– А есть и такие?

– Вы будто вчера родились, святой отец! Впрочем, сразу видать, что вы издалека прибыли. Может быть, там, откуда вы пришли, колдовства и в помине нет, а у нас хоть отбавляй. Боже ты мой, кто только у нас не колдует: поверите ли, даже наш кюре всё время бормочет какие-то заклинания! Любая баба в деревне – ведьма, а девки-чертовки так и норовят парней заморочить.

Но это мелочи, ерунда, дело житейское, а настоящее колдовство идёт от башни. Тот мой кум, который глухой, однажды собственными глазами видел, как на море у замка сел лебедь, встрепенулся, обрызгал себя водой, и превратился в такую красавицу, что в целом свете подобной не сыщешь. А надо вам заметить, что кум на женщин просто глядеть не мог: он был женат шестнадцать лет, и супруга ему досталась, не приведи господи! Шальная баба, прости меня, Симеон-молчальник, за злословие, но в нашей деревне вам об этом любой скажет. Уж как она им помыкала, – кумом, конечно, не Симеоном, – уж сколько он с ней горя познал, сколько от неё вытерпел! Говорят, он и глухим от всего этого сделался: не мог больше слышать, как она его ругает, вот и оглох. В конце концов, она от него ушла, – так наш кюре брак расторгнул, хотя никогда эдакого не делает, и еще прибавил, что когда она попадёт в ад, туго там придётся нечистой силе, сам сатана не выдержит этой женщины и сбежит из преисподней.

Мудрёно ли, что после такой жены кум потерял всякий интерес к бабам, спрашиваю я вас? Но стоило ему увидеть красавицу-лебедь, как он сразу в нее и влюбился, старый пень! Голоса её кум не слыхал, понятное дело, но этого и не надо было: глядела она на него ласково, головкой покачивала и ручкой манила, как бы говоря: «Иди ко мне, мой милый, иди!».

Пропал бы кум, совсем пропал бы, да чудо его спасло: в это время как раз ударил церковный колокол к обедне; кум очнулся, схватился за свой нательный крестик и прочитал молитву. В тот же миг красавица превратилась в лебедя, взмыла в небо и улетела.

– Как же он услышал колокол? – спросил монах. – Ведь твой кум глухой.

– А-а-а, святой отец, вы-то, кажется, должны понимать, что колокольный звон мы слышим не ушами, а душой! – не растерялся крестьянин. – У кого душа глухая, тот колокола не услышит, а у кого чуткая, тому и слух не нужен.

– Извини, сын мой, ты прав… А славно ты рассказываешь, хорошо у тебя это получается.

– Ещё бы! – просиял крестьянин. – Пожили бы вы у нас в деревне, святой отец, много бы чего услышали. Зимние вечера у нас длинные-длинные: собирёмся мы у кого-нибудь дома, – и такие истории тут рассказываются, такие тайны открываются, что иным ученым монахам и во сне не приснится. Простите меня, святой отец.

– Ничего, ничего…

– Так вот, про говорящую рыбу. Селёдка ходит у нашего берега косяками, по размеру не очень большая, но есть одна громадная рыбина, рыба-король, и живет она возле всё той же проклятой башни. Откуда я знаю, спросите вы меня, и я вам отвечу, – никакого секрета здесь нету, – что чуть было не поймал эту громадную рыбину, а разговаривал с ней, вот как сейчас с вами.

Вышел я, стало быть, в море, забросил сеть, – и с первого раза ничего не поймал. Забросил в другой раз – ничего. Забросил в третий – и тут у меня сеть подёрнуло и потащило, едва на ногах устоял! Держу, однако, крепко, не выпускаю, потихоньку выбираю сеть из воды, а сам чувствую, как в ней что-то большое трепещется, бьётся и норовит вырваться. Ну, да у меня не вырвешься: полдня провозился, а всё же вытащил эту рыбину!

Точнее сказать, вытащил я ее не всю, а только голову и часть спины, потому что вся она в лодку не влезла бы. Ладно, думаю, погоди: до берега я тебя доволоку, а там мужики помогут: сбегают в деревню за лошадью, и тогда мы уж тебя на сушу обязательно вытянем… Чего вы улыбаетесь, святой отец?

– Нет, нет, ничего! Продолжай.

Крестьянин подозрительно поглядел на монаха.

– Может быть, вы мне не верите, святой отец? Так я вам могу лодку показать, на которой в море выходил, и сеть, которой эту рыбину поймал. А лучше всего, дослушайте до конца, и сами убедитесь, что я не вру… На чем, бишь, я остановился? Ах да, решил рыбину к берегу тянуть… И вот, только я это подумал, как она молвит мне человеческим голосом: «Не тяни ты меня на берег, рыбак, отпусти в море. А я тебе за это службу сослужу». Я, признаться, оторопел: раньше я слышал, как рыбы губами чмокают и даже какие-то отдельные слова произносят, но чтобы они гладкую речь вели, да еще службу сослужить предлагали, – такого никогда слышать не приходилось.

Но я быстро взял себя в руки и спрашиваю рыбу-королеву: «А какую ты, к примеру, можешь мне службу сослужить?». Она отвечает: «Тебе стоит лишь захотеть, и я сделаю тебя богатым купцом, или знатным дворянином, или даже королем». Ох, святой отец, у меня тут сердце дрогнуло, чего скрывать! Заживу теперь, думаю, по-человечески, не всё же мне горе мыкать, да нужду терпеть, пора утешиться в радости и в довольствии.

И как только я подумал, что жить надо по-человечески, пелена с глаз спала, и наваждение прошло. Э, нет, погоди, говорю я себе, ты что же это – в купцы решил выйти, или в дворяне, или самим королем заделаться? Да, полно, дурень, куда тебе с суконным рылом в калашный ряд? Хорошо ли, скажем, купцом быть, – над своей мошной трястись? Видел я купцов-то, – они больные все: за грош готовы душу продать, за два гроша – полземли на коленях проползут, за три – мать родную зарежут. А в дворянах что толку? Ходят, хвосты распушив, что твои петухи, и на уме у них пожрать, подраться, да за благородными дамами приударить. А уж королем быть, – спаси нас Бог от такой напасти! Всегда надо ухо востро держать, чтобы тебя не зарезали, не отравили, не придушили, или другим каким способом не лишили жизни заодно с властью… Ведь, верно, святой отец? Чего вы опять улыбаетесь?

– Ты великий философ, сын мой, – добродушно ответил монах, но крестьянин насупился и пробормотал:

– Если вам угодно обзывать меня, – воля ваша. Однако я вам вот что скажу: наш кюре часто с нами беседует о Христе, и поэтому Иисус для нас, как родной, – будто он из нашей деревни вышел. Кем был Спаситель? Вы лучше меня знаете – сыном плотника. Апостолы его тоже из простых людей – рыбаки, крестьяне, мастеровые. Павел, правда, был ученый человек, а Матвей налоги собирал, но купцов и дворян среди апостолов не было, а уж тем более королей. Это не случайно, святой отец, – нет, не случайно! Богатство, знатность и власть ничего общего с Богом не имеют, – как верблюду не пройти в игольное ушко, так не войти имущим власть и богатство в Царствие Небесное. Если они, положим, откажутся от своих денег, от своего положения и своей власти – тогда другое дело, тогда милости просим; а если нет – простите великодушно, но не бывать вам на небе, не видать Господа нашего, не вкушать вечного блаженства. «Вы на земле пожили в свое удовольствие? Пожили. Ну, так и хватит: Бог не для вас, не ему вы служили», – скажет им Христос. И сколько они церквей не построят, сколько вкладов в монастыри не сделают, сколько милостыни не раздадут, – ни на палец к нему не приблизятся… Это уж моё мнение, святой отец. Прав я, или не прав?

– Сейчас не время это обсуждать, – уклончиво произнёс монах. – Но ты не закончил рассказ о говорящей рыбе.

– Как это так – не закончил? – удивился крестьянин. – На том всё и закончилось: едва я подумал, что не хочу быть ни купцом, ни дворянином, ни королем, как рыбина исчезла, будто её и не было. А то разве стоял бы я сейчас перед вами? С кем вы тогда разговаривали, святой отец? Я бы уже жил теперь в городе в купеческом доме, или в дворянском замке, или в королевском дворце. А моя жёнка была бы купчихой, или дворянкой, или королевой – вот хлебнул бы я с ней лиха!.. Но вы снова смеётесь, святой отец?

– Прости, сын мой, – сказал монах. – С тобой очень приятно беседовать, однако ответь, наконец, как мне добраться до башни на острове?

– Вы всё о своём! Какой вы, право, упрямый, – крестьянин безнадёжно махнул рукой. – Что же, если вам пришла такая охота, отправляйтесь туда – и да поможет вам Бог! Скоро волны схлынут, вы и ступайте себе прямо к этой башне: как обогнёте вон тот мыс, так её и увидите. Смотрите, не держите после на меня обиды, – я вас предупредил.

– Спаси тебя Христос, сын мой! Я пойду.

– Идите, святой отец, Господь милостив…

Управление нашими небольшими владениями всецело принадлежало матери; занятая делами по хозяйству она обращала на меня мало внимания, несмотря на то что я был её единственным ребенком – все остальные дети умерли при родах или в младенчестве. Матушка препятствовала моему общению со сверстниками и не отпустила меня в пажи к какому-нибудь богатому и знатному синьору, как это должно было бы сделать, – возможно, желая досадить отцу, который пытался направить меня на обычный жизненный путь. Мое воспитание было доверено дяде по материнской линии, безземельному рыцарю, доживавшему свой век у нас в замке. Отлично владея оружием и в совершенстве постигнув искусство боя, дядя преподавал мне эти науки, а в остальном предоставил полную свободу, не ограничивая меня строгими правилами, не стесняя лишними запретами и не считая нужным наказывать за провинности.

Сам он не умел читать и писать, однако зачем-то настоял на том, чтобы ко мне для обучения грамоте приходил послушник из соседнего монастыря. Таким образом я приобщился к началам знаний, выучил некоторые языки, и вскоре, страдая от одиночества, пристрастился к чтению книг из монастырской библиотеки.

Именно тогда я впервые оценил великую и благую роль просвещения, которым занимается и ваш орден, святой отец, – монастырь был бенедиктинским… А как вы думаете, нужно ли человеку знание – я говорю о знании обширном и глубоком, а не о том, которое касается лишь рода занятий данного человека?

– Многие знания порождают многие печали, – отвечал монах, разминая уставшую от письма руку.

– О, нет, я не согласен с Екклесиастом! – Робер заёрзал на кресле. – Зачем же тогда всесильный Бог даровал человеку разум? Что такое человек без знаний, без пытливого любопытства к тайнам мироздания, без страстного желания проникнуть в бездонные глубины Божьего мира? Господь дал нам свободу выбора: использовать по назначению подаренный Им разум, – а значит, подняться над неразумными живыми существами и приблизиться к Богу, – или отринуть этот дар и уподобиться животным. В последнем случае, человеком движут, как и животными, самые простые стремления: поесть, попить, размножиться, поспать и испражниться. Душа его не одухотворена и существует лишь до тех пор, пока существует тело, – ну, в точности, как у животных!

– Это ересь, мессир рыцарь, – мягко сказал Фредегариус. – Не разум, а вера дает человеку истинные знания о тайнах Божьего мира, потому что именно через веру и через откровение, сопровождающее настоящую веру, мы соприкасаемся с Богом, который знает всё обо всём. Что касается души человека, то она одухотворена, поскольку является божественной искрой, горящей в нем. Эта искра не может погаснуть после умирания тела, так как она частица Бога, вечная, как и Он сам. Если же человек не раздувает Божью искру в себе, а то ещё хуже, пытается загасить её злыми деяниями и помыслами, то он понесет наказание перед Господом, но и тогда остаётся надежда на милосердие Бога и прощение на последнем суде.

– Ересь, конечно, ересь, святой отец! – даже и не пытался возражать Робер, вполуха выслушав возражения монаха. – Должен заметить, что я знаком с учениями Востока, которые мы, добрые католики, обычно на дух не принимаем, а у нас знался с катарами, отрицающими многие догматы римской церкви. Однако мы здесь вдвоём, нас никто не слышит, больше я ни с кем не собираюсь говорить на эту тему – так почему бы мне не высказать мои еретические мысли? Я предупреждал вас, что буду нести всякий вздор, и вы приняли это условие. Где же и высказаться откровенно, как не на исповеди? И разве мало вздора говорят на исповедях?..

С вашего позволения, я продолжу свою мысль. Согласитесь, что откровение через веру даётся лишь избранным людям. О, как я им завидую! Увидеть чудесное явление, услышать голоса святых или пророков, или даже голос самого Бога – какое счастье! Сразу исчезают все сомнения, – и остаётся лишь действовать в соответствии с велением Божественного порядка. Но, увы, избранных немного, – а как же быть остальным? Тут-то и приходят на помощь разум и знания, но согласитесь, что человека, которого не коснулась благодать откровения, и который не принял, в то же время, предложенный ему Богом дар разума, и человеком-то трудно назвать. В этом мире он ведёт животное существование, но неужели ему будет позволено вести такое же существование и в мире ином? Зачем, к чему? Он не воспользовался тем, что ему дал Господь, и сам уничтожил себя как часть бессмертного Господа. А милосердие Бога как раз в том и заключается, что он не обрекает подобного неразумного животного человека на вечные муки, а прекращает его бытие навсегда.

– Где вы набрались таких идей, мессир? – спросил монах. – Я кое-что знаю о восточных верованиях, и мне тоже приходилось общаться с катарами, но, насколько я могу судить, ваши мысли развивались самостоятельно. Согласно верованиям Востока, человеческая душа несёт возмездие в аду за греховную жизнь тела или воплощается в животное в качестве наказания, а небытие надо ещё заслужить. У катаров человеческие души суть падшие ангелы, которые терпят страдания в нашем несовершенном мире, но спасаются в мире высшем, по величайшей милости Господа. Но у вас всё наоборот, – как это пришло вам в голову?

