сейчас он охотно принимал в них участие, иногда задерживаясь для этого на целый день в какой-нибудь богом забытой деревне.
Довелось графу побывать и на трех свадьбах. По обычаю и по закону ему принадлежало право первой ночи, но он отказывался от него, шутливо ссылаясь на свои немолодые года, и отводил невесту к жениху. Один раз это вызвало благодарность, но на двух других свадьбах на графа обиделись за то, что он пренебрегает своим народом и нарушает древнюю традицию.
Сильно подвыпивший старик-крестьянин осмелился даже попенять Раулю на это, улучив момент, когда вся свадьба от мала до велика лихо отплясывала разухабистый танец:
– Вы, ваше сиятельство, господин граф, – говорил старик, вцепившись Раулю в руку и стараясь удержаться на ногах, – вы, ваше сиятельство вольны, конечно, поступать как вам захочется. Но за что вы нас обидели? За что? Чем мы вам не угодили? За что вы отвергли мою внучку, ваше сиятельство? Как мне теперь людям в глаза смотреть?.. Вот поеду я на днях на ярмарку, и встречу там моего кума. А молва, ведь она быстро разносится, не успеет где-то что-то случиться, а уж вся округа об этом знает! И вот, кум и спросит меня на ярмарке, как бы невзначай: а что, спросит он, правда ли, что на свадьбе твоей внучки был сам господин граф? И такую он при этом рожу состроит, будто и ведать ничего не ведает, а спросил просто так, из одного любопытства.
Ну что мне на это отвечать? «Да, кум, – скажу я ему, – его сиятельство господин граф Рауль был на свадьбе». «Ох, и повезло же тебе! – скажет мне кум. – Стало быть, ты породнился с его сиятельством. Глядишь, и семя его твоя внучка вырастит! Да, кум, такое везение – редкость в наших местах, ведь господин граф у нас нечасто бывает».
Так он мне, ваше сиятельство, и скажет, слово в слово, вот посмотрите. Но какая рожа у него будет, – какая рожа, святые угодники! Серьезная – пресерьезная, уважительная – преуважительная, и даже завистливая. Тьфу, прости Господи, так и вижу эту рожу перед собой!.. А в душе он надо мною насмехается, – да что там насмехается, ржет, как жеребец! Да и как тут не ржать, я бы и сам ржал на его месте: в кои то года его сиятельство приехал в наши края, и попал прямо на свадьбу моей внучки. Вот везение, вот удача! А господин граф, то есть вы, ваше сиятельство, взяли и не пожелали провести первую ночь с невестой! Будто внучка моя хромая или горбатая, кривая или косорукая, золотушная или припадочная, зловонная или слюнявая, – в чем вы, ваше сиятельство, нашли в ней изъян, а?
– Успокойся, старина, – посмеиваясь, сказал граф. – Твоя внучка красива, стройна, чиста лицом и румяна; у нее прекрасные золотистые волосы, густые и волнистые; грудь ее так упруга, что соски рвутся вон из корсажа, а ножки у твоей внучки длинные и с маленькой стопой. Поверь мне, старина, твоя внучка могла бы блистать в высшем обществе, и никто не вспомнил бы, что она простая крестьянка.
– Ваше сиятельство, господин граф, до чего приятно вы говорите, – всхлипнул старик. – Но почему же тогда вы не оказали нам уважение; почему не вам, а этому увальню, ее жениху, достанется девичья честь моей внучки! Эх, ваше сиятельство, уж ваш покойный батюшка не пропустил бы такую девку! Оно и правильно, вы же наши господа; вы – наши защитники и покровители! Мы с вами как одна семья, а вы – во главе ее. Кому же, как не вам, первому брать девок, чтобы родство между нами было самое настоящее? Эх, ваше сиятельство, ваше сиятельство!..
И старик заплакал навзрыд.
– Ну, ну, ну, старина! Не переживай так, – граф ласково похлопал его по спине. – Я бы уважил твою внучку, да года мои не молодые. Для мира я еще жив, а для женщин я уже умер.
– Да что вы, ваше сиятельство? – старик даже перестал плакать и недоверчиво уставился на графа.
– Да, да, умер, – кивнул Рауль. – Этически и эстетически.
– Что, ваше сиятельство? Виноват, не понял, – вытаращил глаза крестьянин.
– Я говорю, что поздно уже, наступила ночь, стемнело и похолодало. Мне пора в дорогу; я люблю спать под мерное покачивание моей кареты.
– Нет, ваше сиятельство, вы сказали какие-то мудреные слова, – не отставал от графа дотошный старик.
– Этически и эстетически? Запомни эти слова, старина. Они помогут тебе в жизни. Если твоя старуха станет заставлять тебя делать то, чего тебе не хочется, – скажи ей, что ты не можешь делать этого этически или эстетически. Все равно, какое из этих слов ты скажешь, главное, чередуй их: говори, что одно дело ты не можешь сделать из этических соображений, а другое – из эстетических.
– Да что вы, разве мою старуху проймешь учеными словами? – махнул рукой крестьянин. – Она еще, чего доброго, подумает, что это я так ругаюсь, схватит кочергу и огреет меня по спине. Бабы ученость ужас как не любят!
– Тут ты прав, мой друг. Женщины любопытны, но не любознательны.
– Ась?
– Мне пора ехать. Прощайте, дети мои! – крикнул Рауль крестьянам.
Они бросились провожать его и бежали вслед за графским кортежем до околицы деревни.
– Вы славно потрудились, месье Ульрих. Я прочитал тот отрывок, который вы мне дали, и должен признать, что ваш перевод очень хорош, – сказал граф Рауль, войдя в комнату Ульриха и возвращая ему папку с листами. – До какой книги Ветхого Завета вы дошли?
– До Псалтыря.
– Ого! Уже больше половины перевели. Славно. Но все же я хочу сделать вам замечание.
– Я слушаю, ваше сиятельство.
– Вы чересчур осторожны с текстом, месье Ульрих. Я не знаю древнеарамейского языка, но из вашего перевода видно, что оригинал нуждается в серьезной редакторской правке, – вы же хотите сохранить в нем все как есть.
– Править Библию, ваше сиятельство?!
– А чего вы так испугались? Почему бы и нет.
– Но она написана под диктовку Святого Духа!
– И это говорите мне вы – ниспровергатель авторитетов и разрушитель легенд? – граф расхохотался. – Бросьте, месье Ульрих, если бы Библия писалась под диктовку Святого Духа, то откуда бы в ней взялось столько несуразиц?
– Несуразиц?
– А то вы не знаете. Впрочем, пожалуйста, приведу примеры. В самом начале Бог создает Вселенную и первое, что он делает, сотворил свет, не так ли? А дальше: «И увидел Бог свет, что он хорош», правильно? И что же получается, пока он не увидел свет, не ведал Бог, что свет хорош? Наугад творил, что ли? Сотворил, увидел, что хорошо, и обрадовался. Выходит, Бог, всеведущий Бог, заранее не знает, что получится из его работы, поэтому и радуется, как дитя, что вышло неплохо, – ну, может ли такая глупость быть написана под диктовку Святого Духа, посудите сами?..
Подождите, подождите, я еще не закончил! Вскользь замечу, – над той ахинеей, которая написана в Библии про устройство мира, смеялись еще в античные времена, ибо и тогда уже знали, что небо это не твердь, к которой прикреплены звездочки на манер масляных плошек, а Солнце и Луна, объявленные в Писании однородными светилами, на самом деле разные небесные объекты, а именно – звезда и планета. Ну, да оставим научные знания; в конце концов, мои крестьяне до сих пор уверены, что небо твердое, но не очень прочное. Иногда в нем образуются дырки, и от этого идет дождь, потому как за твердью небесной содержится вода, которую Господь отделил от земли.
Оставим научные знания, остановимся на эпизодах попроще. Когда я был молод, мы с друзьями составили общество по изучению Библии. У нас был свой ученый монах, который читал и переводил ее нам; перевод его, кстати, был дрянной, ни в какое сравнение не идет с вашим. Переводил он слабенько, но для нас и этот перевод был откровением. Мы поняли, почему Церковь запрещает мирянам читать Писание, – помилуйте, вся вера пошатнется, коли станут его читать, да еще непредвзято! Помню, как мы до слез хохотали, слушая рассказ о пьянице Ное, который решил спасти от потопа всех тварей земных и для этого привел в свой ковчег каждой твари по паре. О Боже, Боже, мог ли ты продиктовать такое? Это же какой должен быть ковчег, чтобы в него столько тварей поместилось? И как Ной свозил их со всего мира? Слушая подобные рассказы, невольно думаешь, что тот, кто писал их, и сам был в сильно нетрезвом состоянии…
Вы морщитесь, месье Ульрих? Я не хочу обидеть ваши религиозные чувства, но как вы, скажем, объясните концовку истории о Каине и Авеле, приведенную в Библии? Каин убил Авеля, и за это Бог отправляет братоубийцу в изгнание. Каин в ужасе восклицает: «Всякий, кто встретится со мной, убьет меня!». Да кто «всякий – то», если на всей земле нет никого, кроме самого Каина и его отца с матерью – Адама и Евы? Ладно, положим, Каин мог повредиться в рассудке после убийства брата и забыть, что других людей на земле еще нет, – но Бог тоже это забыл, как ни странно. Он утешает Каина так: «Всякий, кто убьет Каина, отомстится всемеро». И принимает дополнительные меры безопасности: «И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его». Дальше еще забавнее, – Каин ушел в некую землю Нод и там женился: «И познал Каин жену свою, и она зачала и родила Еноха». Ну, не бред ли, месье Ульрих? И такого бреда в Библии намешано едва ли не на каждой странице, – как вы объясните это?
– Не следует воспринимать все буквально, – отвечал Ульрих. – Возможно, за внешней абсурдностью содержится глубокий внутренний смысл.
– А, понимаю, – насмешливо протянул граф. – «Верую, ибо это абсурдно». Но Тертуллиан сказал это от беспомощности и от обиды. Почему бы нам не признать, дорогой месье Ульрих, что Библия писалась вовсе не под диктовку Святого Духа, что в написании ее принимали участие люди малограмотные, необразованные, а порой – просто глупые. Если мы признаем это, все встанет на свои места, и нам не придется упражняться в софистике, защищая Священное Писание от справедливых обвинений.
– Господь с вами, ваше сиятельство, вы только подумайте, о чем вы говорите! – с возмущением вскричал Ульрих. – Разве под силу было бы человеку создать такую книгу? Разве под силу было бы человеку так воздать хвалу Богу! Разве мог бы человек своим умом дойти до этого?
– Если бы какой-нибудь один человек написал всю Библию, от начала и до конца, я бы мог с вами согласиться в том, что труд сей слишком удивителен, дабы быть созданием рук человеческих. Но, учитывая, что писалась Библия многими людьми, на протяжении веков, я удивляюсь иному: почему она столь несовершенна? С таким-то количеством людей, работавших над Библией, с такой-то массой времени, потраченной на нее, можно было создать книгу и получше.
А что касается хвалы Богу, – перестаньте, месье Ульрих, кривить душой! Тому Богу, который предстает перед нами в Ветхом Завете, хвалу воздавать можно разве только от страха. Он жесток, беспощаден, вероломен и несправедлив. Он подобен тем восточным деспотам, которых так блестяще показал Плутарх в своих «Жизнеописаниях». Эти деспоты любили лесть, раболепство, богатые приношения. Беда рассердить деспота: если он приходил в ярость, то уничтожал целые народы, не разбирая правого и виноватого, старого и малого. Деспоты брали в заложники детей и убивали их в отместку родителям; деспотов не пугала кровь, они лили ее по своему капризу; по капризу же они либо отнимали жизнь, либо оставляли ее. Ни один из их подданных не мог знать, что его ожидает: возвышение не по заслугам или гибель без вины. Таков и наш ветхозаветный Бог.
– А Иисус? – взволнованно вскричал Ульрих, лицо которого покрылось красными пятнами. – Иисус милосерден, Иисус – это высшее Добро и Любовь! Но сын не похож ли на отца, не слепок ли это отцовский?
– С чего вы взяли, что сын должен быть похожим на отца? – иронически улыбнулся граф. – Яблочко от яблоньки далеко может укатиться. Ваш аргумент слаб, но дело не в этом. Идея милосердного Бога – это уж полное сумасшествие или издевательство над здравым смыслом. Все, что происходит в нашем мире, начисто отвергает идею присутствия в нем милосердного Бога. Жестокости мира хорошо объясняются жестокостью Бога, но если Бог – не жесток, отчего в мире творятся жестокости, почему Бог допускает это?
О, я знаю, что вы сейчас скажете, месье Ульрих! Испытание человека, воздаяние в загробной жизни и все такое! А я помню случай, когда мы воевали с турками и отбили у них один христианский город, который они захватили на короткое время. В том городе турки согнали в цейхгауз и сожгли живьем всех горожан. Сожгли женщин, стариков и детей, – мы видели их обугленные трупы. И где был ваш милосердный Бог, когда дети живьем горели в огне? За что они умерли в таких страданиях? За грехи родителей? Нет, не может быть, не милосердно это со стороны Бога! Для того чтобы получить Царствие Небесное? Еще более немилосердно, – зачем жечь детей живьем, когда по одному мановению божьему они и так получили бы вечное блаженство в раю? Нет, что-то здесь не то! Либо Бог милосерден, но не всемогущ, а в иных случаях просто бессилен в борьбе со злом, либо Бог – жестокий и немилосердный деспот, – либо… либо Бога нет.
– О, Иисусе! – простонал Ульрих, утирая крупные капли холодного пота, выступившие на его челе. – А я считал вас нашим человеком. Вы ходили на мои проповеди.
– Да, ходил. Признаться, мне интересно было вас послушать. Вы пытаетесь пробиться к сердцу человека, и мне любопытно посмотреть, что у вас получится. К тому же, наша церковь с ее попами, монахами, обрядами, реликвиями, святыми мощами вызывает у меня такое отвращение, что я готов в индусы записаться, лишь бы быть подальше от «правильной веры».
– Бог выведет вас на истинный путь! – воскликнул Ульрих.
– Будем надеяться. До сих пор я шел путем отрицания… Но сменим тему. Я не спросил вас, месье Ульрих, как вам живется в моем замке, не правда ли здесь великолепно?
– Да, очень красиво.
– Я построил этот замок для моей третьей жены, она была такой романтичной. К сожалению, романтизм ее и сгубил: увлеклась молодым дворянином из древнего рыцарского рода. Дворянин ее, бедняжку, соблазнил, а после бросил. В этом самом замке она и умерла… от тоски, должно быть.
Мне не везло с женами, – продолжал граф Рауль со вздохом. – У меня их было общим числом семь, и все скончались при необычных обстоятельствах. В связи с этим обо мне даже ходят всякие мерзкие слухи, но кто бы только знал, чего стоило мне семерное супружество и семерное вдовство! Я совсем потерял интерес к женщинам; поверите ли, по дороге сюда я отказался от трех выходивших замуж прелестных крестьянских девушек, с которыми имел полное право провести первую брачную ночь… Но я хотел о чем-то потолковать с вами, месье Ульрих…
– Вы начали говорить об этом замке, – напомнил ему Ульрих.
– О замке?.. Да, замок великолепен… Горы, озеро… Но нет, черт возьми, не о замке я хотел с вами говорить, – сморщил лоб Рауль. – Ах, да! Ведь специально приберег это под конец разговора, для пущего эффекта, а сам заболтался и забыл! Дьявольщина, забыть о таком важном известии! Воистину, «старость медлительная подходит тихой стопою»… Утром я получил письмо из нашего города. Поздравляю вас, месье Ульрих: в городе восстание, и успешное! Его преосвященство, наш милый епископ, сначала публично отрекся от сана со словами: «Да послужит мой пример укреплению подлинной веры Христовой», а потом бежал из города, переодевшись монашкой. Епископский дворец разгромлен, собор Умиления Девы Марии, в котором вы проповедовали, – тоже. Всю церковную утварь растащили, а принадлежности богослужения сожгли. Серебряные раки с мощами святых, хранившиеся в соборе, притащили на монетный двор и переплавили в слитки серебра, а кости святых выбросили на помойку.
– Боже мой! – Ульрих покачнулся и ухватился за край стола, чтобы не упасть.
– Что с вами, месье? – искренне удивился граф. – Отчего вы побледнели? Вы должны радоваться, ведь сбывается то, о чем вы пророчествовали. Христианство очищается от грязи, и принимает свой первозданный вид. По-моему, еще святой Афанасий утверждал, что храм Божий внутри нас, – причем же тут священники и церкви, почерневшие скелеты и гнилые тряпицы от одежды.
– Не Афанасий, а апостол Павел сказал о храме Божьем внутри нас, – слабым голосом произнес Ульрих.
– Ну, пусть Павел, – согласился граф Рауль, поглаживая свою седую бороду. – Это еще весомее. Что вы так переживаете, не пойму.
– Не те способы, не те способы, – сказал Ульрих, горестно покачивая головой.
– Способы не те? – переспросил граф Рауль и от удовольствия даже стукнул кулаком по столу. – Мне это нравится! Вы не побоялись бросить вызов Риму, выступить против всей папской Церкви, не побоялись костра, но испугались сильных способов борьбы за ваши идеалы, за вашу веру, за вашу жизнь! Или вы рассчитывали, что все переменится само собой, неприметным образом? Борьба есть борьба, дорогой месье Ульрих! Вы всколыхнули и взбаламутили стоялую воду, и вы полагаете, что она не замутится? Сперва она будет мутнее, чем была, уверяю вас. А дальше зависит от вашего умения: сможете очистить воду – будет прозрачной, не сможете – останется мутной. А я с величайшим интересом посмотрю, что у вас получится, и стану помогать вам из отвращения к затхлому болоту.
Ну же, месье Ульрих, взбодритесь! Взбодритесь, и поедем в город, завтра же поедем. Вы нужны там, месье: ваши речи, ваш авторитет смогут спасти город от полной анархии и восстановить, а точнее, наладить порядок, новый порядок. Иначе вернутся церковники, вернется его преосвященство, ваша вера будет уничтожена, ваших сторонников перебьют; вы пойдете на костер, а я, скорее всего, закончу дни в какой-нибудь тюрьме, где меня тайно удавят… Завтра мы едем в город, месье Ульрих!
В алтаре церкви, лишенном своих врат, около дымящихся головешек потухшего костра спали несколько человек. Один из спавших заерзал, закашлялся, потом потянулся, громко зевнул и высунул голову из-под дорогой парчовой ризы, которой укрывался как одеялом. Минуть пять он смотрел на тонкий дымок, поднимающийся от пепелища костра, на спящих людей и на длинный неф собора, пронизанный столбами яркого утреннего света, падающего из окон.
По церкви гулял сквозняк; дверь храма, сорванная с одной петли, висела криво: ударяясь об стену, она издавала странные, одновременно глухие и звенящие звуки. Везде были видны следы разорения: на полу валялись разноцветные осколки разбитых витражей, куски гипса и мрамора от разрушенных статуй, разломанные доски икон, ошметки церковных одеяний, растоптанные восковые свечи, и еще много останков того, что составляло священное убранство церкви.
Укутанный ризой человек поднялся и сел. Еще раз от души зевнув, он толкнул лежащего рядом с ним другого человека, укрытого таким же парчовым одеянием, и сказал ему:
– Вставай, брат Иоганн, утро наступило. Холодно, и есть хочется.
– Отстань, Якоб, – послышался сиплый простуженный голос. – Я не хочу вставать. Я посплю еще.
– Замерзнешь, брат Иоганн. Костер совсем погас.
– Ну, так разожги его снова!
– Что проку разводить костер, когда на нем нечего пожарить. Один ученый богослов говорил мне, что даже в аду жгут огонь только в ожидании грешников. Вставай, брат Иоганн, пойдем добывать еду. Я очень хочу есть, клянусь райским блаженством!
– Да угомонись ты! – прикрикнул на Якоба кто-то лежавший у стены. – Отправляйся за едой, отправляйся в ад или в рай, отправляйся куда угодно, но дай поспать спокойно!
– Вот видишь, брат Иоганн, люди уже сердятся, – сказал Якоб, понижая голос. – Ну же, вставай!
– Ох, будь ты проклят! – с тяжким вздохом проговорил Иоганн, поднимаясь. – И черт меня дернул связаться с тобой еще там, в монастыре! Если бы ты не был таким толстым, я бы решил, что ты ангел мести, ниспосланный мне Господом за грехи.
– Это только Бог знает, кто кому за грехи послан! – возразил Якоб. – Уж как я-то намучился, брат Иоганн, с тех пор, как мы вместе с тобой таскаемся по свету!
– Замолчите вы! – зашикали на них со всех сторон. – Сумасшедшие расстриги! Идите отсюда, ради Христа, дайте поспать!
– Пошли, пошли, брат Иоганн, – зашептал ему Якоб. – Народ тут отчаянный и ничего теперь не боится. Пошли, пока нам бока не намяли.
Они вышли на улицу, обвернувшись ризами на манер римских тог. На соборной площади им повстречалась шумная компания, которая, по всей видимости, гуляла со вчерашнего дня:
– О! Глядите-ка, Якоб с Иоганном решили принять сан! Ишь, как разоделись, песьи дети! А не спросить ли нам папского благословения на то, чтобы сделать Якоба епископом? Точно, пошлем делегацию в Рим, пусть попросят за Якоба!
– Нет ли у вас что-нибудь из еды, добрые люди? – кротко обратился к ним Якоб. – Со вчерашнего дня мы ничего не ели.
– Со вчерашнего дня? Да ведь теперь только утро! – весело закричали ему. – Хорош постник, – больше одной ночи поститься не может!
– Как неопровержимо доказал в своих проповедях отец Ульрих, пост необязателен для христианина и даже вреден для него, – возразил Якоб. – Из-за несогласия с обязанностью поститься, – также как из-за общей бесполезности монашеской жизни, – мы и ушли из монастыря: я, брат Иоганн и отец Ульрих, которого тогда звали братом Ульрихом. Мы не побоялись бросить вызов самому Папе и первыми восстали против того, что давеча подняло на восстание и вас, а вы жалеете для нас еды?
– Правда, они пришли вместе с отцом Ульрихом, они – его друзья. Для друзей Ульриха – все что угодно, накормим их! Отнесем их в трактир на руках! – и кампания подхватила толстого Якоба и худого Иоганна и с криками потащила по улицам города:
– Дорогу героям! Эй, дайте дорогу героям борьбы с ханжеством и суевериями! Дорогу борцам с папской тиранией, дорогу тем, при имени которых Папа трепещет и обливается холодным потом!..
В трактире начавшая, было, трезветь кампания подзаправилась вином, отчего пришла в еще более веселое состояние чем раньше.
Молодой студент залез на стол и, размахивая руками, продекламировал:
– Догадайтесь, о ком эти стихи? – возопил студент и свалился бы со стола, если бы не был подхвачен товарищами. Он пытался сказать еще что-то, но его никто не слушал. Студент пригорюнился, но тут его взор упал на Иоганна и Якоба:
– Эй, святые братья, расскажите о вашей жизни в монастыре! Греха в ней, поди, было целое море.
– Мы жили в горах, в маленькой обители, удаленной от селений, – ответил Якоб с набитым ртом. – А потому греха было немного. Ну, пьянство, конечно… Чревоугодие, само собой… Богохульство, – куда же без этого?.. А больше, пожалуй, ничего такого особенного. Вот брат Иоганн может много интересного рассказать: до того как его сослали к нам, он жил в большом монастыре.
– Говори, Иоганн, говори! – оживился студент. – Страсть как хочется послушать про безобразия монахов.
Иоганн выразительно поглядел на Якоба и с неохотой начал рассказ:
– Да, я принял постриг в большом монастыре, далеко отсюда. Не буду называть вам его, это не важно, как он называется, – везде одно и то же. Монастырь тот был богатым: он получал дары от верующих, имел обширные земли и вел изрядную торговлю. Продавал иконки, крестики, лампадки, вино, хлеб, мясо, ткани – для их производства имелись собственные мастерские, – свечи, также своего изготовления, и еще много такого.
– А вы индульгенциями возмущаетесь, все просто помешались на индульгенциях, – вставил свое слово Якоб, обращаясь к студенту. – Что там доходы от продажи индульгенций – мелочь, пустяки по сравнению с другими доходами папской Церкви.
– Мы не доходами возмущаемся, мы против оскорбления и извращения учения Спасителя, – с трудом проговорил студент.
– Богат был монастырь, – продолжал Иоганн. – Богат и славен. В него часто приезжал сам архиепископ. Но ездил он не только по денежным делам, не только для бесед с нашим настоятелем, и уж тем более, не для общих молитв с братией! Была у него страсть к бойцовым собакам, и у нас в монастыре разводили и обучали их на специально устроенной для этого псарне. Собаки вырастали жутко свирепые, их охотно покупали знатные господа для защиты своих домов и имений, но главное, собаки те умели отчаянно драться на боях и грызлись на смерть. Когда к нам приезжал архиепископ, то для него обязательно устраивались такие бои, продолжавшиеся несколько дней. А чтобы его преосвященству было интереснее смотреть, приглашались еще зрители из знатного сословия; иные приезжали со своими собаками и спорили на деньги, которая из собак выиграет. Как-то на святках бои длились неделю, на них погибло около сотни псов, арену не успевали очищать от крови. Но его преосвященство был недоволен: пес, на победу которого он рассчитывал, издох, не дожив до последней решающей схватки.
А у нашего настоятеля была иная страсть. Его мучил бес похоти, и так был силен, проклятый, что бороться с ним было бесполезно. Во всяком случае, отец настоятель никогда не боролся; в какой-то книге он вычитал, что бесу надо дать волю, тогда, мол, его злые силы скорее иссякнут, и с бесом легче будет справиться. Отец настоятель так и делал: для того чтобы успешнее одолеть беса похоти, он ездил в женский монастырь Святой Агнессы, где имел связь с аббатисой, одержимой тем же бесом. Вот они вместе с чертом и сражались.
– Ну, совсем, как я и моя соседка – вдова плотника! – вскричал Якоб и осушил стакан вина.
– Но как они ни старались, черт был сильнее, – продолжал Иоганн. – К тому же, отцу настоятелю приходилось еще исповедовать наедине молоденьких служанок и наставлять гулящих женок на путь истинный: где уж тут победить беса! В конце концов, наш аббат бежал от нас, прихватив все деньги из монастырской казны. Ходили слухи, что он уехал в Алжир, принял там магометанство и завел себе гарем.
Студент от удовольствия хлопнул себя ладонями по ляжкам и прочитал стишок:
– Какой хороший стишок! – сказал Якоб. – Вы мне повторите его после, господин студент, я постараюсь запомнить.
– После того как наш отец настоятель сбежал, нам навязали нового аббата, – продолжил свой рассказ Иоганн. – Тот женщинами не интересовался, поскольку был склонен к содомии. Он окружил себя любимчиками из числа молодых смазливых послушников, а все остальной братии пришлось туго. Аббат со своими ангелочками жил подобно какому-нибудь Калигуле, а нас они держали в черном теле. За малейшую провинность – плети, за ослушание – сырой подземный карцер. Мы пытались жаловаться его преосвященству, но новый аббат такие для него собачьи бои устроил, и такие подарки преподнес, что архиепископ встал на его сторону. Жалобщиков наказали: кого плетьми, на кого наложили строгую епитимью, кого в карцер заперли, кого разослали по дальним монастырям. Я был среди последних: так я очутился в горах и встретил там брата Якоба, будь он неладен!
– Не встретил бы меня, не сидел бы здесь, а все таскал и таскал бы воду из реки, если бы, конечно, не сорвался с обрыва и не сломал себе шею! – живо возразил Якоб. – Ты и с нашим аббатом не очень-то ужился. Да ты ни с кем и нигде не уживешься: ты брюзга и со всеми ссоришься; тебя даже из ада выгонят. Только я, с кротостью своей, могу терпеть тебя.
– Можно подумать, что ты воду не таскал. У себя в глазу бревна не видишь, брат Якоб.
– Если не вижу, то его там нет. Бревно в глазу невозможно не заметить.
– Ты всегда был еретиком и безбожником, брат Якоб.
– Чья бы корова мычала, а чья бы и помолчала!
– А вы подеритесь, святые отцы! Ну-ка, давайте, смелее! – стал подзуживать их студент.
– Без нас уже дерутся, – Иоганн показал на противоположный угол зала, где сцепились три человека.
– Причащение – лишь символ вкушения плоти и крови Христа! Нет, причащение – это превращение вина с хлебом в кровь и плоть Христову! Врешь, хлеб и вино сразу становятся плотью и кровью, а не в ходе причащения! – трясли они друг друга за грудки.
– В вере много неясного, – пробормотал студент.
– Вот приедет отец Ульрих и прояснит неясное, – сказал Якоб, вытрясая остатки вина из бутылки в свой стакан.
Вначале решили, что проповедь будет прочитана в самом соборе, но так он был разгромлен, а кроме того, церковные строения были теперь неприятны народу, то Ульриху предложили выступить под открытым небом. Он согласился, и на соборной площади была сколочена из досок высокая кафедра.
В этом году осенняя погода менялась подобно погоде апрельского дня: если с утра набегали тучи, то в обед светило солнце, вечером шел проливной дождь, а к ночи на безоблачном небе появлялась яркая луна.
Когда Ульрих взошел на кафедру, как раз стал накрапывать дождик, хотя еще час назад можно было поклясться, что дождя не будет. Несмотря на то, что морось быстро сменилась настоящим ливнем, Ульрих сбросил капюшон и снял берет. Длинные редеющие волосы проповедника намокли в одну минуту; Ульрих откинул их со лба, и они рассыпались неровными прядями по его плечам и спине.
– Братья и сестры! – начал он. – Большие перемены произошли в нашем городе, пока меня не было…
Ульрих сделал паузу и утер лицо.
– Бедненький! – заохала какая-то женщина в толпе. – Промокнет до нитки. Навес бы ему сделали, что ли, когда кафедру сколачивали. Ох, эти мужчины! До чего бестолковые!
– Пусть наденет берет, зачем он его снял, – проворчал хмурый мужчина, стоявший слева от сердобольной женщины.
– Потому что Христос никогда в берете не говорил с народом, – назидательно произнес другой мужчина, стоявший справа.
– Христос-то, наверное, плаща не носил, и сапог тоже, – тут же вставила женщина. – А у нас осенью без плаща и сапог не обойдешься. А там зима наступит, тогда…
– Помолчи, кума, – прервал ее хмурый мужчина. – Слушай, он дальше говорит.
– …Большие перемены произошли. Да, большие перемены! Закрыты языческие капища, которые, как бы в издевку над Евангелием, назывались храмами Божьими. Выброшены идолы, которым поклонялись вместо Бога Единого. Уничтожены колдовские предметы, которые якобы обладали чудодейственной силой, а по сути, были лишь теми предметами, кои видел наш глаз, и ничем более! Нанесен удар по суеверию, отвращающему от Христа; нанесен удар по ханжеству, прикрывающему глумление над именем и духом Христовыми; нанесен удар по мнимой святости, – ибо никто не свят, кроме Христа, – по мнимой святости, за которой скрывались извращение веры и пустота! – Ульрих перевел дух и отряхнул капли дождя со лба.
– Истинно, истинно так! – раздалось множество голосов в толпе.
– Заболеет, бедняжка, – продолжала сокрушаться сердобольная женщина.
– Большие перемены произошли… Но все ли они во благо, все ли они во имя торжества веры Христовой? Сверимся с заповедями Спасителя, посмотрим, так ли мы делаем, как Он нам завещал? Да, свергнута власть лжепророков и разорваны цепи, которыми сковали они нас, разрушена темница, в которой держали нас, разбиты орудия, которыми мучили нас! Рассеян мрак обмана, в который мы были погружены. Но возрадовался ли Спаситель, глядя на нас? Нет, не возрадовался! Что видит Он в граде нашем ныне? Разбой и воровство, пьянство и разврат. Даже те, кто должен был бы, казалось, показывать пример христианского поведения остальным, погрязли в пороках! – Ульрих стряхнул воду с волос и окинул взглядом народ на площади, как будто выискивая кого-то. – Стыдно, братья и сестры! Стыдно и грешно!
– Ой, правда, правда! – прорезал наступившую тишину женский возглас.
– Но я знаю, что как бы не был силен лукавый, соблазняющий нас и толкающий ко греху, мы одолеем его! Мы одолеем нечистого, ибо есть у нас заступник, перед которым трепещет сатана и бежит от одного его слова. «Христос наш заступник всегда и во всем, к Нему обратившись, дорогу найдем!» – торжественно отчеканил Ульрих. – Он поможет нам наладить новую жизнь, лишь обратимся к Нему сердцами нашими! Братья и сестры, я привез вам гимн, сложенный в честь Спасителя в Германии и присланный мне моими немецкими друзьями. Я предлагаю, чтобы он стал гимном нашего города:
Ульрих, весь дрожа, еле выговорил последнюю строку стихотворения.
– Совсем окоченел, бедолага! – всплеснула руками сердобольная женщина, а люди уже лезли на кафедру и восторженно кричали:
– Отец Ульрих – наш Моисей! Главой города его! Изберем Совет, главой – отца Ульриха! В епископский дворец его! Отца Ульриха – в епископский дворец!
Замерзшего, насквозь промокшего Ульриха подхватили и понесли по улицам к дворцу.
– Ну вот! Он им говорит, не сотвори себе кумира, а они из него кумира делают, – пробормотал хмурый мужчина.
– Вы хотя бы капюшон ему на голову накиньте, дурни! Заболеет, ох, заболеет отец Ульрих! – женщина вздохнула, плотнее закуталась в плащ и пошла к своему дому.
– Я вас на площади искала, а вы тут! Весь город собрался послушать проповедь отца Ульриха, а вы сидите и пьете пиво, бездельники! – накинулась женщина на Якоба и Иоганна, придя домой.
– Милая вдовушка, не сердись! Мы хотели пойти, да начался дождь, – стал оправдываться Якоб.
– Дождя испугались! А вот отец Ульрих дождя не испугался, промок до ниточки, бедняжка! – перебила вдова.
– Брату Иоганну нельзя мокнуть, у него от сырости кости ломит, – невозмутимо продолжал Якоб.
– Это правда, сестра. От сырости меня всего корючит, корежит и выкручивает. Каждая косточка ноет, каждый сустав вопиет, – грустно подтвердил Иоганн.
– А костей в нем много, и если каждая принимается ныть, то такой стон раздается, будто сотни грешников мучаются в аду, – сказал Якоб.
– Но у тебя-то столько жира, что тебе и ледяная вода не страшна; ты, как утка, можешь плескаться и в полынье, – возразила вдова. – Жира у тебя больше, чем костей.
– Необразованная женщина! Ты даже не знаешь, что у всех людей одинаковое число костей, – немедленно возразил Якоб.
– Врешь! У мужчин на одну кость меньше, чем у женщин, иначе из чего бы Господь сотворил Еву? В Писании ясно сказано, что Еву Господь сотворил из ребра Адама, – женщина с превосходством посмотрела на Якоба.
– Ты читала Писание? – изумился Иоганн.
– Она? Она вообще неграмотная! – ответил ему Якоб.
– Зачем женщине грамота? Это вам, лежебокам и лодырям, только бы отлынивать от работы, да книжки читать, – вдова уперла руки в бока и нависла над Якобом. – Да и то, известно нам, какие вы читатели: вечерком возьмет книгу в руки, а уже и храпит на весь дом! А нам, женщинам, читать некогда: целый день мы по хозяйству и крутимся, и вертимся, и носимся, и мчимся! Где тут читать? Но нам чтение и не нужно: это мужчины – дураки, своим умом жить не могут, так в книгу за чужим лезут. А мы, женщины, без книг понимаем, что к чему; послушали бы вы разговоры наших кумушек – все разложено по полочкам, и на все есть ответ. Эх, если бы не наша женская доля, мы бы везде заправляли, а мужчины были бы у нас вроде прислуги! Но ничего, ничего, настанут еще такие времена…
– Вдовушка моя дорогая! Что ты так разошлась? – ласково произнес Якоб и попытался положить голову на ее грудь.
Женщина с возмущением отпихнула его:
– Уйди, противный толстый монах! И что я с тобой живу? Какой мне от тебя прок?
– Ну, ты сама знаешь… – Якоб обнял ее за талию.
Вдова отбросила его руку:
– Ты меня с собой не равняй! Я женщина честная, а про таких, как ты, отец Ульрих сегодня правильно сказал, что вы пьяницы и развратники. Всех вас надо заставить камни ворочать или лес валить!
– Он так и сказал? – удивился Иоганн.
– Да, да, так и сказал! «Камни, говорит, им ворочать или лес валить. Узнают тогда, как пьянствовать и лодырничать, да женщин обижать!» Про вас сказано, про вас! То-то вы не пришли на проповедь, побоялись правдивого слова!
– Козочка моя, и тебе будет меня не жалко, когда меня ушлют в каменоломни? – проникновенно спросил Якоб.
– Вот еще! – фыркнула вдова. – Я себе получше жильца найду!
– А я тебе кусочек свининки оставил – самый сочный. А еще паштет в капустных листочках на тарелочку положил.
– Негодяй, так я же все это и приготовила!
– Вот и покушай с нами, моя рыбка. Брат Иоганн, налей ей пива. Садись рядом со мной, любовь моя. «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими…»
– Какие кудри, ты что! У меня прямые волосы. А-а, понимаю, ты эти слова говорил какой-то кудряшке! Мерзкий потаскун! – хотевшая присесть вдова вскочила и опять уперла руки в бока.
– Ты не читала Писания, а это оттуда.
– В Писании говорится о голубиных глазах и кудрях? Ты меня совсем за дуру держишь?
– Клянусь, именно так и говорится, – Якоб перекрестился на висящее на стене распятие.
– Точно. Брат Якоб правду говорит, – подтвердил Иоганн и тоже перекрестился.
– Крестное знамение и поминание имени Божьего всуе – грех. На нашей улице теперь крестится и божится одна полоумная старая Мадлен, но что с нее взять? А вы что, тоже полоумные? – сказала вдова, снова усаживаясь за стол. – Ну, толстяк, что ты там говорил о голубиных глазах? Продолжай, раз это из Писания.
– «Волосы твои, как стадо коз, сходящих с горы Галаадской»
– Вот это про меня, – кивнула вдова, подставляя Иоганну кружку, чтобы он налил ей пива.
– «Зубы твои, как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни».
– Четырех уже нет, – вздохнула вдова.
– «Как лента алая губы твои, и уста твои любезны».
– Ага, попробуй у нас пожить с любезными устами, – хмыкнула вдова. – Пока не отбреешь кого надо, да как следует, не успокоятся.
– «Как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими».
– Что такое «ланиты»? – вдова поперхнулась пивом.
– Щеки.
– А-а, щеки! Тогда ладно…
– «Шея твоя, как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем – все щиты сильных».
– Не может быть в Писании такого! – возмутилась вдова.
– Почему?
– Шея как столп для тысячи щитов? Ты напился, вот и несешь невесть что!
– Клянусь, там так сказано!
– Точно, точно, так и сказано, – подтвердил Иоганн.
– Вы – пьяницы, вам верить нельзя.
– Продолжать или нет?
– Продолжай, – посмотрим, что ты еще наврешь.
– «Два сосца твои, как дойны молодой серны…»
– Остановись! Фу, в краску вогнал! Чтобы в Писании говорилось о сосцах?! Чтобы Святой дух о них писал?! Да ты издеваешься надо мною!
– Клянусь…
– Хватит клясться! Ох, выгоню я вас скоро, бездельники, пьяницы! Вы у меня дождетесь! Камни вам таскать, камни! Или лес валить, проклятые лентяи!
Бургомистр сидел в кресле, в гостиной Жана, и терпеливо ждал, когда тот найдет время с ним поговорить.
В доме было очень тихо. Слуга, вошедший для того чтобы поправить поленья в камине, ступал бесшумно и старался не лязгать кочергой.
«Ровно через десять минут мессир Жан освободится», – шепнул он бургомистру. Действительно, через пять минут на втором этаже послышался голос Жана, зовущего слугу, и еще через пять минут в гостиную вошел сам Жан.
– Добрый день, герр бургомистр! – поклонился он. – Что привело вас ко мне?
– Добрый день, герр Жан, – отвечал бургомистр, поднимаясь с кресла и в свою очередь кланяясь. – Видите ли…
– Может быть, вы расскажете мне о цели вашего приезда за ужином? – прервал его Жан. – Сейчас время ужинать, и у меня имеется ровно двадцать минут для еды. Вы не откажетесь поужинать со мной? Я буду ужинать и слушать вас – таким образом, мне удастся совместить два дела.
– О, герр Жан, вы так пунктуальны и педантичны! Вы могли бы быть образцовым немцем, если бы не были французом, – почтительно заметил бургомистр.
– Благодарю вас, герр бургомистр, но я предпочитаю быть образцовым христианином, – возразил Жан.
– Конечно, конечно, это важнее всего! – тут же согласился бургомистр.
Пока они вели этот разговор, слуга накрыл на стол и принес ужин на двоих.
– Прошу вас, герр бургомистр. Извините, если моя трапеза покажется вам скудной. На ужин я ем только рыбу. После тяжелой еды клонит ко сну, а мне еще предстоит до поздней ночи отвечать на письма моих единомышленников.
– Очень разумный подход, герр Жан.
– Но мы теряем время. Я слушаю вас, герр бургомистр. Что привело вас ко мне?
– Видите ли, герр Жан, в нашем городе произошли большие перемены. У нас снова случилась революция: на выборах победили радикалы. Они заняли большинство мест в Совете и проводят собственную политику.
– Значит, вы больше уже не городской голова? – бесстрастно произнес Жан.
– Почему? – поднял брови бургомистр. – Я поддержал тех, кого избрал народ, и они попросили меня остаться на моем посту. «Если кто-то хорошо работает, зачем его снимать?» – сказали они. Так что я по-прежнему бургомистр.
– Что же привело вас ко мне?
– Взяв маленький отпуск, я специально приехал к вам. Вы оставили по себе хорошую память у нас. Все помнят ваши прекрасные проповеди, все знают, как вы привели в порядок наше законодательство, все до сих пор восхищаются вашими организаторскими способностями.
– Мне это лестно слышать, но мы опять теряем время, а его осталось не так уж много до конца ужина.
– Да, я понимаю, что вы очень занятой человек, поэтому перехожу к сути дела, – заторопился бургомистр. – После известных вам беспорядков, учиненных в нашем городе преступными элементами, Городской Совет принял решение учредить особый орган по надзору за поведением и нравственностью граждан. Это было, когда вы уже уехали, но идея принадлежит вам. Помните, вы мне говорили, что хорошо бы создать некий… забыл, как вы его называли, – Комитет?..
– Я не давал названия.
– Да, конечно, дело не в названии!.. Комитет, состоящий из уважаемых проповедников и городских старейшин, который исходя из принципов веры осуществлял бы контроль за частной жизнью горожан.
– У меня была такая идея, но вы ее отвергли.
– О, будьте снисходительны, герр Жан! Я не мог одобрить ваш план, пока он не получил поддержки в Совете и у наших почтенных граждан. Я всего лишь выборное должностное лицо и мною руководит воля народа, избравшего меня. Ныне, когда народ хочет учреждения Духовного Комитета…
– Лучше назвать этот орган Коллегией, – сказал Жан.
– Коллегией? Да, вы правы, так гораздо лучше… Ныне, когда народ хочет учреждения Духовной Коллегии, этого хочу и я. Но кто, лучше вас, справится с управлением этой Коллегией? Нет такого человека, который лучше вас справился бы с управлением ею! С тем я и приехал к вам; я приехал к вам, чтобы просить вас возглавить Духовную Коллегию нашего города, герр Жан.
– Вот как? Но вы, видимо, забыли, что я предлагал цельный и стройный план переустройства общественной и частной жизни горожан, – вы же взяли из этого плана лишь один фрагмент, да и то последний, – Жан отставил в сторону пустую тарелку, которую немедленно убрал слуга, аккуратно вытер губы салфеткой, отпил из большого стеклянного бокала чистой воды и снова вытер салфеткой губы.
Бургомистр терпеливо ждал.
– Да, мой план был цельным и стройным, – продолжал Жан. – Вначале следовало составить формулу исповедания, то есть свод наиважнейших правил для верующих, – я это сделал. Затем нужно, чтобы все присягнули соблюдать эти правила; причем, отказавшиеся граждане должны быть исключены из церкви, а недостойные – отлучены. И только в последнюю очередь в моем плане идет речь об учреждении Духовной Коллегии, как мы ее сегодня назвали. Однако вы все поставили с ног на голову. Какой прок учреждать Духовную Коллегию, когда граждане еще не одобрили составленную мною формулу исповедания и не приняли присягу на верность ей? Мы ведь не инквизицию создаем, а принципиально новый тип общины верующих, где насилие, если в нем возникнет необходимость, будет осуществляться по воле и с одобрения большинства членов этой общины.
– Это очень разумно, и я лично с вами полностью согласен, но как вы уговорите наших почтенных горожан принести присягу? Получится, что они сами добровольно отдадут себя под контроль Коллегии, – позволил себе выразить сомнение бургомистр.
– Слово Божье творит чудеса. Я неустанно буду увещевать ваших бюргеров с помощью Писания. Если даже невежественная чернь восприняла слово Божье, пусть извращенно, и выступила против папизма, пусть разбойничьими образом, то неужто люди просвещенные не услышат Слово Господа нашего? Грохочут раскаты грома Господня уже по всей земле, и во многих местах испепелили уже молнии гнева Божьего папистские гнезда! Посмотрите, что творится в Германии: князья не признают власть римской блудницы и спасают от Папы бывшего монаха, не побоявшегося бросить вызов Риму!..
А посмотрите, что творится в области, соседней с вашей: епископ бежал оттуда, все храмы ложной веры закрыты, избран Городской Совет, в который вошли истинные христиане, а председателем его стал еще один бывший монах, а ныне верный последователь идей Спасителя. Сей проповедник, правда, наивен и витает в облаках, но я-то твердо стою на земле, как вы сами могли убедиться.
Вам нужны дополнительные доказательства этого? Пожалуйста. У вас за последнее время произошли две революции: одна консервативная, другая – радикальная. Ответьте мне, покусился ли кто-нибудь из революционеров на те установления, что были введены мною? Впрочем, можете не отвечать, я и без вас знаю ответ… Время, отведенное на ужин, истекло. Я вынужден прекратить нашу беседу, герр бургомистр.
– Виноват, я задержу вас еще на одну минуту, – сказал бургомистр, поднимаясь из-за стола вслед за Жаном. – Я так и не понял, вы согласны возглавить нашу Духовную Коллегию?
– А вы согласны с моим планом; согласны принять его полностью, а не по частям?
– О, да! Я согласен! Только я попрошу вас, чтобы вы сами убедили Городской Совет принять его, и выступили перед нашими гражданами с необходимыми разъяснениями. Поймете меня, герр Жан, я всецело на вашей стороне, но я всего лишь слуга народа.
– Я вас понял, герр бургомистр, – сказал Жан, направляясь к выходу из гостиной.
– Когда же вы к нам приедете? – побежал за ним бургомистр.
– Скоро. Я закончу читать лекции в университете, подготовлю для нашей христианской общины достойного проповедника вместо себя, разберусь с кое-какими делами, – и приеду, – отвечал Жан уже с лестницы.
– Мы будем очень вас ждать, герр Жан! – прокричал ему вслед бургомистр.
На заседании Городского Совета обсуждался план по переустройству религиозной и общественной жизни города. Поскольку бургомистр уже успел провести необходимую разъяснительную работу среди своих коллег, то обсуждение носило формальный характер, принятие плана было заранее предопределено.
Жан начал со свода правил для верующих, который он составил. Собравшиеся слушали его вполуха, посматривая на замерзшие окна и кляня про себя бургомистра, экономившего на отоплении здания Совета.
– «Итак, кого хочет, милует, а кого хочет, ожесточает, – раздавался уверенный голос Жана. – А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «Зачем ты меня так сделал?». Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой – для низкого? Что же, если Бог, желая показать гнев и явить могущество Свое, с великим долготерпением щадил сосуды гнева, готовые к погибели, дабы вместе явить богатство славы своей над сосудами милосердия, которые он приготовил к славе».
О чем говорит нам этот отрывок? Не о том ли, что те, кто удостоены милосердия Божьего, отмечены богатством славы его, а те кто предназначены Господом для низкого употребления, лишены милости Божьей? И нам ли вмешиваться в Божественный промысел и переделывать то, что Им сделано? Нет, судьба каждого из нас определена Господом, и никто не в силах изменить волю Его никакими делами, никакими подвигами, никакими молитвами, ни постом, ни паломничеством.
Значит ли это, что мы можем опустить руки, и ничего не делать? Отнюдь. Мы обязаны трудиться в поте лица своего, как Он приказал нам, избегать греха и всегда помнить об искупительной жертве Сына Божьего, принесенной во имя всех нас. Трудиться и остерегаться греха – вот наши главные задачи. Грех же велик и многообразен – он и в лени, и в расточительстве, и в плотском соблазне, и еще во многом и многом.
Для борьбы с грехом и для жизни во Христе, я и предлагаю принять мой план. После ознакомления с формулой исповедания, мною составленной, и принятия присяги о неукоснительном следовании этой формуле во всем, мы учреждаем Духовную Коллегию, которая будет следить, дабы все граждане выполняли то что им предписано и на верность чему они присягнули.
– Председателем Коллегии, конечно же, будет герр Жан, – сказал бургомистр. – Нет возражений? Хорошо. Считаем этот вопрос решенным.
– В Коллегию войдут двенадцать старейшин и восемь пасторов. Я сам составил список пасторов, которые, по моему мнению, достойны занять должности в Коллегии, – Жан передал бумагу бургомистру. – Старейшин же пусть выберет Городской Совет. Пасторы и старейшины будут не только разбирать важные проступки против веры и нравственности, не только судить граждан, но и надзирать за ними. Члены Коллегии должны постоянно совершать обходы домов горожан, увещевать народ и налагать наказания. Следует помнить, что снисходительность к грешникам не подобает членам Коллегии, ибо они не просто провозвестники евангелической истины, но и ее защитники, мстители за обиды, нанесенные имени Божьему.
– Не будет ли волнений в городе? – раздался чей-то голос с дальнего конца стола.
– Не будет. Как вам известно, я в течение двух недель после своего возвращения беседовал с горожанами, разъяснял им Слово Божье и заповеди Христовы. Большинство граждан устали от хаоса, тревожатся за свое будущее и будущее своих близких, поэтому они согласны с принятием моего плана, – Жан старался рассмотреть того, кто задал ему этот вопрос.
На дальнем конце стола молчали.
– Можете не опасаться, волнений не будет, – повторил Жан. – Но, тем не менее, я хотел бы поделиться с уважаемым Советом некоторыми сомнениями по поводу того, что происходит сейчас в городе.
– Мы слушаем вас, герр Жан, – насторожился бургомистр.
– Повторяю, в городе хаос. Ничто не доведено до конца, всюду разброд и шатания. Так было, когда я приехал к вам в первый раз, то же самое я вижу и теперь, после возвращения. Удивительно, что не все церкви еще закрыты, продолжают существовать и монастыри. Это все оттого, что сохраняется идолопоклонство и вера в таинственную власть священнического сословия. Многие из тех, кто считают себя христианами, до сих пор продолжают верить в реликвии, чем беззастенчиво пользуются обманщики-попы. Я видел своими глазами, как в одной церкви поп показывал верующим архитриклиновое вино и говорил, что Архитриклин – это имя новобрачного в Кане, на свадьбе, на которой присутствовал Христос. Между тем, как мы все знаем, архитриклин – название распорядителя на пиру. Приведу вам другой пример, – я не поленился и пересчитал кости Святого Януария и Святого Варфоломея, хранящиеся в монастырях и церквах нашего города – получилось, что Януарий имел два тела, а Варфоломей – три с половиной. Хуже того, в одной церкви я различил кости осла, которые поп выдавал за мощи Варфоломея, а в другой – за мощи Януария выдавались остатки лошадиной ноги.
Среди членов Совета послышались смешки.
– Да, это было бы смешно, когда бы не было надругательством над христианством, – жестко произнес Жан, и смех тут же прекратился. – Дьявол, видя людскую глупость, пустил в ход обман, заключающийся в том, чтобы делать из костей реликвии. Вместо того чтобы искать Христа в Его слове, в Его таинствах и в Его духовных милостях, люди, по своему обыкновению, погнались за Его одеяниями, рубашками и бельем. Точно так же поступили люди с апостолами и мучениками, а именно, вместо того чтобы размышлять над их жизнью, дабы следовать их примеру, они все старания обратили на созерцание и хранение, как сокровищ, апостольских костей, одеяний, поясов, шапок и прочего хлама. Но даже и просто хранить реликвии, пусть и не поклоняясь им, – вредно, потому что опыт показывает нам, как быстро хранение переходит в поклонение. Я согласен, что люди не сразу доходят до явного идолопоклонства, но постепенно они переходят от одного заблуждения к другому, пока не падут в пропасть. Иногда говорят, что вера в святые реликвии – это удел простаков или неразумных женщин. Нет, это общее заблуждение, одобряемое теми, кто держат в руках управление Церковью!
Вот так неразумное желание собирать реликвии, бывшее первоначально у верующих, превратилось в столь очевидную гнусность, что люди не только совсем отвернулись от Бога, чтобы увлечься вещами тленными и бесполезными, но и путем отвратительного святотатства стали поклоняться мертвым и бесчувственным творениям, вместо единого живого Бога!
Я призываю вас, уважаемые господа, прекратить кощунство и немедленно закрыть все оставшиеся в городе рассадники язычества. Реликвии уничтожить, чтобы прекратить соблазн идолопоклонничества; храмы приспособить под молельные дома, а также под склады или что-нибудь в этом роде, полезное для города и горожан. Монастыри закрыть, также найдя им полезное применение; монашество – как ненужное и несовместимое с идеями Христа – ликвидировать, а самих монахов обратить в добрых христиан, живущих в миру. Имущество и деньги монастырей, равно как и храмов, изъять в городскую казну.
Члены Совета оживленно зашумели.
– Ого-го! Тут такие деньги! – воскликнул кто-то.
– Не ради изъятия денег закрываем мы церкви и монастыри, но во имя Бога нашего, которому не нужны посредники между Ним и каждым из нас, – наставительно сказал Жан. – Кстати, насчет денег, – я бы посоветовал уважаемому Совету выделить некоторые средства на благотворительные нужды, на помощь бедным. Да, бедняки прокляты Богом и отмечены Им как предназначенные к погибели, но это не означает, что мы не должны помогать сим несчастным. Долг христианского милосердия зовет нас позаботиться о них.
– И в городе будет спокойнее, если беднота не будет стоять на грани отчаяния, – согласно кивнул бургомистр. – Ваши предложения очень разумны, герр Жан. Они вдвойне разумны, потому что обоснованы как верой, так и здравым смыслом. Однако меня тревожит то, что мы фактически идем на открытый конфликт с Римом. Не слишком ли это радикально даже для нашей радикальной партии? …
– Да, да, слишком радикально! – испуганно вскричали на дальнем конце стола.
– …Ведь война с Римом для нас нежелательна, – закончил свою мысль бургомистр.
– Почему? – Жан изобразил удивление. – Почему вы боитесь войны, уважаемые господа? Если воспользоваться лексикой герра бургомистра, война вдвойне разумна для нашего города, как с точки зрения веры, так и основываясь на здравом смысле. С точки зрения веры борьба за истинное христианство есть дело богоугодное и возвышенное. Исходя из здравого смысла, война – дело чрезвычайно прибыльное. В результате прошлой войны, которую вел ваш город с соседями, городские корпорации получили огромные прибыли. Почему же вы опасаетесь войны, господа?
– А потери людей в военных действиях? – спросил бургомистр.
– Но не вы же будете сражаться на поле боя и погибать! Это удел солдат и ополченцев, то есть тех самых бедняков, которых Бог уже отметил своим проклятьем. Их гибель в бою – лишнее доказательство того, что они прокляты. А места погибших горожан займут на черных работах нищие выходцы из деревень. Городу от этого опять-таки только польза, поскольку новые рабочие здесь чужаки, не имеют прав, не имеют связей с коренным населением, следовательно, не способны на бунты, ведущие к серьезным последствиям, – снисходительно пояснил Жан.
– Но если мы проиграем войну? – снова выкрикнули с дальнего конца стола.
Жан вздернул голову и холодно проговорил:
– Вы знаете лучше меня, что любое крупное дело связано с риском. Если вы боитесь риска, не занимайтесь делами.
– О, герр Жан, я думаю, ваши объяснения всех устраивают! – сказал бургомистр. – Я полагаю, господа члены Совета, что нам надо голосовать за все предложения герра Жана разом, не теряя времени на их обсуждение по отдельности. Тем более что у нас тут, как вы, наверно, почувствовали, холодно, и мы с вами уже порядком замерзли. Увы, городской бюджет не позволяет нам тратить много денег на покупку дров!.. Нет возражений против голосования за все предложения герра Жана разом? Хорошо… Тогда я попрошу вас начать голосование. Его порядок вам известен: кто голосует за предложения герра Жана, кладет в ящик белый шар, кто голосует против предложений герра Жана, кладет в ящик черный шар. Прошу вас, господа, приступайте…
С некоторых пор Ульрих стал замечать, что во время его проповедей некая женщина всегда садится напротив кафедры, смотрит на него, не отрываясь, а когда встречается с ним взглядом, тут же отводит глаза и краснеет. Еще он заметил, что женщина эта часто глядит на него как-то странно, с непонятным выражением, в котором было что-то жалостное и очень доброе: мать Ульриха смотрела на него так, когда он был ребенком. Одета была женщина в скромное серое платье, единственным украшением которого был белоснежный отложной воротник, а голову ее украшал чепец, тоже белый, закрывающий шею и уши.
Обычно после окончания проповеди Ульриха окружали верующие и задавали ему множество вопросов, но женщина в сером платье ни разу еще не подошла к нему: она стояла позади всех и внимательно слушала то, что он говорил.
Постепенно Ульрих привык к ее присутствию, поэтому огорчился, когда однажды не увидел эту женщину на проповеди. Не пришла она и в следующий раз, пропустила еще одну проповедь, а когда, наконец, появилась, то была грустна и размышляла о чем-то своем.
Огорченный ее отсутствием Ульрих был теперь еще более удручен ее грустным видом. У нее явно были какие-то неприятности, а может быть, с ней случилась беда, но как было узнать об этом? Казалось бы, чего проще: на правах пастора проявить участие и расспросить женщину о ее делах, но Ульрих не смел и подумать о таком, ибо чувствовал, что его интерес вызван не пасторским вниманием, а чем-то иным, совсем иным.