– Жизненный опыт, личные наблюдения, размышления над чужими мыслями, – кратко ответил Робер. – Размышлять ведь так приятно: я и здесь не согласен с Екклесиастом. Но вот в чём он определённо прав – знания часто сбивают нас с жизненного пути. Если бы я не пристрастился к чтению, то сделался бы, скорее всего, обычным рыцарем, как мой отец, как мой дед, как многие и многие другие. Но из-за своей наклонности читать книги и раздумывать над ними, я с юности стал белой вороной. Да разве я один свихнулся на этой почве? Вот вам пример посвежее: этим летом я получил копию рукописи некоего человека. Этот человек рассказывает о своей жизни: он тоже из рыцарского сословия, но променял меч на сумку с книгами, то есть бежал из замка своего отца, чтобы учиться в Париже всевозможным наукам – и достиг в них, как он утверждает, большего совершенства. У него появились ученики, на диспутах он был первым, его книги расходились по разным странам. Но судьба – это известная насмешница, она любит издеваться над нами: и вот, в зените славы этот учёный муж внезапно влюбился, да так сильно, что забросил занятия науками и всё своё время проводил с юной возлюбленной. Она была прелестна: свежа, как апрельское утро, стройна, как тополь, бела, как водяная лилия, да ещё рыженькая, как лисица.

О, святой отец, если бы вы знали, какой соблазн таится в хорошенькой рыжеволосой девице! Представьте себе томление плоти, от которого перехватывает дыхание, добавьте к этому неодолимое влечение, которое невозможно подавить, умножьте это на огонь, нестерпимо жгущий ваше сердце, не забудьте про сладостное помешательство, опьяняющее мозг, – и тогда вы поймете, что чувствует каждый мужчина, не потерявший интерес к женщинам, при виде рыжеволосой красавицы.

Не будем же удивляться тому, что автор дошедшего до меня повествования обратил всю свою изобретательность и весь свой пыл на любовные занятия, как раньше обращал на научные. Дядя его возлюбленной сам способствовал этому, так как попросил сего учёного быть наставником племянницы, не давать ей лениться и заниматься с ней в любое время дня и ночи. «Отдал прелестную козочку на растерзание голодному волку», – как пишет автор нашего откровенного рассказа.

Запершись в комнате, любовники, действительно, не ленились, от заката до рассвета проводя время в объятиях друг друга, пробуя все способы, которые предоставила природа для близости мужчины и женщины, и даже пытаясь изобрести новые…

Но я вас совсем смутил, святой отец, вы ужасно покраснели. Как бы не подвергнуть ваш обет целомудрия и безбрачия слишком большому испытанию…

– Ничего, мессир, я привык, – сказал монах, вытирая пот со лба. – На исповеди иной раз такого наслушаешься, что даже самому бессовестному сочинителю в голову не придёт.

– Да, если бы сокровенные людские тайны вышли наружу, мир был бы поражён, – улыбнулся Робер. – Ну, если вы закалённый человек, я продолжу… Любовные утехи моего героя и его юной возлюбленной превзошли всё, что было до этого на свете: даже любвеобильная Клеопатра, даже ненасытная Мессалина, даже обольстительная Соломея – да что там! – даже царица Савская, которая по праву считалась первейшей женщиной в мире по части наслаждений, – могли бы позавидовать нашим любовникам. Ах, святой отец, какое счастье держать в своих объятиях молодую деву, которая пылает от неистовой любви к вам, а вы, в свою очередь, готовы взорваться от переполняющего вас желания! Какое неизъяснимое блаженство лобзать её румяные ланиты, впиваться поцелуем во влажные уста, ощущать тепло её упругих персей…

– Извините, мессир, но поскольку это не имеет прямого отношения к вашей жизни, может быть, мы опустим эти подробности? – взмолился монах.

– Извольте, святой отец, – с сожалением вздохнул Робер. – Как приятно вспомнить молодость!.. Замечу, однако, что если мы собираемся писать откровенную повесть о моей жизни, нам придётся, волей-неволей, возвращаться к рассказу о любви, потому что она занимала значительное место в моём бренном существовании. Как апостол Павел, я могу сказать о себе: «Без любви я – ничто»…

Но разрешите мне всё же закончить рассказ об учёном муже… Вскоре его юная возлюбленная забеременела, и пришло время, когда уже нельзя было скрывать последствия тайной страсти. Дядя девицы пришёл в бешенство: горя жаждой мщения, он нанял трёх негодяев, которые пробрались ночью в спальню моего героя и оскопили его. Он был изуродован, опозорен, потерял надежду не только на любовь, но и на достойную жизнь. В отчаянии он ушёл в монастырь; девушка последовала его примеру…

– А меня полюбит прекрасный принц! – вдруг раздался голос с лестницы. – Он поцелует мне руку, увезёт меня в свой замок, и мы будем жить долго и счастливо.

Робер живо повернулся в кресле.

– Изабель, милая, ты ещё не спишь? – сказал он. – Нечего подслушивать у дверей, отправляйся к себе и ложись.

– Мой принц приедет за мной, – упрямо повторила Изабель.

– Конечно, приедет, – кивнул Робер. – Верь в это, девочка, и твои мечты обязательно сбудутся. Когда всем сердцем желаешь чего-нибудь, всегда это получаешь. Правда, святой отец?

– Бог не оставит тебя, Изабель, – ласково произнёс монах.

– Видишь? Святой отец не станет обманывать, он близок к Господу! – сказал Робер. – А теперь ступай, у нас взрослые разговоры, тебе не престало их слушать.

К тому же, надо признаться честно, я был болезненно самолюбив, и возможность отказа Флоретты была для меня невыносима, но и молчать далее, таить любовь в себе тоже стало мучительно. Выход нашелся сам собой: когда я однажды стоял, по своему обыкновению, под стенами замка Флоретты и наблюдал за ней, я заметил, как она взяла какую-то книгу и принялась читать. Значит, девушка была обучена грамоте; значит, я мог написать ей! Это было, безусловно, дерзостью с моей стороны, нарушением приличий, но не настолько, чтобы считать такой поступок недопустимым. Отголоски любовных песен труверов, раздающихся у стен замков прекрасных дам, донеслись уже и до наших краев.

Я решился: я написал Флоретте послание. Я писал о том, как увидел её впервые, приняв сначала за ангела, спустившегося с небес на нашу грешную землю; как долго не мог поверить, что она земная девушка из плоти и крови, настолько она прекрасна и совершенна. Я писал, что её образ затмил для меня свет солнца, луны и звёзд, потому что все небесные светила меркнут перед её красой. Я писал, что полюбил её, и буду любить, пока бьётся моё сердце, но пусть Флоретту не тревожит это признание: для меня достаточно того, что я издали, тайком, буду любоваться и восхищаться ею, – уже в этом для меня великое счастье…

Выспренно, напыщенно, – скажите вы? Да, я согласен, во многом моё письмо было навеяно галантной поэзией всё тех же труверов, однако оно было искренним, от души. Просто я не умел по-другому выразить свои чувства, у меня не хватало собственных слов.

Написав письмо, я передал его Флоретте через девушку-служанку, которая жила у них в замке, но иногда отлучалась в деревню проведать родных. Уговорить служанку было несложно: девушки охочи до любовных тайн, а я ещё посулил ей серебряную монету за исполнение моего поручения.

В тот же день Флоретта прочитала послание; заняв свой наблюдательный пост, я видел, как она, выйдя на балкон позже обыкновенного, была смущена, бросала быстрые взгляды на лес и, в конце концов, скоро удалилась в свою комнату.

За первым письмом последовало второе, потом третье и четвёртое. В них были, к примеру, такие стихотворные строки – прочту по памяти:

Когда я готовился отправить пятое послание, то неожиданно получил короткий ответ от Флоретты. Она была удивлена тем, что внушила мне такую любовь, говорила, что я преувеличиваю её достоинства, а в заключение интересовалась, кто я, как её нашел? Я написал, что принадлежу к благородному сословию, а моё имя ей ничего не скажет, поскольку я молод, не знатен и беден; к замку же Флоретты меня привела сама судьба…

Между нами завязалась переписка. Я по-прежнему воспевал мою любимую, – повторю, что это было искренне, – а она сообщала о том, как провела прошедшие дни, о мелких происшествиях в её доме, рассказывала о родителях, и так далее.

Я был на седьмом небе от восторга: у меня появилась дама сердца, прекрасная и недосягаемая, и я готов был посвятить ей всю свою жизнь. Отношения, которые сложились у нас, меня полностью устраивали: в моем понимании это была настоящая любовь, воспарившая над обыденным существованием. Но дальше произошло то, что и должно было произойти: Флоретта захотела увидеть своего таинственного поклонника. Я не виню её в этом: женщине трудно справиться со своим любопытством, особенно когда это касается любовных чувств. Надо обладать недюжинной силой воли, чтобы устоять перед таким соблазном.

Флоретта расспрашивала, конечно же, обо мне служанку, приносящую мои письма, и, видимо, та описала меня наилучшим образом, – как же тут было устоять! План, который они придумали, был превосходен: Флоретта переоделась в мешковатую крестьянскую одежду, замотала лицо платком до самых глаз, а затем вместе с девушкой-служанкой втайне выбралась из замка. Таким образом она присутствовала, под видом подруги служанки, при передаче моего очередного письма и смогла посмотреть на меня.

Я сразу же догадался, что за это за подруга; я ничем не выдал себя, однако был сильно разочарован. Вы поймите, святой отец, в истории с Флореттой недосягаемость моей возлюбленной была главным условием идеала. Я мог бы долго любить её на расстоянии, но стоило мне понять, что наши отношения примут такую форму, какая бывает обычно у большинства влюбленных, и идеал разрушился. Вместо девушки, созданной моим воображением, девушки моей мечты, ко мне пришла одна из многих девушек, – может быть, и даже наверняка очень хорошая, но не идеальная. Это позже, после многих лет жизни, я стал способен видеть идеальные черты в любой женщине, но тогда мне было горько наблюдать, как моё божество спустилось с небес на землю.

Я ещё два или три раза писал Флоретте и получал от неё ответные письма, но любовь ушла. В своём последнем послании я уведомил Флоретту о том, что уезжаю на службу к королю, и больше писать не смогу. Она, обиженная холодным тоном моего письма, отвечала, что никогда ничем меня не связывала, и если её и можно в чём-то упрекнуть, то только в излишней доверчивости. На этом наша переписка окончилась. Я более не видел Флоретту, и не ведаю, что с ней сталось…

Сейчас, вспоминая мою первую любовь, я не знаю, правильно ли я поступил, не лучше ли мне было жениться на этой милой, доброй и порядочной девушке. Моя жизнь была бы другой, женись я на Флоретте, но что толку жалеть о том, чего не воротишь?.. Я вас не утомил своими россказнями, святой отец?

– Нет, мессир рыцарь, – ответил Фредегариус, отвлёкшись от письма. – Я не пропустил мимо ушей ни одного вашего слова, но в своих записях рассказанную вами историю изложил кратко. Пусть всё это будет вступлением к основному рассказу.

– Вы умны и находчивы, святой отец, – засмеялся Робер и привстал, чтобы поворошить угли в камине. – Что же, пусть потомки хотя бы вкратце прочтут, как последний из рыцарей величайшего похода провёл свою молодость. Имейте терпение, скоро мы дойдем и до основного рассказа, но сперва поговорим о тех событиях, которые заставили меня принять участие в походе на Восток. И тут снова будет история любви, простите великодушно, – что поделаешь, без неё не обойтись, если мы рассказываем обо мне.

– Прошу вас, мессир, я весь во внимании, – Фредегариус взялся за перо.

Слабость Ребекки была её силой, и, поверьте мне, она умело пользовалась своим оружием! Евангельские нормы морали не стесняли её: помолившись, исповедавшись и получив отпущение грехов, она считала себя свободной и вновь грешила с твёрдым убеждением, что не совершает ничего дурного. Если бы ей сказали, что она ведёт себя плохо, Ребекка очень удивилась бы, ведь она никому не причиняла зла, а просто следовала зову своей плоти.

Часто меняя любовников, она быстро забывала их и никогда не задумывалась над тем, что с ними сталось, не страдает ли кто-нибудь из них после того, как она его бросила. Чужие страдания не трогали её сердца, поскольку собственные прихоти и желания были для неё превыше всего. При этом Ребекка искренне полагала, что она добра и отзывчива; её взгляд не являлся притворством и именно поэтому был так опасен. Я был одним из многих, кто попался на удочку этой дамы, но я был обманут, потому что хотел обмануться, – кого же винить в этом, как не себя?..

Наше знакомство состоялось на большом пиру, который давал король в своём дворце. Здесь собрались все представители благородного сословия, в том числе много девиц и дам. Их одежды были смелыми, даже очень смелыми, а поведение дам было просто вызывающим. В провинции такого не встретишь: в наших палестинах строго придерживались золотого правила: «Что не видно, то не стыдно», но в большом городе были свои представления о приличиях, здесь скорее можно было сказать: «Стыдно, когда не видно». Грех выставлялся напоказ, а над безгрешными дамами и девицами издевались, называя их недотрогами, злюками и кривляками. Возвышенная любовная поэзия вызывала насмешки; в моде были короткие стишки фривольного содержания, в которых «дама сердца» прославлялась, прежде всего, за телесные прелести и за доступность.

Благородные и чинные танцевальные выходы, которые я ожидал увидеть во дворце, были лишь в самом начале и скоро сменились танцами с приседаниями, подскоками, разворотами и короткими пробежками. Дамы и кавалеры будто старались показать друг другу, как они быстры и неутомимы, сколько в них сил для любовных утех. Танцы, святой отец, это великая похоть, нашедшая в них выход из тайников человеческой души.

– Вы поражаете меня мессир, – улыбнулся монах. – То вы чересчур снисходительны к людским слабостям, то слишком строги.