К счастью, он сама заговорила с ним. После проповеди, терпеливо дождавшись, когда у прихожан иссякнут вопросы к Ульриху, женщина в сером подошла к нему. Увидев ее так близко от себя, он смутился, уставился в пол и не мог поднять головы.
– Отец Ульрих, – сказала женщина, – простите, что задерживаю вас. Отец, я хотела спросить…
– Не называйте меня отцом, – с трудом выдавил он из себя. – Я – не отец вам.
– Вы – наш духовный отец и учитель. Мы верим вам, как самому Богу, – возразила женщина.
– Нет, нет, не говорите так! Большой грех сравнивать человека с Богом. Я лишь несу вам слово Его.
– Простите, отец… то есть месье Ульрих. Хотя я и слушаю ваши проповеди, но слаба еще в вопросах веры. Сердцем я с вами, но не все понимаю… Но я хотела спросить вас о другом, не о вере. Можно?
– Спрашивайте, – просипел Ульрих, сгорая от стыда.
– Я – вдова. Меня зовут Аннета, а мой муж был башмачником. Он погиб на войне. В нашем городе осталось много вдов после той, прошлой войны… Извините, отец… месье Ульрих, я путано говорю.
– Ничего. Я понимаю вас. Не волнуйтесь, – Ульрих на секунду поднял на нее глаза и вновь опустил их.
– У меня трое детей. Мы живем на те деньги, что я зарабатываю шитьем. Я хорошо шью и недорого беру за свою работу, поэтому соседки часто приходят ко мне и просят что-нибудь пошить для них или их ребятишек. И вот недавно Полетта, жена мясника, обвинила меня в том, что я обманула ее: присвоила остаток материала от пошива ее юбки. Полетта ославила меня на весь квартал, а теперь еще и подала на меня в суд. Судья сказал, что по закону, если будет доказано, что я украла часть материала, с меня возьмут штраф или даже посадят в тюрьму. Но денег на штраф у меня нет, а если меня посадят в тюрьму, что будет с моими детьми? У меня нет родственников в этом городе, родня моего покойного мужа с нами знаться не хочет: они не станут заботиться о моих детях. Как мне доказать свою правоту в суде, как доказать, что я невиновна, месье Ульрих? Вы умный человек, я слышала, что вы когда-то учились в университете. Скажите, пожалуйста, что мне делать?
– Господь не оставит вас и не даст в обиду ваших детей, – убежденно ответил Ульрих, снова мельком взглянув на женщину. – Смело идите в суд, я уверен, что вы будете оправданы.
– Господь наш заступник! – Аннета хотела по привычке перекреститься, но одернула руку. – Однако Полетта повсюду кричит, что приведет в суд двух своих соседок, которые подтвердят, что я взяла больше материала на пошив юбки, чем было нужно, и не вернула остаток. А мне некого привести, никто ведь не знает, что материала было ровно столько, сколько ушло на пошив. Остались только крошечные лоскутки, но я их отдала Полетте.
– Почему же она уверена, что вы присвоили часть материала? Она, видимо, заблуждается?
– Полетта – очень скандальная и любит, чтобы все было по ее. Ой, простите, месье Ульрих, я опять впадаю в грех, осуждаю ближнюю свою!
– Если вы раскаиваетесь в этом, то вы уже на пути очищения. Рассказывайте дальше, но старайтесь не злословить.
– В прошлом году Полетта судилась с вдовой шорника, которая будто бы не вернула долг своего мужа. Но наши женщины говорили, что Полетта просто рассердилась на нее, так как вдова шорника, чей дом стоит около ее дома, не захотела уступить ей маленький садик, который находился в их общем владении на заднем дворе. На суде Полетта добилась своего – вдова шорника должна была вернуть ей долг, а садик перешел к Полетте как вознаграждение за то, что долг не был возвращен вовремя.
Ульрих молча покачал головой.
– Ну, а вы чем не угодили Полетте? – спросил он затем.
– Я не знаю, месье. Может быть, она потому разозлилась на меня, что я не захотела слушать ее рассказы о том, кто и как из наших женщин изменяет своим мужьям, – это любимая тема ее разговоров. Полетта и про себя начала мне рассказывать, как она обманывала мужа с подмастерьем, который снимает комнату у них в доме. Я попросила Полетту не говорить мне о таком, – ни о ней, ни о других. Она страшно обиделась на меня и сказала, что напрасно я корчу из себя святошу и хочу показать себя лучше прочих. Она, мол, еще поймает меня на каких-нибудь проделках и докажет, что я напрасно задаюсь и важничаю. Вскоре после этого Полетта принесла мне кусок шерстяной ткани и попросила сшить юбку. Я подумала, что Полетта угрожала мне в горячности, не со зла, а после раскаялась и решила загладить свою вину таким образом. А заказ ее был мне нужен: у меня уже почти не осталось еды, и я не знала, чем буду кормить детей через два-три дня. Я с радостью взялась шить, – и вот, что из этого вышло…
Аннета заплакала и отвернулась от Ульриха, чтобы он не видел ее слез. Ульрих почувствовал, что и сам сейчас заплачет. Откашлявшись, он сказал:
– Я обязательно переговорю с Полеттой и постараюсь ее усовестить.
– Ах, отец, – извините, месье Ульрих, – если ей что-то пришло в голову, то ваши слова на нее не подействуют! Простите, что я вам говорю это. Я вас очень уважаю, но Полетта только еще больше разозлится, если узнает, что я обратилась к вам за помощью, – грустно произнесла Аннета, вытирая глаза простым холщовым платочком.
– Послушайте, сестра, а у кого Полетта купила этот кусок шерстяной материи? Или он хранился у нее дома? Вы не знаете? – спросил Ульрих, озаренный какой-то мыслью.
– Она купила его у суконщика. Она хвасталась, что заплатила за эту шерсть целый золотой. Обманывала, конечно, – на золотую монету она могла бы пошить платье, и не простое, обыденное, а выходное, на долгие годы, – Аннета убрала платочек в рукав и стеснительно посмотрела на проповедника, ей было неловко, что она плакала при нем.
– Это замечательно, что она купила шерсть у суконщика! – просияв, воскликнул Ульрих. – У него, конечно, записано, когда, кому и сколько ткани он продал. Пойдите к суконщику, сестра, и попросите его, чтобы он сделал для вас выписку из своей книги продаж относительно того куска, что купила Полетта. Потом отнесите эту выписку судье и потребуйте от него, – да, да, потребуйте, – чтобы он велел своим приставам доподлинно узнать у лучших швей города, сколько шерстяной материи уйдет на пошив такой же юбки, которую вы сшили Полетте. А после пусть сравнит то, что скажут швеи, с тем, что было записано в книге суконщика. И, если Полетта не оставила части ткани себе…
– Нет, нет, месье, она отдала мне весь кусок! – поспешно сказала Аннета. – Он был завернут в холстину и перевязан бечевкой, – так обычно упаковывает суконщик то, что он продает.
– Отлично. Да, а пошитая вами юбка, где она? – спохватился Ульрих. – Сначала ведь ее нужно будет измерить, чтобы приставы могли пойти к швеям, а лучше пусть отнесут им эту юбку.
– Юбку Полетта сама принесла в суд как доказательство. Юбка у судьи, – ответила Аннета.
– Превосходно! Все складывается очень хорошо. Я уверен, что вы будете оправданы, сестра, – Ульрих машинально коснулся руки Аннеты своей рукой, но тут же отдернул ее и страшно смутился. Аннета тоже вдруг покраснела, как молодая девушка.
– Месье Ульрих, – говорила Аннета через неделю, – спаси вас Христос за меня и моих детей. Суд полностью оправдал меня. Приставы показали швеям юбку, которую я сшила для Полетты, и те сказали, что на нее должно было уйти гораздо больше ткани, чем Полетта купила у суконщика. Они просто не поверили, когда им сообщили, из какого маленького отреза шерсти была в действительности сшита та юбка, и заявили, что не взялись бы за такую работу. Судья меня полностью оправдал и еще приказал Полетте, чтобы она выплатила мне штраф за клевету. Спаси вас Христос, месье Ульрих.
– Все добро на земле совершается во имя Христа, и тот, кто творит добро, носит в себе частицу духа Его, – отвечал Ульрих.
– Да, месье, и в вас, воистину, есть эта частица духа Христова! – Аннета снизу вверх посмотрела на Ульриха.
– Нет, нет, речь не обо мне, – запротестовал он. – Мне еще очень далеко до настоящего христианина!
– Но для нас вы пример истинного христианина, – возразила Аннета.
– Спасибо вам, сестра, за добрые слова… Значит, все улажено? – перевел он разговор на другую тему.
– Да, месье.
– А как Полетта отнеслась к приговору суда?
– Ой, она ужасно разозлилась и, когда вышла на улицу, ругалась так, что солдат, проходивший мимо, открыл рот от удивления! – засмеялась Аннета.
– Мне надо обязательно с ней поговорить, – сказал Ульрих. – Вижу, что она идет по дороге греха.
– Я боюсь, месье, как бы Полетта не начала мстить мне. Она ни за что не простит мне эту историю с юбкой, – вздохнула Аннета.
Ульрих призадумался. Сложив руки на груди, он теребил большую застиранную манжету своей старой куртки. Не поднимая глаз на Аннету, он вдруг выдавил из себя:
– Выходите за меня замуж, я не дам вас в обиду.
– Простите, месье? – она решила, что ослышалась.
– Выходите за меня замуж, Аннета, – повторил он уже увереннее. – Правда, я совсем не богат, но все, что у меня есть, я отдам вам.
– Но, месье, – совершенно растерялась она, – у меня трое детей, и я не молода, – скоро мне исполнится двадцать пять…
– Ваши дети будут моими детьми, а до вашего возраста мне нет никакого дела. Я полюбил вас за вашу душу, за ваш характер. Я чувствую, что у нас много общего. Мы будем не просто мужем и женой, мы будем спутниками в этой жизни. «И в радости, и в горе, и в богатстве, и в бедности…» Может быть, я что – то не то говорю? – Ульрих сбился, лицо его стало пунцовым. – Я не умею говорить с женщинами о земной любви, и я никогда не объяснялся женщине в любви, потому что до сих пор любил только Бога.
– У вас никогда не было женщины? – Аннета сочувственно посмотрела на Ульриха, а потом приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб.
– Так вы… так ты согласна? – спросил он.
– Да, – она взяла его руку и прижала ее к своей щеке. – Я сама чувствовала, что мы с вами… с тобой – одно. Но могла ли я представить хотя бы в мечтах, что стану твоей женой?
– Аннета! Аннета! Ты… ты… нет, мы… – Ульрих не смог больше ничего сказать.
– Мы созданы Господом друг для друга. Я знаю это, – она снова поднялась на цыпочки и поцеловала Ульриха, на этот раз прямо в губы.
Бывший епископский дворец, в котором заседал теперь Городской Совет, сильно изменился внутри. Все украшения со стен были сняты, а мозаичные полы, которыми так гордился епископ, безнадежно испорчены: местами разбиты, а местами выворочены, и эти пустые куски забиты обыкновенными досками.
Ковры, гобелены, мебель – все исчезло; звуки шагов и голосов далеко разносились по длинной анфиладе залов второго этажа.
Граф Рауль в своей роскошной бархатной одежде, украшенной золотым шитьем и драгоценными камнями, выглядел в новых интерьерах епископского дворца, как король в лачуге нищего. Те пять или шесть человек, которые встретились ему здесь, с изумлением смотрели на графа, поспешно ему кланялись и спешили обойти его стороной. Графа Рауля это развеселило; посмеиваясь, он вошел библиотеку епископа, где надеялся найти Ульриха.
Перемены, произошедшие во дворце, коснулись и этого помещения: бюсты Платона, Аристотеля, Сенеки и Марка Аврелия были вынесены отсюда; шкафы из красного дерева и сафьяновые диваны также пропали, а вместо них стояли криво сколоченные дощатые стеллажи, беспорядочно заваленные книгами, и простые деревянные скамьи, под которыми лежали кипы бумаг.
Около большого слюдяного окна (раньше оно было стеклянным, мозаичным) сидел Ульрих за конторкой, похожей на конторку приказчика в лавке, и проверял длинную колонку цифр, испещряющих лежащий перед ним свиток.
– Рад приветствовать вас, месье председатель Городского Совета, – зычно крикнул граф, подкравшись к Ульриху.
Тот вздрогнул и уронил свой свиток.
– Ваше сиятельство, – растерянно произнес он. – Я не слышал, как вы вошли.
– Где же ваш секретарь, или лучше сказать секретари, месье председатель? У его преосвященства их было не меньше десяти. Он, однако, жаловался, что и этого мало, тем более что они постоянно опаздывали, – если не по своей вине, то по вине тех клириков, которые тоже опаздывали, и тем самым, заставляли опаздывать секретарей его преосвященства, а уж секретари заставляли в итоге опаздывать самого епископа. А у вас в приемной нет ни одного секретаря, но вы-то теперь не менее важная персона, чем его преосвященство! Где же ваши секретари, месье председатель? – шутливо допытывался граф.
– У меня есть секретарь, – очень хороший, скромный молодой человек, – но он бывает только днем, когда Советом разбираются текущие дела и приходят посетители. Вечером я отпускаю этого молодого человека домой, потому что я не могу задерживать его дольше положенного времени, – объяснил Ульрих со всей серьезностью.
– Да, я заметил, что у вас тут кое-что переменилось, – сказал граф, с кряхтением опускаясь на скамью. – Я помню вашу проповедь, которую ныне отпечатали и распространяют под названием «Большие перемены во славу Спасителя». Идолов вы, действительно, сокрушили. Вот здесь у епископа, помнится, стоял бюст Аристотеля, а здесь – бюст Сенеки. Наверно, их разбили? Ну что же, это я еще могу понять, но мебель-то куда дели? «Не пожалеем в грозный час имения мирского», – так поется в вашем гимне? Имения, хранившегося во дворце, вы точно не пожалели. Надеюсь, мебель горожане растащили по своим домам? Обидно, если все это было разломано или сожжено, – у его преосвященства была не мебель, а просто произведения искусства.
– Я не знаю, куда делась мебель. Вам же известно, что восстание в городе произошло, когда я еще скрывался в вашем замке в горах. Я застал дворец в том виде, в котором он сейчас находится, даже в худшем. Недавно мы сделали здесь ремонт, – столь же серьезно, как раньше, объяснял Ульрих.
– Не обижайтесь, месье председатель, мне, ей – богу, нет никакого дела до епископского добра! Так, к слову пришлось… Прежде всего, я хотел поздравить вас с женитьбой. Эту новость обсуждает весь город. Не успел я приехать, как мне не меньше двадцати человек сообщили, что вы женились. Оно и по вас видно, что вы женаты: дырка на вашем камзоле аккуратно зашита, воротничок и манжеты у вас свежайшие, из белоснежного полотна, – как славно быть женатым! Мне, что ли, жениться в восьмой раз?.. Ходят слухи, что вы взяли в жены вдову с тремя детьми?
– Да, у моей жены трое детей от первого мужа, погибшего на войне.
– Это вы мудро поступили, что взяли женщину уже с готовыми детьми. Ни тебе беременности, ни младенческих криков. Я не представляю, как можно вынести около себя беременную; ни у одной из моих жен до беременности не дошло, как-то не получилось, но и без того мне не удавалось с ними ужиться. Эх, месье председатель, искушаете вы меня, – женюсь, обязательно женюсь, и тоже на вдове с детьми!
– Если бы вы взаправду решились на это, Христос вошел бы в ваше сердце.
– Я своего сердца для него никогда не закрывал. Пусть входит, когда захочет… А забавно было бы, если Христос вошел бы в мою жизнь вместе с женщиной! Пока с женщинами ко мне входил лишь дьявол, и не только ко мне. Видимо, он большой женолюб, если вечно ходит с ними под ручку.
– Дьявол ходит с теми, кто позволяет ему ходить с собой.
– Да? Какой вежливый! Ему, оказывается, нужно наше разрешение.
– Зло неизбежно в мире, но горе тому, через кого зло входит в мир.
– Это мы слыхали… Кстати, как продвигается ваш перевод Библии?
– Почти закончен.
– Невероятно! Когда вы все успеваете, ума не приложу. Вы подарите мне один экземпляр с дарственной надписью, после того как ваша Библия будет напечатана?
– Вам?! Подарить Библию?!
– По-вашему, я недостоин этого?
Ульрих смешался.
– Нет, вы не так меня поняли. Конечно, я вам подарю ее: очень хорошо, что вы хотите почитать Библию. Но я не ожидал, что вы заинтересуетесь ею.
– Отчего? Неужели я произвожу впечатление неисправимого грешника? – улыбнулся граф. – Впрочем, может быть вы и правы, но Библия все равно интересует меня… А, я понял, отчего вы не захотели подарить ее мне! Вы, видимо, вспомнили наши беседы в моем замке и опасаетесь, что я использую ваш перевод для критики Священного Писания? Упаси господи, месье председатель Городского Совета! Я мог позволить себе такое лишь в сугубо доверительном разговоре с вами. Во-первых, зачем мне неприятности? У меня нет ни малейшего желания быть поджаренным на костре церковниками или побитым камнями фанатиками. Во-вторых, как я могу покуситься на те чувства, из-за которых люди становятся религиозными? Для кого-то это страх, для кого-то – надежда, для кого-то – любовь, для кого-то – ощущение защиты; есть и такие, кто горой стоят за веру из ненависти ко всему роду людскому, из желания поставить себя выше других, хотя бы в страданиях и смерти, ну, а также из властолюбия, честолюбия – и так далее, и так далее.
И чтобы я покусился на все это? Спаси Бог! Вообще, людям надо во что-то верить, – мы все уверены, что миром правят некие высшие силы, как бы их не называть и не представлять себе. Мне рассказывали моряки, вернувшиеся из-за моря, что тамошние дикари, например, верят в великого и свирепого бога Кецалкоатля и приносят ему кровавые жертвы. Точно так же иудеи, а вслед за ними христиане, верят в великого и грозного бога Саваофа и тоже приносят ему жертвы, в том числе человеческие, совершая воссожения на кострах в его честь. Христиане, помимо того, верят еще в Иисуса, который сам стал жертвой, впрочем, его тело они до сих пор охотно кушают во время евхаристии. Магометане верят в Аллаха, а индийцы, как писал Марко Поло, в каких-то там Будду или Кришну. Все в кого-то или во что-то верят, значит, так нужно – верить…
А по-моему, мы и не представляем себе, даже в самых общих чертах, что за силы управляют нашим миром. Мы даем им имена, мы приспосабливаем их под привычные нам образы, но мы никогда не сможем постичь их. Однозначного и определенного ответа мы не получим, и до конца дней своих человечество будет мучиться от этого.
– Ответ уже дан, – нервно произнес Ульрих.
– Да, да, да! Знаю, что вы сейчас скажете. О божественном откровении, опять-таки о Священном Писании – и прочее, и прочее. Но точно такую же фразу – «ответ уже дан» – произнес бы и служитель свирепого бога Кецалкоатля у жертвенного алтаря, и мулла в мечети, и индусский жрец в своем храме. Фраза была бы та же самая, – только каждый подразумевал бы учение своего бога или своих богов…
Господь милосердный, как вы побледнели, Ульрих! Ну, не переживайте так, я не хотел обидеть нашего Иисуса, а вас – тем более. Не принимайте всерьез болтовню выжившего из ума старика; как говорили латиняне, «старые люди во второй раз становятся детьми». Мы, старичье, подобно детям болтаем всякий вздор и задаем вопросы, на которые не может ответить человек, уже вышедший из детства, но еще не состарившийся.
А ведь я приехал к вам с просьбой, месье председатель… Святые угодники, о чем же я хотел вас попросить? Вот видите, что делает старость! Каждый раз со мной такая петрушка! А, вспомнил! Я к вам прибыл как ходатай: хочу попросить вас за монашек из обители Святой Бригитты. Этот монастырь находится на самой границе городских владений; можно сказать, что он одним боком стоит уже на моей территории. Наш род лет, эдак, с восемьсот помогает монашкам Святой Бригитты. В этой обители похоронены некоторые представительницы нашего семейства; в частности, все семь моих жен погребены там. Но Бог с ними, с костями мертвых, им все равно, где гнить, – я ходатайствую перед вами о живых насельницах монастыря. Большая часть тех, кто сейчас находится в Святой Бригитте, это несчастные девушки, для которых, по разным причинам, монастырь – единственное и последнее прибежище, и больше им некуда идти. Однако ваш Совет принял решение о закрытии этого монастыря, после чего толпы городских бездельников ринулись туда, чтобы попользоваться монастырским имуществом или самими монашками, или тем и другим сразу. При виде опасности сестры заперли ворота, залезли на стены – и не хуже иных солдат отбивали атаки нападавших до тех пор, пока не подоспел отряд, который я отправил на помощь обители. Но сами понимаете, поскольку этот монастырь все-таки расположен на вашей земле, то долго держать в нем моих людей нельзя; я уже и так формально дал вашему городу повод к войне, – надеюсь, вы не начнете против меня военные действия?
Надо что – то предпринять, месье Ульрих, пожалейте несчастных девушек! Если вы непременно хотите закрыть Святую Бригитту, то придумайте, по крайней мере, куда пристроить ее обитательниц. Нельзя же, в самом деле, на пороге зимы выгнать их на улицу и бросить на произвол судьбы?
– А почему бы вам, ваше сиятельство, не позаботиться о них? – недовольно спросил Ульрих, которому был неприятен этот разговор, с одной стороны, из-за богохульных высказываний графа; с другой стороны, из-за того что действительно было непонятно, как поступать с монашками закрываемых монастырей.
– Каким образом? – удивился граф Рауль. – Если я захочу сохранить их монашеское житье, то должен буду построить для них новую обитель где-нибудь в своих владениях. Вы представляете, чем это чревато для меня в нынешние времена? Меня тут же назовут ярым церковником и папистом; ваш же Городской Совет первым назовет меня так, и вы, месье председатель, вряд ли станете возражать против этого. Или вы все же советуете мне открыть новый монастырь?
– Нет. Монастыри должны исчезнуть, как вредные для веры Христовой заведения, – замотал головой Ульрих.
– То-то и оно! Такие идеи сейчас разделяются очень многими, а я, как вам уже докладывал, не хочу пасть от руки какого-нибудь фанатика! Да и политические осложнения с моими соседями, принявшими евангелические истины, мне не нужны. Но если я, напротив, буду способствовать обмирщанию, так сказать, бывших монашек, то есть пристрою их к делу или замуж выдам, то на меня обрушатся верные сыны католичества. Среди моих крестьян, между прочим, большинство таковых. Что же мне, ссориться с моим народом? Нет, месье Ульрих, вы заварили эту кашу, вам ее и расхлебывать!
– Хорошо. Мы подумаем, что можно сделать, – отрывисто произнес Ульрих.
– Когда же вы придумаете? Не хочу показаться вам невежливым и не тороплю вас, упаси Бог, но я должен знать, когда могу отозвать мой отряд из Святой Бригитты. Мои солдаты тоже ведь не ангелы: каково им, бедным, находится в женском монастыре? Командир отряда сообщает мне, что ему все труднее поддерживать дисциплину.
– Обещаю вам, что в самое ближайшее время мы что-нибудь решим и обязательно известим вас об этом, – твердо скзал Ульрих.
– Спасибо, месье председатель Городского Совета, – граф встал со скамьи, поправил свою шпагу в золоченом эфесе и распрямил шелковой плащ. – С вашего позволения, я пойду. Мои сопровождающие ждут меня у входа, – боюсь, как бы они не повздорили с вашими горожанами. Не забудьте же: я жду от вас Библию в подарок! Прощайте, месье Ульрих.
Ульрих пришел домой поздно; он был пасмурен и неразговорчив. Закончив домашние дела, Анетта прошла в кухню, где Ульрих молча сидел на табурете перед очагом, пододвинула стул и присела рядом с мужем. Она взяла в свои ладони его руки, и тихонько поглаживая их, стала рассказывать:
– Дети не хотели ложиться спать, тебя дожидались. Лизетта, маленькая проказница, глазки зажмурит, вроде как спит, а сама прислушивается, не слышны ли твои шаги на улице. А мальчишки хотели, чтобы ты рассудил их спор: они поспорили, кто сильнее – кабан или волк, кто кого победит в схватке. Жан говорит, что кабан сильнее, а Франсуа – что волк. Чуть не подрались, глупые! Мои слова для них ничего теперь не значат, – только тебе верят… Удивительно, как быстро к тебе привыкли дети, не только Лизетта – она, понятно, отца своего не помнит, – но и мальчики, а ведь вначале они тебя побаивались, особенно Жан. По его заслугам другой отчим порол бы этого сорванца, как сидорову козу. Муж покойный и то пару раз взгрел его, хоть Жан был тогда совсем крохой. У меня чуть сердце не разорвалось от жалости; я понимаю, что детей надо наказывать, иначе их можно погубить, но ничего с собой поделать не могу. Когда муж отшлепал Жана в первый раз, я потом час ревела, а во второй раз повисла на руке у мужа и так и не дала ему наказать этого шалопая.
– Детей наказывать не надо, – убежденно произнес Ульрих. – Дети – отражение своих родителей. Не разбиваем же мы зеркало за то, что нам не нравится наше отражение в нем. Если ребенок совершил что-то плохое – мы вложили в него это плохое, или, по крайней мере, не доглядели, когда он где-то набрался плохого. В любом случае, виноваты мы, а не ребенок, и уж если кого наказывать, так это самих себя. Конечно, бывает, что ребенок расшалится и не послушается родительского приказа, или в шалости что-нибудь испортит в доме, но в этом нет ничего ужасного: есть ли хоть один ребенок на свете, который в детстве не шалил, не портил вещи и всегда слушался родителей? Нельзя относиться к детям, как к взрослым, и спрашивать с них, как с взрослых. Детство имеет свои привилегии, которые надо уважать.
– Но как же в Писании сказано, что тот, кто жалеет дитя свое и не наказывает его, – тот губит его? – спросила Аннета не для того чтобы возразить, но желая, дабы Ульрих полностью рассеял ее сомнения.
– Это слова не Бога, а человека. В Писании есть то, что сказано Господом, а есть и то, что сказано людьми. Сколько в Библии персонажей! Среди них есть нечестивцы, есть великие грешники и носители зла. Не можем же мы считать законом то, что ими сказано! Но даже сказанное праведником не всегда истинно: человек может ошибаться, Господь – нет. Спаситель говорил о детях: «В них – Царствие Небесное. Кто обидит малых сих, тот Меня обидит», – вот и получается, что тот, кто поднимает руку на ребенка, поднимает руку на Христа.
Аннета счастливо засмеялась.
– Я всегда чувствовала это, – проговорила она и прижалась щекой к ладоням Ульриха.
– Потому что сердцем ты с Ним, – сказал Ульрих и поцеловал жену.
– Ты чем-то расстроен? – решилась спросить Аннета.
Ульрих вздохнул.
– Сегодня я говорил с графом Раулем, и не смог найти достойный ответ для него. Граф не верит в Спасителя, – да он ни во что не верит! Но при том он умный человек и по-своему благородный, так что нельзя попросту отбросить его слова, не принимая их во внимание.
– Не думай об этом, – сказала Аннета.
– Нет, я не могу не думать! Отчего наша вера не захватила всех? Да, я знаю, что «много званных, да мало избранных», но прошло уже полторы тысячи лет, как Спаситель явился нам и указал путь, но даже среди нас, учеников его, нет единства. А иноверцы, – отчего они так упорно держатся за свои религии, и кладут жизнь за них? Мне непонятно, как можно не принимать учение Христа и уж тем более отвергать Бога, но ведь есть миллионы людей, которые не принимают истину Христову, и есть те, кто совсем не верит в Бога. Кто же они – заблудшие души? А если нет? А если мы что-то не поняли или поняли не так в словах Господа? Или передано было неправильно? Граф Рауль утверждает, что Писание сочинялось людьми невежественными, а порою – просто глупыми… Так где же правда, в чем она? О, моя милая Аннета, иногда душу мою терзают страшные сомнения, и в голову приходят жуткие мысли! Я люблю Иисуса, и коли доведется мне умереть за Него, то умирать я буду радостно, с Его именем на устах, но почему Он не приходит во второй раз, как обещал? Где конец времен, о котором сказано в Евангелии, что скоро грядет? Где Суд Божий, когда же исчезнет несправедливость на Земле, закончатся страдания людские и восторжествует всеблагая воля Господа? Ах, Аннета, как тяжко жить, когда столько горя вокруг!
Ульрих заплакал. Аннета обхватила его голову и прижала к своей груди:
– Любимый мой! Поплачь, не стесняйся, я понимаю тебя. Да, много горя на свете, но у тебя есть Иисус, есть люди, которым ты нужен, есть я, есть дети. Как ответить на твои вопросы я не знаю, просто будем жить, как нужно, как завещал Он нам. Ты сильный, ты сможешь, а мы с детьми всегда будем с тобой, что бы ни случилось. Ничего, родной мой, поплачь. Ты устал, ты измучился, но я рядом, и я тебя люблю.
– Трактирщик! Пива!
– Заведение закрывается.
– Как это – закрывается? Да мы едва успели выпить по дюжине кружок! Еще пива, мошенник!
– Нет, сегодня больше не получите. Заведение закрывается.
– Да ты, видать, ополоумел? Закрывать в такое время? Говорят тебе, давай пива!