– Я стараюсь быть справедливым, а справедливость – это и строгость, и снисходительность одновременно, – возразил Робер, скрестив руки на груди. – Отчего я назвал танцы похотью? А отчего брачные игры животных и птиц не обходятся без танцев? Оттого, что в танце эти бездуховные твари показывают, во-первых, свою привлекательность, а во-вторых, какие они замечательные любовники, – но у людей разве не то же самое? Танец действует, как возбуждающий любовный напиток, от него теряют голову, забывают о сдержанности и благоразумии. Вспомните, как Соломея добилась от царя Ирода казни Иоанна Крестителя: через танец обольстила она царя: голову, правда, потерял не Ирод, а Иоанн.

Если завтра у людей вдруг пропадет плотское влечение, то в тот же день исчезнут и танцы, – можете не сомневаться! В монастырях ведь нет танцев, и быть не может, не так ли, святой отец? И дело здесь не в однополом составе монахов или монашек: просто там, где умерло плотское желание, нет места танцу.

– А как же старики, мессир? – заспорил зачем-то Фредегариус. – Вам не приходилось видеть, как они танцуют?

– Само собой, танцуют, – подтвердил Робер, – как танцуют и дети. У стариков это воспоминания о плотском влечении, у детей – предчувствие его. Вот как сильна наша плоть: с детских лет и до глубокой старости она не даёт нам покоя.

– У вас на всё готов ответ, мессир, – засмеялся Фредегариус.

– О, нет, на многие вопросы я узнаю ответы лишь в загробном мире, – Робер вздохнул и посмотрел в темноту ночи за окном. – Но вы спорьте со мной, – пожалуйста, спорьте; не принимайте мою исповедь безмолвно. Скучно, когда с тобой во всём соглашаются, – даже Иисус допускал несогласие с собой. Ну, а если наш Господь, который есть последняя и окончательная истина, допускал споры, то можно ли не оспаривать зыбкое человеческое мнение?..

– На чём мы остановились в моём рассказе? – Робер потёр лоб. – Ага, на том, как во дворце я познакомился с Ребеккой… Я участвовал в первом, чинном танцевальном выходе, где она составила мне пару. Я постоянно путал движения, и Ребекку это забавляло; как ни странно, моя неловкость пошла мне на пользу. Женская любовь непредсказуема, святой отец: я знал одного кавалера с приплюснутым носом и оттопыренными ушами; он был нелеп и смешон, а между тем, по праву считался любимцем женщин. Знавал я и другого кавалера, от которого дамы сходили с ума, хотя он был на редкость глуп, пусть и красив; по большей части он молчал, но дамы сами придумывали за него те слова, перед которыми не могли устоять. В сочетание с его красивой внешностью это действовало на них неотразимо.

Говорю вам, нет на свете такого мужчины, которого не полюбила бы какая-нибудь женщина. Будь вы уродливы, кривы, горбаты, будь вы безрассудны, простоваты, ленивы, будь вы, наконец, жестоки, злы и порочны – всё равно найдётся женщина, которая вас полюбит, причём, вполне возможно, что она будет умницей, красавицей и с прекрасным характером. Такова великая и зачастую злая сила любви, таковы ее колдовские чары! Так что не будем удивляться Ребекке: она полюбила меня, может быть, за то, что я ей совершенно не подходил.

Наши отношения продолжились на следующий день: по приглашению Ребекки, я прибыл к ней с визитом и битый час разговаривал ни о чём в присутствии её престарелой тётушки и двух хорошеньких служанок. При расставании, когда я низко склонился перед Ребеккой, она сунула мне в руку записку, в которой была всего одна длинная фраза: «Мессир, если вы того желаете, приходите сегодня для приятной беседы после заката ко мне, через сад, в мою комнату на втором этаже, окно с колоннами по краям, где будет верёвочная лестница, но вы должны просвистеть соловьем, чтобы я её вам скинула, и не забудьте про осторожность, а письмо это порвите, как благородный господин, которого я очень ценю и надеюсь вечером увидеть».

Как забилось моё сердце, когда я прочитал эту записку! Милая, милая Ребекка, как непосредственно она выражает свои чувства!.. Нечего и говорить, что я истомился, ожидая вечера: едва солнце спряталось за крыши домов, как я отправился к дому моей возлюбленной. Для верности я попросил одного из моих приятелей сопровождать меня; он согласился встать на страже перед воротами, дабы никто не мог помешать моему свиданию.

Как выяснилось позже, эти предосторожности были тщетными. Кроме меня, Ребекку никто не собирался потревожить этой ночью; в доме царили покой и тишина: тётушка рано заснула, по своему обыкновению, а служанки готовы были исполнить все прихоти своей хозяйки, к чему, видимо, давно были приучены.

В верёвочной лестнице тоже не было нужды – я мог просто войти через открытую дверь, – но в точности следуя предписанию моей дамы, я сперва просвистел соловьем, а после взобрался по этой скинутой мне лестнице на второй этаж, где попал в горячие объятия Ребекки.

О, она хорошо разбиралась в куртуазной науке! Ребекка так оделась, сделала себе такую прическу, украсила себя столь дивными драгоценностями, что уже при одном взгляде на неё в моей душе зажёгся огонь. А в школе куртуазности взгляд имеет первейшее значение: «Глаза первыми вступают в любовную схватку, и сладостен тот миг, когда взору нашему предстаёт нечто редкое и чудное по красоте. Ах, есть ли в мире что-нибудь прекраснее красивой женщины – либо богато наряженной и разубранной, либо нагой, в постели?!».

А далее прикосновения, «которые смело можно признать наисладчайшим выражением любви, ибо вершина её – в обладании, обладание же неосуществимо без прикосновения; как нельзя утолить жажду и голод, не попив и не поев, так и любовь насыщается не взглядами и речами, а прикосновениями, поцелуями, объятиями, заключаясь Венериным обычаем»…

В первый раз я обнимал женщину: Боже мой, какое это было удовольствие, какой восторг! Прижимать к себе её трепетное тело, чувствовать тепло её кожи, нежное и щекочущее прикосновение круглых, затвердевших сосцов…

– Мессир рыцарь! – с укоризной перебил его монах. – Вы уже говорили нечто подобное. Прошу вас, не будем повторяться.

– Ох, святой отец, я вновь оскорбил ваше целомудрие! Прошу меня простить, – Робер прикрыл глаза и некоторое время сидел молча. – Не обращайте на меня внимания, – сказал он затем, – я представляю эту сцену и никак не могу понять, что порождают воспоминания о ней: сожаление или раскаяние? Наверное, и то, и другое… Да силён в нас зов плотского желания, очень силён!..

Ладно, забудем о подробностях, нарисуем картину в целом. Как вы поняли, Ребекка лишила меня невинности и сделала это с таким изощрённым искусством, что я стал её покорным слугой; я не мог и подумать, что плотская любовь так сладка. К счастью, у меня хватило ума не показывать Ребекке, как сильно она завладела мною: упаси Господи, святой отец, если женщина узнает об этом! У самой тихой и скромной из них в душе таится потаённое желание властвовать над мужчиной, а что может быть хуже женской власти? Вспомним неустрашимого Самсона, гордого Антония, добряка Клавдия, – чем стали они, попав под власть женщины, как окончили свои дни?..

Но всё постигающее женское чутье и без того подсказало Ребекке, что я всецело принадлежу ей. На первых порах это её забавляло, она с удовольствием взяла на себя роль моей наставницы в любви, однако позже я стал замечать, что она скучает в моём обществе. Я принял меры: везде и всюду стал рассказывать о некоей даме «Р», даме моего сердца, вынимал платок с её вензелем и вздыхал, глядя на него, читал стихи о «Р» собственного сочинения и сразился на двух поединках с мнимыми обидчиками Ребекки, не причинившими ей решительно никакого вреда. Помимо того, я каждый день направлял к её дому музыкантов и певцов, которые часами исполняли там амурные песни, собирая вокруг себя любопытных зевак.

Вы думаете, помогло? Ничуть! Ребекку это скорее раздражало, чем льстило ей, и она была права. Женщины остро чувствуют фальшь, обман, наигранность, и не прощают этого в любви. Ну, какая она дама сердца, скажите на милость, если я видел её вблизи, обнажённой, и знал, что она далеко не во всём соответствует идеалу! Дама сердца, между тем, обязана быть идеалом, и на сей счёт имеются точные указания.

Я вам прочту на память взятое мною из одного трактата о любви описание того, как следует выглядеть идеальной даме: «Волосы женщины должны быть нежными, густыми, длинными и волнистыми, цветом они должны уподобляться золоту или же мёду, или же горящим лучам солнечным. Белый цвет кожи не прекрасен, ибо это значит, что она слишком бледна; кожа должна быть слегка красноватой от кровообращения… Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Плечи должны быть широкими. На груди не должна проступать ни одна кость. Совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза… Самые красивые ноги – это длинные, внизу тонкие, с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не суховатой ступнёй»… Нет, святой отец, моя первая любовь, моя Флоретта, в большей степени могла считаться дамой сердца, чем Ребекка!..

А чем я мог, в свою очередь, поразить Ребекку? В начале нашего знакомства – своей неопытностью, наивностью и невинностью, но когда всё это было утрачено, больше, пожалуй, ничем. Мои знания и моя начитанность были в её глазах скорее пороком, чем преимуществом мужчины. Храбростью и умением сражаться эту даму было не удивить: она знавала многих отважных и умелых бойцов. Моя молодость? Но это такой мужской товар, который каждая более-менее привлекательная дама может получить сколько ей угодно. Что же ещё могло привлечь Ребекку? Деньги? Но это самое последнее средство, чтобы привязать к себе женщину.

Находясь в здравом уме, я не буду утверждать, что женщины не любят деньги, – о, они относятся к ним трепетно, вожделеют их, жаждут обладать ими и тратить по своему усмотрению! – однако в отношениях с мужчиной деньги для них не главное: если женщина ждёт от мужчины только денег, значит, она его мало ценит. Я мог бы рассказать вам много историй о том, как жены богатых мужей убегали с бедняками, но это уведёт наше повествование очень далеко от его основного течения. Можете поверить мне на слово, – если женщина вас не любит, то хоть бросьте к её ногам все земные сокровища, вы не заставите её полюбить вас. Возможно, что не в силах устоять перед искушением, она какое-то время будет оставаться с вами, но любить вас за деньги она не станет, ибо даже распутные девицы продают не любовь, а только свое тело за деньги.

Чем больше денег я тратил на Ребекку, тем большее презрение вызывал в ней; и чем больше презрения вызывал в ней, тем больше тратил на нее денег, – усмехнулся Роббер. – Впрочем, она не останавливала мое безумное мотовство и с насмешкой принимала от меня дорогие подарки. Скоро я влез в долги по уши, а потом настал день, когда у меня не нашлось даже медной монеты, чтобы купить краюху хлеба, и никто из торговцев более не отпускал мне товар в кредит.

В отчаянии я послал Ребекке стихи – на тончайшем пергаменте, с золотой виньеткой вверху и дивными птицами по углам:

Надо ли продолжать эту грустную историю? Полагаю, вы догадались, что Ребекка оставила меня, холодно заявив, что она меня больше не любит – как будто я не знал этого без её объяснения. Для пущей убедительности она прислала мне со слугой записку, в которой опять была всего одна фраза: «Мессир, полагаясь на ваше благородство, я прошу вас более не посещать мой дом и не искать встреч со мною в других местах, потому что чувства, которые я питала к вам, угасли, в чём я не виновата, так как мы не властны над своим сердцем, отчего я надеюсь, что вы не будете упрекать меня в непостоянстве, а останетесь с лучшими воспоминаниями о наших встречах, как и я».

Если говорить начистоту, то и моя любовь к ней угасла под влиянием всех тех оскорблений, что я вытерпел от этой дамы. Даже собака, в своей безграничной привязанности к хозяину прощающая ему побои, не станет любить его, если он бьет её постоянно, – что уж говорить о человеке! В последние недели перед окончательным разрывом моё чувство к Ребекке было болезненным: продолжая добиваться её благосклонности, я в то же время готов был убить её за мучения, которые она мне доставляла. А поняв, что всё кончено, я переходил от отчаяния к радости, и от радости к отчаянию. Какой это был урок для меня, – увы, он не пошёл мне впрок!

Робер поднялся с кресла и принялся расхаживать по комнате. Фредегариус терпеливо ждал, застыв у стола.

– Может быть, вы ещё хотите покушать, святой отец? Или выпить вина? – сказал Робер. – Прошу вас, не стесняйтесь; если нужно, я схожу на кухню, мне это не в тягость. Я не считаю унижением своего достоинства прислуживать вам, ведь сам Иисус подавал за столом еду и вино своим ученикам, прошу простить меня за такое сравнение.

– Нет, мессир, я сыт. Спасибо вам за заботу, – вежливо отказался монах.

– Я понимаю, что вам не терпится услышать рассказ о походе в Святую землю, – произнёс Робер, усаживаясь в кресло. – Что же, ваше терпение сейчас будет вознаграждено. Переходим к главной теме нашего повествования.

Все присутствующие на площади необыкновенно воодушевились при этих словах и кричали «Так хочет Бог, так хочет Бог!». А я подумал тогда, а почему бы богатым людям, – а их было там достаточное число, – не поделиться своими доходами с бедными? Пусть не отдать им последнюю рубашку, как призывал Спаситель, но хотя бы пожертвовать частью своих доходов, оставив себе лишь самое необходимое? Ведь в то время как наши богатые синьоры купались в роскоши, а вместе с ними и церковь, – простите меня, святой отец, за откровенность, – бедняки умирали с голоду. Может быть, если бы богатые были щедрее, не пришлось бы нам «кусать и пожирать друг друга», и не пришлось бы искать богатств за морем?

– Но вы отправились в Святую землю, всё-таки, не за этим, – с мягкой улыбкой возразил Фредегариус. – Вы, наверно, забыли, что говорил папа: «От пределов Иерусалима и из города Константинополя к нам пришла важная грамота, и прежде часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, народ проклятый, чужеземный, далекий от Бога, отродье, сердце и ум которого не верит в Господа, напал на земли тех христиан, опустошив их мечами, грабежом и огнём, а жителей отвел к себе в плен или умертвил… Церкви же Божии или срыл до основания, или обратил на свое богослужение. Кому же предстоит труд отомстить за то и исхитить из их рук награбленное, как не вам. Вас побуждают и призывают к подвигам предков величие и слава короля Карла Великого и других ваших властителей. В особенности же к вам должна взывать святая гробница Спасителя и Господа нашего, которою владеют нынче нечестивые народы». И недаром он заключил свою речь так: «Всем идущим туда, в случае их кончины, будет отпущение грехов».

– Да, вы правы, это тоже было сказано, – согласился Робер. – Вопрос, однако, заключается в том, какая причина была важнее: благочестивое рвение и желание совершить подвиг во имя веры, или корысть? Наш мудрый понтифик так всё это перемешал, что трудно отделить одно от другого. А была и третья причина, о которой он упоминал: «Народ проклятый, чужеземный, далекий от Бога, отродье». Вы никогда не задумывались, святой отец, почему в людях живет такая ненависть ко всем, кто отличается от них, нетерпимость ко всему чужому, незнакомому, непривычному? Откуда в нас восприятие чужого как непонятного, непостижимого, а поэтому опасного и враждебного? Животные проявляют враждебность и неприязнь к чужакам, но мы-то не животные: в нас горит искра Божья и нам должны служить путеводной звездой заветы Христа, который говорил о любви не только к друзьям, но и к врагам нашим. Почему же мы так боимся и так ненавидим непохожих на нас; почему само слово «чужой» вызывает в нас страх? Почему мы сторонимся чужих, отвергаем их, считаем виновниками всех наших бедствий?

Я повидал множество «чужих» и могу сказать вам, что они не хуже и не лучше нас, – они такие же люди, как мы. Если они молятся другому Богу, даже ложному Богу, их следует пожалеть за это, но не убивать; если они придерживаются иных обычаев, то надо помнить, что и наши обычаи для них – иные; если они отличаются от нас по одежде или цвету кожи, то и мы в этом отличаемся от них. Когда нам трудно, то мы ищем помощи у своих, но и чужие ищут помощи у своих в трудные моменты жизни – так в чём же разница? Почему мы уверены, что наши «свои» безусловно превосходят «чужих»? Разве мы настолько совершенны, что все остальные люди – прах под нашими ногами?

А может быть, в глубине души мы сознаем свое несовершенство, и от этого злимся на тех, кто не похож на нас, кто способен превзойти нас в чем-либо? Может быть, ненависть – это просто слабость, которую мы хотим скрыть? Или это болезнь, поражающая мозг человека и заставляющая совершать безумные поступки?..

– Я вынужден снова возразить вам, мессир рыцарь, – прервал его монах, приподняв руку и как бы извиняясь. – Не говоря о том, что вы умаляете нашу религию, – единственно правильную, свет Божьей истины, – вы упускаете из виду важную вещь: не мы, а они захватили землю Спасителя нашего, надругались над нашими святынями, притесняли наших единоверцев. Мы должны были воевать во имя защиты всего этого!

– Как вы разгорячились – чего доброго, и меня причислите к «чужим»! – рассмеялся Робер. – Спаси меня Господь умалять христианскую религию, которую я исповедую и за которую готов отдать жизнь! Не забывайте, что и я был среди тех, кто с восторгом слушал папу и горел желанием отмщения. Да разве же я оправдываю наших противников? Они – люди, а значит, и они не без греха. Впрочем, они ведают, что такое грех, и вовсе не так далеки от Бога, как утверждал его святейшество.

– По-вашему, и ходить туда не следовало? – Фредегариус не смог сдержать иронию.

– Надо было навести порядок в своем доме, а после этого мы стали бы так сильны, что никто не посмел бы обижать нас, нашу религию и наших братьев во Христе, – проговорил Робер, прищурившись и быстро взглянув из-под опущенных век на монаха.

– Но была священная миссия Петра Пустынника, а ему сам Спаситель предписал поход против иноверцев, – Фредегариус для пущей убедительности поднял глаза к небу и перекрестился. – Таким образом, отвергая безусловное превосходство религиозной идеи этого похода над всеми прочими, вы не соглашаетесь с Господом нашим.

– Пётр Пустынник? – переспросил Робер. – Что же, давайте вспомним и о нём.

– Пётр Пустынник… – повторил Робер в задумчивости. – Я видел Петра Пустынника три раза…

– Вы видели его?! – воскликнул Фредегариус с величайшим благоговением, удивленно и недоверчиво глядя на Робера.

– Да, а почему вы так удивлены? – спросил Робер и в глазах его вспыхнули весёлые искорки. – Мы жили с ним в одно время, в одной и той же стране, бывали в одних и тех же местах. Это для вас он легендарная личность, вроде Иисуса Навина, остановившего Солнце, а для меня – один из многих людей, промелькнувших на моем жизненном пути. Скажу вам больше: первая встреча с ним не произвела на меня впечатления, вторая оставила неприятный осадок, а третья вызвала жалость и презрение.

– Встречи с Петром Пустынником оставили в вас неприятный осадок и вызвали жалость и презрение? – недоверчиво проговорил Фредегариус.

– А вы послушайте… Первый раз я увидел его на площади, когда папа выступил со своей пламенной речью. Я был там с товарищами, и кто-то из них указал мне на жалкого человека, небольшого роста, стоявшего невдалеке от нас. Оборванный, грязный, в грубой сутане, он раскачивался и потрясал кулаками, бормоча что-то и вздымая глаза к небу.

Когда папа замолчал, сотни людей бросились к его святейшеству, дабы возблагодарить за сказанную речь и изъявить полное согласие с его словами; в их числе был и я с моими приятелями. Возвращаясь, мы заметили всё того же оборванного человека, который так же, как прежде, раскачивался и бормотал, но теперь его можно было услышать. «Спаситель ведет нас!.. Так хочет Бог!.. Врата рая, врата рая…» – непрерывно говорил он.

– Кто это? – поинтересовался я у своих друзей.

– Рыцарь, – ответили мне.

– Как так?

– Бывший рыцарь, – со смехом уточнил мой приятель, – а ныне отшельник. Разве ты не слышал о нём? Его прозвали Петром Пустынником, да, видно, надоело ему жить в пустыне. Ходил в паломничество на Святую землю: посмотри, какой он загорелый.

– Чему же ты смеешься?

– А он странный, – вмешался другой мой товарищ, – и совсем не похож на святого человека: раздражительный, вспыльчивый и, по-моему, одержимый.

– Но чернь принимает его за святого, – возразил мой третий товарищ. – Он умеет находить общий язык с простонародьем, и этого Петра слушают, открыв рот.

– Бог ему судья. Мало ли сейчас проповедников, утверждающих, что им дано откровение божье, – беспечно отозвался я. – Однако, как хорошо говорил его святейшество!.. К августу следующего года соберутся рыцари, бароны, графы и князья – и в поход, в поход!

– В поход! Отомстим за наши святыни, освободим Святую землю! – отозвались мои молодые друзья.

Так состоялось мое знакомство с Петром. Тогда, на площади, на него едва ли кто-нибудь обратил внимание, кроме меня и моих товарищей. На него мало внимания обращали и впредь люди благородного сословия, но зато чернь, действительно, была от него без ума.

– Святейший папа удостоил Петра личной аудиенции и благословил на освобождение Гроба Господня, – как бы между прочим сказал монах.

– Вы уверены в этом? Я – нет. Но если даже так оно и было, папа в то время благословил бы любого, кто поддержал его призыв. Политика, святой отец, неразборчива в средствах и оценивает человека исключительно по его полезности в данный момент, – глубокомысленно изрёк Робер. – Однако, я не буду давать своих оценок, а расскажу лучше о второй встрече с Петром Пустынником. Она произошла в небольшом городке, вскоре после достопамятного Собора, на котором выступил его святейшество. Мы с друзьями застряли в этом городке на обратном дороге, не имея средств для дальнейшего движения и ожидая денежного подкрепления.

Был пасмурный осенний день, лил холодный дождь, но около старой покосившейся церквушки собрались все городские жители и прибывшие из окрестных деревень крестьяне. Люди стояли в страшной тесноте; они закрывались от дождя рогожами, мешками, холщовыми накидками, и казалось, что здесь находится одно большое серое, живое существо, дышащее паром и готовое повиноваться приказу своего хозяина. Этим хозяином был Пётр: он обращался к толпе с простыми, понятными, возбуждающими её чувства словами, – он говорил именно то, что от него хотели услышать. Произнося речь, он как бы воспламенялся от собственного голоса. Он рыдал, когда рассказывал о страданиях христиан в Святой земле; его голос наливался яростью, когда он призывал отомстить неверным.

Он рассказывал, как отправился в паломничество в Иерусалим и, вынеся в пути неимоверные лишения и жестокие притеснения со стороны сарацин, сумел добраться до Святой земли. И здесь, в храме Гроба Господня, после долгой покаянной молитвы, он узрел чудесное видение. Петру явился Спаситель в небесном сиянии и обратился к нему, слабому и хилому человеку: «Пётр, дорогой сын мой, у себя на родине ты должен рассказать о бедствии Святых мест и должен побудить сердца верующих очистить Иерусалим от жестоких притеснителей веры и спасти святых от рук язычников. Врата рая открыты для тех, кого я избрал и призвал».

После этого, рассказывал Пётр, я пошел сначала к патриарху иерусалимскому, который благодарил меня и тут же дал письмо к святейшему папе, а затем снарядил корабль. Так я прибыл в Рим, где его святейшество со смирением и радостью принял слово призвания.

– Что же в этих словах неправда? – спросил Фредегариус, перестав записывать.

– Что было правдой, а что неправдой, я могу только догадываться, – Робер развёл руками. – Мне лично не верится, что Пётр был у патриарха и у папы, но я верю в чудесное видение, посетившее его. Я уже говорил, что завидую тем людям, которых посещают видения, дающие ясную цель в жизни. У меня, к сожалению, видений никогда не было, и поэтому мне путь приходилось искать впотьмах. Но, святой отец, скажите мне, положа руку на сердце, можно ли точно определить, какое видение настоящее, а какое – всего лишь плод воспалённого воображения? Являлся ли Спаситель к Петру? Да, наверно, являлся, однако было ли это видение только в голове Петра или произошло вне его головы – не сможет теперь сказать никто.

– Вы богохульствуете, мессир рыцарь, – произнес монах со своей обычной легкой укоризной.

– Ну, почему же? Я ведь не отрицаю, а наоборот, утверждаю, что видения бывают, – улыбнулся Робер. – У нас есть так много свидетельств об этом, что было бы глупо отрицать. Я выступаю единственно за то, чтобы отличать видения истинные от видений, порождённых игрой воображения. Первые отличаются от вторых, как явь отличается от сна, и я призываю не смешивать сон с явью, а не то мы и жить будем, как во сне. Мне кажется, что Пётр именно так жил. Я думаю, он был глубоко убеждён в истинности своих видений, и от того в нём была такая истовая вера в правильность своих поступков. Но дальнейшие события показывают, что Спаситель не вёл его предначертанной дорогой, – а может быть, под видом Спасителя к нему явился кто-то другой? Князь Тьмы любит принимать светлые образы и говорить льстивые речи, дабы искушать нас: недаром сказано в Писании о тех, кто принимает такие образы и увлекает нас на ложный путь: «По делам узнаете вы их».

– По вашему мнению, деяния Петра Пустынника вдохновлялись не Спасителем? – Фредегариус, в свою очередь, улыбнулся, ибо эта мысль была нелепа для него.

Робер привстал и пошевелил кочергой поленья в камине.

– Не знаю, не знаю… – задумчиво проговорил он после некоторого молчания. – Пётр обещал людям великие победы и великие богатства, – а к чему это привело?.. А мне не нравилось, что он возбуждал народ несбыточными мечтаниями. Я собственными глазами видел, как простой люд бросился к Петру после проповеди, как ему целовали руки и даже выдёргивали волоски из шерсти его осла – бедное животное почти облысело!..

Беднота тут же засобиралась в поход: крестьяне точили свое нехитрое оружие – вилы, топоры, косы – и прилаживали новые колёса к телегам. Каждый, стараясь всеми средствами собрать сколько-нибудь денег, продавал всё, что имел, – не по стоимости, а по цене, назначенной покупателем; за одну овцу раньше давали больше, чем теперь за двенадцать овец. Сбыв всё за гроши, крестьяне и бедные горожане нашивали на грудь кресты, сажали на телеги жён и детей и отправлялись в путь по стезе Господней, указанный Петром.

Дальнейшее мне известно со слов свидетелей, чудом оставшихся в живых после этого несчастного похода. К весне армия Петра насчитывала бесчисленное множество народа, – говорили, что больше двухсот тысяч. Кроме крестьян и горожан, здесь были разбойники, бродяги, беглые преступники, попрошайки и прочий сброд. Если бы эти заблудшие овцы тянулись к Петру как к своему пастырю, который должен был вывести их из тьмы кромешной к Божьему свету, от греха к праведности, – о, это было бы прекрасно! Разве Спасителя нашего не окружали люди самого низкого пошиба, в чём его упрекали фарисеи, а он ответил им: «Врач не нужен здоровым, врач нужен больным». И действительно, придя к Спасителю, разбойники, воры, блудницы становились его учениками, праведниками и апостолами христианской веры. Они умирали для прежней, греховной жизни и возрождались для жизни новой, духовной.

Но не то происходило с воинством Петра Пустынника; сброд так и оставался сбродом, и больше, чем прежде, погрязал в грехах. Сбившись в толпу, ощутив свою силу и безнаказанность, они творили страшные бесчинства, грабили и убивали мирных жителей, так что слёзы невинных жертв сопровождали эту преступную армию, и кровавый след тянулся за ней. Больше всех досталось иудеям: им припомнили распятие Спасителя, отрицание нашей веры, а также разорение, которое они непрестанно приносили христианскому люду, обогащаясь, в то же время, сами.