– Это вы ополоумели! Забыли постановление Городского Совета? С октября по март трактиры велено закрывать с наступлением темноты, а с марта по октябрь – как только солнце спрячется за шпилем Умиления Девы Марии.
– До чего мы дожили! Что за порядки, что за город! То чума пришла – и пива нет, то бунт начался – пиво закончилось, то брат Ульрих стал председателем Городского Совета – и пива не дают! – Якоб в сердцах стукнул глиняной кружкой по столу.
– Это еще что, – трактирщик придвинулся к Якобу с Иоганном и понизил голос, – я слышал, что в одном городе ввели ограничение на продажу хмельных напитков и обязали трактирщиков строго следить, чтобы никто не напивался в их заведениях, а кто нарушает – того штрафуют или вовсе закрывают его трактир. Тех же, кто напьется – секут на площади прилюдно.
– Мой Бог! Куда мы катимся! – всплеснул руками Якоб. – Теперь, стало быть, когда сидишь в трактире, ты должен считать выпитые тобою кружки, чтобы не было перебора?! Что же это за удовольствие такое, и где тут отдых душе, я вас спрашиваю? Нет, милые мои, так вы людей до революции доведете: сегодня человек не допьет, завтра не допьет, послезавтра не допьет, а потом озвереет и взбунтуется. Правда, брат Иоганн?
– Обязательно взбунтуется, брат Якоб, – мрачно кивнул Иоганн. – Со времен Ноя людям предписано пить вино и пиво, дабы не погибнуть. Когда был всемирный потоп, от воды погибли все, кроме праведного Ноя с его семейством, а праведным он был оттого, что много пил вина. «Кто пьет много, тот видит Бога», – сказано в Писании.
– Врешь! В Писании такого нет!
– Нет? А могло бы быть…
– Ну же, вставайте! – поторапливал Якоба и Иоганна трактирщик. – Смотрите, на улице уже совсем темно. Вы, конечно, мои постоянные посетители и люди вы славные, веселые, но я не хочу из-за вас ссориться с Городским Советом. Ну же, поднимайтесь!
– Ох, что за жизнь! Не дают выпить, как следует, гонят в холодную осеннюю ночь…Пошли, брат Иоганн; лучше нам сдохнуть от такой жизни!
– Опять начинаешь стонать, Якоб… Стой, погоди, не тащи меня. Погоди, тебе говорят! Господин трактирщик, если нам нельзя пить у вас в кабаке, то с собой-то мы можем взять выпивку?
– Это – пожалуйста. Это не запрещено, – просиял хозяин заведения.
– В таком случае, вот тебе серебряная монета! Дай нам большую бутыль вина и закуски побольше. Мы найдем место, где выпить.
– О, у вас хороший вкус, господа! – засуетился трактирщик. – Еще старый Оноре, – вы не знали старика Оноре? – ну да, откуда вам его знать, он умер задолго до того, как вы поселились у нас… Еще старый Оноре говаривал: «Вино на пиво – это диво!», – а вслед за Оноре это стали повторять многие мои посетители. Старик за свою жизнь выпил море вина, пива и водки; он был большим знатоком питейного дела и умел составлять такие смеси, что они даже мертвого подняли бы из гроба. От одного глотка человека прошибало насквозь, будто ему в глотку шарахнули из аркебузы! Был у старика один излюбленный коктейль, который назвал он своим именем, – так поверите ли, когда коктейль пролился на стол, то прожег не только столешницу, но и пробуравил ножку стола, подобно сверлу, а затем ушел в пол, проделав в нем отверстие! Поглядите, вот это отверстие в полу, а стол пришлось выбросить, ножка отвалилась. Бедняга Оноре, от своего коктейля он и умер: выпил как-то его с пинту, пришел домой – и взорвался! В клочья разнесло старика, и от дома – одни обломки. Как именно это случилось, никто не знает; люди думают, что Оноре хотел задуть свечу, – тут и рвануло! …
Возьмите бутыль, господа, лучшее вино вам налил. А здесь, в корзине, закуска: копченый окорок, жареная курица, бараньи колбаски, вареные яйца, несколько луковиц и коврига хлеба. Всего доброго, месье! Приходите завтра, коли пожелаете.
– Матерь Божия! Темень какая! И холодно, и дождик начинается, – передернул плечами Якоб. – Куда мы с тобой потащимся, брат Иоганн, ума не приложу. Если ты рассчитываешь на гостеприимство вдовы плотника, то напрасно: она нас с тобой на порог не пустит. Праведницей заделалась, наслушалась проповедей Ульриха, дуреха! С тех пор, как она выставила нас из своего дома, я, признаться, пытался подкатить к ней пару раз, но куда там! Еще и наставления пришлось выслушивать о том, что нравственно, а что безнравственно в отношениях между мужчиной и женщиной, исходя из учения Спасителя… Так где же нам выпить?
– Пошли, я знаю одно местечко, – Иоганн отдал Якобу оплетенную соломой бутыль с вином, а сам взял корзину с едой.
– Ой, какая тяжелая! Далеко ли идти? Я быстро устаю от таскания тяжестей, ты же знаешь, брат Иоганн.
– Ничего, пройдешься немного. У тебя уже три брюха одно над другим свисают, – вон, камзол даже не можешь завязать. Меньше надо кушать и больше двигаться, брат Якоб.
– Нет, ты не прав. Видно, что ты слаб в медицине. Жир образуется не потому, что человек, к примеру, сиднем сидит целыми днями и съедает десятки разных кушаний. Нет, образование жира связано с характером человека! Толстеют люди вдумчивые, склонные к глубоким размышлениям и предвидению будущего. Как установил Аввероэс, в основе всего мира лежит двойственная истина; она определяет, в том числе, существование людского общества и каждого человека по отдельности. Это значит, что тот, кто мыслит глубоко, во всем видит две истины и, следовательно, думать ему приходится в два раза больше, чем тому, кто видит только одну истину. Но размышления требуют ужасно много энергии; мыслительная работа очень тяжелая: для того чтобы с ней справиться, надо много кушать, к тому же, всегда иметь еду в запасе. Вот поэтому в теле человека, видящего две истины, образуется жир: его запасает организм такого человека для размышлений, как рачительная хозяйка запасает дрова для очага, готовясь приготовить обед на большую семью. А тот кто живет поверхностно и видит мир однобоко, тот, конечно, не толстеет, – зачем ему жир?
– Ладно, пошевеливайся, глубокий мыслитель! Я, может быть, вижу только одну истину, но вижу ее отчетливо. Сейчас она состоит в том, что скоро поставят рогатки на улицах, и мы не пройдем через посты и ночные караулы, если не поторопимся. Двигай ногами быстрее, брат Якоб!
– Какая тяжелая бутыль! – задыхаясь и пыхтя, сказал тот, косясь на корзину в руке Иоганна. – Кстати, откуда у тебя взялась серебряная монета?
– Заработал.
– Заработал? Когда? Где? Мы с тобой с лета получаем одни лишь медяки; в трактир и то ходим всего раз в неделю. Что за жизнь!
– Перестань стонать, ты уже это говорил.
– Так откуда у тебя серебряная монета?
– Я получил ее от женщины.
– Ты – от женщины? – Якоб от удивления остановился. Поставив бутыль на землю, он недоверчиво посмотрел на Иоганна, пытаясь различить в темноте выражение его лица, чтобы определить, не шутит ли он. – Вот уж не знал, что ты – женский угодник!
– Спаси Бог! Чтобы я угодничал перед этим дьяволовым семенем?! – послышался возмущенный возглас Иоганна. – Наоборот, женщина, которая дала мне монету, сама заискивала передо мною.
– Черт тебя возьми, доберешься ли ты когда-нибудь до сути? Разговаривать с тобою, все равно, что отправиться в дальнюю дорогу на старой полудохлой кляче. До места не доберешься: либо кляча сдохнет в пути, либо сам откинешь копыта!
– Ты спросил, я отвечаю, – обиделся Иоганн. – А будешь обзывать меня клячей, не буду ничего тебе рассказывать.
– Я не обзывал тебя клячей. Какая же ты кляча? Тощим мерином еще можно было бы тебя назвать, но уж никак не клячей.
– Опять обзываешься? Бери бутыль, жирный боров, и пошли! Слова тебе больше не скажу!
– Видишь, ты и сам обзываешься! Но я на тебя не обижаюсь: зови, кем хочешь, меня от этого не убудет… Ну скажи же, брат Иоганн, за что женщина дала тебе серебряную монету? Я просто сгораю от любопытства!
– Вот привязался! Ладно, слушай, будь ты проклят, но если снова станешь перебивать, клянусь Симеоном Столпником, больше рта не открою!
– Даю обет молчания на все время твоего рассказа, – Якоб приложил палец к губам.
– На Духов день или около того я убирался в храме Умиления… Тьфу, прости Господи, я хотел сказать – в нашем молельном доме! Никак, хоть убей, не привыкну к новым словам и порядкам. В общем, убирался в бывшем храме Умиления Девы Марии, который ныне является не храмом, а просто помещением для молитв.
– А где я тогда был?
– Мне это тоже интересно было бы знать. Но ты обещал не перебивать меня.
– Молчу, молчу!
– Из храма я вышел поздно, так что ни одной живой души на площади перед ним не было. Вдруг выкатывает из переулка крытая колымага, в которых обычно знатные господа разъезжают, а за ней – всадники, и все несутся к храму, то есть к молельному дому, и колымага останавливается прямо передо мной. Всадники спрыгивают со своих лошадей, открывают дверцу, приставляют лестницу, и из колымаги выходит дама, – не то чтобы молодая, но и не старая. Она бросается ко мне и кричит: «Как хорошо, что я вас застала! Я неслась к вам, как стрела, чтобы вы срочно растолковали мне непонятный отрывок из Писания! Вот это я не пойму, это выше моего разумения: на вас, единственно на вас уповаю!». Достает Ветхий Завет и зачитывает мне несколько строф из книги Левит о том, что если кто переспит с рабыней, которую некий мужчина захотел взять в жены, но еще не выкупил, то эту рабыню и прелюбодея надо наказать, но не до смерти, ибо женщина та еще не свободна. «Ах, преподобный! Как все это понимать? – говорит мне дама. – Ясно, что слова эти – аллегорические, потому что рабынь у нас давно нет, но Библия писана на все времена, до скончания веков! Господь, когда это диктовал, знал, что рабов не будет, – и что же тут тогда запрятано, какой глубокий смысл скрыт за этими строками? Просветите меня, преподобный, умоляю!».
Пришлось мне поднапрячься, вспомнить риторику, логику и софистику, чтобы ответить даме. Отвечал же я ей в том роде, что понимать эти строки, конечно, надо аллегорически. Рабыня, которая уже обручена, но еще не выкуплена – есть образ женщины, уже готовой принять учение Спасителя, но пока еще пребывающей в рабстве у невежества и суеверий. И если совершит она прелюбодеяние, то наказывать ее смертью нельзя: с того, кто устав не принял, и спроса нет.
Дама вдруг как рассмеется, да еще с таким облегчением! «Спасибо, преподобный. Теперь у меня глаза открылись, теперь-то я все поняла! А это вам, возьмите, – и дает мне серебряник. – Нет, нет, не отказывайтесь!.. А вы такой милый; о вас ходят слухи, что вы строгий, а я вижу, что вы совсем не строгий. И чего я боялась раньше к вам приехать? Прощайте, прощайте, преподобный, – увы, я спешу, но я обязательно еще к вам приеду, обязательно!». Вскочила в свою колымагу, и была такова!.. Вот какой со мной случай произошел… Чего ты смеешься?
– Ой, брат Иоганн, не могу! – давясь от смеха, еле выговорил Якоб. – Да неужто ты до сих пор не понял, что эта дама приняла тебя за Ульриха?
– За Ульриха? – растерянно переспросил Иоганн.
– А то за кого же? Посуди сам, ты вышел из молельного дома, где он всегда читает свои проповеди. Ты длинный и худой, как он, – а даме наверняка описали его внешность, – у тебя постный вид, как у Ульриха. Вот она и приняла тебя за него; но ты дал ей хорошее разъяснение, клянусь Богом: теперь она пустится во все тяжкие, уверенная, что Господь ее не покарает! За подобное разъяснение она бы для тебя и золотого не пожалела! – Якоб даже согнулся от хохота.
– Ну и дьявол с ней! – с досадой выпалил Иоганн. – Кто захочет найти оправдание для своих грехов, тот его найдет… Хватит смеяться! Бери бутыль, и пошли. Гляди, вон уже идут ставить рогатки. Быстрее, пошевеливайся, если не хочешь ночевать на улице!
Бутыль была почти выпита, а из еды остались только пара луковиц и ломоть хлеба.
Иоганн спал, растянувшись на досках пола. Якоб укрыл товарища охапками соломы, а сам сел на трухлявое бревно, заменяющее здесь и стул, и стол. Взяв бутыль с остатками вина, Якоб отхлебнул из нее, и замер, прислушиваясь к шуму дождя.
Иоганн нашел необычное место для ночевки. На окраине города, внутри крепостной стены был пруд, образованный подземными водами; на нем – небольшой остров, а на острове стояла сторожевая башня, воздвигнутая в незапамятные времена. Практичные горожане пытались отвезти воду из пруда, чтобы использовать это место для строительства, но напрасно: подземные источники вновь наполняли пруд. Не удались и попытки разобрать башню – уж очень крепко она была построена. В конце концов, на пруду поставили мельницу на плотине, а к башне перекинули мостик и устроили тут приют для паломников, приходивших в город поклониться мощам из храма Умиления Девы Марии.
При новой власти башню передали гильдии городских хирургов, под анатомический театр. После этого горожане с наступлением сумерек боялись близко сюда подходить, а мельник, которому вменили в обязанность присматривать за анатомическим театром, каждый вечер напивался допьяна от страха, – таким образом, от заката до рассвета башня никем не охранялась. Нижний ее этаж, где был ледник и хранились трупы, закрывался на замок, но лестница наверх была открыта, и, поднявшись по ней, можно было попасть на второй и третий ярусы башни.
Когда Иоганн привел сюда Якоба, тот обрадовался, что найдено такое замечательное место для выпивки и ночлега. Однако сейчас, когда Иоганн уснул непробудным сном, Якобу стало жутковато. За окнами лил сильный дождь; его капли, скатываясь со стен башни, размеренно стучали по ставням. Якоб вдруг отчего-то подумал, что если покойники встанут и начнут подниматься по лестнице, их окостенелые ноги точно так же будут стучать по деревянным ступенькам.
Он передернул плечами, взглянул на спящего Иоганна и тихо выругался:
– Будь ты проклят и я вместе с тобой! Нашли подходящий ночлег, нечего сказать. Ну, а если кто-то из тех, лежащих внизу, сюда притащится? Один знакомый кладбищенский сторож рассказывал мне, что у него на кладбище по ночам призраки толпою ходят. «Сколько лет, – говорит, – сторожу, а все никак не привыкну». Понятное дело, как к такому привыкнуть? Смерть – это ужас, холод и мрак; жизнь – радость, тепло и свет. У того, кто любит жизнь, смерть обязательно должна вызывать отвращение. Как подумаешь, что станешь мертвецом, противно делается и даже стыдно, будто подцепил нехорошую болезнь, которая тебя обезобразила.
Господи, если ты существуешь, дай мне пожить подольше! Обидно, Господи, сам должен понимать: ты для чего мне дал жизнь, – чтобы отнять ее потом? Как игрушку ребенку – поиграл и отдавай назад? За то что ты дал мне жизнь, тебе, конечно, огромное спасибо, но не отбирай назад, – а, Господи?.. Не слышит или делает вид, что не слышит. Если есть, кому слышать… Вот те кто лежат внизу, уже наверняка знают, есть там что-нибудь после смерти, или ждет нас всех темная пустота. Эй, внизу! Ответьте, что вы сейчас видите и чувствуете?.. Хотя, коли пребывают они в пустоте, то и ждать ответа от них – пустое дело. А ну-ка, еще разок!
Якоб встал, для храбрости глотнул из бутыли и громко произнес:
– К вам обращаюсь, покойники и покойницы! Придите ко мне для разговора, я вас не обижу, только уж и вы меня не обидьте!
Он застыл, вслушиваясь в тишину. Дождь все также мерно стучал по ставням, да Иоганн заворочался и закашлялся во сне.
– Не идут, – сказал Якоб. – Как это понять: не хотят, или мертвы мертвецки, мертвы окончательно, и больше ни на что не способны? Может быть, врал тот кладбищенский сторож, и призраки бродят у него в голове, а не по кладбищу? Я, вот, прожил четыре десятка лет, и никаких призраков никогда не видел. В монастыре, где наши умершие монахи лежали в склепе прямо под нашей келью – не видел; в странствиях своих – не видел; и здесь, в покойницкой, – не вижу. Потусторонний мир – где ты?..
Якоб снял нагар со свечи, потом отломил корку хлеба и сжевал ее, запивая вином.
– Нет, я был не прав, когда ругал тебя, брат Иоганн. Славно, что ты привел меня сюда, – обратился он к спящему. – Башня на острове, дождь за окном, свеча на полу, вино, хорошая еда, – и философские мысли; сегодня был один из лучших дней в моей жизни.
– Очень хорошо, герр Жан, очень хорошо, – говорил бургомистр, отложив финансовые отчеты и потирая руки. – И еще находились смутьяны, осмелившиеся утверждать, что наш новый порядок обернется хаосом и вызовет резкий спад деловой активности!
– Лишь глупцы или провокаторы могли болтать такое, – заметил Жан. – Я помню, как паписты кричали мне: «Остановитесь! Что вы делаете! Если авторитет Церкви поколеблется, это приведет к полной анархии!». А как радовались они бунту, случившемуся в городе в первый период моего пребывания у вас: не понимали они своим убогим умишком, что новый мир всегда рождается в муках.
Посмотрим же, что получилось у нас в итоге. Я всего лишь семь месяцев возглавляю Духовную Коллегию, и за это время наш город стал одним из самых спокойных и мирных городов во всей стране. За эти семь месяцев было совершено всего 3 казни и принято 8 декретов о высылке граждан. Между тем, за год, предшествующий моему первому приезду к вам, когда в вашем городе еще не была поколеблена папистская вера, у вас было вынесено 58 смертных приговоров и принято 76 декретов о высылке граждан. Разве из этого не следует, что Евангелие является лучшим залогом всеобщей безопасности?
– О да, герр Жан! Кто бы осмелился с вами спорить? – сказал бургомистр. – Лично для меня дополнительным доказательством правоты ваших слов служит размер богатства, полученного нами в результате закрытия монастырей с церквями и конфискации их имущества. Подумать только, что все это неслыханное богатство не приносило ни малейшей пользы городу и горожанам! Как тут не вспомнить Евангелие, – притчу о рабе, который зарыл свой талант серебра в землю…
– Заметьте, что этот раб был наказан господином, который отнял у него талант и отдал другому, кто мог лучше им распорядиться.
– О да, герр Жан! Таланты и должны принадлежать тому, кто может ими распорядиться…
– Ибо «всякому имеющему дастся и преумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».
– О да, герр Жан! Беседовать с вами всегда приятно и поучительно. Однако у нас остался еще один небольшой практический вопрос. Монастырь Святой Иоанны Мироносицы – как мы используем его строения? Каково ваше мнение? – спросил бургомистр.
– Полагаю, что в этом монастыре нужно будет поместить исправительный дом, – ответил Жан. – Духовная Коллегия постоянно выявляет людей, нарушающих принятую ими, принятую добровольно, формулу исповедания. Мы наказываем этих людей, в том числе и тюремным заключением, но что проку держать их в тюрьме без дела? Пусть лучше поработают на пользу города. Надо создать мужские и женские исправительные заведения, где отступники могли бы трудиться, искупая свои прегрешения. Вся жизнь этих грешников должна быть подчинена строгим правилам; каждая минута времени взята на учет. Особое внимание следует уделить свободному времени: его лучше всего использовать для углубленного изучения Писания под руководством пасторов, которых мы направим в исправительные дома для надзора и наставления. При верном ведении дела из исправительных заведений отступники будут выходить просветленными истиной, вернувшимися к Христу, и станут в дальнейшем добропорядочными членами нашей общины, а городская казна будет получать прибыль от труда тех, кто содержится в исправительных домах.
Бургомистр с уважением поглядел на Жана.
– Само небо послало вас к нам, – прочувствованно произнес он.
– Лучше говорить не небо, а Провидение. А еще лучше – Бог, – сказал Жан.
– Сам Бог послал вас к нам, – послушно повторил бургомистр.
– Все в руках Его и Его благодарите за все, – Жан возвел глаза вверх.
– Обязательно поблагодарю в вечерней молитве… Однако, что делать с монахинями? – спохватился бургомистр. – Французы из известного вам города, где также победила наша вера, поступили с ними довольно странно. Старух они объединили в гильдию сиделок, ухаживающих за больными и немощными, а молодых монахинь обучают – за счет города! – ремеслам. Женские ремесленные цехи, вы можете себе такое представить? Женский цеховой Совет, женщины – старейшины цеха, женщины – члены городской корпорации ремесленных цехов! Эдак французы и в Городской Совет женщин станут выбирать!
Бургомистр расхохотался, представив себе эту картину.
– Там заправляет Ульрих? – спросил Жан, не скрывая презрения. – Бедные мои соплеменники, боком им выйдет его верховенство!
– Полностью с вами согласен, герр Жан. Но что же нам делать с монахинями?
– Обратимся к Писанию, в нем есть ответ на все вопросы. Господь заповедовал людям плодиться и размножаться, при том мужчине велел Он в поте лица добывать хлеб, а женщине сказал: «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». Что же тут неясного? Удел женщины – выйти замуж, рожать детей, подчиняться мужу.
– Действительно, как это мне самому не пришло в голову! Выдать всех монашек замуж, и дело с концом! – воскликнул бургомистр. – Даже для старых монахинь можно найти пожилых вдовцов. Но если кто-нибудь из монашек не согласится, как тогда быть?
– Если сам Господь вложил в женщину стремление к замужеству, как ей противиться этому? Но коли найдутся все же бунтовщицы против воли Божьей, – пусть уходят из города. Мы никого не принуждаем принимать наши порядки, – оветил Жан.
…Во время воскресной проповеди он заметил на первых скамьях рослую молодую девушку. Белокурая, румяная и пышногрудая она выделялась среди худосочных женщин, которые сидели справа и слева от нее.
После проповеди Жану пришлось отвечать на различные вопросы, на редкость однотипные, преимущественно по семейным делам. Белокурая девушка не уходила: вот уже Жан остался один, а она все стояла перед ним.
Он вопросительно посмотрел на нее.
– Герр Жан, помогите мне, – сказала она; голос ее был бархатистым и приятным.
– Что с вами случилось, сестра? – устало спросил Жан.
– Меня зовут Катарина. Я – бывшая монахиня. В монастырь меня отдал дядя, который был моим опекуном после смерти родителей, но у меня никогда не было охоты к монастырской жизни. Теперь, когда монастыри закрыли, я свободна, слава богу! Живу пока со своей подругой, тоже бывшей монашкой, у ее двоюродной тетки. А мой дядя отказывается отдать мне наследство моих родителей. Помогите, герр Жан.
– Обратитесь к вашему пастору. Если все обстоит так, как вы говорите, он побеседует с вашим дядей о недопустимости подобного поведения. Не подействует – пастор поможет вам добиться правды в суде.
– Благодарю вас, герр Жан, – девушка продолжала стоять перед ним.
– Что-то еще?
– Вы выдаете замуж монахинь; у моей подруги уже есть жених, а вот у меня никого нет.
– Я не сваха, – сказал Жан. – Мы, зная своих прихожан, вели беседы с теми мужчинами, которые были готовы жениться, и многие женились, но специально женихов мы ни для кого не подыскиваем.
– Извините, герр Жан, – Катарина неуклюже присела в поклоне. При этом она приподняла юбку больше, чем следовало, и Жан увидел ее туфельки и обтянутые чулками ноги до щиколоток.
Ему вдруг стало жарко. Быстро отведя взгляд, он неожиданно для себя выпалил:
– Но я постараюсь вам помочь.
Народные гуляния, которые всегда проходили в начале мая, были отменены с этого года. Духовная Коллегия сочла их языческими и греховными.
«Украшение деревьев на майские праздники пестрыми лентами, флажками, бусами, и тем более, хороводы вокруг этих деревьев, сопровождающиеся народными песнями, – безусловно, являются пережитком язычества», – говорили пасторы. «Достойно всяческого сожаления и поведение людей во время сих празднеств, – продолжали они. – Плотская страсть бесстыдно выставляется напоказ; мужчины и женщины разнузданно и неистово предаются разврату. Пьянство считается за добродетель; к вечеру трудно найти хотя бы одного трезвого человека, а многие напиваются до смерти».
Вердикт Духовной Коллегии был однозначен: «Запретить!» – но она решила все же сохранить два выходных дня в начале мая.
Провести выходные, однако, следовало благочестиво и с пользой для души. План их проведения был составлен заранее и передан Городскому Совету для практического воплощения и обеспечения надлежащего порядка.
В утренние часы и до обеда были запланированы проповеди, для чтения которых привлекались лучшие пасторы города, в том числе из состава самой Коллегии. Жан, например, должен был прочитать проповеди в трех округах. После проповедей предполагались, как обычно, беседы с прихожанами и ответы на их вопросы.
Затем – обеденное время. Обеспеченные горожане проведут его за семейным столом, а для бедноты будет организована раздача бесплатной похлебки на площадях.
После обеда прихожане во главе со своими пасторами должны будут проследовать в залы и на открытые площадки, где займутся хоровым пением. Заучивание текста и предварительные репетиции шли в течение марта-апреля, а за лучшее исполнение назначался денежный приз. Оценивать мастерство исполнителей должны были члены специально созданной комиссии под председательством господина бургомистра.
Второй день праздника ничем не отличался от первого, за исключением того что петь будет только один хор, объявленный оценочной комиссией победителем по итогам предыдущего дня. Этому хору и вручит приз господин бургомистр, после чего празднества закончатся.
…Второй день майских праздников подходил к концу. Площадь около здания Городского Совета была запружена народом. На сцене выстроился хор, которым дирижировал Жан. По единодушному мнению членов оценочной комиссии, именно этот хор выступил лучше всех и поэтому заслуженно стал победителем.
По знаку Жана хор исполнил благодарственный гимн Спасителю, и площадь возликовала. У многих зрителей в глазах стояли неподдельные слезы.
Бургомистр вытер лицо и лысину платком, взошел на сцену и, переждав шум, громко сказал:
– Герр Жан, как видите, наши добрые горожане полностью согласны с решением комиссии: вы и ваш хор по праву стали победителями. Позвольте вручить вам денежный приз – десять золотых монет. Десять золотых, господа! – бургомистр показал кошелек толпе.
– Благодарю вас, герр бургомистр, но я и мой хор решили отказаться от приза и передать эти деньги на строительство Евангелической школы. В будущем из ее стен выйдут проповедники истинной веры, которые, подобно апостолам Спасителя, донесут свет Его учения до самых дальних уголков Земли! – четко разделяя слова, произнес Жан.
– О, герр Жан, как это благородно с вашей стороны! Господа, по решению герра Жана и его хора, причитающиеся им десять золотых я завтра же передам в городскую казну на строительство Евангелической школы, – бургомистр еще раз потряс кошельком, чтобы народ на площади услышал звон монет.
– Господа! – в свою очередь обратился к людям на площади Жан. – Я надеюсь, что и вы внесете свою лепту в строительство школы.
В сумерках Жан возвращался домой.
Жизнь города замирала. В окнах домов гасли огни, торопливо шли по улицам припозднившиеся граждане, слышались уже крики сторожей и показались первые патрули ночной стражи. Жан подумал, что надо бы сказать бургомистру о том, что с наступлением лета следует обязать уборщиков чаще мыть мостовые, а жителей и их слуг, выливающих горшки с нечистотами мимо сточных канав, штрафовать.
В целом же город производил благоприятное впечатление. Перестроенный после бунта центр приобрел обновленный, чистый, а главное, планомерный вид. Кривые улицы и переулки были спрямлены, узкие – расширены, тупиковые – получили выход. Кварталы бедняков, еще существовавшие в центре до бунта, были снесены. На их месте построили ряды аккуратных особняков для зажиточных граждан.
Выселение бедноты самым лучшим образом сказалось на общей обстановке здесь. Исчезли жуткие оборванные типы, слоняющиеся без дела по улицам, перестали мелькать опухшие пьяные рожи; стало заметно чище, и значительно снизилось количество преступлений.
Жану пришла в голову мысль – а не выселить ли вообще всех бедняков из города, за пределы крепостных стен? Таким образом можно было бы решить сразу пять проблем: первое – еще более оздоровить обстановку в городе; второе – еще лучше обустроить его; третье – получить еще большие прибыли от строительства; четвертое – обезопасить богатых горожан крепостными стенами от возможных выступлений бедняков; пятое – прикрыть крепостные стены снаружи бедняцкими районами от возможного нападения внешнего противника.
Жан даже остановился, чтобы лучше поразмыслить над этой идеей, так что ночной дозор, двигающийся ему навстречу, должен был рассредоточиться и обойти его с двух сторон. Солдаты почтительно приветствовали Жана, но он не ответил, застыв в глубоком раздумье.
Нет, такой план осуществить не удастся, решил Жан. Слишком мало пока в городе зажиточных граждан, чтобы можно было заселить ими всю городскую территорию. Но возможно, через несколько лет это удастся сделать.