– Разве это не так? – позволил себе заметить Фредегариус.

– Так, – согласился Роббер, – но я бы прибавил кое-что. Без Ветхого завета не было бы Нового, без иудеев не было бы Христа, а без распятия не было бы христианства. Что касается разорения, которые приносят иудеи христианам, то не одни иудеи занимаются этим: есть такие христиане, что хуже иудеев. Народ же иудейский отмечен Богом и наделен многими талантами: счастье, когда их употребляют во благо, горе – когда во зло. Бог пристрастен к этому народу, святой отец, Он его неслыханно милует, но и жестоко карает; неизвестно, что пересилит, в конце концов, в Господе – милость или гнев, ибо нет у иудеев лучших защитников перед Господом и худших врагов против Него, чем они сами…

Но мы остановились на злодействах войска Петра Пустынника. Ответьте же мне, как могло статься, что святой человек, которым вы считаете Петра, не имел никакого влияния на тех, кто шел с ним? Как могло случиться, что войско, движимое священной целью, грабило и убивало задолго до своего прихода на земли, которые были заняты неверными?

– По сведениям, дошедшим до нас, Пётр был не единственным вожаком бедняцкого войска, – сказал Фредегариус. – Войско разделилось на несколько частей, в нём главенствовали разные люди. Пётр не мог уследить за каждой заблудшей овцой.

– Пусть так, – кивнул Робер. – Будем полагать, что святость действует только выборочно и на близком расстоянии; в конце концов, даже Спаситель исцелял не всех больных и страждущих, а лишь тех, кто пришел к нему. Предположим, что отряды, руководимые лично Петром, не занимались грабежами и не несли с собой смерть, подобно всадникам Апокалипсиса, однако невозможно отрицать странные действия этого воинства, и, в результате, его нелепую, глупую кончину.

Выступившие в поход против сильнейшей сарацинской армии, – армии, в которую входили представители десятков яростных воинственных народов, – солдаты Петра были почти безоружными и не имели понятия, как надо сражаться, какие существуют способы ведения боя, как правильно осаждать крепость, – и о многом другом, без чего нельзя добиться победы. Да что там, воинское искусство, – они не позаботились о самых простых вещах: о припасах для долгого пути, да, собственно, и направления этого пути толком не знали! Предводителями одного из отрядов, как мне рассказывали, были гусь и коза, которые шли перед воинством и указывали ему путь к Иерусалиму. По мнению крестьян, эти животные были проникнуты божественным духом и лучше любого рыцаря или монаха могли указать верную дорогу к Святому Гробу.

Как ни странно, армия Петра добралась всё-таки до Константинополя, дабы переправиться далее на земли сарацин, и я готов был бы поверить, что её привёл туда Господь, если бы не финал этой истории, в котором нет ничего божественного.

Византийский император уговаривал Петра подождать, пока подойдет наше, основное войско, ибо плохо вооруженная толпа не в состоянии сражаться с сарацинами. Но Пётр не желал ждать: выражая свою волю и волю своих воинов, он попросил поскорее переправить их на азиатский берег и позволить вступить в борьбу с врагами креста Христова. Что оставалось делать императору? Он внял словам Петра и предоставил ему корабли для переправы.

Очутившись на берегу, который почти сплошь был занят неприятелем, солдаты Петра вели себя с поразительной беспечностью. Кое-как устроив лагерь, они разбрелись по окрестностям, разоряя деревни и небольшие городки… Да, да, святой отец, это сущая правда, что подтвердил никто иной, как Пётр Пустынник! Он увещевал свое воинство образумиться, но то ли его святость померкла, то ли их греховность возросла, – его не слушали. Тогда, потеряв терпение, он отправился назад в Константинополь, чтобы там ожидать прихода настоящей армии, как и советовал ему император, – правда, тот не советовал Петру бросать христиан, пришедших освобождать Святую землю.

Можно ли бросить тех, кто верит вам, кто пошел за вами, кто отдал всё что имел и саму свою жизнь в ваши руки? Ученик, предавший своего учителя, достоин осуждения, но как мы назовем учителя, предавшего своих учеников?..

Участь оставшихся без надзора, неумелых воинов Петра была предрешена. Снова приведу свидетельство очевидца. Через некоторое время в лагере распространился слух, что одна из сарацинских крепостей взята: как выяснилось позже, этот слух был ложным, его специально распустили лазутчики сарацин, однако никто из воинства Христова не удосужился проверить полученные известия. Все пожелали участвовать в добыче и без всякого порядка, без разведки и охранения отправились к якобы захваченной цитадели. Путь лежал по гористой местности, где сильный отряд неприятеля устроил засаду по всем правилам воинского искусства: вначале ничего не подозревавшие христиане попали под меткие стрелы лучников, а затем были атакованы превосходной сарацинской конницей.

Разгром был полный. Двадцать или тридцать тысяч христиан пало здесь же, на поле битвы, десятки тысяч попали в плен, и лишь немногим удалось вырваться из кровавого ада и проложить себе путь к побережью, где они были подобраны византийскими кораблями и вывезены в Константинополь. Но таких счастливцев было очень мало – менее трех тысяч; все остальные нашли на азиатском берегу собственную гибель.

А Пётр Пустынник благополучно дождался в Константинополе нашего войска и впоследствии сопровождал нас, где-то в обозе. Когда через пару лет сарацинам удалось осадить одну из отвоеванных нами крепостей, там был и Пётр. В крепости настал такой голод, что многие спускались на верёвках со стен и уходили в степь. В числе беглецов оказался Пётр, – тогда-то я увидел его в третий и последний раз. Его подобрали в поле воины из отряда, в котором я сражался, и привели к графу, нашему командиру.

Петр Пустынник обходит Италию. Гравюра Даниэля Ходовецкого

Пётр был всё такой же оборванный и грязный, как в первый раз, когда я его увидел. Он продолжал бормотать что-то несусветное, потрясая кулаками и вздымая глаза к небесам. Впрочем, он довольно-таки связно потребовал, чтобы его немедленно отпустили на родину, дали провожатых и провизию в дорогу. Наш граф отказался это сделать и отослал его в обоз. Больше я Петра не встречал; слышал, что после взятия Иерусалима он вернулся домой, основал какой-то монастырь, в котором, кажется, и умер.

* * *

– Вот таким был ваш любимец, святой отец. Что вы теперь скажите? – Робер взглянул на отца Фредегариуса.

– Нам не дано понять замыслы Божьи. Если Господь избрал своим орудием Петра, значит, для этого были причины, – твёрдо отвечал монах.

– В этом я не сомневаюсь, на всё воля Божья, – Робер осенил себя крестом. – Только я не понимаю, зачем было губить столько людей, среди которых были, ведь, не только негодяи и преступники, а немало добрых честных христиан. Я не могу поверить, чтобы Бог восхотел убить их, поэтому предполагаю вмешательство Князя Тьмы. Если считать, что Пётр был его орудием, тогда всё встает на свои места.

– Церковь придерживается на сей счет другого мнения, – не сдавался монах.

– И нет выше мнения, чем мнение её! – подхватил Робер. – Она – тело Христово, оплот веры Его… Мне остается признать, что я заблуждаюсь; моя вина, моя вина, моя вина… Но если бы вы знали, святой отец, как бы мне хотелось докопаться до истины! – непоследовательно закончил он свое покаяние.

– «Что есть истина?.» – устало произнес Фредегариус, потирая глаза.

– О, да вы утомились, святой отец! – воскликнул Робер. – Не мудрено, – сейчас уже далеко за полночь; это моя старческая бессонница не дает мне спать и позволяет болтать хоть до утра, а вам необходим покой. Хотите, я провожу вас в комнату, где вы сможете хорошенько отдохнуть? Продолжим завтра, если вы не против.

– Нет, мессир. С вашего позволения, я хотел бы сейчас продолжить записи. Не обращайте внимания на знаки, которые подает моя слабая плоть, я пересилю её. Разрешите лишь умыться холодной водой и размять спину, и я буду готов записывать за вами, – улыбнулся Фредегариус.

– Сделайте одолжение… Кувшин и тазик стоят на столике в углу. Может быть, мне полить вам? Христос омывал ноги своим ученикам, и мне, стало быть, не зазорно дать вам умыться, – Робер посмотрел на монаха.

– Ваше смирение заслуживает похвалы, но не утруждайте себя. С моей стороны было бы гордыней принять от вас, благородного рыцаря, такую услугу, – Фредегариус поднялся со своей скамеечки, расправил плечи, покрутил головой и пошел умываться.

– Ну, вам виднее… Вина по-прежнему не хотите выпить? А я налью себе стаканчик, согрею холодную кровь, – сказал Робер.

Часто злые джинны вселяются в больных, и самое плохое, если в теле женщины поселится джинн мужского пола, а в теле мужчины – женского. Как известно, взаимодействие двух противоположных начал в одном организме вызывает спазмы, судороги, припадки или жар. Плохо и тому обитателю дома, лица которого коснулся злой джинн: печать этой встречи сохраняется навсегда, половина лица несчастного до смерти остаётся парализованной.

Зато добрые джинны способны по вашему желанию совершать чудеса: некоторые учёные монахи, долго жившие на Востоке, считают, что царь Соломон мог вызывать джиннов, и они послушно выполняли его приказы: величественный Иерусалимский храм был построен именно таким образом. У доброго джинна можно попросить вечную жизнь и сказочные богатства, и он исполнит оба желания. А если вы хотите, чтобы добрый джинн поселился в вашем доме и оберегал ваших домочадцев, то из комнат следует убрать колокольчики и собак, ибо джинны терпеть не могут звона и лая.

На Востоке есть много и других удивительных созданий, не похожих на наши, – продолжал Робер. – Там водится, например, птица Рух, – с виду она напоминает орла, только куда огромней; она так громадна и могуча, что лапами своими хватает слона, поднимает его в воздух, а потом бросает на землю, дабы убить и расклевать до костей. Люди, видевшие эту птицу, утверждают, что крылья её в развороте достигают с края до края шестнадцати шагов, а перья имеют в длину восемь шагов и соответственную ширину.

Птица Хумаюн, которая тоже часто встречается в восточных землях, имеет лапы и крылья, подобные совиным, но голова и грудь у нее женские, а голос такой нежный, что пение этой птицы можно слушать часами. Она предвещает будущее тем, кто умеет слышать тайное.

Есть там также божественные птицы Феникс и Алконост. Птицу Феникс считают самой удивительной из всех птиц небесных. Величиной Феникс с орла, шея блестящая, золотистая, в хвосте же есть розовые перья; лицо круглое, на голове хохолок. Живёт она сто шестьдесят лет, а некоторые утверждают, что и дольше. О ней говорят, что она единственная во всём свете, поэтому видят её очень редко. Отсюда пошла поговорка: «Более редкостный, чем птица Феникс».

В отличие от всех других птиц, рождается Феникс без спаривания. Происходит это так. Когда птица доживает до преклонного возраста и чувствует приближение смерти, она устраивает гнездо из трав и редких дорогих растений, таких как кофе, мирро, алоэ, которые легко воспламеняются. Потом усаживается в гнездо, ждёт, когда оно загорится, и вместе с гнездом сама сгорает дотла. После того как Феникс сгорит, появляется червячок, а из этого червячка вырастает потом похожий на прежнего Феникс.

Без Феникса жизнь на Востоке была бы невозможна, ибо эта птица защищает людей от нестерпимого солнечного жара. О том сохранилось свидетельство ангела, явившегося к одному из святых ещё в старые времена. Ангел сказал о птице Феникс: «Это ваша хранительница. Если бы она не прикрывала огненный зрак солнца, то не был бы жив ни род человеческий, ни вся тварь на этой земле от жары солнечной»…

Птица Алконост обликом схожа с птицей Хумаюн, только более разлаписта, широка в груди, а перья ее разноцветные и пёстрые. Живет она на реке Евфрат, однако яйца несёт на морском берегу; погружая их в глубину моря, делает его спокойным на семь дней, какие бы бури не бушевали до этого. Песни птицы Алконост печальны, но светлы: она утешает своим пением святых, возвещая им будущую жизнь.

В восточных странах обитают еще грифоны – существа с головой, когтями и крыльями орла и телом льва. Это самые сильные из зверей, а живут они на крайнем севере Азии и охраняют от одноглазых аримаспов, страшных чудовищ, месторождения золота. Некоторые наши монахи говорили, что грифоны являются верными помощниками дьявола, помогая ему похищать человеческие души. Однако другие монахи доказывали, что грифонов по праву можно считать победителями змея и василиска, воплощающих демонов дьявольского толка. Само вознесение на небо Иисуса эти монахи связывали с грифонами…

– Что за чушь! – не вытерпел Фредегариус. – Спасителю не нужны были помощники для того чтобы вознестись.

– Ну, святой отец, я этого и не утверждаю! – ответил Робер. – Я просто передаю вам слова монахов.

– «Клобук ещё не делает монаха», – напомнил известную пословицу Фредегариус. – Должен признать, что и в монастырях бывает мало святости, а у монахов – мало ума.

– Хорошо сказано, святой отец, – Робер подлил себе вина, выпил и продолжил: – Последнее из удивительных существ Востока, о которых мне хотелось вам сообщить, – это Сфинкс. У него туловище и лапы льва, а голова человеческая. В Египте есть его изображение, при виде которого люди приходят в ужас, теряют рассудок и накладывают на себя руки. Сфинкс был создан нам в назидание: он хранит величайшую тайну, и когда мы познаем её, то очистимся от грехов и обретём бессмертие. Сфинкс после этого станет не нужен и провалится под землю, но пока он находится на своём месте, умирать будем мы.

– Я думал, что бессмертие придет к нам после Страшного суда, – заметил монах.

– Верно, – согласился Робер. – Вот тогда-то Сфинкс уже обязательно провалится под землю, однако до тех пор мы должны стремиться познать Божью тайну и избавиться от грехов.