Отбросив идею как несвоевременную, Жан продолжил путь. Он уже видел у своего дома факел, который предусмотрительный слуга зажег в ожидании хозяина, как вдруг из темноты появился силуэт человека. Жан отбросил край короткого плаща и положил руку на шпагу.
– Господин Жан, это я – Катарина, – раздался женский голос.
Жан остановился; девушка вышла на свет.
– Катарина? Что вы делаете здесь так поздно?
– Я ждала вас, господин Жан.
– Зачем?
– Я хотела поблагодарить вас: по вашему совету я обратилась к пастору, а он потом поговорил с моим дядей и убедил его вернуть мне наследство моих родителей. Так что до суда дело не дошло. Дядя вначале упирался, но как только узнал, что вы, господин Жан, проявили сочувствие ко мне, тут же сдался и после еще долго оправдывался, – Катарина улыбнулась, видимо, вспомнив испуг и растерянность своего дяди.
– Я рад, что все благополучно закончилось, – на лице Жана тоже мелькнула улыбка, что было большой редкостью.
– Еще я хотела поздравить вас: хор ваш выступил лучше всех. Я плакала, слушая, как вы восславляли Спасителя, – восхищенно сказала девушка.
– Вы, наверно, часто плачете? – спросил Жан с развязностью, которую никак не предполагал в себе.
– О, нет! Не часто, – Катарина охотно приняла его тон. – В монастыре меня даже упрекали в бесчувственности. А я не бесчувственная, просто я уверена, что в моей жизни все будет хорошо. Господь охраняет меня от напастей и всегда приходит на помощь, когда мне трудно.
– Да? Вы в этом уверены, и тому есть доказательства? – произнес Жан с непонятным выражением.
– Да. Вот хотя бы в последнее время: я не знала, как мне вырваться из монастыря, и вдруг монастырь закрыли. Я осталась без денег, но прошло две недели, и дядя отдал мне мое наследство; я теперь богата. Может быть, гордыня ослепляет меня, но мне кажется, что Бог помогает мне. Если я заблуждаюсь, господин Жан, укажите на мои ошибки, – Катарина смиренно опустила голову.
– Вы не так поняли. Я не с осуждением спросил, уверены ли вы, что Господь охраняет вас и приходит на помощь, когда вам трудно. Я удивлен, потому что могу сказать то же самое про себя. У нас с вами много общего, – Жан неожиданно запнулся и замолк.
Катарина стояла совсем близко от него. Рядом были ее большие глаза, ее полные губы, ее румяное лицо, ее крепкая грудь, обтянутая темным платьем, и от всего этого исходила волнующая притягательная сила, которой нельзя было больше противиться.
– Как вы не побоялись одна придти сюда, вечером… И как вы пойдете домой… – выдавил из себя Жан и опять замолк.
И она молчала, призывно глядя на него.
– Выходите за меня замуж, – сказал он тогда то, что должен был сказать.
– Я согласна, – тут же ответила она. – С первой минуты, когда я увидела вас, я знала, что буду вашей женой.
– Идемте к пастору, пусть он нас обвенчает, – Жан взял ее за руку и решительно зашагал по улице.
– Но сейчас ночь, – возразила Катарина, не сопротивляясь ему, однако.
– Еще только вечер, пастор не спит, а если спит, я его подниму. Мы поженимся немедленно. В эту ночь ты останешься в моем доме; ты останешься в нем навсегда.
– Я знала, что так будет. Бог соединил нас. Разве я не говорила, что Он помогает мне? – сказала Катарина, и в голосе ее прозвучали торжество и радость.
– Позвольте поздравить вас с женитьбой, герр Жан, – широко улыбаясь, проговорил бургомистр. – Весь город с самого утра только об этом и толкует. Однако какой вы скрытный! Никто ничего не знал до того момента, как вы подняли пастора с постели, чтобы он обвенчал вас. Наши добрые горожане находят, что ваш поступок очень романтичный. Скажу вам по секрету: сегодняшней ночью несколько молодых парочек собираются последовать вашему примеру. Ночное венчание решительно войдет у нас в моду. Бедные пасторы, они теперь будут вздрагивать по ночам от каждого стука! – захохотал бургомистр.
– Благодарю вас за поздравления, – поклонился Жан.
– Но зачем вы сегодня приехали в Совет, дорогой герр Жан? Полагаю, члены Духовной Коллегии как-нибудь справятся без вас и нынче, и в ближайшие дни; о, мы все понимаем, что такое медовый месяц!
– Семья не должна мешать работе, – сухо сказал Жан. – Я полагал, что смогу прожить неженатым, но Богу угодно было соединить меня браком. Как говорит Павел: «Во избежание блуда каждый имей свою жену». И далее советует он супругам: «Не уклоняйтесь друг от друга, но будьте вместе, дабы не искушал вас сатана». Правильная христианская семья не мешает мужчине и женщине жить по заветам Спасителя, но помогает выполнять их. «Почему ты знаешь, жена, не спасешь ли мужа? Или ты, муж, почему знаешь, не спасешь ли жены?». Апостол сказал это о семье, где есть верующая жена и неверующий муж, или наоборот, но сие высказывание ко всякой семье применимо.
– Верно, верно! – воскликнул бургомистр. – Я в Писании не так силен, как вы, но всегда чувствовал, что без жены жизнь не в жизнь. Моя Матильда вот уже скоро тридцать лет, как со мною, и лишь благодаря ей я пережил все потрясения, которые случались в нашем городе. Что там ваши революции по сравнению с домашними бурями, устраиваемыми моей Матильдой! После этих бурь любые политические осложнения кажутся мне несерьезным и неопасным делом, как привыкшему к океанским штормам моряку кажется несерьезным и неопасным легкое волнение воды на небольшом озере.
Вместе с тем, Матильда заботится обо мне подобно родной матери, образцово ведет домашнее хозяйство, вырастила пятерых наших детей, и ни одна, даже самая зловредная соседка не может сказать дурного слова о ее поведении и нравственности! Воистину я спасаюсь своей Матильдой, а она спасается мною… Конечно, вам надо было жениться, герр Жан, и очень правильно вы сделали, что женились. Приглашаю вас с супругой ко мне в гости. Увидите мою внучку; ей только четыре годика, но по мудрости она превосходит многих наших бюргеров из Совета.
– Спасибо за приглашение, – с холодной вежливостью поблагодарил Жан. – Однако займемся работой. Позавчера Духовная Коллегия вынесла решение об ограничении в городе количества торговых лавок, продающих предметы роскоши, и, в особенности – иностранные предметы роскоши. Но в Городском Совете по этому поводу было проявлено, как я слышал, некоторое недовольство?
– Нет, герр Жан, все в порядке, – замахал руками бургомистр. – Сперва, действительно, возникло небольшое, маленькое, малюсенькое недовольство, но после моих пояснений оно немедленно исчезло.
– Вы разъяснили, что пустая трата денег греховна?
– Да, и еще добавил, что деньги лучше вкладывать в развитие наших мануфактур, производящих необходимые товары, а также хорошим вложением денег является размещение их в наших банковских конторах.
– Правильно. А сейчас давайте еще раз посмотрим планы и смету по строительству Евангелической школы.
– Одну минуту, герр Жан. Я скажу секретарю, чтобы он принес все необходимые бумаги, – с готовностью согласился бургомистр.
Накануне Рождества у Ульриха выдались безумные дни. Казалось, у каждого жителя города вдруг нашлось неотложное дело к председателю Совета. Десятки людей приходили к нему, и часто бывало, что последнего посетителя он принимал уже ночью. Таким образом, доступность Ульриха для горожан стала тяжелым испытанием для него самого, но он стойко переносил это испытание.
Вопросы, с которыми люди приходили в Совет, были самыми разными: жалобы на соседей, просьбы о денежном вспомоществовании, предложения по коренному исправлению городских порядков, прожекты постройки новых удивительных зданий в городе, трактаты с углубленным исследованием религиозно-политических проблем всемирного масштаба; требования наказать мусорщика с Кузнечной улицы за то, что он плохо относится к своим обязанностям (в частности, два дня не обращал внимания на дохлую кошку, валявшуюся около дома Мариетты); сообщения о ведовстве, колдовстве и чернокнижной магии (особенное подозрение вызывали цыгане, приехавшие на рождественскую ярмарку); угрозы побить угольщиков, если те снова поднимут цены на свой товар; чистосердечные стремления выразить благодарность за работу Совета или высказать свои замечания по его работе в уходящем году, – и многое, многое, многое другое.
Помимо приема посетителей надо было еще заниматься текущими проблемами городской жизни, поэтому перед сном у Ульриха не хватало сил даже на то чтобы прочитать до конца «Отче наш»: он засыпал на словах «и прости нам долги наши».
…В ночь перед праздником метель, бушевавшая два дня подряд, стихла, небо прояснилось, на нем заблистали яркие звезды. В эту ночь, святую ночь, бесилась нечистая сила в преддверии своего неизбежного конца. По народному поверью, легион чертей выходил сегодня на землю с наступлением темноты, чтобы смущать христианские души, а потом, с первыми лучами солнца, кануть в преисподнюю.
Ульрих передернул плечами и остановился. Он посмотрел на небо и огляделся по сторонам. В небе не было видно никакой нечисти, на светлой от снега улице – тоже. Но за черными окнами домов могло скрываться все что угодно. Как знать, может быть, вон в том доме живет ведьма, а в том – человек, продавший душу дьяволу.
Однажды, во время обучения в университете, Ульрих был свидетелем злобы сатаны. Князь Тьмы искушал студентов богословского факультета довольно часто, преимущественно вином и женщинами. Некоторые из будущих богословов не могли устоять и поддавались, но Ульрих держался крепко, и тогда сатана решил испугать его. Ночами в маленькой темной комнатушке Ульриха стал сгущаться воздух, и в этой тяжелой густоте угадывалось присутствие чего-то невыразимо страшного.
Ульрих творил молитву, очищал комнату огнем церковной свечи, даже (стыдно сказать!) кропил святой водой и развешивал на стенах кусочки реликвий. Помогало мало – дьявол продолжал свирепствовать. В одну из осенних ночей он едва не напугал непокорного студента до смерти: вначале мучил его жуткими кошмарами во сне, а когда Ульрих проснулся в холодном поту, то сатана с диким грохотом обрушил на пол книжный шкаф.
Дрожащими пальцами Ульрих высек из огнива искру, запалил трут и зажег свечу. Едва она загорелась, как Ульрих увидел, как нечто скользнуло в угол и испарилось. Следы нечистой силы были налицо: посреди комнаты валялся опрокинутый шкаф, книги рассыпались по полу, но самое странное, что ваза, стоявшая на шкафу, не упала, а непостижимым образом плавно опустилась на стол, как будто была там все время. Наутро в комнату Ульриха приходили многие студенты, профессора и священники, и все были единогласны: без сатаны здесь не обошлось.
«А что же удивительного в том, что нечистая сила искушает и мучает христиан, и устраивает свои гнусные проделки? Чем еще и заниматься ей до Страшного Суда, когда исчезнет она из мира на веки вечные?» – писал в своих трудах святой Афанасий еще десять столетий назад. Ведь и сам он познал проделки дьявола, который являлся к нему в разных обличиях, а особенно досаждал в виде блудницы – искусительной, срамной и озорной. Летала она по моей келье, говорит Афанасий, и сокрушала мою утварь, и разбрасывала вещи и книги (вот, тоже книги, не любит книги сатанинское отродье!). Кидал в нее отшельник камнями, но не попал: увертлива, нечистая сила!..
Ульрих всем телом вздрогнул от громкого собачьего лая, внезапно раздавшегося в переулке. «Ночная стража, ночная стража… Спите спокойно… Ночная стража…» – раздался монотонный голос одного из караульных, и вслед – жалобный визг собаки, которую, видимо, ударили.
Ульрих плотнее запахнул плащ и направился к своему дому.
Утром Ульрих проснулся от нежного и щекотного прикосновения к своему виску губ Аннеты.
– Ты встанешь поздравить детей? – прошептала она.
– Да, конечно, – Ульрих поднялся и стал одеваться.
Аннета, уже одетая, налила ему чистой воды в тазик для умывания и положила рядом полотенце.
– Спускайся вниз, я там все приготовила. А я подниму детей, и приду с ними, – сказала она.
– Угу, – пробурчал Ульрих, с наслаждением плескаясь в ледяной воде.
Аннета ушла. Ульрих вытер лицо и шею грубым полотенцем, отчего кровь сразу прилила к коже, и, чувствуя прилив сил и бодрости, как мальчишка, кубарем скатился вниз по лестнице.
Дом Аннеты состоял из трех комнат: две крошечные мансардные были наверху, а внизу – одна большая, с очагом, служившая и гостиной, и кухней, и гардеробной, поскольку в верхних комнатах ничего, кроме кроватей, не вмещалось.
В одной из верхних комнат спали дети, в другой – Ульрих с Аннеттой. Часть перегородки между этими комнатами занимала широкая кирпичная труба, идущая от очага, и Лизетта, проснувшись, стучала по ней кулачком, чтобы проверить, встали папа с мамой, или нет (Ульриха она уже давно называла и считала своим папой). Аннета поднималась очень рано, а Ульрих, если он еще лежал в постели, стучал в ответ, а потом начинал скрести по трубе и глухим голосом, с завыванием, говорил через перегородку: «Я – злой, ужасный Маргадон. Я пришел забрать Лизетту. Отдайте мне ее!». Лиззетта вскрикивала и затихала, а Ульрих снова, с такими же словами, скреб ногтями по трубе.
Заканчивалось все тем, что Лизетта со смехом и визгом прибегала к нему в комнату, залезала под одеяло, крепко обнимала его своими маленькими ручонками, и он слышал, как бьется ее сердечко. «Ты ведь не Маргадон, ты – папа?», – спрашивала она. «Да, я папа. Не бойся, мы же играем», – успокаивал ее Ульрих. «А Маргадон, он какой?» – расспрашивала Лизетта, которой было и жутко, и интересно. «Маргадон? Ну, он большой, косматый…». «А зубы у него есть?». «Есть». «А когти?». «Есть». «А что он кушает?». «Маленьких девочек», – со смехом отвечал Ульрих, целуя ее.
Она задумывалась. «А я дам ему кашки, и он не будет девочек кушать. Он, наверно, просто голодный. А еще его поглажу, и он станет добрым. Да?» «Да, моя птичка!» – Ульрих подхватывал Лизетту, и они вместе, очень довольные друг другом, шли будить братьев девочки, Франсуа и Жана, продолжавших спать, несмотря на шум…
Сейчас, пока Аннета поднимала детей, Ульрих достал припрятанный им подарок для жены, засунул его в заранее припасенный чулок и повесил к очагу – туда, где висели четыре других чулка около расставленных на полке раскрашенных и одетых в разноцветные тряпочки фигурок Девы Марии с младенцем на руках, Иосифа и ангелов с двенадцатью апостолами, пришедших поздравить Святое Семейство (а почему бы им не придти и не поздравить Богоматерь?). Все фигурки были изготовлены Жаном, Франсуа и Лизеттой; Ульрих вначале хотел запретить это подобие идолопоклонничества, но не смог лишить детей невинной радости.
Вот наверху скрипнула дверь, вот по лестнице застучали детские башмачки, и вот дети вбежали в комнату.
– Папа, а Санта Клаус прилетал? – закричала Лизетта.
– Не знаю, не знаю, – сказал Ульрих, озираясь. – Что-то ничего не видно, подарков нет никаких: наверное, он заболел и остался в этом году дома.
– Да вот же подарки, папа! – Лизетта схватила чулки.
– И мне, и мне! – воскликнули Жан и Франсуа, отнимая их у нее.
– Ну-ка тихо, дети! – погрозила им пальцем Аннета. – Разве так себя ведут в великий праздник? Что надо сказать, прежде всего?
– С Рождеством, папа! – произнесла Лизетта, не отпуская, однако, чулки.
– С Рождеством, папа, – повторили Жан и Франсуа, тоже не желая расставаться с чулками.
– С Рождеством, дети! С Рождеством, Аннета! – Ульрих всех их поочередно расцеловал.
– А теперь можно посмотреть подарки? – спросила Лизетта.
– Давай посмотрим. Что тут, в первом? Сверток. А на нем написано «Жану». Это твой подарок, Жан. Держи.
Жан развернул полотняную тряпицу, перевязанную тонкой шелковой ленточкой, и подпрыгнул от восторга. У него в руках был настоящий нож в сафьяновых ножнах.
– Я о таком и мечтал! Спасибо Санта Клаусу! – Жан выхватил нож из ножен и порезал палец.
– Ох, острый! – еще с большим восторгом вскрикнул мальчик, облизывая капельки крови с пореза.
– Осторожнее, Жан! Не отрежь себе руку и не порань кого-нибудь, – сказала Аннета. – Ну, все, теперь держитесь наш старый стол и комод со шкафом!
– Ничего, – Ульрих достал подарок из второго чулка. – Здесь написано «Франсуа». Бери, Франсуа, свой подарок.
– Ух ты! Смотрите, мне Санта Клаус принес дудочку! У нее есть отверстия, значит, на ней можно играть по-настоящему. Вот здорово! – Франсуа плюхнулся на пол и принялся выводить на дудочке какую-то незамысловатую мелодию.
– Дай и мне подудеть, – с завистью попросила у него Лизетта.
– Сейчас поиграю и потом дам, ладно? – Франсуа на всякий случай отстранился от сестры.
– Смотрим следующий чулок. Что здесь за сверток? «Ульриху». О, да это мне подарил Санта Клаус! – Ульрих развернул свой сверток, в нем лежали замшевые перчатки.
– Какие красивые. Такие перчатки носят только знатные господ! – сказал он. – У графа Рауля я видел похожие. Наверное, они стоят больших денег.
– Санта Клаусу не жалко для дорого подарка, – Аннета прикоснулась щекой к щеке мужа. – И он знает, что ты сам себе ничего не купишь. Санта Клаус велел передать, что со временем подарит тебе новый камзол и куртку, а пока он начал с перчаток.
– Спасибо ему, – Ульрих еще раз поцеловал Аннету, застенчиво покосившись на детей.
– Папа, ну, доставай же следующий подарок! – нетерпеливо дернула его за рукав Лизетта.
– Сейчас, сейчас! – Ульрих засунул руку в чулок. – «Аннете». Это – нашей маме. На, разверни, что там?
– Какой чудесный гребень! – воскликнула Аннета. – Это из кости морского зверя, да? Говорят, что волосы от такого гребня делаются более густыми и пушистыми. На нем еще и узоры вырезаны. Дорогой гребень, а?
Ульрих взял следующий чулок.
– Чей же тут остался подарок? «Лизетте». Где Лизетта?
– Я здесь, папа. Ты, что, забыл? – раскрасневшаяся от досады и от того, что все уже получили свои подарки, а она еще нет, Лизетта нетерпеливо выхватила сверток из рук Ульриха.
– Ой, ой, поглядите, ребеночек! – закричала она. – Малюсенький, но как настоящий! И одежда на нем есть, и еще одежда тут лежит! Ой, какой замечательный ребеночек, и какая у него красивая одежда! А где он будет спать? Папа, ты сделаешь ему кроватку?
– Обязательно сделаю, моя птичка, – глаза Ульриха увлажнились.
– Дети, дети, послушайте меня! – хлопнула в ладони Аннета. – Оставьте на время свои подарки и прочтите папе то стихотворение, которое вы разучили. Кому я сказала? Успеете еще наиграться. Ну-ка, все встали рядышком и дружно – раз, два, три – читаем!
– «Младенец девою рожден, на благо нам родился», – нестройно начали декламировать дети.
– Дружнее, дружнее! Как мы учили, вспомните.
– «Хорош Младенец до того, что всюду в мире торжество», – детские голоса окрепли и слились в один хор:
Ульрих не смог сдержать слез, слушая, как дети восславляют Иисуса.
– Ты почему плачешь, папа? – спросила Лизетта.
– От счастья, милая, от счастья! А теперь давайте возьмемся за руки и все вместе еще разок прочитаем последние четыре строчки. Всей семьей, громко:
– Спасибо вам, милые мои, дорогие! – сказал растроганный до глубины души Ульрих. – Никогда в жизни мне не было так хорошо. Я уверен, что сам Господь сейчас смотрит на нас и радуется.
В былые времена на Рождество устраивались театрализованные представления, и с утра до вечера по городу ходили процессии ряженых, изображающие всех главных героев праздника.
После утверждения новых порядков Городской Совет во главе с Ульрихом принял решение о запрещении представлений и шествий как несоответствующих нормам истинной веры. Для примера сослались на другие евангелические города, где подобные празднества уже были отменены.
Совет рекомендовал жителям города провести Рождество в благочестивой радости, в чтении Писания, в возвышенных беседах о миссии Спасителя, в просветленной молитве.
По примеру других городов с утра во все молельные дома и собрания верующих были направлены дополнительно проповедники. В частности, Ульрих, оставив свою семью утром, вернулся домой только к ужину, – охрипший, замерзший и невеселый. От усталости, накопившейся за последние дни, ему стало казаться, что горожане очень мало изменились к лучшему.
Аннета и дети наперебой болтали с ним за ужином. Они целый день просидели дома, ожидая Ульриха, и теперь хотели знать все, что происходило сегодня в городе. Ульрих отвечал нехотя, и они, почувствовав его настроение, насторожились и помрачнели.
Ульриху стало стыдно. Отодвинув тарелку, он встал из-за стола и с улыбкой сказал:
– Я видел, как многие мальчики и девочки шли сегодня с санками и коньками. Они шли кататься. А что если и нам пойти покататься на пруд у старой сторожевой башни?
– Кататься! Кататься! – завопили дети, запрыгали и захлопали в ладоши.
– Но уже стемнело, – с сомнением произнесла Аннета.
– Ничего. На улицах всюду горят факелы. По случаю праздника город весь освещен, – сказал Ульрих.
– Но эта башня. Там же… – Аннета не договорила, многозначительно глядя на мужа.
– Башня на острове, а мы будем кататься на пруду, – ответил Ульрих.
– Кататься! Кататься! Ну же, мама! Пошли кататься, ну что ты! – продолжали шуметь дети.
– Ладно, пойдемте, – сдалась Аннета. – Только одеваться теплее и не капризничать!
Когда они пришли на пруд, там никого не было, – дети и взрослые, приходившие сюда днем, уже разошлись по домам, – но на шестах, расставленных около катка, еще не погасли факелы, а на горке над прудом, то разгораясь, то затухая, горели и трещали в костре огромные бревна.
Вокруг расчищенного льда на сугробах валялись обрывки веревочек, которыми привязывали коньки к башмакам; на горке были разбросаны обломки от бочки, неудачно заменившей кому-то санки, и сиротливо лежала потерянная детская варежка.
Жану не терпелось показать, как он хорошо катается: спустившись к катку, он быстро приладил коньки и поехал по льду.
– Смотрите, как я умею! – прокричал он и развернулся на всем ходу так, что коньки зажужжали, и веер снежной пыли поднялся из-под них.
– Отлично! – отозвался Ульрих, а Франсуа обиженно протянул:
– А у меня нет коньков…
– Ничего, и тебе купят, и ты научишься, – успокоила его Лизетта. – И я научусь, – правда, папа?
– Конечно, научишься. Садитесь на санки, а я вас подтолкну, – сказал Ульрих.
– Тут высоко. Может быть, они покатаются там где пониже? – тревожно спросила Аннета.
– Нет, нет, мы здесь съедем! Папа, скажи, что мы здесь съедем! – заголосили Франсуа и Лизетта.
– Ничего. Пусть съедут, – улыбнулся Ульрих.
– Ну, давайте, спускайтесь, чего вы встали? – крикнул Жан.
– Сейчас, сейчас! – Франсуа уселся на санки, спереди примостилась Лизетта, и Ульрих подтолкнул их:
– Поехали!
Дети замерли: стоило санкам сдвинуться с места, как горка, выглядевшая не очень высокой, сразу увеличилась в размерах. По укатанному снегу санки понеслись в пропасть; дыхание перехватило, и нельзя было даже закричать. Самый жуткий миг настал на середине склона, когда скорость возросла невероятно, а до основания горки было еще очень далеко.
Но вот санки, замедляя ход, поехали по ровной земле и остановились. Дети вскочили, чрезвычайно довольные, хохочущие, засыпанные снегом, который летел им в лицо, пока они ехали.
– Папа! Мама! – помахали они руками Ульриху и Аннете.
– Подумаешь! Я и не с таких горок скатывался – презрительно заметил Жан.
Со второго этажа башни на горку и каток смотрел Якоб. Целый день там продолжалась гуляние, а вечером, когда все разошлись, вдруг пришло какое-то запоздавшее семейство. Сквозь ветви старых дубов, окружавших башню, в отблесках факелов было видно, как катался на коньках старший мальчишка, выделывая замысловатые фигуры на льду, а мальчишка поменьше снова и снова вместе с маленькой девочкой скатывался с горы на санках.
Поднявшись наверх в очередной раз, младшие дети принялись теребить родителей, подговаривая их на что-то. Глава семейства, длинный худой мужчина, громко рассмеялся и сел на санки. Женщина сначала отнекивалась, но потом села перед ним, поддавшись на уговоры детей.
Санки поехали с горы, но на полдороге внезапно накренились и опрокинулись. Мужчина и женщина свалились с них, перевернулись, ухватились друг за друга и застыли на секунду, а после встали, отряхиваясь от снега и смеясь. Дети были в восторге; они любят, когда взрослые присоединяются к их играм.
– А мужчина на нашего Ульриха похож, – сказал Якоб гревшемуся у очага Иоганну.
– Что? – переспросил Иоганн.
– Да вон семейство какое-то пришло кататься, а мужчина, говорю, на Ульриха похож.
– С ума сошли, ночью кататься пришли! А у Ульриха, поди, забот полон рот, станет он тебе с горки кататься, – проворчал Иоганн.
– Во-первых, еще не ночь, просто темнеет рано. А во-вторых, Ульрих, в отличие от тебя, может и ночью кататься придти.
– А в-третьих, закрой ставни на окнах, всю комнату выстудил! Ты тоже сумасшедший: целый день у окна простоял. Иди лучше сюда, к огню. Поешь, выпей: по случаю праздника еды и выпивки у нас вдоволь, а ты как будто обет воздержания дал. Не узнаю тебя, брат Якоб.
– Ах, брат Иоганн, у меня сегодня случилась меланхолия, а может быть, даже ипохондрия, – ужасные, ужасные болезни! Они случаются вдруг, как при виде плохого, так и хорошего: от плохого, потому что оно плохое, а от хорошего, потому что оно не для тебя.
– Выпей, и все пройдет.
– Вино помогает забыться, но от ипохондрии и меланхолии оно не помогает, только усиливает эти болезни.
– Да брось ты, в самом деле, Якоб! Что ты затосковал? Скажи еще, что лучше тебе помереть: давно этого от тебя не слышал.
– Тебе бы все издеваться надо мною, а не понимаешь, что я как человек философического склада ума склонен грустить о слишком высоком полете своей мысли. Как было бы хорошо жить простыми интересами, не проникая в глубины сущего; не сидел бы я тогда тут, в комнате над покойницкой, да еще в компании с тобой. Был бы у меня свой уютненький домик, была бы пухленькая, румяненькая, веселенькая женушка, был бы десяток упитанных ребятишек, ходил бы я с ними в праздник на каток – эх, вот оно счастье, лучше не надо! – вздохнул Якоб.
– Брось, разве это для тебя? Ты был бы не ты, если бы мог жить так. Твое счастье как раз в том чтобы сидеть здесь, над покойницкой, вместе со мною, тосковать о простой обывательской жизни, но никогда не согласиться на нее, не променять весь огромный мир на маленький уютный домик, – возразил Иоганн.
– Да? Ты думаешь? – Якоб наморщил лоб и выпятил нижнюю губу. – А знаешь, ты прав, брат Иоганн. Общаясь со мной, ты явно поумнел, и в твоих рассуждениях изредка тоже стало проскакивать что-то философическое.
– Благодарю тебя за добрые слова, брат Якоб, – склонился перед ним Иоганн. – Ну, что же, налить тебе вина?
– Наливай. Я чувствую, что меланхолия с ипохондрией не настолько сильны, чтобы выдержать его.
– А покушать?
– Об этом и спрашивать не надо. Кстати, я совсем забыл, что еще Саллюстий рекомендовал хорошо покушать тому, кто заболел меланхолией или ипохондрией, – оживился Якоб. – По его утверждению, когда желудок заполняется, то для этих болезней просто не остается места, ведь все болезни проникают именно в желудок. Дабы не дать им задержаться в нем, нужно немедленно вслед за приемом пищи пустить по гортани и пищеводу потоки какой-нибудь жидкости, но не воды, конечно, от нее один вред! Под давлением жидкости болезни покинут желудок и переместятся в кишки, и тут, главное, не дать им задержаться и там. В этом нам помогут соленые огурцы, перемешанные со сметаной, рыба, зажаренная в молоке, вареное мясо, политое тыквенным соусом, яблочный сидор и красное игристое вино. Все это у нас с тобой имеется, – следовательно, в ближайшие часы ипохондрия и меланхолия покинут мое тело естественным путем.
– Считай, что ты уже на пути к выздоровлению. Не болей, брат Якоб! – Иоганн стукнул своим стаканом о его стакан.
– И тебе не хворать, брат Иоганн!