– Через веру, – прибавил Фредегариус.

– Через веру, – кивнул Робер. – Без веры мы бы пропали в походе, ведь восточные люди очень искусны в колдовстве и магии. Они умеют летать на коврах, превращаться в животных и птиц, вызывать духов, общаться с мертвыми, изготавливать такие сабли, которые можно обернуть вокруг пояса, и такие ткани, большие куски которых легко проходят сквозь перстень.

Нам пришлось бы туго, если бы мы не отдали себя под защиту Господа. Молитвы, заклинания, оберёги и святые реликвии сопровождали весь наш путь. Мне самому очень помогла ладанка с мощами, подаренная моей матушкой, когда я собирался на службу к королю. Дважды я избежал серьезной опасности, благодаря этому священному амулету. В первый раз я был послан на разведку с отрядом наших воинов. Дорога пролегала через мрачную долину между холмов; выслав вперед несколько человек, я напрасно дожидался их возвращения, и, наконец, отправился вслед за ними. Можете представить моё удивление, когда я нигде не обнаружил моих людей – они пропали бесследно! Ясно, что тут не обошлось без нечистой силы: её присутствие ощущалось в воздухе, который был здесь тяжелым и густым. Прочитав молитву святого Патрика, охраняющую от демонов мужского и женского рода, и от прочих порождений ада, прижав к груди ладанку моей матери, я смело поехал по этой долине, и остался жив, как видите!

Во второй раз меня пытался околдовать крестьянин, в хижине которого я остановился на ночлег. Мне показалось странным, что селянин пристально рассматривает меня и бормочет при этом какие-то слова. Улегшись спать, я почувствовал, что моё тело оцепенело, руки и ноги будто свинцом налились, а голова упала набок, как у грудного ребёнка. Беспомощный и слабый, я был не способен даже подать голос, и вдруг дом закачался так, что горшки и миски посыпались с полок. Последним усилием я нащупал святые мощи в ладанке, проговорил «Отче наш…» – и хижина перестала трястись, а моё тело окрепло настолько, что я смог выскочить наружу. Проклятый колдун испарился, исчез вместе со всей семьей, а я остался невредимым… Да, святой отец, христианину следует быть чрезвычайно осторожным на Востоке и постоянно поминать Бога!

Одним словом, если бы меня привела в госпиталь не земная любовь, а небесная, и если бы я не отдал земной любви богатую дань, наравне и даже большую, чем небесной, то мой поступок, безусловно, зачёлся бы мне на Страшном суде во искупление хотя бы части моих грехов.

– А как вы полагаете, святой отец, могут ли низменные мотивы вызвать высокие поступки? – спросил вдруг Робер, наклонив голову к монаху.

Фредегариус вздрогнул и провёл рукой по лицу, отгоняя дремоту.

– Низменные мотивы? – повторил он. – Могут. Сила Бога такова, что он даже злых людей заставляет творить добро. Хорошо, когда к Нему приходят в чистоте и с чистыми помыслами, но Он не отвергает и тех, кто ещё не очистился от скверны. В своей великой милости Он и им дает возможность участия в благих делах Его.

– Значит, и в нечистом сосуде может быть Божья благодать? – сказал Робер.

– Я этого не говорил, – возразил Фредегариус. – Я лишь сказал, что Бог милостив ко всем своим детям и никого не отталкивает от себя.

– Вы меня утешили, потому что я отношусь как раз к испорченным детям Божьим, но не закоренелым в своей испорченности, – произнёс Робер с мягкой улыбкой. – Повторяю, я всегда стремился к Господу и хотел быть Его достойным слугой, но часто грехи одолевали меня; вслед за святым Августином, я могу сказать о себе, что душа моя парила в небесах, а тело пребывало во прахе. Так было и в истории с Абелией: духовная близость с ней вызывала желание близости телесной, причём, последнее становилось всё больше и больше. То же самое относится к моей милой возлюбленной, с той только разницей, что для неё духовное родство было несравненно важнее плотского, и она из всех сил противилась нашему телесному сближению.

Я был причиной её грехопадения: можно ли осуждать меня за это, принимая во внимание, что я и сам был влюблён? Пусть судит Бог, а я, ничего не скрывая, признаюсь, что с самого начала знал о невозможности нашего брака. Стало быть, единственное обстоятельство, которое могло бы уменьшить мою вину, – то есть женитьба на соблазнённой мною Абелии – не должно рассматриваться на Божьем суде. Я лишь прошу Господа, чтобы он не карал мою несчастную жертву, пусть вся вина за этот грех падёт на меня.

…Да, – вздохнул Робер, – мужчина может добиться любой женщины, которую возжелает, если он имеет опыт общения с женщинами и понимает женскую натуру. А если он влюблён – не слишком, но слегка, – победа будет неизбежной. Я сказал «слегка», потому что большая влюблённость является помехой к достижению цели, ведь от большой любви теряют разум и совершают непоправимые ошибки. С другой стороны, отсутствие влюблённости тоже становится препятствием к завоеванию дамы, ибо, как я уже упоминал, женское чутье мгновенно распознаёт пустоту и фальшь в любовных отношениях. С Абелией у меня всё было по правилам: я был влюблён, но не слишком, не настолько, чтобы потерять голову. Не надо забывать и того, что у меня было изначальное преимущество перед ней: она спасла мне жизнь, а как утверждал древний мудрец, мы любим людей, которым совершили добро.

Вторым преимуществом, позволяющим мне скорее достичь желаемого, было общее дело. Здесь нечего долго распространяться: всем известно, как совместные занятия сближают мужчину и женщину. Вспомните об учёном муже и его юной ученице, о которых я рассказывал вам, – да что вдаваться в мудрёные доказательства: вы, наверное, знаете, с каким неистовством предаются любви наши крестьяне во время летних полевых работ! В каждом стогу и под каждым кустом вы обнаружите вечером влюблённую парочку, а сельские священники не успевают принимать исповеди и отпускать грехи! Случается, что и монашки с монахами… Ох, извините, святой отец! – смешался Робер под укоризненным взглядом Фредегариуса. – Прости меня, Господи, за сквернословие!..

Третьим моим преимуществом были разговоры. Женщины страсть как любят поговорить, для них разговор – одно из величайших удовольствий, без которого их существование теряет смысл; женщина скорее согласится потерять руки и ноги, чем язык. Недаром обет молчания для монашек считается одним из самых суровых испытаний и свидетельствует об их полном отречении от мирской жизни.

Если вы охотно поддерживаете разговор с дамой и внимательно слушаете её, – считайте, что вы уже завоевали симпатию этой дамы. А у нас с Абелией было о чём поговорить: прежде всего, о походе на Восток, затем – о святынях Иерусалима и нашей миссии милосердия; наконец, мы перешли к рассказам о своей жизни. Я вкратце, опуская ненужные подробности, поведал ей мою историю, – женщинам нравится откровенность мужчин, – а она рассказала мне о том, что было с ней прежде.

Жизнь Абелии не была похожа на сказку: мало праздников и много серых будней, – вот что наполняло её. Девятый ребёнок в бедной дворянской семье, а всего детей было пятнадцать, она с малых лет работала по дому, в хлеву и на птичьем дворе, подобно простой крестьянке. Едва ей исполнилось четырнадцать лет, Абелию выдали замуж за такого же бедного дворянина. Муж полгода в год бывал на службе у своего барона, Абелия вела хозяйство и рожала детей – всё как обычно, как это было и в моей семье.

Из пятерых детей, которых родила Абелия, в живых остались двое, мальчик и девочка; она в них души не чаяла и очень по ним скучала в Иерусалиме. Муж Абелии пропал во время одной неудачной войны своего синьора: по слухам, томился в плену, а может быть, его убили вместе с другими пленными, за которых победители не надеялись получить выкуп. Никаких известий от мужа она не получала, и никто не мог сказать наверняка, жив он или умер, – так Абелия стала ни вдова, ни мужняя жена.

Хозяйство её приносило ничтожный доход, так что и в лучшие годы еле-еле удавалось сводить концы с концами, а тут ещё засухи, неурожаи, болезни, которые несколько лет подряд перед началом похода в Святую землю насылались на нас Господом в наказание за грехи.

– Я читал об этом в хрониках, – оживился Фредегариус. – Бедствия, действительно, были столь огромными?

– Да, нищета была всеобщая, можете так и записать, – подтвердил Робер. – Я вам рассказывал, что и я, и мои друзья оказались тогда в тяжелом положении, но его даже сравнить нельзя с тем, в котором находился простой люд. Деревни запустевали, по дорогам бродили тысячи попрошаек и грабителей; в городах хлеб стоил дороже золота. В то время у нас, на рыночной площади, после долгих пыток четвертовали лошадьми душегубов, кравших детей, убивавших их, а затем делавших из детского мяса солонину, которую злодеи выдавали за телятину… Вы, видимо, читали в хрониках об этом страшном злодеянии?.. Нет?.. Странно, о нём много говорили, и я точно знаю, что эта история была занесена не только в городские судебные документы, но и в монастырские хроники; впрочем, вы не могли, конечно, прочитать все рукописи.

Множество ужасных преступлений совершалось в то время, но больше всего людей умирало от голода, холода и болезней. Силы небесные, земные и подземные пришли в движение и несли нам гибель: то вдруг посреди лета выпадал снег, то дожди лили, не переставая, то, наоборот, месяцами не было дождей и нещадно палило солнце; то реки выходили из берегов, то проносились разрушительные ураганы, а то дома и целые улицы сами собой проваливались под землю. Болезни же выкашивали целые народы, так что в иных местностях нельзя было найти ни единого человека.

Абелии пришлось уйти из крошечного поместья мужа, поскольку в двух принадлежащих ему деревеньках не осталось никого. К родственникам она обратиться за помощью не могла, – те из них, кто остались в живых, не знали, как себя спасти, – но ей неслыханно повезло: её детей согласились принять в приют добрые монашки из обители святой Урсулы, а Абелию взяли ухаживать за больными в монастырскую лечебницу.

Там она нашла свое призвание. С детства очень набожная, она всем сердцем любила Христа и хотела служить Ему; свой христианский долг она исполняла не по обязанности, но по велению души. О, я тоже испытал это высокое душевное волнение, обустраивая у Храмовой горы госпиталь для раненых и заботясь, чтобы они ни в чём не ведали нужды! Нет ничего приятнее, чем милосердие: Христос радуется, когда мы творим добро, и даёт радость нам – истинную непреходящую радость, предвестник, быть может, праведного небесного блаженства вечной жизни.

Однако я повторяюсь, – я уже это говорил, кажется… Продолжу рассказ об Абелии. Когда Пётр Пустынник повел свою раздетую и разутую армию на освобождение Святой земли, Абелия со слезами простилась со своими детьми и присоединилась к этому буйному воинству. Она ухаживала за больными крестьянами, горожанами и даже шальными людьми из армии Петра, как любящая сестра. Ей был двадцать один год, она была стройна, несмотря на пятерых рождённых детей и по-своему привлекательна. Кое-кто из отпетых негодяев, шедших с войском, пытался покуситься на её женскую честь, однако она кротко увещевала их, и от неё, в конце концов, отступились.

Когда же армия Петра была разбита, Абелия лишь чудом не попала в рабство к сарацинам; переправившись на греческом корабле в Константинополь, она жила там до тех пор, пока не подошло наше войско, в обозе которого она и вернулась на Святую землю. Продолжая выхаживать больных и раненых, Абелия спасла, в том числе, и меня, а после взятия Иерусалима нам суждено было встретиться вновь, как вы уже знаете.

Бедняжка, она подумать не могла, что я склоню ее к греху! – вздохнул Робер.

Мы вели наши разговоры обычно вечерами, когда в госпитале наступало затишье, – продолжал он. – Днём монашки перевязывали раненых, кормили и утешали их; ночью, когда раны болят нестерпимо, старались облегчить страдания воинов чем только можно. Но вечером работы в госпитале было меньше, и я специально дожидался этой поры, чтобы посидеть и поговорить с Абелией на скамье в крохотном дворике. Рыцарь и монашка – Абелию, если помните, считали монашкой, – странная пара: в другом месте и в другое время наши постоянные встречи вызвали бы пересуды и осуждение, однако после освобождения Иерусалима в воздухе витал дух легкомыслия, все мы были снисходительны и беспечны…

На Востоке в августе звёзды падают в таком количестве, что удивляешься, как это не пустеет небесная сфера? Уже с вечера начинается мощный звездопад, однако ни одна звёздочка не долетает до земли, как ни странно. Куда же они исчезают, и чем пополняется их убыль на небе? Этот вопрос почему-то сильно занимал нас с Абелией. Она рассказывала, что по ночам ангелы производят уборку на небесах и сбрасывают пришедшие в негодность звезды на землю, – так ей говорила кормилица в детстве. Я возражал, что слыхал другое: по небесному своду разъезжает колесница Ильи-пророка, который несет патрульную службу и следит, чтобы демоны не пробрались в Божий дом. От тяжести его повозки звёзды осыпаются, подобно тому как сыплются мелкие камешки с моста, по которому проезжает тяжёлая телега.

– Может быть, – соглашалась Абелия, – но кто ставит на небо новые звёзды?

– Разве у Господа мало ангелов, – отвечал я. – Они вставляют новые, полученные от Бога звёздочки в небесный свод, взамен выпавших после проезда колесницы Ильи.

– Ну, хорошо, – говорила Абелия, – а почему же звёзды не долетают до земли?

– Потому что Бог не может допустить, чтобы они падали нам на голову, – разъяснял я. – Господь позаботился о нас и создал тонкое невидимое, влажное покрывало над облаками; попав туда, звёзды шипят и гаснут, как горящие искры в бочке с водой; после же их собирают ангелы низшего разряда и относят обратно на небо для каких-нибудь иных нужд.

…Изобилие Святой земли и обычаи её жителей были ещё одной темой наших вечерних бесед. При правильном возделывании земли и орошении тут можно было бы устроить райский сад. Абелия была уверена, что настоящий Эдем находится где-то рядом: возможно, он скрыт Господом посреди пустыни, и дойти туда дано лишь праведникам. Она рассказывала, что на её родине крестьяне были убеждены в существовании рая на земле и время от времени целыми семьями снимались с насиженных мест и отправлялись на его поиски.

И у наших крестьян было такое поверье, вспоминал я, и они искали по миру райский сад; один из них, по имени Жак, даже якобы нашел его. Этот крестьянин прислал с белым голубем весточку из Эдема своим односельчанам, но поскольку они были неграмотны, то не сумели прочитать послание Жака, однако не сомневались, что он написал им именно из рая. Кто знает, продолжал я, может быть, после изгнания Адама и Евы Бог действительно сохранил для безгрешных людей земной Эдем, а для безгрешных душ создал Эдем небесный. Сарацины, вот, считают, что на небе праведники получают удовольствия, сходные с земными, но превосходящие их. Каждому, кто сможет войти в небесный рай по тонкому волоску, – то есть праведнику, не отягощённому грехами, – там уготованы неслыханные наслаждения. Семь прекраснейших дев, искусных в любви, будут ублажать его до скончания веков, поить амброзией и угощать обильными лакомствами.

Абелия говорила, что в раю души преисполняются духовной радостью, а не земными удовольствиями, которые ничто перед духовными; помимо этого, она осуждала сарацин за многожёнство: Господом дается только одна жена для мужа, и только один муж для жены.

А как же библейские праведные цари и пророки, спрашивал я, ведь у Соломона, скажем, было много жён, а у Авраама много наложниц?

На это Абелия отвечала мне, что до прихода Спасителя было так, а после стало иначе.

– Верно, – вставил Фредегариус. – В Евангелии и в Посланиях апостолов прямо говорится, что муж для жены, а жена для мужа, а всё остальное – лукавство и прелюбодеяние.

– Да, верно, – согласился Робер. – Одна жена на всю жизнь, и один муж на всю жизнь, – так и должно быть, – но скажите мне, святой отец, почему часто получается иначе? Я привел бы вам сотни примеров, когда мужья и жены, не довольствуясь обществом друг друга, ищут себе тайных жен и мужей, и не останавливаются перед грехом. Да, сотни примеров я привел бы, но вам и без меня это известно!

Если Бог предназначил для мужа жену и мужа для жены, почему Он не сделал так, чтобы они соединялись на всю жизнь не только священным таинством брака, но и потребностями тела и души? Почему у неразумных и бездушных тварей брачные союзы бывают так прочны; почему эти твари не ищут себе партнёра на стороне, но даже погибают, потеряв свою вторую половину, а люди, подобие Божье, сплошь и рядом нарушают клятву верности и даже находят в этом особое удовольствие, – неужели люди хуже животных? Или это сатана глумится над нами, и мы попадаем в его ловушку?

Я уже говорил о страшной силе телесного влечения, о неуёмной жажде плотского наслаждения, одолевающего нас: на Востоке я лишний раз убедился в этом. У сарацин есть обычай, по которому каждый мужчина можёт иметь четырёх жён. Я сначала думал, что такой обычай, при всей его дикости для нас, позволяет сарацинам избежать вожделения. В самом деле, многие трагедии, случающиеся с нами, не могли случиться в сарацинском мире, рассуждал я. Если женатый мужчина восхотел другую женщину, кто мешает ему жениться на ней? Если ему мало двух жён, он имеет право взять третью; если мало трёх жен, он может привести в дом четвёртую жену. Ему дается возможность четырёхкратного выбора, и в таком случае все его желания будут удовлетворены; плотское вожделение становится узаконенным, тут уже нет места грешным помыслам и прелюбодеянию. Женщины же воспитываются у сарацин таким образом, что не знают ревности и не ищут другой любви, кроме любви своего мужа, пусть они и разделяют её на двоих, троих или четверых.

Не хмурьтесь, святой отец, так рассуждал я поначалу, однако скоро убедился, что ошибаюсь. И в сарацинском мире случаются любовные трагедии: свидетельством тому служат многие истории о неверных мужьях и неверных женах, а также наказание за прелюбодеяние – публичное побиение камнями, – которое применяется достаточно часто, и которое мне самому доводилось видеть на Востоке. Значит, и у них супружество скреплено больше законом, чем глубинным неосознанным, а следовательно, самым сильным правилом жизни; значит, и у них плоть торжествует над разумом, тело одерживает верх над душой; значит и у них дьявол побеждает Бога в отношениях между мужчиной и женщиной.

О, я угадываю, что вы мне возразите! Надо верить, надо следовать Божьим заповедям и преодолевать грех в себе, тогда дьявол отступится и прелюбодеяние не свершится. Но скажите мне, много ли найдётся людей, которые грешат специально, обрекая себя на наказание в земном мире и мучения в мире вечном? Много ли таких, кто преднамеренно восстает против Господа, кто отдает свою душу дьяволу и служит Князю Тьмы? Да, есть такие, – и вы, святой отец, знаете это лучше меня, – однако их мало; большинство же грешников не хотят бросать вызов Богу и проклинают сатану, но, тем не менее, грешат. Вспомните Ребекку, совратившую меня и ещё многих мужчин, более достойных, чем я: она находила сладость в грехе, однако соблюдала все обычаи нашей веры и считала себя истинной христианкой.

Но зачем указывать на соринку в чужом глазу, – обратимся ко мне: разве я не воевал за Спасителя, разве не готов был положить жизнь за Него? А между тем, и я грешил, готовя погибель своей душе, а ещё хуже – душе моей бедной Абелии.

– Вы не устали, святой отец? – спросил Робер. – Мне всё кажется, что вы были бы не прочь отдохнуть, а я вас продолжаю мучить своей путаной исповедью. Вы пришли сюда за рассказом о походе на Святую землю, а я заставляю вас слушать всякую чепуху.

– Таков был наш уговор, и он мне не в тягость, – улыбнулся Фредегариус. – Я вам сразу сказал, что принять исповедь от грешника – мой долг.

– Ага, от грешника! – вскричал Робер. – Вы не говорили тогда, что от грешника: стало быть, вы поняли, какой я грешный человек. Увы, святой отец, по мере моего повествования это мнение лишь укрепится, но уже одно то, что вы терпеливо слушаете меня, вызывает уважение. Вы настоящий служитель Господа и последователь святого Бенедикта; мне ведь нередко попадались исповедники, которые второпях задавали несколько вопросов, наспех отпускали грехи и, быстро наложив епитимию, спешили к следующему заблудшему сыну. Возможно, количество отпущенных за день грехов увеличивает ценность труда священника, но грешники не становятся лучше от поспешной исповеди. Большое счастье для меня, что Бог направил сюда вас, святой отец: я чувствую дыхание смерти и мне хотелось бы очиститься, насколько это возможно, перед встречей с Всевышним.

– Ваше желание понятно и похвально, мессир, – сказал монах. – Не думайте о моей усталости, продолжайте.

– Наши вечерние разговоры с Абелией стали привычкой для меня и для неё, но вскоре она ощутила опасность от этих постоянных встреч, – сказал Робер. – Её влекло ко мне почти так же неудержимо, как меня к ней, затягивало всё глубже и глубже в водоворот страсти. Она попыталась вырваться, но было уже поздно, да и я не дал ей сделать этого, отсекая пути к спасению и подталкивая в пучину. Когда Абелия перестала выходить ко мне по вечерам, я сам находил её в госпитале и под благовидным предлогом уводил в наш маленький дворик. Бедняжка, она хотела бы видеть во мне друга, союзника в борьбе с искушением, а приобрела врага, погубившего её праведную душу! Вот уж воистину, если мужчина и женщина остаются наедине, тут не услышишь «Отче наш»!

Сладкие речи, нежные взоры, легкие прикосновения – всё было мной пущено в ход. Абелия старалась не замечать моих ухаживаний, тогда я прибег к решительному объяснению, после которого ей ничего другого не оставалась, как ответить «да» или «нет». Приём был испытанный: я вручил ей любовные стихи. Замечу, что мне стоило большего труда найти в разоренном, полупустом городе хорошего переписчика, да и с пергаментом было не просто, но, в конце концов, лист со стихами вышел на славу, не хуже чем тот, который я отправил в свое время ветреной Ребекке.

Стихотворение же было такое:

При очередной встрече я отдал этот лист Абелии. Прочитав стихи, она вспыхнула и покраснела, как юная девушка. «Но, мессир Робер…», – пролепетала она и бросила на меня взгляд, исполненный невыразимой печали. Вы думаете, я пожалел её? Нет, я обнял мою кроткую возлюбленную и впился поцелуем в её уста. «Мессир Робер…», – прошептала Абелия, слабо сопротивляясь, но я принялся целовать её снова и снова…

В пустой хижине по соседству с госпиталем, на голой земле я устроил ложе из трав и листьев, покрыл его моим широким плащом, и оно стало ложем нашей любви. Переступив запретную черту, Абелия отдалась мне вся, с такой страстью, что даже искусные ласки Ребекки, которые я когда-то считал непревзойдёнными, теперь показались мне пресными… Но молчу, молчу, святой отец…

Мы расстались под утро; следующий день я провёл в госпитале, однако Абелию видел только издали. Вид у неё был измученный и несчастный, так что меня начали мучить угрызения совести, но я быстро сумел подавить их. Помнится, кто-то из мудрецов сказал, что если бы у него была такая надоедливая собака, как совесть, он бы её давно отравил. Как это верно передает свойство слабой человеческой натуры! У нас не хватает сил слушаться веления совести, нам легче обходиться без неё: неважно, что таким образом мы торим себе прямую дорогу в ад.

К Абелии это замечание не относится. Её раскаяние было искренним и глубоким; вечером она решительно объявила мне, что мы должны расстаться навсегда. Она будет всю оставшуюся жизнь молить у Бога прощения за свой грех, а заодно помолится и за меня. Если же её муж вернётся когда-нибудь из плена, то она покается перед ним в своем прелюбодеянии и полностью покорится его воле, – пускай делает с ней что хочет. Лишь бы дети не пострадали за грех своей матери…

Я утешал её, как мог. В нашей любви нет ничего зазорного, говорил я, ведь муж Абелии пропал без вести, всё равно что погиб, да и наверное погиб, иначе давным-давно вернулся бы. Пока муж был жив, она свято исполняла свой супружеский долг, но разве она обязана хранить верность мертвому? Ни людские, ни божеские законы нас к этому не понуждают. Я же готов жениться на ней хоть сегодня, если бы мы имели точное доказательство гибели мужа Абелии. Выходит, что единственный наш грех заключается в том, что у нас нет свидетеля смерти её супруга, однако такой свидетель ведь существует и, появись он сейчас, здесь, можно было бы идти к венцу. Не наша вина, что где-то в огромном мире затерялся человек, который мог бы свидетельствовать о свободе Абелии от прежнего брачного обязательства; перед Господом мы муж и жена, единая плоть.

Рыцарь и дама. Художник Фредерик Бертон

Эти доводы не убедили её: вся в слезах, она больше слушала мой голос, чем внимала моим словам. Она жадно вглядывалась в мои глаза, ловила малейшие изменения на моём лице, искала сочувствия и понимания. Ей хотелось броситься ко мне, но она не могла: всё что она себе позволила – это поцеловать мою руку и крепко прижать её к своей щеке; после чего Абелия с рыданиями убежала.

Бедная, бедная моя Абелия, – ей нужно было утешение, а найти его она могла лишь в моих объятиях!..

В ближайшие дни она упорно избегала меня, и мне никак не удавалось остаться с ней наедине. В довершение всего, занимавшиеся обустройством госпиталя рыцари решили создать некое братство, наподобие монашеского, для чего проводили непрерывные советы, к участию в которых привлекали и меня. Об этом братстве я расскажу вам чуть позже, оно сыграло немалую роль в моей жизни, а пока ограничусь простым упоминанием о нём. Определенно могу сообщить вам, что я не был в числе его основателей, поскольку мои мысли в то время занимала одна лишь любовь. Я даже не помню толком, о чём говорили рыцари на советах…

Как мне было добиться встречи с моей возлюбленной? Как?.. Забавно, что именно теперь я располагал такими огромными возможностями, каких у меня не было раньше: если помните, мои попытки показать Ребекке свою любовь с помощью кошелька закончились очень скоро с полным истощением оного. Сейчас мне это не грозило: я мог бы нанять сотню музыкантов, певцов и поэтов, чтобы они прославляли мою дорогую Абелию; я мог бы устлать её путь роскошными коврами; я мог бы устроить турнир в её честь, однако ничего этого делать было нельзя. Я знал, что нарочитым показом своих чувств отвращу её, и без того напуганную и подавленную, от себя.

Как же мне было добиться встречи с ней? И что говорить, добившись свидания?.. Вдруг меня озарило; странно, что такое решение раньше не пришло мне на ум; я увидел, что нужно делать. Выход я нашел простой и действенный: однажды вечером я подошёл к Абелии, взял её за руку и вывел во двор. Сопротивляться она, конечно же, не стала, чтобы не привлечь внимания, – на этом и строился мой расчёт. Однако я пошел с ней не к тому дому, где мы провели ночь любви, но в противоположную сторону. Видя это, Абелия несколько успокоилась, а я, не затрагивая наших отношений, говорил о разных пустяках, чтобы еще более успокоить её.

Мы вышли из города через Ворота Милосердия; стража уже готовилась закрыть их, но меня знали в лицо и выпустили без лишних вопросов, выказав лишь удивление, что я и моя дама отправляемся в ночь пешими и без охраны. Абелия вновь встревожилась, но я отвечал стражникам, что мы идем в паломничество по дороге Спасителя и Праведных Духом, поэтому не боимся беды. Это было сущей правдой и тоже входило в мой план; Абелии понравилась такая идея, чего я и ожидал.