– Слушай, Якоб, что мы будем делать весной? – спросил Иоганн, обсасывая косточки рыбы. – Наш сосед мельник с огромной радостью поведал мне, что после Пасхи анатомический театр переведут отсюда. Вроде бы и новое помещение уже подобрали: в холодных погребах бывшего епископского Сытного Двора. Попрут нас с тобою из сторожей! Здесь еще терпят, вдали от глаз людских, и поскольку никто больше не соглашается сторожить покойников; мельник едва не спился, когда ему поручили присматривать за мертвецами. Но на новом месте, в самом городе, нас держать в сторожах не станут. О нас болтают бог знает что; говорят, мы – вольнодумцы, смутьяны, пьяницы и развратники.
– Значит, когда мы с прежней властью боролись, в восстании участвовали, жизнью своей рисковали, мы смутьянами не были, а теперь нас в смутьяны записали? – возмущенно воскликнул Якоб. – О, народ, народ, как ты неблагодарен!..
– Можно было бы обратиться за помощью к Ульриху, но что-то мне не особенно хочется оставаться в этом городе…
– Скучно в нем становится, – кивнул Якоб. – Епископа нет, идолов низвергли, веру правильную ввели, порядок утвердили, и жизнь налаживается, а становится все скучнее и скучнее. Тут не то что ипохондрией заразишься, руки на себя наложить можно!
– А как же румяненькая пухленькая женушка, о которой ты вздыхал? – ехидно заметил Иоганн.
– То не я вздыхал, а моя меланхолия, – ответил Якоб. – А ты, вместо того чтобы издеваться над своим заболевшим товарищем, рассказал бы лучше о наших планах на будущее.
– О наших планах? Изволь. Планы наши обычные. Придет весна, пригреет солнце, растает снег – и пора нам в дорогу.
– Куда пойдем?
– Из города.
– Это понятно. А дальше?
– А дальше – вперед. Хочешь, на восток пойдем, хочешь – на запад, хочешь – на север, хочешь – на юг. Выбор большой, путей много.
– Чем мы будем жить?
– Когда мы уходили из монастыря, я о том же спрашивал Ульриха, ты помнишь? А он мне ответил: Бог нас не оставит.
– Слушай, а может быть, мы и Ульриха с собой возьмем? Пропадет ведь, бедняга, – предложил Якоб.
– Его здесь долг удерживает: перед Богом, перед людьми, а после женитьбы – еще и перед своей семьей.
– Да, его здесь крепко приковали.
– Ему не уйти. А мы можем, – уйдем, брат Якоб?
– Уйдем, брат Иоганн. Неужто я тебя оставлю?
– В никуда, в неизвестность?
– Самое лучшее направление! На нем ты всегда готов к неприятностям, поэтому они не так страшны, а какая радость от удачи, на которую ты даже не смел надеяться!
– Слава тебе Господи, ты повеселел! Твоя меланхолия, видимо, уже переместилась в кишки.
– Ипохондрия тоже. Чувствую, скоро они меня вовсе покинут.
– Так быстро? Ну, тогда выпьем за очищение, брат Якоб!
– За очищение, брат Иоганн!
Был один из тех удивительно теплых дней, которые случаются в конце зимы. Бледное размытое солнце светило сквозь туман, поднимающийся от земли. Воздух был наполнен влагой и запахами города, которые не перемешивались, как обычно, но каждый был сам по себе. Необычным было то, что среди них почти не было запаха дыма из печей, ибо мало где сегодня топились печи. Это объяснялось не столько теплой погодой, как тем, что горожане целыми семьями ушли на рыночную площадь, где сегодня должна была состояться казнь известно вора.
Суд приговорил его к колесованию, но Духовная Коллегия, во имя милосердия Христова, заменила колесование на простое отсечение головы с последующим четвертованием уже мертвого тела и размещением отрубленных частей оного на шестах, дабы предупредить иных возможных злоумышленников о неотвратимом возмездии.
Поскольку казней в последнее время проводилось немного, жители города стремились во что бы то ни стало попасть на это зрелище. Городской Совет принял все меры, чтобы не допустить давки на рыночной площади: туда допускали ровно столько людей, сколько их могло вместиться при достаточно плотном расположении, но без вреда для здоровья. Зажиточные горожане, не желая толкаться среди простонародья, заранее раскупили места на балконах и в окнах домов, окружающих площадь. Хозяева этих домов получили бешеные деньги; больше всего повезло председателю городской комиссии по надзору за торговлей на рынке: эшафот для казни воздвигли как раз около его особняка, и за каждое зрительское место он брал один золотой.
Для привилегированной публики был построен деревянный постамент прямо напротив плахи. На нем поставили кресла, а вверху на столбах растянули парусину, – таким образом, получилось что-то вроде огромного шатра. Местоположение этого сооружения было продуманным и удачным: солнце должно было находиться за ним в момент казни, не слепить глаза почтенной публике, но хорошо освещать эшафот.
В целом организация казни была великолепной, все мелочи были учтены, вплоть до того, что толпу зрителей разделили одним продольными и двумя поперечными проходами. Эти проходы предназначались для подвоза осужденного и перемещения сопровождающих его охранников, пасторов, солдат, барабанщиков и флейтистов, а затем по этим коридорам могли беспрепятственно ходить лотошники, продающие горожанам еду и напитки.
Преступника привезли на площадь, как только места для почетной публики заняли герр бургомистр, герр Жан, члены Городского Совета и Духовной Коллегии, а также наиболее уважаемые граждане города. Ранее никто не обращал внимания на одежду осужденных: их казнили в том, в чем арестовали и содержали в тюрьме. Из-за этого преступников зачастую привозили на казнь в грязном рванье, источающем зловоние. С недавних пор все изменилось: теперь осужденных на смерть приводили в приличный вид и переодевали хотя и в простую, но чистую одежду. Поэтому вор, которого привезли сейчас на площадь, выглядел очень неплохо: мужчина лет тридцати, соразмерного телосложения, он был одет в черные штаны и чулки, белую рубаху, а на плечах его была накидка из грубого сукна.
Он стоял на открытой повозке, по бокам два солдата держали его скованные цепью руки. Лицо осужденного было бледным, но не лишенным приятности; к правильному овалу лица хорошо подходили коротко подстриженная бородка и длинные волнистые волосы. Вскинув голову, мужчина смотрел на шпиль далекой ратуши, будто растворяющийся в серебристой небесной синеве; принятое осужденным положение, намеренно он это делал или нет, позволило дамам на балконе в полной мере оценить внешность этого мужчины, и, судя по их реакции, он им понравился.
– Зачем ему надо было красть? Он мог бы получить многое и без кражи, – судачили они.
– Что вы имеете в виду?
– У него благородное лицо…
– И фигура стройная.
– Так что же?
– Он мог бы стать, например, пастором.
– Почему пастором?
– Или парикмахером.
– Как Гюнтер?
– О, Гюнтер! Гюнтер это…
– Тише, дамы, тише!
– Фрау Тереза хорошо знает, каково мастерство Гюнтера.
– Что вы хотите этим сказать?
– Он отлично знает свое дело. Вы очень помолодели с тех пор, как Гюнтер стал вашим парикмахером.
– Благодарю вас. Жаль, что у вас нет своего парикмахера.
– О, не беспокойтесь, я еще не в том возрасте, когда женщине нужен парикмахер, чтобы омолодиться!
– Тише, дамы, тише!.. Кстати, ходят слухи, что Духовная Коллегия скоро закроет парикмахерскую гильдию в нашем городе и запретит это ремесло.
– Мой бог! Ах, грешна, это я по привычке!.. Зачем запрещать парикмахерское ремесло?
– А что вы так встревожились, фрау Тереза?
– Нет, я не встревожилась, я просто хочу знать, как христианка. Может быть, я не знаю чего-то, и нарушаю свой долг. Но если герр Жан считает, что парикмахерское дело вредно для христианской веры, я с ним полностью согласна.
– Герр Жан – это наш светоч.
– Апостол Иисуса. Преподобный проповедник.
– С ним мы спасемся. Счастье, что он приехал в наш город…
– Смотрите, этого несчастного молодого человека уже привели к месту казни!
– Кого привели?
– Боже мой, фрау Тереза! Ну, конечно, преступника, вора!
– Помолимся за него, сестры!..
Вора взвели на плаху и поставили на колени около массивного пня, на котором ему должны были отрубить голову.
Начали зачитывать приговор. В нем подробно описывались преступления осужденного, причем один и тот же рассказ повторялся трижды: вначале как сообщение фактов, затем – в качестве признательных показаний самого преступника, и, наконец, в виде обвинительного заключения суда.
Во время чтения приговора публике было скучно. Кто-то развлекал себя тем, что следил за поведением преступника, кто-то оценивал ораторские способности секретаря суда, зачитывавшего приговор, кто-то воспользовался этим временем, чтобы купить еду у лотошников и перекусить. Единственным человеком, кто внимательно слушал судебное постановление, был осужденный, но и ему через некоторое время прискучило это повторяющееся монотонное чтение; он принялся разглядывать народ на площади, а в особенности, прилично одетых дам и господ на балконах и в окнах домов.
Между тем, секретарю было обидно, что его чтение имеет так мало успеха; он выделял интонацией наиболее драматические моменты, делал многозначительные паузы, бросал огненные взоры на толпу – ничто не помогало до тех пор, пока он не дошел до установленной судом меры наказания. «Приговаривается к смертной казни через отсечение головы с последующим четвертованием его мертвого тела и размещением отрубленных частей оного на шестах, поставленных по четырем сторонам рыночной площади, дабы предупредить иных возможных злоумышленников о неотвратимом возмездии», – лишь эти слова вызвали интерес публики, и площадь затихла.
Все смотрели на преступника, а он недоуменно глядел на замолкшего секретаря. «А что же дальше? – как будто вопрошал осужденный. – Неужели все? Больше не ничего будет, и жизни самой не будет? И ничего нельзя изменить? Вот сейчас палач взмахнет топором – и все? Неужели это последние мгновения моей жизни?». Лицо его сделалось жалким, губы затряслись, изо рта вырвался звук, похожий на сдавленный стон. В то же время и некоторые дамы на балконах вынули платки и стали вытирать слезы.
Секретарь был полностью вознагражден за невнимание к своему чтению. Выждав минуту-другую, он торжественно и скорбно сказал:
– Последнее утешение, последнее увещевание осужденному.
Из группы пасторов, стоявших у эшафота, отделились три человека и взошли наверх. Это были самые лучшие пасторы города; они должны были подготовить преступника к смерти.
Бургомистр, сидевший возле Жана на местах для почетных гостей, спросил его о чем-то. Жан знаком показал на эшафот, предлагая посмотреть, что будет дальше.
Первый из пасторов подступил к коленопреклоненному преступнику и принялся тихо говорить ему на ухо. Толпа на площади заволновалась: до нее не доносилось ни единого слова. Бургомистр снова обратился к Жану; тот сделал успокаивающий жест рукой.
Через несколько секунд голос пастора стал возвышаться.
– Ты ли грешнее всех, что тебе уготована казнь сия? Отнюдь, сын мой, не ты самый великий грешник на земле, но тебе уготована казнь сия по велению Отца, который все волосы счел на голове твоей и определил судьбу твою. Для чего же тебе дана судьба такая, спросишь ты? На то ответ есть только у Бога твоего. Может быть, для того чтобы покаялся ты, и не погиб в геенне огненной. Велико милосердие Господа, и спасти душу твою он может не по заслугам, но по раскаянию сердца твоего. Есть ли в тебе раскаяние, и признаешь ли ты Господа своего?
– Да, да, я раскаиваюсь, я признаю – отвечал преступник с отчаянием. – Преподобный, попросите, чтобы меня не казнили!
– Это не в моей воле. Ты согрешил в земной жизни и по земным законам наказание твое. Но надо ли тебе печалиться о том, что ты умрешь? «Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир и иду к Отцу». Какое бы место не было тебе там приготовлено, но в том мире уже не будет греха; худший мир ты оставляешь и вступаешь в лучший. Надо ли печалиться о том? Прими участь свою со смирением и возрадуйся.
Первый пастор отступил в сторону, к осужденному подошел второй пастор.
– Разве не знакомо тебе Писание? – спросил он сурово.
– Знакомо, – робко проговорил преступник.
– А если знакомо, как мог ты поддаться искушению сатанинскому? – вдруг закричал пастор так громко, что женщины на площади вздрогнули. – Разве не тебе сказал Иисус: «Если тебя соблазняет рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый. Где червь не умирает и огонь не угасает». Разве не тебе сказано было Спасителем: «И если нога твоя соблазняет тебя, отсеки ее: лучше тебе войти в жизнь хромому, нежели с двумя ногами быть ввержену в генну, в огонь неугасимый». Разве не для тебя слова Спасителя: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную». Знал ли ты, что сказал Христос? Знал или нет? Не слышу!
– Знал, – выдавил осужденный.
– А если знал, – с новой силой вскричал пастор, – отчего ты не отсек себе руку, не отрубил ногу и не вырвал глаз? Вот ты стоишь теперь здесь, перед нами, с двумя руками, с двумя ногами и с обоими глазами, но пойдешь сейчас в геенну огненную. Чувствуешь ли, как адское пламя уже жжет тебя, чувствуешь ли, как твой язык лопается от жара, чувствуешь ли, как уже горит твоя кожа и твои кишки лижет огонь? И пяти минут не вытерпеть этой муки, а тебе предстоит терпеть ее до скончания времен!
Осужденный глухо завыл, а среди народа послышался восторженный шепот: речь второго пастора была просто потрясающей.
Он отступил в сторону, и третий пастор подошел к потерявшемуся и раздавленному преступнику.
– Человек, – кротко вымолвил он, – ты согрешил, ты проклят Богом, но мы, братья твои, молимся за тебя. Вспомни: «Некий человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив едва живым. По случаю один священник шел той дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился. И подошед перевязал ему раны, возливая масло и вино; и посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем. А на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: «Позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе»». Кто из этих троих, думаешь ты, был ближним попавшемуся разбойникам?
– Оказавший ему милость, – пролепетал преступник.
– Верно. И мы поступаем так же. Мы – ближние к тебе, мы любим тебя, как самих себя. Мы не проклинаем тебя, нет, но молимся, и будем молиться о тебе. Брат наш возлюбленный, пусть успокоится душа твоя! Ты не один, но имеешь сотни братьев и сестер. Посмотри на площадь: сколько тут стоят братьев и сестер твоих. Мы любим тебя. Мы ведь любим его, братья и сестры?
– Да, да, мы любим его! Любим! Любим! – закричали многие люди с площади.
Осужденный рыдал.
– И я люблю вас! – выкрикнул он сквозь слезы. – Простите меня, я был грешником, но я раскаялся; я люблю вас, я люблю Иисуса!
– И мы любим тебя, и мы любим Иисуса, – сказал пастор. – Умри же с миром, брат наш. Мы любим тебя.
– Умри с миром! – подхватила площадь. – Мы любим тебя!
Пастор кивнул секретарю; тот подал знак палачу и его подручному, стоявшим у дальнего края эшафота. Они приблизились к плачущему преступнику, сняли с него суконную накидку и разрезали его рубашку, обнажив шею и торс. Толпа на площади затихла, ожидая развязки.
Осужденный вскинулся, хотел вскочить с колен, но помощник палача одной рукой схватился за цепь, которая сковывала запястья преступника, другой взялся за его волосы, и ловко пригнул к пню, не загораживая при этом картину казни от зрителей.
Осужденный пронзительно закричал, но тут же взметнулся и опустился топор палача. В следующую секунду голову казненного, глаза которого все еще беспорядочно моргали, а щека дергалась, показали толпе. Вслед за этим, не теряя времени, палач выхватил из ножен длинный острый нож, разрезал грудь казненного, вынул из нее сердце и тоже показал толпе. Сердце также еще было живо и вздрагивало; с него стекала кровь. Она казалось очень красной, а ее запах сразу же распространился по площади, перебивая все другие запахи этого теплого влажного дня.
Закончив спешную работу, палач и его помощник принялись, не торопясь, четвертовать тело преступника. Делали они это профессионально, точными и сильными движениями разрезая плоть осужденного и отделяя одну его конечность за другой.
Жан не смотрел на происходящее, он вполголоса беседовал с бургомистром, но люди на площади жадно впитывали в себя все подробности казни, – как из интереса, так и в просветительских целях: надо было обо всем рассказать своим родственникам и друзьям, которые не смогли пройти сюда.
– Вчерашняя казнь внесла большое оживление в повседневный быт наших горожан, – говорил бургомистр Жану перед заседанием Городского Совета. – Поразительно, как подобные мероприятия освежают общую атмосферу жизни!
– Вы не удивлялись бы этому, если бы читали трактат Аристотеля «О смерти других». Сей трактат я использовал во время обучения в университете, когда готовил свою работу об этических обоснованиях смертной казни. Странно, что это сочинение великого грека прошло мимо внимания исследователей. Аристотель ясно пишет, что смерть чужого неблизкого человека вызывает у ее свидетелей чувство собственного превосходства и значимости. Он, де, умер, а я жив, значит, я превосхожу его в самом главном, ибо жизнь – главнейшее из всех качеств человека. Когда простые люди видят казнь преступника, они ощущают свое превосходство над ним, ибо он умирает, а они живут дальше. Это, наряду с воспитательным эффектом, привносит положительный этический момент в процедуру казни, – разъяснил Жан.
– Что за светлая у вас голова! Какая образованность, какой ум! Я совершенно уверен, что вы прославите наш город. Когда-нибудь вам воздвигнут монумент вот здесь, на площади, у здания Совета, – сказал бургомистр с подобострастием.
– Это все суета и тщеславие, – отмахнулся Жан. – Вернемся к нашим делам. На сегодняшнем заседании я предлагаю обсудить следующие вопросы. Первое, определение полномочий государственных органов и обязанности должностных лиц. Я подготовил подробную справку на двухстах восемьдесяти страницах о том, кто чем у нас занимается в городском управлении. Картина удручающая: многие проблемы не решаются вовсе, но есть такие вопросы, которые пытаются решать сразу в нескольких подразделениях, мешая друг другу, принимая противоречивые решения и запутывая все до безобразия. Должностные лица при этом фактически ни за что не отвечают, а инструкции, которые определяют их деятельность, либо безнадежно устарели, либо очень запутанные, либо откровенно глупые. В связи с этим, я готов предоставить Городскому Совету свои соображения об улучшении работы государственных органов, а также должностных лиц. Мои соображения об улучшении работы изложены на трехстах девяносто страницах, и я намерен зачитать их Совету.
– Двести восемьдесят прибавить триста девяносто, получится шестьсот семьдесят. Успеем ли мы заслушать вас до темноты, герр Жан? – с некоторым сомнением спросил бургомистр.
– Сейчас, в конце зимы, продолжительность дня заметно увеличилась. Кроме того, я полагаю, что правило, запрещающее горожанам работать с наступлением темноты, не распространяется на магистрат. Продолжая трудиться ночью, мы не произведем избыточной продукции, которая может привести к застою товарного обращения в городе; не произведем и шума, мешающего спать обывателям. Таким образом, с юридической точки зрения, мы имеем право работать хоть до утра, – разъяснил Жан.
– А, ну тогда, конечно, – обреченно согласился бургомистр.
– Впрочем, остальные вопросы, которые я предлагаю обсудить сегодня, не займут много времени. Вот эти вопросы в порядке очередности: инструкции для смотрителей за постройками, инструкции для пожарной команды, инструкции для ночных сторожей, инструкции для подметальщиков улиц, постановление о полном запрещении танцев, постановление о регламентации интимных отношений между супругами.
– Вы хотите запретить танцы? – изумился бургомистр.
– Вы опять удивляетесь очевидному? Запретив празднества, несовместимые с христианством, запретив театральные зрелища, о вреде которых я вам подробно рассказывал, мы теперь обязательно должны запретить танцы. Что такое танцы, как не игрище распаленной плоти, поощрение похоти, торжество нескромности и всплеск греховных страстей? Разве не похож танцор на одержимого, в коего вселился легион бесов? Христос исцелил такого одержимого, скорбя о болезни его: не дан ли нам в том пример Спасителем? С другой стороны, мыслимо ли вообразить танцующего Иисуса или танцующих апостолов его? Нет, не мыслимо, потому что танцы противны самой природе христианства.
– Да, я вижу, что мое удивление напрасно. Танцы, конечно же, надо запретить, – кивнул бургомистр.
– Вы всегда были ревностным христианином, герр бургомистр. И если уж мы заговорили о похоти, то давно назрела необходимость регламентации супружеских отношений. Я был далек от этой темы, пока не женился. Моя супруга Катарина – бывшая монахиня, женщина скромная и целомудренная, но однажды ночью она вдруг захотела, чтобы я соединился с ней необычным способом.
– Да что вы, не может быть! – всплеснул руками бургомистр.
– К сожалению, это правда, – мрачно сказал Жан. – Я даже не могу поведать вам, чего именно захотела моя жена. Вы – человек не молодой, у вас уже есть внуки, но я уверен, что за всю свою долгую супружескую жизнь вам никогда не приходилось слышать от своей жены подобные просьбы.
– Никогда! – горячо вскричал бургомистр.
– Я, естественно, поинтересовался у Урсулы, где она понабралась такой скверны, – продолжал Жан. – Она ответила, что была в гостях у подруги, и там женщины болтали втихомолку о разных причудах, которые они испробовали в постелях со своими мужьями. Я потребовал, чтобы жена рассказала мне все, что услышала от этих глупых баб, и уверяю вас, что более мерзких вещей я дотоле не слыхал. Вот где грязный разврат, вот где блудливое вожделение, вот она – сатанинская похоть! Мы боремся с ними словом Божьем при свете дня, а они ночью торжествуют над нами на супружеском ложе!
Покончить с этим, покончить немедленно, сказал я себе, и подготовил проект соответствующего постановления. В нем содержатся следующие требования: помнить, что супружеский союз – есть союз двух христианских душ, созданный для взаимной поддержки в истинной вере и воспитания потомства в духе идей Спасителя. Помнить мужьям и женам, что им надо не распаляться плотскими желаниями в браке, а погашать оные через брак; супружество – не масло, подливаемое в огонь похоти, но холодная вода, заливающая этот огонь.
Отсюда, интимная близость между супругами допускается не чаще двух раз в неделю и только в строго определенном положении сблизившихся, а именно – муж возлежит на жене, а она, соответственно, под ним. Жена должна лежать выпрямившись, неподвижно, не издавая никаких звуков. Во время совокупления супругам следует вызывать в себе отвращение к этому акту и непрестанно вспоминать, что единственным оправданием его может служить забота о продолжении рода. Соблюдая все эти требования, супруги, несомненно, убьют в себе похотливые желания и возвысятся духовно, но все-таки успеют обзавестись потомством, а значит, цели брака будут достигнуты ими в полной мере.
– Но как вы думаете проконтролировать выполнение этого постановления? – спросил совершенно растерявшийся бургомистр.
– На то мы и создали Духовную Коллегию, а жители города дали присягу соблюдать символ веры. Нашим пасторам дано право входить в дома верующих, но раньше пасторы ходили по домам лишь днем, а после принятия постановления будут ходить и по ночам, устраивать внезапные проверки.
– Пока пастор достучится, пока ему откроют, он вряд ли застигнет преступников на месте преступления, – заметил бургомистр.
– Да, вы правы, тут я не доработал, – задумчиво произнес Жан. – Дьявол силен, нелегко с ним бороться… Но мы обязательно найдем подходящие к данному случаю методы. Обяжем докладывать слуг о развратном поведении их господ, привлечем живущих в доме стариков для наблюдения за молодыми супругами; особый упор сделаем на беседах пасторов с женщинами: богобоязненность, а пуще того, болтливость последних пойдет нам на пользу. Все это выполнимо. Мы начнем беспощадную борьбу с похотью и развратом, и мы их одолеем.
– О, я не сомневаюсь в этом, герр Жан! – с глубоким чувством сказал бургомистр.
Когда Жан пришел домой, его старый слуга быстро и расторопно помог ему переодеться, провел в столовую и шепнул, что фрау Катарина еще не спит. Жан слегка поморщился, – значит, она опять будет за ужином мешать своими разговорами, а после отнимет время от работы.
Так оно и вышло: едва он уселся за стол, как жена вошла в столовую.
– Ты ужинала? – спросил он ее.
– Да, я ела, но хочу поесть еще, – ответила она со смущением.
– На твоем месте я не стал бы этого делать. Перед сном есть вредно, а особенно в твоем положении, – он кивнул на ее большой живот.
– Но мне хочется, – робко возразила она.
– Как знаешь, – Жан дал знак, чтобы слуга поставил вторую тарелку.
На ужин был лосось, запеченный в оливковом масле, с небольшим количеством лука и пряностей.
– Тебе надо очистить свой кусок от добавок, – сказал Жан. – Пряности и лук вызывают жажду, а беременным нельзя много пить.
– Хорошо, – Катарина сняла верхний слой с рыбы. – Как у тебя дела в Совете? Ты сегодня вернулся поздно, скоро уже утро.
– Да, скоро утро. Отчего ты не спишь?
– Я ждала тебя.
– Зачем?
Катарина вздохнула.
– Мне скучно одной.
– Это – следствие твоей беременности. Все наши чувства возникают не сами по себе, а вследствие каких либо причин.
– Даже в монастыре мне не было так скучно, – упрямо проговорила она.
Жан отодвинул свою тарелку и поднялся.
– Ты идешь спать? – спросила Катарина.
– Нет, мне еще надо поработать.
– Значит, мне опять ложиться без тебя? – губы Катрины дрогнули, а в глазах ее появились слезы.
– Послушай меня и запомни, что я скажу, – терпеливо стал разъяснять Жан. – У тебя неправильные представления о супружестве. Брак это, прежде всего, духовный союз двух людей, следующих заветам Спасителя; затем – хозяйственное объединение, помогающее лучше устроить материальную сторону жизни; наконец, институт по воспитанию потомства. Исходя из этих определений, я стараюсь добросовестно исполнять обязанности мужа. Я никогда не отказывал тебе в духовном наставлении и в поддержке в вопросах веры; я обеспечил тебя деньгами, необходимыми для достойной жизни, но, разумеется, без излишеств, которые есть прямая дорога в ад; я позаботился и о продолжении рода. Тебе, таким образом, не в чем упрекнуть меня.
Что же, в свою очередь, требуется от тебя? Участие в делах нашей христианской общины, ведение домашнего хозяйства, воспитание детей. Пока ты лишена последней своей обязанности – последней по порядку, но не по важности, – ты, естественно, чувствуешь некоторую неудовлетворенность, которая мешает тебе достичь душевного спокойствия. Это пройдет, как только ты родишь ребенка, а потом, даст Бог, и еще много детей. Но до тех пор я настоятельно прошу тебя не мешать моей деятельности, на которую меня сподвигнул сам Господь, иначе в доме у нас не будет мира и порядка. Поверь, я сочувствую тебе и вполне понимаю твое положение, я ценю тебя как жену, но если ты будешь препятствием для моей предначертанной Богом миссии, я буду все дальше отдаляться от тебя.
В любом случае, – я имею в виду твое сопротивление или непонимание, – я сумею устроить свою жизнь так, чтобы заниматься главным моим делом, но семья наша тогда разрушится. Итак, будь моей помощницей, Катарина, то есть не мешай мне, и дом наш станет подобен крепости, построенной на граните.
– Нет, нет, я не хочу тебе мешать! – испуганно воскликнула Катарина. – Я буду во всем следовать твоей воле, ведь ты – мой муж…. А знаешь, – вдруг добавила она с лукавой усмешкой, – у меня молоко уже начало из грудей сочиться, и соски вспухли. Хочешь посмотреть?
Она начала развязывать шнурки на платье.
Жан оглянулся на дверь, в которую в любой момент мог войти слуга.
– Что ты, не здесь, – растерянно произнес он.
– Хорошо, тогда пойдем в спальню. Ты посмотришь на мою грудь, а потом иди в кабинет и работай.
– Пойдем, – обреченно согласился он. – Ну, а после – работать!
Граф Рауль уже два года жил в своем замке в горах, там, где в свое время скрывался Ульрих. Дела людские перестали интересовать графа; он удалился ото всех дел, чтобы здесь окончить свои дни.
На исходе второго года добровольного изгнания, графа Рауля посетили неожиданные гости. Графская охрана задержала четырех человек, направлявшихся к замку; они сказали, что хотят встретиться с его сиятельством. Графу доложили о них, и он распорядился отправить посетителей восвояси, ибо не желал видеть никого из внешнего мира. Однако один из задержанных проявил настойчивость: он говорил, что у него есть важные сведения для графа. Остальное он расскажет его сиятельству при личной встрече.
Скрепя сердце, граф согласился принять этого настырного гостя. Охрана обыскала неизвестного и привезла его в замок, оставив остальных задержанных в качестве заложников.
Граф Рауль принял посетителя в громадном парадном зале замка, увешанном старинным оружием и доспехами, однако нищенское одеяние гостя рассмешило графа, и он подумал, что его надо было принимать не здесь, а в передней.
– Вы не узнаете меня, ваша сиятельство? – спросил приезжий человек, как будто и сам смущаясь своего вида.
– Нет, – ответил граф, мучительно вспоминая, кто из знакомых ему людей низшего сословия имел право так настойчиво добиваться аудиенции у него.
Приезжий снял потрепанный дорожный плащ, а потом вдруг отлепил и бороду с усами.
– А теперь?
– Господь всемогущий! Святые угодники! Ваше преосвященство? – воскликнул донельзя изумленный граф Рауль.
– Да, это я, – печально кивнул епископ и тяжело вздохнул.
– Но почему вы в таком наряде? А, понимаю! Должно быть, вы решили последовать примеру святого Франциска и дали обет бедности? – весело сказал граф.
– Ах, ваше сиятельство, мне сейчас не до шуток! Не то, чтобы мне
– Извините, но я почти не шутил. То есть не то, чтобы я
– Вы совершенно правы, ваше сиятельство. Путаница у нас страшная, и самое ужасное, что она
– Вот, вот, я и говорю, нынче у нас такая путаница! – согласился граф. – Просто кошмар, что она
– Но я был и остаюсь епископом, хотя и без епископата, – гордо вскинул голову его преосвященство.
– Прекрасно сказано, прекрасно! Достойно древних героев. Ганнибал оставался Ганнибалом даже без армии, Клеопатра оставалась Клеопатрой даже без Египта, – восхищенно заметил граф.
– Благодарю вас, ваше сиятельство. Позвольте объяснить, зачем я приехал к вам, и почему в таком виде. Я должен был облачиться в это рубище, дабы не быть узнанным до времени и схваченным проклятыми еретиками.
– Схваченным? Еретиками? На моих землях? – граф удивленно поднял брови.
– О, ваша светлость, с тех пор, как я вынужден был оставить свою епископскую кафедру и спасаться бегством, я боюсь собственной тени!
– Мой бог! Тогда все ясно. Тому, кто боится собственной тени, надо находиться в тени. Как я вас понимаю, ваше преосвященство, у меня тоже было нечто похожее в жизни. Моя первая жена, светлая Элеонора, – я называю ее «светлой», потому что моя четвертая жена также носила имя Элеонора, но была смуглой… О чем я хотел сказать? Моя голова стала работать, как работает старый мельничный жернов: скрипа много, толку мало… Да, моя первая жена, светлая Элеонора… Вы свидетели, святые девицы Минодора, Митродора и Нимфодора, какая это была капризная, сварливая, плаксивая и, вместе с тем, любящая командовать женщина! Она до того меня довела, что я вздрагивал от пения соловья, от жужжания пчелы, от полета бабочки, а по ночам кричал во сне от ужаса. Я стал бояться всего и от жизни ждал только плохого, – так же, как вы сейчас.
– Но у вас, по крайней мере, оставались ваши владения, а я должен скитаться! – раздраженно воскликнул епископ.
– Я тоже скитался, ваше преосвященство: помню, с каким удовольствием я поехал воевать с турками и как не хотел возвращаться домой. На войне я уцелел, но дома не выжил бы, если бы Элеонору… если бы я… одним словом, если бы она не умерла, я бы погиб. Но я заказал по ней заупокойную мессу и сделал богатый вклад в монастырь Святой Бригитты, где похоронили Элеонору! После в этом же монастыре предали земле останки последующих моих жен, и я сделал дополнительный вклад в него. Увы, монастырь теперь разорен, монашки стали мирянками, и некому позаботиться о прахе моих жен, в том числе о прахе моей бедной светлой Элеоноры.
– Вот, вот, с тем я к вам и приехал! – обрадовался епископ.
– Вы хотите позаботиться о прахе моей светлой Элеоноры? – удивился граф.
– Нет, я не хочу заботиться о прахе Элеоноры, то есть я хочу позаботиться о ее прахе, но не могу. Вот если я верну себе свой епископат, тогда я восстановлю монастырь Святой Бригитты, и о прахе вашей жены будут заботиться должным образом.
– Благодарю вас, от всего сердца благодарю, – растроганно произнес граф, смахивая слезу.
– Да, но прежде я должен вернуть себе свой епископат, – со значением сказал епископ.
– От всей души желаю вам успеха! – вскричал граф.
– Мне нужна помощь…
– Конечно. Одному вам будет трудно вернуть себе свой епископат, – понимающе кивнул граф.
– Я жду ее от всех истинных католиков…
– Вы вправе ожидать ее от них.
– Мне понадобятся солдаты…
– Понятное дело, вам понадобятся солдаты.
– И деньги…
– Естественно. Вам нужны будут деньги, – продолжал соглашаться граф.
– Но за этим-то я к вам и приехал! – закричал епископ, потерявший терпение.
– Зачем вы приехали, я не понял?
– За деньгами и солдатами, ваше сиятельство!
– Ко мне за деньгами и солдатами? – граф недоуменно пожал плечами.
– Я всегда знал вас как доброго католика, ваше сиятельство, а сейчас пришло время выступить всем добрым католикам против еретиков и богохульников, установивших свою сатанинскую власть у нас. Скажу вам по секрету, многие из наших готовы подняться на восстание: порядки, установленные этим проклятым немцем Ульрихом, не нравятся людям.
– Вот как? Но он был популярен.
– Пока он занимался пустой болтовней, его поддерживали смутьяны и глупцы, они-то и устроили бунт в нашем городе. Однако когда этот немец стал председателем самозваного Городского Совета и начал проводить в жизнь то, о чем болтал, от него отшатнулись даже распоследние дураки и горлопаны. На что покусился, изверг, – на порядки, освященные веками! Отнял у людей простую и понятную веру, лишил их заступничества святых угодников! Требует, чтобы все верующие превратились в святых, да с какой строгостью требует! Подумать только, что я сам предложил этому Вельзевулу место настоятеля в соборе Умиления Девы Марии! Не перестаю себя корить за такую непростительную ошибку.
– Ну, полно, ваше преосвященство! Поди, различи, где ангел, где черт.
– Наша церковь тоже была строгой, но и снисходительной. Мы прощали многим и многое; мы закрывали глаза на людские слабости. Вспомните, ваше сиятельство, я сам, лично, просил вас спрятать этого Люцифера, дабы спасти его от костра.
– Помню. Вы тогда оказались в затруднительном положении…
– Мы были снисходительны, – перебил графа епископ. – Мы были снисходительны, но от них снисхождения не дождешься.
– Я бы, пожалуй, согласился с вами, если бы речь шла о наших соседях: герр Жан правит там весьма сурово. Но месье Ульрих? Разве он жесток? – задумчиво проговорил граф.
– Ах, ваше сиятельство, потому и надо начать против него войну именно сейчас, когда он еще не сделался жестоким!
– Потому что сейчас его легче победить?
– Конечно, ваше сиятельство. Победить и тем самым предотвратить то худшее зло, которое может совершить он в будущем.
– Вы логичны, ваше преосвященство. Для меня всегда огромное удовольствие разговаривать с вами, – сказал граф и попытался подняться с кресла в знак окончания аудиенции.
Однако епископ бросился к нему с отчаянным криком:
– Но, ваше сиятельство, как же насчет денег и солдат?
– Какие деньги, ваше преосвященство, откуда? Я получал доходы, пока я мог следить за своим обширным хозяйством, а теперь живу, проедая прежние запасы. Мои добрые крестьяне рассудили, видимо, что умирающему старику деньги не нужны, и совсем перестали платить оброк и арендную плату. Моя казна пуста; хорошо еще, что я привык к лишениям и довольствуюсь малым.
– Очень жаль. То есть не то жаль, что вы довольствуетесь малым, а то что казна ваша пуста, – разочарованно пробормотал епископ.
– Да, жаль, – согласился граф.
– Ладно, ну а солдаты? Вы выступите со своим войском мне на помощь?
– Посмотрите на меня, ваше преосвященство, могу ли я выступить с войском? Когда я был молод, я как-то раз проскакал за день двести миль. Три лошади пали подо мною, а я после этой бешеной скачки, не отдыхая, провел целые сутки с молодой дамой, горячей и страстной, и не ударил лицом в грязь! А ныне маленький пригорок в моем парке кажется мне Монбланом, лестница в десять ступеней превращается в неодолимое препятствие; я задыхаюсь, взбираясь на нее, – уже на третьей ступени у меня колит сердце, давит в затылке, стучит в висках, шумит в ушах, а колени слабеют и трясутся, как у припадочного… Где уж мне воевать, отвоевался, – вздохнул граф.
– Очень жаль. По крайней мере, дайте мне солдат.
– Боюсь, они так обленились за последние годы, что не захотят воевать. Тишина гарнизонной жизни милее теперь для них грохота битв.
– Прикажите им. Они не осмелятся ослушаться вашего приказа.
– О, ваше преосвященство, человека нельзя заставить сделать ничего помимо его воли, ибо у него всегда есть выбор пути! А приказы исполняются лишь тогда, когда есть причины для их исполнения.
– Значит, я напрасно к вам приехал? – обиженно произнес епископ.
– Отчего же напрасно? Мы так славно с вами побеседовали, и я надеюсь, что вы не откажетесь пообедать со мной? – с добродушной улыбкой сказал граф.
– Благодарю вас, но меня ждут мои спутники, – отрезал епископ.
– Я распоряжусь, чтобы их тоже покормили.
– Нет, нам надо ехать.
– Понимаю, ваше дело хлопотное и не терпит отлагательств. Что же, ваше преосвященство, вы будете вознаграждены за тяготы жизни, когда вернетесь в свой дворец. Правда, обустраивать вам его придется по-новому, старая обстановка пропала безвозвратно, – заметил граф.
– Я борюсь, прежде всего, за истинную христианскую католическую веру, а не за жизненные удобства, – величественно проговорил епископ.
– Ну, не сказал ли я, что вы, ваше преосвященство, подобны древним героям! – восторженно поддержал его граф. – А может быть, вы станете новым апостолом веры… Не смею вас дольше задерживать. Не забудьте же, ваше преосвященство, позаботиться о прахе моей бедной Элеоноры, когда восстановите свой епископат, а кстати, и о прахе остальных моих жен, похороненных в Святой Бригитте… Прощайте, ваше преосвященство. Вряд ли мы еще увидимся.
– Мне нужен господин Ульрих, председатель Городского Совета, – сказал капитан высокому худому человеку, единственному, кого он нашел в здании бывшего епископского дворца.
– Это я. Что вам угодно?
– Вы – месье Ульрих? – капитан недоверчиво посмотрел на него.
– Да, я.
– Виноват. Теперь я вас вспомнил, а вы не помните меня? Вы жили в замке графа Рауля, а моя рота охраняла вас. Но тогда вы выглядели моложе, вот отчего я сразу не узнал вас.
– Простите и вы меня, господин капитан. Я тоже не узнал вас сразу, хотя вы с тех пор совсем не изменились.
– Благодарю вас, господин Ульрих. Я не стану впустую тратить время и перейду к сути дела, по которому приехал. Я имею к вам поручение от его сиятельства.
– От графа? А, наверное, это насчет монашек из закрытого нами монастыря Святой Бригитты? Но они давно пристроены. Старые монашки ухаживают за больными и немощными людьми, а молодых мы обучили швейному делу, и они шьют разные изделия для женщин. Можете успокоить графа.
– Никак нет, господин Ульрих, я приехал не по поводу монашек, хотя, осмелюсь сообщить, хорошо их знаю. Когда всякий городской сброд… Виноват. Я хотел сказать, когда горожане пытались разгромить монастырь и глубоко оскорбить монашек, я со своим отрядом защищал Святую Бригитту. Разрешите доложить, что монашки сражались ничуть не хуже моих солдат. Его сиятельство очень смеялся, узнав об этом, и изволил заметить, что напрасно женщин не берут на военную службу.
Капитан расхохотался и взглянул на Ульриха, ожидая увидеть и на его лице улыбку. Но Ульрих отвлеченно смотрел на пыльные сапоги капитана, а лицо его было серьезным.
– Виноват! – вытянулся тогда капитан, тоже приняв серьезный вид. – Я имею к вам, господин Ульрих, поручение от его сиятельства. Мы можем поговорить без свидетелей?
– Без свидетелей? – Ульрих очнулся от своих раздумий и огляделся по сторонам. – Полагаю, можем. Здесь никого нет.
– Так точно, никого нет. Граф так и приказал, чтобы никого не было при моем докладе вам. Далее я передаю слова его сиятельства. Господин Ульрих, вашей власти угрожает серьезная опасность. Его преосвященство, епископ, поднимает мятеж против вас, собирает войско и деньги для войны с вами. А в самом городе есть люди, готовые поддержать его преосвященство.
– Откуда у графа такие сведения? – спросил потрясенный Ульрих.
– Его преосвященство был у его сиятельства, он хотел получить помощь от графа, но его сиятельство отказал. Граф решил предупредить вас: он сказал, что ничем не обязан епископу, не требовал откровенности от него и не давал ему никаких обещаний, поэтому имеет полное право известить вас о планах его преосвященства.
– Поблагодарите графа Рауля, я очень признателен ему. Но я думаю, граф преувеличивает опасность, – сказал Ульрих. – Епископ был изгнан из нашего города в результате всеобщего восстания, а меня тогда даже не было здесь; я жил в вашем замке в горах. Горожане сами призвали меня и единодушно поддержали все мои предложения по переустройству общественной жизни в соответствии с заветами Христа. Зачем же сейчас горожанам поддерживать епископа? Не я принес им обновление, но сам Спаситель! Возможно, епископ и замышляет что-то против меня, но его замыслы не могут осуществиться.
– Мое дело передать вам сообщение его сиятельства слово в слово. Граф еще велел сказать, что по-прежнему испытывает отвращение к затхлому болоту, что борьба есть борьба, и он благодарит вас за Библию, которую вы ему прислали. Клянусь, я ничего не перепутал!
– Да, я понял слова графа. Спасибо, господин капитан. Где вы остановились в нашем городе? Я бы пригласил вас к себе домой, но у меня, к сожалению, тяжело больна жена, – Ульрих снова помрачнел.
– Виноват, месье Ульрих, но я бы у вас все равно не остался. Мне тут же надо ехать обратно. После того, как я отбил монастырь Святой Бригитты от ваших… э – э – э… горожан, мне небезопасно оставаться в городе. Слишком много тут моих добрых знакомых, – капитан позволил себе усмехнуться. – Да и его сиятельство ждет меня. Так что, с вашего позволения, я немедленно отправлюсь назад.
Капитан развернулся, звякнув шпорами, и направился к дверям.
– Спасибо вам. Я сам теперь посижу около нее, – придя домой, сказал Ульрих соседке, которая ухаживала за больной Аннеттой.
– Да разве мне трудно? Я помирать буду, так и обо мне кто-нибудь позаботится, – простодушно ответила соседка.
– Ей стало хуже? – спросил Ульрих, глядя себе под ноги.
– Плоха, совсем плоха. Кушать отказалась; еле-еле уговорила ее съесть две ложки бульона, а у нее все обратно пошло, просто наизнанку вывернуло, бедняжку.
– А врач приходил?
– Приходил, да какой толк от него? Сказал, что надо уповать на милость Божию, – будто мы сами этого не знаем, – соседка ехидно поджала губы.
– Да, все мы принадлежим Богу, – согласился Ульрих, думая о своем. – Спасибо вам. Теперь я сам посижу с ней, – повторил он.
– Детей я покормила, они наверху. Старший, Жан, мне помогает по дому. Я уж ему говорю, что, вот, матери твоей не станет, так ты будешь главный по хозяйству и над младшими детьми: месье Ульриху заниматься всем этим некогда, если только новую хозяйку не приведет. Он насупился и молчит. Серьезный малый! – с уважением произнесла соседка.
– Спасибо вам, – Ульрих закрыл за ней дверь и пошел к Аннете.
Укутанная тремя одеялами она с закрытыми глазами лежала на постели, которую поставили около очага, на первом этаже: несмотря на теплую погоду, Аннета все время мерзла. Ульрих встал на колени и поцеловал ее в лоб.
– Ты пришел, – она открыла глаза. – Как хорошо, я тебя ждала! Побудь со мной, пожалуйста, не уходи никуда.
– Нет, нет, я никуда не уйду, не волнуйся! И завтра никуда не пойду, даже в Совет, – виновато сказал Ульрих.
– Нагнись ко мне, я хочу тебя поцеловать… Вот так. Дай мне твою руку, я прижму ее к своей груди. Видишь, какая я стала худая, кожа да кости, – с грустной усмешкой проговорила Аннета.
– Ничего, ты поправишься. Мы будем хорошо тебя кормить. Хочешь, я из трактира приглашу повара, и он наготовит для тебя всяких вкусностей? Для выздоравливающего человека нет греха чревоугодия.
– Для выздоравливающего… Нет, мне уже не подняться, – обреченно вымолвила Аннета.
– Ну что ты говоришь! Ты поправишься, обязательно поправишься! – воскликнул Ульрих бодрым голосом, но со слезами на глазах.
Аннета погладила его по голове.
– Все в руках Господа. Помнишь, как мы мечтали отдохнуть, как ждали лета? Вот лето и наступило, завтра первый его день.
Она замолкла и закрыла глаза.
– Аннета! Аннета! – встревожено окликнул ее Ульрих.
– Я слышу, мой милый, – она посмотрела на него. – Просто я чуть-чуть устала. Я немножко посплю, ладно?.. Вот ведь, – сама просила, чтобы ты побыл со мной, и спать собралась, – тихо засмеялась она через мгновение. – Но ты не обижайся, иди к детям, побудь пока с ними. Иди, мой дорогой, а после опять придешь ко мне. После…
Ульрих еще раз поцеловал ее и поднялся с колен.
– Бедные дети, – прошептала Аннета.
– Что? – переспросил он.
Она покачала головой.
– Ничего. Иди.
Ульрих поднялся наверх и, согнувшись в три погибели, вошел в комнату детей. Лизетта сидела на полу и играла с куклой, а Жан и Франсуа беседовали вполголоса.
– Папа! – закричала Лизетта, вскочила с пола и повисла у Ульриха не шее. Он обнял и расцеловал ее, а потом обнял мальчишек и тоже расцеловал их.
– Папа, а моя Шарлотта заболела, – Лизетта показала ему свою куклу.
– Что с ней такое?
– Ну, не знаю… Говорит, живот болит… И ноги с руками, – Лизетта для наглядности нажала кукле на живот и покрутила ее руки и ноги.
– Значит, надо положить ее в кроватку и полечить.
– Нет, не надо. Она уже выздоровела. Приходил врач, дал ей попить микстуру, она и выздоровела. Гляди, какая веселая, – Лизетта потрясла Шарлотту и тоненько посмеялась вместо нее.
– Очень хорошо.
– И мама выздоровеет, да?
– Конечно, Лизетта. Конечно, выздоровеет, – Ульрих улыбнулся девочке и поправил ее собранные в пучок волосы.
– Папа, а давай пригласим другую женщину, чтобы ухаживать за мамой, – сказал Жан. – А то эта наша соседка болтает ни пойми чего!
– Она говорит, что думает. Она простосердечная и, в сущности, добрая женщина, но ей в голову не приходит, что ее слова могут больно задевать тех, кому они предназначены.
– Ну, давай позовем другую!
– А мы и эту не звали. Она сама пришла и начала помогать нам. Разве мы можем обидеть ее? Неблагодарность – один из худших человеческих пороков, Жан.
– А мама умрет? – вдруг спросил Франсуа, всхлипывая.
– Дурак! – возмутилась Лизетта. – Тебе же сказали, что мама выздоровеет.
– Мама не умрет. Иисус, добрый и справедливый, не допустит, чтобы горе пришло в наш дом, – убежденно произнес Ульрих. – Я чувствую, я точно знаю, что Аннета выздоровеет, и мы все будем еще очень счастливы. И мама в это верит, она только что говорила мне об этом.
– Я пойду к маме! – встрепенулся Жан.
– И я, и я! – закричали Франсуа и Лизетта.
– Нет, мама уснула, пусть она отдохнет, не будем ее беспокоить. Вам тоже надо отдыхать: укладывайтесь спать, а когда проснетесь утром, приходите к маме пожелать ей доброго дня. А сейчас давайте вместе прочтем молитву на ночь. Ну-ка, Лизетта, начинай, а мы станем повторять за тобой.
Лизетта молитвенно сложила ручки и звенящим голоском начала:
– «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…»
Аннета умерла на рассвете. Ульрих, всю ночь проведший у ее постели, заметил, как сон Аннеты перешел в тяжелое забытье. Дыхание стало хриплым, прерывистым, и перемежевалось со слабыми стонами. Ульрих пытался привести ее в чувство, звал ее, но она уже ничего не слышала.
Затем, в пятом часу утра, наступила агония: тело Аннеты выгибалось в жестоких судорогах; после судороги прекратились, – она, не приходя в себя, глубоко-глубоко вздохнула, вытянулась и умерла.
Обезумевший Ульрих поднял ее с постели и прижал к себе, пытаясь оживить, перенести частицу своей души в ее тело. Он ждал, что Аннета очнется, но она по-прежнему оставалась неподвижна. Тогда он положил ее обратно на кровать и застыл в страшном оцепенении.
В восемь часов пришла соседка. Ульрих молча отворил ей дверь, не поздоровавшись, не ответив на ее вопросы об Аннете. Соседка, отстранив его, сама прошла в комнату, пощупала руки Аннеты, приподняла ее веки, а потом просто и коротко сказала:
– Отошла.
Ульрих смог выдавить только «да», сел на стул и замер.
Соседка деловито взялась за необходимые хлопоты, и через три часа все что нужно было сделано. Перепуганных плачущих детей увели к одной из женщин, призванных на помощь; тело Аннеты омыли и облачили в лучшее платье; гробовщик снял с покойной мерки, чтобы изготовить гроб, а могильщики получили деньги на рытье могилы.
Ульрих продолжал недвижно сидеть на стуле, покинув комнату лишь на время, которое понадобилось женщинам на то чтобы омыть и переодеть Аннету. Когда все приготовления к похоронам были закончены, Ульриха спросили, следует ли привлечь к организации погребальной процессии Городской Совет, и кто произнесет проповедь на кладбище? На первый вопрос Ульрих ответил: «Нет», а на второй: «Я».
Его оставили одного, последней дом покинула давешняя соседка.
– Хотите, пойдемте ко мне? Что вам тут сидеть? – сказала она. – А к покойнице позовем старушек, бывших монашек, они до самых похорон здесь побудут и Святое Писание над усопшей почитают.
– Не надо. Я сам побуду здесь, около нее, – проговорил Ульрих.
– Да что вам тут сидеть, в одиночестве? – настаивала соседка. – Грешно так горевать: вы же нас учили, что тот, кто сильно убивается по умершим, грешит против Бога. Все мы в Его воле, и если кто умер, так тому и должно быть. Вы нас учили принимать со смирением волю Господа.
– Да, правильно… Я побуду здесь, около нее, – повторил Ульрих.
– Тьфу, какой вы упрямый! Ладно, сидите. Коли кушать вам захочется, то еду найдете в шкафчике. А коли передумаете, приходите ко мне, а к покойнице я старушек позову.
Соседка ушла.
Ульрих приподнялся со стула и потрогал руку Аннеты: рука была холоднее, чем утром; он приложил ухо к губам жены: никакого дыхания не ощущалось. Чудо, в которое он так верил в глубине души, не произошло: Аннета не воскресла.
Тога он упал к ее ногам и зарыдал. Он называл ее всеми ласковыми именами, которые приходили ему в голову, вспоминал все лучшее что было в их жизни, вспоминал Лизетту, Жана и Франсуа – и плакал от жалости к Аннете, от того, что она мертва, и никогда больше ни ему, ни детям не быть с нею в этом мире. Плакал он и от скрытой обиды, обиды на Бога. Почему Бог забрал Аннету? Какой смысл был забирать ее?..
Когда слезы у Ульриха иссякли, он глубоко задумался. Зачем Бог забрал ее? Это не могло быть наказанием ей, ибо она была чиста перед Господом. Но что же тогда это? Наказание ему, Ульриху? Возможно, но при чем здесь дети? Они-то за что наказаны смертью матери? Не может быть Бог немилосерден и несправедлив к детям! Не может! Кто-то говорил о том же, о детях… Ах, да, граф Рауль! Ослепленный ложным блеском человеческого разума граф Рауль… Но тем более, должен существовать настоящий ответ. Зачем страдают дети? Почему им следует в столь раннем возрасте пережить смерть своей матери? А может быть, для того чтобы укрепиться в вере через такое страшное испытание? Да, наверное, чтобы укрепиться в вере и познать Спасителя всем сердцем своим! Вот тогда все ясно… Но Аннета!.. Аннета? Душа ее теперь в раю, видит Бога и радуется, созерцая Его. Аннета умерла для бренной жизни, чтобы воскреснуть для жизни вечной. О смерти Аннеты надо не печалиться, а веселиться!
«Вот он, мой проклятый эгоизм, проклятое эпикурейство, отравившее мою душу в молодости! – сказал себе Ульрих. – Я должен был бы радоваться, представляя, как блаженствует ныне в раю моя Аннета, а я тоскую! О себе тоскую, – как, мол, я тут без нее, зачем она меня покинула. Проклятый эгоист! Прими испытание, выпавшее на твою долю, со смирением, – так, как ты учил своих прихожан, подлый лицемер! А об умершей жене радуйся, – радуйся, говорю я тебе!.. И, кроме того, не навечно мы с ней расстались: пройдут годы, пройдет жизнь, и встретимся мы в доме Господа нашего. Будь только достоин Бога и царствия Его, чтобы состоялась та встреча, и более никогда ты с Аннетой не разлучишься, на веки вечные вместе с ней останешься!».
…На следующий день, на похоронах жены, Ульрих произнес проповедь, которую все верующие назвали образцом христианского смирения и стойкости. Проповедь начиналась со слов: «Я потерял кроткую спутницу моей жизни, ту, которая никогда не покинула бы меня, ни в изгнании, ни в нищете, ни даже в смерти. В течение всей нашей жизни она была для меня драгоценной опорой. Она никогда не думала о себе, и не доставляла мне никаких хлопот. Ей принадлежит вся нежность моего сердца, и я делаю усилия над собой, дабы не предаться глубокой скорби…».
На расширенном заседании Городского Совета и Духовной Коллегии бургомистр произносес свою прощальную речь. Истекал очередной пятилетний срок его полномочий, и он решил уйти на покой: сказывался возраст, донимали болезни, а пуще того, жена Матильда, непрестанно ворчавшая, что мужа все время нет дома.
Речь бургомистра была долгой и прочувствованной: он вспоминал, в каком состоянии принял город, когда в первый раз был выбран на свою должность, сколько потрясений пережил, сколько сложностей преодолел, но, несмотря ни на что, достиг двух великих целей, которые поставил перед собой: усиление могущества города и увеличение богатства горожан.
«Всего этого, – говорил бургомистр, – я бы никогда не добился, если бы не помощь моих верных помощников, – вас, господа, – и если бы не деятельное участие в руководстве городской жизнью нашего наставника в христианском учении, председателя Духовной Коллегии герра Жана. Я полагаю, что всем нам, господа, следует добиваться избрания герра Жана главой города, более достойного человека нам не найти. Если, конечно, герр Жан согласится, если он сочтет для себя возможным совмещать сразу две первостепенные должности, потому что, само собой разумеется, он должен оставаться председателем Духовной Коллегии, будучи и бургомистром».
Герр Жан согласился, что вызвало единодушное одобрение.
Заседание закончилось тем, что члены Совета и Колегии поблагодарили герра бургомистра за работу и преподнесли ему в подарок псалом Давида, крупно напечатанный на китайской бумаге и помещенный в рамку из черного дерева:
Не оставил без подарка бургомистр и Жан: он вручил ему свою недавно изданную книгу «Наставление в истинной вере».
– Я ни минуты не сомневаюсь, что вас изберут, – сказал бургомистр Жану, оставшись с ним наедине, поэтому уже сейчас потихоньку начну передавать вам дела. Болезни, знаете ли, замучили, – то подагра разыграется, то одышка мучает, то в боку колит, – да и моя Матильда требует, чтобы я оставался дома.
– Вы хорошо поработали, герр бургомистр, но вы больны и заслужили отдых, – кивнул Жан.
– Так-то оно так, но тяжело оставлять место, к которому привык. Впереди меня ждут дни, похожие один на один, и длинные вечера у домашнего очага в обществе Матильды. Это, конечно, все очень славно, очень славно… Но, поверьте, герр Жан, я бы с удовольствием поработал бы лучше в Совете, – бургомистр взглянул на Жана.
– Нет, нет, герр бургомистр, – еще раз повторю: вы хорошо поработали, вы заслужили отдых, вы больны, – возразил Жан.
– У меня, правда, остаются еще внуки: вы, кстати, так и не видели моих внуков, а с ними весело. Но, поверите ли, я бы лучше поработал в Совете!
– Да, я вас понимаю. Но вы заслужили отдых, герр бургомистр, вы больны.
– Ну что же, я действительно хорошо поработал, но болен и заслужил отдых, – послушно повторил бургомистр. – Да и моя Матильда ворчит. Буду сидеть с ней у домашнего очага, играть с внуками. Дни, похожие один на один, длинные вечера в кругу семьи, – что может быть лучше?
– Вы хорошо поработали, герр бургомистр, – невозмутимо продолжал Жан. – Вы навсегда останетесь для нас примером истинного христианина и выдающегося государственного мужа. Если вам понадобится какая-нибудь помощь от города, прошу вас, обращайтесь прямо ко мне безо всякого стеснения.
– О, герр Жан, вы так великодушны! – сказал бургомистр, вытирая глаза. – Но у меня достаточно сбережений для того чтобы прожить остаток жизни, ни в чем не нуждаясь.
– Избегайте излишеств и роскоши. Это противоречит духу нашей веры.
– О да, я понимаю! – кивнул бургомистр. – Духовная Коллегия и пасторы постоянно следят за этим.
– Итак, приступим к передаче дел? – Жан взглянул на толстые папки с бумагами. – С чего начнем?..
Жан был избран бургомистром единогласно. Единственной проблемой стало отсутствие у него соперников на выборах, так как никто не хотел составить ему конкуренцию. С огромным трудом членам Городского Совета удалось уговорить начальника стражи, чтобы тот выставил свою кандидатуру как альтернативную. Он, вначале согласившись, потом страшно испугался собственной смелости; пошел к Жану и попросил у него совета, что делать.
Жан посоветовал ему поступить, сообразуясь с голосом совести и заветами Спасителя. Начальник стражи испугался еще больше, но тут Жан, сжалившись над ним, разъяснил, что в желании стать бургомистром нет ничего предосудительного. И все же, начальник стражи окончательно успокоился только тогда, когда с треском провалился на выборах.
На следующий день после торжественной церемонии вступления в должность Жан провел заседание Совета. В черной одежде с золотой цепью на груди он восседал во главе стола и в абсолютной тишине, спокойно и размеренно, зачитывал свои предложения.
– Уважаемые господа! Я предлагаю вам утвердить проект тех мероприятий, которые к великому прискорбию до сих пор не проведены в нашем городе, хотя их давно следовало провести. Предыдущий бургомистр, при всех его достоинствах, отличался непоследовательностью и излишней мягкотелостью. Поэтому, отмечая безусловные достижения в хозяйственной и финансовой областях городской жизни, мы видим ряд досадных упущений в духовной сфере. Пасторы сообщают нам о некоторой распущенности среди молодежи; помимо того, в воздухе носятся идеи, абсолютно несовместимые с духом христианства. На Коллегии мы уже обсуждали эти проблемы, и то, что я предлагаю вам сейчас утвердить, не есть плод исключительно моих раздумий, но решение коллегиатов.
Прежде всего, позвольте подробнее рассказать вам о тревожных и настораживающих моментах городской жизни, о которых я упомянул выше. Первое – распущенность молодежи. Удивляться тут нечему: нынешние молодые люди воспитывались в духе лицемерия, ханжества, лжи, которыми паписты прикрывали ничтожество и развращенность своей Церкви. Все разговоры о единстве верующих во Христе были адской выдумкой Рима, стремившегося любой ценой удержать власть и богатство. Стоит ли удивляться, повторяю, что наша молодежь с пеленок пропиталась душком цинизма, и понятия не имеет о нравственных ценностях. Нам предстоит долгая и упорная воспитательная работа, но пока волосы встают дыбом от поведения отдельных молодых людей.
Приведу лишь один пример. Как вам известно, мы закрыли все трактиры в городе; вместо них были образованы «собрания граждан». Хозяева этих заведений обязаны следить за тем, чтобы посетители читали молитву перед тем, как сесть за стол, не злоупотребляли едой и выпивкой, не сквернословили и не богохульствовали. Пасторы из Коллегии постоянно совершают обходы «собраний граждан» и наблюдают за тем, что там происходит. И вот вчера группа молодых людей в одном из «собраний граждан» устроила дебош. Не прочитав молитву, эти юные негодяи, изрядно выпившие уже где-то, расселись за столы и потребовали себе еще вина. Хозяин им отказал; тогда они запихнули сего несчастного в полную винную бочку и окунали его туда с головой до тех пор, пока он окончательно не захмелел.
За этим занятием распоясавшихся молодчиков застал пастор, зашедший для проверки в данное заведение. Напрасно он призывал дебоширов к порядку, напрасно взывал к их христианской совести, – они разошлись пуще прежнего и принялись танцевать, что строжайше запрещено у нас, да еще кривлялись при этом самым бесстыдным образом! А бедного пастора, пытавшегося их остановить, забросали солеными огурцами и выставили за дверь.
Жан обвел взглядом присутствующих; они съежились и замерли, как будто чувствуя свою вину в этом вопиющем преступлении.
– Разумеется, мы задержим сих молодых негодяев и подвергнем их примерному наказанию, но не подлежит сомнению, что подобный инцидент свидетельствует о многом. Вот вам нравы молодежи, вот вам плоды ложного воспитания! Не хочу обвинять в безнравственности всю молодежь, но бесспорно, что надо срочно принимать какие-то меры. Предлагаю для начала учредить надзор за всеми неблагонадежными и привлечь к этому делу молодых людей, заслуживающих доверия. Затем произвести отбор: неискоренимых грешников отправить в воспитательные дома, созданные по примеру аналогичных домов, которые уже существуют для взрослых нарушителей порядка. А тех, кто еще может быть исправлен в домашних условиях, препоручить родителям, но под строгим и постоянным контролем пасторов. В будущем же надо пристальнее наблюдать за молодежью, и, в то же время, изыскивать для молодых людей занятия в часы их досуга столь же интересные, сколь и благочестивые.
С проблемой бездуховности и циничности части нашей молодежи тесно связана и вторая проблема – проблема распространения идей, несовместимых с истинным христианством. Во многом и они развращающим образом действуют на молодое поколение. Я считаю крайне опасными для религии, – а стало быть, и для нравственности, – представления о величии человека, о возможности соучастия его в божественной деятельности. Есть мыслители, которые утверждают, что человек разумом своим может достичь чуть ли не превосходства над Господом в мире внешнем, окружающем нас, и в мире души своей. Они ссылаются при этом на учение античных философов. «Познай самого себя», – говорят они и тем самым направляют человека к размышлениям о своем высоком достоинстве, хотя истина Божия требует совсем иного: уверенности в невозможности собственной добродетели и отречения от тщеславия. Но эти мыслители таким образом распределяют человеческое и божественное, будто главная часть добродетели, мудрости и справедливости находится в людях, а появляются и такие, кто похваляется, будто получая от Бога благо жизни, добродетели обретают сами! Мы же утверждаем, основываясь на словах Спасителя, что человеку никогда не достичь ясного представления о себе, если прежде не узреет он лик Божий и лишь после этого обратится к познанию себя.
Жан снова строго оглядел членов Городского Совета, и они снова съежились под его взглядом.
– Как можно полагаться на человеческий разум? – продолжил Жан. – Как можно называть его «широким», «огромным», «божественным», когда он суетный, шатающийся и поврежденный? Он несовершенен как инструмент познания истины в силу своей ограниченности. Есть пределы для разума, и они установлены Богом, дабы род людской не впал в безумие. Отсюда, тяга к знаниям есть безумие в чистом виде, ибо науки – всего лишь инструмент, данный нам Господом для познания истины, но не сама истина. Не безумец ли тот, кто принимает орудие за главное, а то, для чего используется оно – за второстепенное; как мы назовем крестьянина, который заботится о своей сохе, но не заботится о своей земле?..
Если бы можно было понять Бога через науку, то отпала бы нужда в вере, но вера противоразумна, и в этом ее достоинство. Высшая истина не нуждается в доказательствах, выходит за пределы познания; она свободна от сомнений и для своего утверждения ей достаточно самой себя. Человеку не дано познать божественное, поэтому остается только верить в Господа – какое умаление и какое торжество в этом умалении для верующего! И напротив, – трудно быть послушным Богу тому, кто слишком высоко ценит себя; Августин говорил, что гордыня – мать пороков, а любопытство – их кормилица.
Пусть же науки занимаются исключительно исследованием внешних явлений, но не пытаются толковать основы основ; пусть не вторгаются в область божественного. Пусть ученые улучшают предметы земной жизни человека, создавая, подобно хорошим ремесленникам, все более совершенные изделия, но да не дерзнут ничтожеством разума оскорбить веру!.. Я понятно излагаю, господа?
– О, да! Да, да! Понятно! – встрепенулись члены Совета.
– Мне показалось, что вы заскучали. Может быть, все-таки непонятно?
– О, нет! Все понятно! Мы ловим каждое ваше слово, герр Жан! Золотые, золотые слова, воистину, золотые!
– Тогда я продолжаю… Я скажу вам больше, господа, – я предпочел бы истребить все науки на земле, если бы они стали причиной охлаждения христианского рвения и отвращения от Господа. По моим наблюдениям, недостаток христианского рвения, – и, как следствие, падение нравственности, – прямо зависит от занятий науками, составляющих угрозу основам религии. Возомнившие о себе ученые, вознесшиеся в гордыне своей, высмеивают нашу простоту, говорят, что Писание примитивно, что в нем есть неуместные и неправильные фрагменты. Эти «остроумцы» абсолютно лишены того качества, которое должно бы, кажется, быть присуще ученым – они лишены элементарной логики. Вера основана на догматах, а догматы выше доказательств, – таким образом, какие невежды дадут себя убедить в том, чему нет объяснения? Только очень глупые люди стремятся к объяснениям догматов, да еще таким объяснениям, которые могут удовлетворить людское остроумие. Ведь Бог – это тайна; Христос – это тоже тайна, поскольку Он – Бог во плоти. А божественную тайну, как я уже сказал, человеку не познать. Значит, если в Писании что-то нам непонятно или вызывает удивление, а Бог молчит и не хочет нам помочь, то и вопросов быть не должно. Если ты христианин, то тебе надо решительно избавиться от вопрошающей дерзости орудия безбожия – науки. Тебе необходимо разоружиться, сломать и сжечь все эти орудия, так чтобы никакой подмоги от них не было. Чем больше в тебе бессилия, тем охотнее тебя примет Бог, – «блаженны нищие духом»!..
Но я реалист, господа, я понимаю, что науки запретить нельзя, а то наши враги победят нас, да и нам без науки не распространить веру нашу по всему миру. Ладно, пусть науки будут, однако за посягательство на Бога, за вторжение в область божественного ученых следует жестоко карать. И здесь, я полагаю, нам нельзя останавливаться перед крайними мерами, вплоть до костра.
– Инквизиция? – вырвался у кого-то испуганный возглас.
– Нет, это не инквизиция, это совсем другое, – ничуть не смутился Жан. – Инквизиция карает тех праведников, которые выступили против ложного учения папистов, а потому она – преступна. Мы же станем карать за тяжкие проступки, направленные против истинной веры, поэтому наша кара будет священным возмездием. Кара за добрые дела – преступление, но кара за преступление – доброе дело. Если на костре сжигают истинного христианина, то это злодеяние; если на костре гибнет враг христианства – это справедливое воздаяние, очищение злаков от плевел. Вы, господа, плохо понимаете диалектику…
Естественно, мы не станем жечь всех подряд, а лишь самых злостных преступников против веры, наносящих ей безусловный вред. В моем проекте вы найдете подробный список возможных преступлений, с разделением их на категории и подвиды. Впрочем, я не настаиваю, чтобы проект был утвержден сегодня. Каждый из вас имеет право на свободное высказывание своих мыслей, и пусть не мешает вам авторитет Духовной Коллегии. Я оставлю вам копии проекта; ознакомьтесь, подумайте, а завтра мы вернемся к этому вопросу.
В доме Жана все сияло чистотой: блестели квадраты стекол в тщательно протертых переплетах рам, сверкали лакированные свежевымытые полы, матово отсвечивала навощенная древесина мебели, в безукоризненной белизне тончайших фаянсовых абажуров холодно мерцали блики свечей.
Фрау Катарина поддерживала идеальный порядок в своем маленьком домашнем мирке. Не гнушаясь черной работой, она вместе со служанкой каждый день занималась уборкой и аккуратно раскладывала вещи по местам. Ее муж порядка не нарушал, к тому же, поздно приходил домой, но дети постоянно нарушали порядок: едва научившись ходить, старший сын принялся все переворачивать и разбрасывать вещи где попало; его сестра, встав на ноги, делала тоже самое; хорошо еще, что третий ребенок был совсем мал и не покидал колыбели. Фрау Катарина любила своих детей, но спокойно вздыхала только тогда, когда они засыпали.
В этот вечер муж пришел раньше обычного, но не один, а с каким-то мужчиной. Катарина подозрительно посмотрела на него: не нарушит ли он порядок в ее доме? Однако вид у мужчины был скромный: невысокого роста, щуплый, бледный, тихий – гость, вроде бы, не вызывал опасений.
– Познакомьтесь, – сказал Жан. – Это моя жена, фрау Катарина. А это мой новый секретарь Фердинанд. Он будет жить у нас в доме, чтобы в любой момент я мог воспользоваться его помощью в моей работе. Кроме того, по решению Духовной Коллегии он станет записывать мои изречения, поскольку Коллегия не может допустить, дабы высказанные мною мысли пропадали втуне. Я полагаю, что такая оценка Коллегией моих изречений явно завышена, но я должен был подчиниться мнению большинства пасторов.
– Он будет жить у нас в доме? – с ужасом спросила Катарина, не веря своим ушам.
– Мы освободим ему комнату под крышей, где сейчас кладовая. А сегодня он может переночевать в гостиной.
– В гостиной? – Катарина побледнела.
– Конечно, вам будет не очень удобно, – обернулся Жан к Фердинанду, – но придется потерпеть.
– Для меня большая честь жить с вами под одной кровлей, герр Жан. Удобства мне не нужны. Я могу жить даже здесь, в прихожей, – в самом почтительном тоне произнес Фердинанд.
– В прихожей? – с надеждой воскликнула Катарина.
– Нет, зачем же в прихожей, – поморщился Жан. – В доме достаточно места. Вы будете жить в бывшей кладовой, под крышей; завтра там для вас приготовят комнату. Это очень удобно: мой кабинет находится рядом, и вам понадобится не более минуты для того чтобы придти ко мне, когда я вас позову… Дорогая, нам пора ужинать, – обратился Жан к Катарине. – Позаботься поставить тарелку для Фердинанда. Надеюсь, у тебя найдется еда для него? Что у нас на ужин сегодня?
– Твое любимое блюдо – лосось.
– Прекрасно. Пойдемте, Фердинанд. Поужинаем, а после у нас будет много работы.
…Съев кусок рыбы и запив его бокалом воды, Жан сказал:
– Нет ничего полезнее рыбы за ужином. Она содержит все питательные вещества, необходимые для жизнедеятельности человека, но не перегружает утробу, как мясо.
Перед Фердинандом невесть откуда появилась чернильница, бумага и перо, и он старательно записал эту мысль Жана.
– Дети уже спят? – спросил Жан у жены.
– Маленький не спит, кряхтит и плачет: наверное, у него режутся зубки. С ним сидит кормилица. А старшие дети уже спят, – ответила Катарина.
– Все что важно для человека, дается ему с трудом и болью, – произнес Жан, повернувшись к Фердинанду. – От самого рождения он приучается к тяготам земного существования, что является благом, ибо без такой привычки жизнь казалась бы ему невыносимой мукой.
Фердинанд записал и эту мысль.
– Я хотела пожаловаться тебе на Мартина, – сказала Катарина мужу.
– Что он наделал? – поинтересовался Жан.
– Он играл в садике за домом и отказывался идти ужинать, сколько я его не звала.
– Вы замечали, что когда дети уходят домой с улицы, они легко расстаются со своими случайными приятелями по играм, не думая, есть ли у тех свой дом, есть ли у них еда? – обратился Жан к Фердинанду.
Тот вопросительно посмотрел на него.
– Записывайте, – сказал ему Жан и затем продолжил: – Христос учил нас быть, как дети. Следовательно, это поведение детей должно служить для нас примером. Оно не жестокосердно и не наивно: ребенок чувствует, что каждому предназначен свой удел в этой жизни. Одним дано жить в удобстве, в хороших домах, другие – ночуют на улице. Так устроил Господь, он отмечает одних богатством, других – нищетой. Пытаться изменить волю Божью – величайший грех, тут нет места жалости и состраданию. Заботиться следует не о бедных, а о богатых, богатство которых является наглядным признаком Божией благодати. Хотя и допустимо помогать бедным, но не из жалости, а во имя христианского милосердия и общественного спокойствия. Успели записать?.. Я всегда это говорил, и пример поведения детей, носящих в душе своей неосознанный, а стало быть, самый чистый образ Спасителя, наилучшим образом подтверждает мои слова.
– А когда я его дозвалась, он расшалился в гостиной и разбил вазу, – сообщила Катарина.
– Его нужно высечь, – строго произнес Жан.
– Но он еще так мал, – нерешительно проговорила Катарина.
– Детей надо сечь, – снова принялся диктовать Жан. – Господь ясно сказал нам об этом в Писании. Взрослого человека можно увещевать, устыдить или убедить, да и то не всякого. Ребенок, однако, слишком мал, чтобы можно было апеллировать к его чувству долга, сознательности или совести. Но без надлежащего воспитания мы погубим своего ребенка, чему есть немало печальных доказательств. Значит, порка – абсолютно необходимый и единственный по-настоящему эффективный способ воспитания детей. Сечь детей надо обязательно, но без жестокости, соизмеряя возраст ребенка с продолжительностью экзекуции и длиной розги. Маленьких детей нужно сечь только короткой розгой, чья длина не должна превышать пятнадцати дюймов… Таким образом, расшалившегося Мартина надо высечь розгой длиной до пятнадцати дюймов, – сказал он жене и прибавил, обращаясь к Фердинанду: – Это не записывайте.
– Я хотела поговорить с тобой еще кое о чем, – замялась Катарина.
– Я слушаю.
Она выразительно посмотрела на Фердинанда. Тот застыл с пером в руке, а Жан терпеливо ждал, что скажет Катарина.
– Дело очень деликатное, – смущенно пробормотала она.
Жан терпеливо ждал.
– Кажется, я опять беременна, – призналась Катарина.
– Бог заповедовал нам плодиться и размножаться, – принялся диктовать Жан Фердинанду. – Со времени изгнания из рая после грехопадения основное предназначение женщины – рожать детей. Женщину, не родившую ребенка, можно сравнить с засохшей смоковницей, не приносящей плода. Хотя в Евангелии речь идет не об этом, но полагаю, данное сравнение будет здесь уместно.
– Но у меня возникли некоторые… У меня не все ладно по женской части, – выдавила из себя Катарина, покраснев.
– Болезни даны нам Господом в наказание и в предупреждение, – тут же продиктовал Жан. – Впрочем, сие не означает, что болезни нельзя лечить, иначе Христос не занимался бы исцелениями. Бог посылает болезнь, и Он же в милости своей исцеляет от нее, а медицина выступает как инструмент в руках Господа, но исход болезни, в любом случае, зависит лишь от Бога.
– Позови лекаря, пусть он осмотрит тебя, – посоветовал Жан, обращаясь к Катарине, а Фердинанду сказал: – Это не записывайте. Вы поужинали?.. Тогда пойдем в мой кабинет, поработаем.
И, выходя из комнаты, оглянулся на Катарину:
– Спокойной ночи, дорогая. Не забудь же позвать лекаря.
Католическое войско епископа и евангелическое войско Ульриха сошлись для решающего сражения. Оно должно было состояться в чудесной долине, окруженной невысокими лесистыми холмами. Осенние краски леса были сочными и красивыми, небо – ясным; солнечные лучи косыми линиями пронизывали легкий утренний туман, и мягкое тепло все больше наполняло воздух. Во всем этом была радостная умиротворенность: даже темно-коричневые руины древнего монастыря на склоне холма среди столетних вязов не казались мрачными.
Солдаты обеих армий, в большинстве своем одинаково не хотевшие сражаться, с тоской смотрели на прекрасный вид долины, который наводил мысли о чем угодно, но только не о смерти. Сейчас было время свадеб, обильных застолий, молодого вина, но не кровавых битв, думали солдаты, выстраиваясь неровными рядами друг против друга.
Епископское войско возглавлял старый наемник, прошедший через многие сражения и не раз командовавший большими воинскими отрядами. Он не стал произносить долгую речь перед своими солдатами, лишь коротко напомнил о выданном им жаловании, посулил богатую добычу в случае победы и пообещал повесить каждого, кто отступит с поля боя без приказа.
Войско евангелистов привел Ульрих, измученный лихорадкой, но не пожелавший остаться в городе. Не понимая абсолютно ничего в военном деле, он слушался советов начальника городского ополчения, который чувствовал свою важность и потому держался сурово и надменно, а высказывался коротко и отрывисто. Полностью положившись в деле ведения войны на него, Ульрих заботился только о боевом духе армии: всю ночь накануне битвы Ульрих готовил обращение к солдатам, и вот пришла пора его зачитать.
Исхудавший, бледный, с глазами, ушедшими в почернелые глазницы, в слишком великом ему панцире и свисающем до земли нелепом плаще Ульрих выехал на своей белой лошади перед строем солдат.
– Доходяга, – отчетливо сказал кто-то из них.
– Друзья! Братья! – раздался надтреснутый больной голос Ульриха. – Христос сказал, что не мир он принес, но меч. Теперь мы понимаем в полной мере смысл этих слов. Не желали и не желают принимать Спасителя враги светлых истин его, и теперь войной пришли они к нам, потому что мы всей душой своей отдались Христу. Мы вынуждены воевать, и мы будем воевать. Правда за нами, и вера за нас.
Ульрих покачнулся в седле и вытер холодной пот со лба.
– Не помер бы до боя, – снова послышался возглас в рядах солдат.
Начальник ополчения грозным взором обвел строй, а потом тайком погрозил кому-то кулаком.
– Этой ночью я сочинил песню, боевую походную песню. Она называется «Во славу Господню», – пересиливая болезнь, сказал Ульрих. – Послушайте ее.
Ульрих выдержал небольшую паузу. Солдаты равнодушно слушали его. Не было ни криков одобрения, ни того особенного трепета, который охватывал толпу раньше во время проповедей Ульриха.
– Друзья, братья, – стараясь говорить как можно бодрее и энергичнее, продолжал Ульрих, – враги ворвались в наш дом…
Тут его речь была прервана первыми выстрелами, прогремевшими со стороны противника.
– Пора, – сказал начальник городского ополчения.
Ульрих растерянно посмотрел на него.
– Но у меня еще не все. У меня еще много…
– Пора! – решительно повторил начальник ополчения.
– Но молитва? Хотя бы молитву прочесть перед сражением…
– Ладно, – согласился начальник ополчения. – Без молитвы нельзя.
– Братья! – выкрикнул Ульрих. – Помолимся! «Ждите Меня, говорит Господь, до того дня, когда Я восстану для опустошения, ибо Мною определено собрать народы, созвать царства, чтоб излить на них негодование Мое всею яростью гнева Моего…»
– «Чтоб излить на них негодование Мое всею яростью гнева Моего», – недружно подхватили солдаты.
– «Ибо огнем ревности Моей будет пожрана все земля. Тогда опять Я дам народам уста чистые, чтобы все призывали имя Господа и служили ему единодушно», – закончил стих Ульрих.
– Аминь, – сказал начальник ополчения и скомандовал солдатам готовить оружие к бою.
В ранних сумерках два человека вышли на поле давно закончившейся битвы.
– Быстро они управились, – пробурчал тот, кто был толстым и невысоким.
– Говорил тебе, надо было идти раньше, как только стихли выстрелы и крики, – недовольно заметил высокий и худой.
– И попались бы мы под горячую руку какой-нибудь шайке мародеров, – возразил толстяк. – Твоя беда, брат Иоганн, в том, что ты не можешь предвидеть ход событий, потому что ты лишен стратегического мышления.
– Великий боже! Брат Якоб, откуда у тебя взялись такие слова? Уж не водил ли ты в поход армии? – ехидно поинтересовался Иоганн.
– Ты считаешь, что присущие определенному делу слова знает лишь специалист этого дела? Как ты наивен, брат Иоганн! Если воспользоваться твоим способом определения знающих людей, то получится, что у нас сплошь знающие люди. Однако не только те, кто знают специальные слова, но даже и действительно занимающиеся делом не всегда понимают толк в своем деле.
– Ну, нагородил! А все для того чтобы скрыть самую простую истину: ты ленив, неповоротлив, и тебе просто хотелось поспать после обеда.
– За умными изречениями как раз и скрывается самая простая истина, брат Иоганн. Но есть умники, которые с помощью слов вытаскивают истину на свет, а есть и такие, которые скрывают ее за словами.
– Хватит зря болтать языком, брат Якоб! Твоя болтовня, между прочим, уже начинает надоедать нашим добрым хозяевам.
– Надоедать? Ха-ха! Как плохо ты разбираешься в людях, брат Иоганн. За мою болтовню они и дают нам кров, еду и все прочее. Ты думаешь, они не нашли бы работников на свою ферму получше нас с тобой? Сколько угодно! От нас-то, скажем прямо, мало проку. Но моя болтовня открывает для наших добрых хозяев многообразие мира; не то чтобы они сами не знали, каков он, однако был у них мир хуторской, а стал вселенский, и моя болтовня теперь им кажется чуть ли не важнее их повседневной работы.
– Ох, прости меня Господи, и откуда в тебе подобная гордыня и такое огромное самомнение? – с досадой выпалил Иоганн. – Правильно тебя настоятель монастыря заставлял ведра с водой в гору носить.
– Ты все время забываешь, что он и тебя заставлял, – тут же возразил Якоб. – Ты если чем от меня отличаешься, так лишь ростом, худобой, да угрюмостью. Но за твою угрюмость никто не даст и краюшки хлеба.
– Ладно, хватит препираться, мы уже пришли. Вон там, смотри, лежат трупы убитых… Ох, не по душе мне эта затея – обирать мертвых!
– И опять скажу тебе, что ты наивен, брат Иоганн, – прищурил свои маленькие глазки Якоб. – Мертвых обобрать нельзя, потому что они не имеют ничего: смерть всех делает нищими и даже более чем нищими, ибо нищим принадлежат хотя бы их тела, чувства и мысли, а у мертвых нет и этого. Тело мертвеца могут похоронить в роскошном склепе, а могут бросить в общую могилу: живые распоряжаются им, считаясь или не считаясь с последней волей усопшего, и тот уже ничего не может возразить. Вспомни, когда мы жили с тобой в башне на острове, где был анатомический театр, сколько туда привозили покойников, от похорон которых отказались родственники, – но если мертвец потерял власть даже над своим телом, то что уж говорить о его имуществе! А забавная получается картина: люди копят богатства, для того чтобы неизбежно потерять все в один прекрасный момент. Еще никому не удавалось взять на тот свет ни единого гроша.
– Опять твое дешевое философствование! – прервал его Иоганн. – Говорю тебе, мне неприятно обирать мертвых.
– Разве ты еще не понял, что живые всегда обирают мертвых? Ну, хорошо, не сердись! Посмотрим на вещи с другой стороны: трупы убитых солдат все равно обчистят и снимут с них все пригодное к употреблению. Днем здесь уже похозяйничали мародеры и унесли главную добычу, а завтра сюда явятся солдаты, товарищи покойников, и перед тем как зарыть убитых в землю, непременно оберут их до последнего. Значит, мы с тобой не первые и не последние, и я не вижу причин, по которым мы должны оставить другим то, что может понадобиться нам самим.
– Как странно выглядят на поле эти убитые: их будто выбросили, – заметил Иоганн, с явной неохотой направляясь к трупам. – Когда я только принял постриг, в нашем монастыре был небольшой водоем, в котором плавали диковинные рыбки. Они гонялись друг за другом, резвились и веселились, не подозревая, что за ними кто-то подсматривает, – вряд ли вообще понимая, где они находятся и для чего. Конечно, они могли жить лишь там, а когда какая-нибудь из них умирала, ее просто вытаскивали из воды и выбрасывали. Вот, глядя на это злосчастное поле, мне и подумалось: все мы, как те рыбки, живем в нашем водоеме, в нашем мире, и не можем из него выйти, потому что за его стенами жизни для нас нет. А когда умираем, то нас просто выбрасывают, а мы не видим и не чувствуем этого.
– И кто, интересно, зря болтает языком? И кто, интересно, занимается дешевым философствованием? – ехидно поинтересовался Якоб. – А все для того чтобы скрыть простую истину – просто тебе не хочется обшаривать мертвецов и забирать их вещи. Но наши добрые хозяева удивятся, если мы вернемся с пустыми руками. Мы болтаем, а темнота все гуще; давай разойдемся в разные стороны и приступим к делу!
…Якоб подощел к изуродованному пушечным ядром до неузнаваемости человеку, лежавшему около убитой белой лошади. Сумка погибшего была открыта и пуста: видимо, здесь уже похозяйничали мародеры.
– Ну-ка, ничего не осталось? – сказал Якоб, вытряхивая сумку. – Что это? Евангелие карманного формата? Какая ирония: все эти погибшие солдаты шли в бой с именем Христа и с этим именем убивали друг друга. Остановила ли их эта книжица?
Якоб хотел отбросить Евангелие в сторону, но потом передумал и положил в мешок, в который складывал найденную добычу.
– …Много насобирал? – спросил Иоганн, когда Якоб подошел к нему.
– Нет, всякую мелочь. Несколько медяков, дешевый перстень, флягу с вином, немного еды и карманное Евангелие.
– И у меня не густо. Те, кто были тут днем, основательно поработали… Куда же мы пойдем? На ферму?
– Нет, далековато. К тому же, даю голову на отсечение, что наши хозяева уже заперли ворота и улеглись спать… Вот что: у нас есть вино, – Якоб потряс флягой в мешке. – Выпьем за тех, кто умер, и выпьем за тех, кто жив. Выпьем за то, чтобы жить: что ни говори, а жить-то хочется!.. Пойдем, брат Иоганн, мы славно посидим до утра, – и пусть всю ночь над этим мрачным полем раздаются наши веселые песни!
– Вот это – хорошие слова! – обрадовался Иоганн. – Пошли, я всей душой с тобою, толстяк!