Местность к востоку от Иерусалима на редкость унылая: пыльная высохшая степь с крошечными оазисами полей и садов. Днём смотреть на неё тоскливо, а ходить тут жарко и тяжело, к тому же, осенью из пустыни часто дует сухой сильный ветер, поднимающий пыль до небес: от него трудно дышать, горит кожа и слезятся глаза. Однако ночью – иное дело; ночью жара спадает, но не настолько, чтобы хорошо одетый человек мог замерзнуть; само собой, я не говорю о зимних месяцах, когда порой случаются настоящие снегопады на удивление местным жителям.

Ветер по ночам меняет направление и дует из-за гор, от моря, напоминая наши ласковые летние ветра. Воздух над степью очищается и становится таким прозрачным, что сияние звезд отражается на земле, а небесный купол весь заполнен огнями и нет ни одного уголка на нём, который не озаряло бы какое-нибудь светило. Не нужно и глаза закрывать, чтобы представить себе, как над этим сапфировым, усыпанным бриллиантами куполом неба в невообразимой выси сверкает хрустальный престол Господа нашего, а вокруг парят ангелы в белых, чистых одеждах и с лебедиными крыльями.

* * *

– Погодите, мессир рыцарь, я это запишу, – пробормотал Фредегариус, встряхивая головой. – Всё что касается местности около Иерусалима, пустыни, ночи, неба… Это должно быть отражено в хронике.

– Прошу вас, святой отец! – воскликнул Робер, которому начало уже казаться, что монах спит с открытыми глазами. – Мне повторить?

– Нет, я запомнил. Только подождите немного… Готово. Можете продолжать.

– Как прикажете, – сказал Робер, усмехаясь в бороду. – Зря вы не желаете выпить красного вина, оно бодрит.

– Нет, благодарю, – отказался Фредегариус. – Вы не думайте, что я сплю. Я слушаю вас самым внимательным образом.

– Воля ваша, – Робер налил себе с треть стакана и выпил мелкими глотками. – Продолжим… Абелия тоже восхищалась красотами восточной ночи; прибавьте сознание того, что мы ступали по земле, по которой шёл когда-то Спаситель. Надо было видеть, с каким благоговением Абелия всматривалась в дорожную пыль, будто надеясь найти отпечатки ног Иисуса.

Наша беседа вполне соответствовала обстановке: мы говорили о пришествии Христа в Иерусалим, о том, что чувствовал Спаситель, предвидя свои крестные муки и конец своего земного существования. Абелия с волнением рассуждала о переживаниях Девы Марии, которая должна была отдать на заклание своего сына: какое горе для матери и какая высшая жертвенность с её стороны! Я слабая женщина, говорила Абелия, я бы не смогла поступить так, я бы постаралась спасти моё дитя, я бы не отдала его на мучения и смерть.

Я понял, что наступил подходящий момент для объяснения.

– Абелия, не вини себя в том, что ты не делала! – вскричал я, сжав её руки. – Ты грешна, быть может, в помыслах, но не в поступках. Нет, нет, не перебивай меня! Твой грех – это мой грех; не ты сотворила его, но я склонил тебя ко греху. Но послушай, что я предлагаю. Ты раскаиваешься в своем поступке, ты страдаешь от того, что совершила его. Скажи же мне, как на духу: если бы мы обвенчались, ты стала бы думать, что избавилась от греха прелюбодеяния, или, по крайней мере, уменьшила его?

– Обвенчались… – отвечала мне Абелия с призрачной улыбкой. – Это невозможно.

– Возможно, – сказал я. – Я слышал, что в Иерусалиме есть каноник, который наизусть знает Священное Писание и Священное Предание, Учение Отцов Церкви, Установления Святых Соборов и Послания Святейших Пап. Я обращусь к нему, и он найдет правило, по которому жена считается свободной от мужа, если о нём достаточно долго нет вестей.

– Может ли быть такое правило? – с сомнением возразила Абелия.

– Должно быть! – ответил я. – Сколько мужей пропадает без вести! Я уверен, что в святых книгах даётся разъяснение, как быть жене в таком случае.

* * *

Под Фредегариусом скрипнуло кресло.

– Вы действительно хотели жениться на Абелии? – спросил он. – И действительно не знали, есть ли закон, разрешающий женщине вторично выходить замуж в случае пропажи её первого мужа?

– На исповеди нельзя обманывать: я был убежден, что подобного закона не существует и, стало быть, жениться на Абелии я не смогу, – вздохнул Робер. – Разве я не сказал вам об этом в самом начале? Однако мы часто лжём во благо, ибо ложь сладка, а правда горька. Можно ли обойтись без ложных слов в нашей жизни, как вы считаете?

– К этому надо стремиться. Жизнь – это не лакомство, которое надо подслащивать для лучшего вкуса, – решительно произнёс Фредегариус. – Не важно, горька правда или сладка, – важно, что она правда.

– О, да, лекари тоже твердят нам, что чем горше лекарство, тем оно полезнее! – воскликнул Робер. – Но есть такие неприятные явления, что проходят сами собой: зачем же человеку знать о них и вкушать их горечь, которая со временем выветрилась бы? Другое дело, когда лгут со злым умыслом или корыстью, тут уж не может быть оправданий.

– Оправдания найдутся всегда, – упрямо сказал монах. – Истинная сущность наших поступков, так же как их последствия, известны одному Господу. Он видит всё до самых глубин и для Него нет пелены времени, однако мы не способны проникнуть своим слабым взором в такие дали. Сверяться с Богом в каждом слове и поступке – единственный способ избежать лжи и не допустить зла, вызываемого ложью.

– Если бы Бог прямо говорил нам, как поступить, как говорил Моисею, Аврааму и пророкам, мы бы не совершали ошибок, – Робер искоса взглянул на Фредегариуса. – Но нам приходится полагаться на свой слабый разум…

– Прежде всего, на веру, – возразил Фредегариус.

– Да, вы правы, на веру, однако мы с вами толковали о том, что и здесь можно ошибиться: принять за откровение свои личные чувства и переживания… Боже, как сложен наш внутренний мир, – Робер покачал головой. – Иногда хочется, чтобы он был попроще.

– Как у животных? – спросил Фредегариус с долей иронии. – Не забывайте, что мы подобие Господа, и мир наш таков, чтобы мы могли сами совершать свой выбор. Если бы наш мир был слишком прост, какая была бы заслуга человека жить в нём? Не вы ли, мессир, насмехались над теми людьми, что живут животной жизнью?

– Опять вы правы, – кивнул Робер. – Не принимайте всерьез то, что я сейчас вам наговорил. Просто я пытаюсь найти лазейку, в которую мог бы спрятаться, ведь Абелия – вечный укор мне перед Господом. Послушайте же, что было дальше, какое зло я ей причинил.

После разговора на восточной дороге моя милая возлюбленная приободрилась и повеселела, на прощание мне даже удалось сорвать поцелуй с её губ. А наутро она сама пришла ко мне, – да, да, сама! – и осталась жить в моём доме.

В этом скромном домике я провёл счастливейшие дни в моей жизни. Мы были неразлучны с Абелией, лишь изредка посещая наш госпиталь. Раненых там оставалось немного, и заботы о них она перепоручила своей компаньонке, а я сказался больным, чтобы не присутствовать на заседаниях нашего госпитального капитула. О нас с Абелией пошли разговоры, но они стихли, когда выяснилось, что она не принимала монашеский обет, а о том, что у неё был муж, вообще никому не было ведомо. Повторяю, после взятия Иерусалима тамошнее общество было снисходительно к людским слабостям и легко прощало любовные увлечения.

Мы жили с Абелией как супруги: я пошил для неё выходные платья, купил драгоценности; у неё был собственный портшез, слуги в ярких одеждах и прекрасная гнедая кобыла. Мы принимали гостей и сами бывали в гостях; однажды нам даже выпала честь быть приглашенными во дворец к королю Готфриду. Нас всюду встречали и провожали с почётом, мы были отличной парой, – об этом говорили все.

Мы были счастливы вместе, но счастье наше было недолгим.

* * *

Робер замолчал и долго сидел неподвижно, глядя на всполохи пламени в камине.

– Чем же закончилась эта история? – осторожно спросил Фредегариус.

– Чем она могла закончиться? – печально проговорил Робер. – Горем и страданиями. Абелия была счастлива со мной, но она не могла жить во грехе. Время от времени она напоминала о моем обещании найти каноника, знающего все законы о браке. В конце концов, я уже не мог дольше тянуть и отправился на розыски.

Мне удалось найти этого каноника в церкви Святого Кирилла. Беседу с ним я начал издалека, с вопросов благочестия, а потом незаметно подвёл его к нужной мне теме. К моему великому удивлению, каноник сразу же привёл соответствующее правило. Оно гласило: «Брак, если к заключению его не было безусловных препятствий, и он свершился по всем законам Церкви, не может быть расторгнут. Но Церковь допускает, по особому приговору, разлучение супругов (separatio a mensa et thoro) навсегда или на время. Первое может быть по причине нарушения супружеской верности или по взаимному согласию на принятие монашества. Поводом ко второму могут быть: опасность для жизни, здоровья, чести одного из супругов, исходящая от другого, ненависть, жестокое обращение, продолжительная болезнь и тому подобное.

Separatio a mensa et thoro распространяется и на тот случай, когда другой супруг в продолжении более пяти лет находился в совершенно безвестном отсутствии и его местопребывание не было установлено после надлежащих розысков и дознаний. По истечении этих пяти лет вступает в силу разлучение супругов на время; затем вступает в силу разлучение навсегда, и, наконец, может быть подана просьба о расторжении брака».

Я попросил каноника разъяснить мне смысл этого закона. Он сказал, что должны быть соблюдены следующие условия: во-первых, супруг отсутствовал не менее пяти лет, не подавая вестей о себе. Это я понял, – муж Абелии пропал как раз пять лет назад, и вестей от него не было.

Во-вторых, продолжал каноник, за эти пять лет нужно принять все возможные действенные меры к тому, чтобы разыскать пропавшего супруга. Тут я призадумался. Можно ли было назвать действенной мерой расспросы Абелии о судьбе своего мужа, обращенные к его товарищам, вернувшимся с той злополучной войны? С другой стороны, что ей было делать – не самой же отправляться на розыски, не имея надежды найти его, если он убит и погребен где-нибудь в общей могиле или же упрятан в глухом подземелье вражеского замка?

В-третьих, пояснил мне учёный каноник, надо, доказав соблюдение первого условия, подать просьбу в епископский суд о separatio a mensa et thoro на время; потом, доказав соблюдение второго условия, подать просьбу о separatio a mensa et thoro навсегда, и, в конце концов, можно подавать просьбу о разводе.

Мне стало ясно, что Абелия до самой смерти будет считаться женой своего пропавшего мужа. Препоны к расторжению брака были такими большими, что нужно было потратить многие года и огромные деньги, чтобы преодолеть их, да и то надежды на успех почти не было. Мои предположения оправдались: я никогда не смогу жениться на ней.

Но что мне сказать Абелии и как быть дальше? Я мог представить ей разъяснения каноника в розовом цвете, то есть обнадежить её, сказав, что расторжения брака можно добиться. В этом случае мне следовало самому взяться за дело, собрать надлежащие свидетельства и прочее, – зная заранее, что брак расторгнуть, скорее всего, не удастся, и понимая, что я обманываю Абелию. В конце концов, нас могут привлечь к суду, так как до официального развода она является по закону женой своего мужа и её сожительство со мною можно рассматривать как многомужество, за которое полагается суровое наказание.

Нет, этот путь не приведет к добру, решил я, нам обоим придётся пожалеть, если мы изберём его. Что же остаётся? Пожалуй, только одно – показать разъяснения каноника в черном свете, то есть сообщить Абелии, что расторжение брака невозможно. Будут слёзы, будет горе, будет и разлука, но если этого всё равно не избежать, так не лучше ли нам выпить горькую чашу сейчас, чем многие годы жить в предчувствии беды? Так будет честнее и благороднее с моей стороны, и, разумеется, я не оставлю Абелию без помощи, как теперь, так и в дальнейшем.

На том я и порешил, но должен вам признаться, что мне потребовалось всё мое мужество, чтобы вернувшись домой, сообщить мой милой Абелии ужасное известие. Я не мог смотреть ей в глаза и произносил приготовленные по дороге фразы, уставившись на трещину в стене. Как сейчас помню эту изогнутую трещину, длиною в локоть, узкую по краям и расходящуюся в середине, – мне кажется, что через неё ушло в темноту всё светлое из моей жизни.

* * *

Абелия приняла мои объяснения с каким-то странным неземным спокойствием, она не заплакала, не стала задавать вопросы, лишь лицо её помертвело и покрылось бледностью.

– Я знала, что так будет, я чувствовала, – произнесла она еле слышно. – Мы согрешили и должны понести кару, иначе к чему на свете справедливость?

Я принялся возражать ей, говорил, что она не виновата в грехе, но мои слова не доходили до неё. С отчаянной решимостью она попросила, чтобы я ненадолго ушёл из дома: ей надо собрать свои вещи, прежде чем покинуть его, а при мне ей будет нелегко сделать это.

Я хотел возразить, но взгляд Абелии остановил меня: он был так кроток и одновременно полон такой небесной силою, что ослушаться было невозможно. Я в последний раз обнял её; она не ответила на мой порыв, стоя с опущенными руками, только по её телу прошла дрожь. Я выскочил из дома и, не разбирая дороги, зашагал по улице.

Я знал, что расставание с Абелией будет тяжелым для меня, но не думал, что настолько. В моей душе был ад: она корчилась в муках и вопила от боли. Не стану вам рассказывать, что я пережил, – это недостойно мужчины и воина – но, поверьте, я находился тогда на тонкой грани между жизнью и смертью.

Для того чтобы забыться я прибег к старому испытанному способу – к вину, но это коварное средство: оно облегчает наши страдания, чтобы затем усилить их. Вино – наш друг и помощник в радости, старости и болезни, но им нельзя вылечить невзгоды жизни. «Кто много пьёт, тот к беде придёт», – говорили крестьяне на моей родине. Вино – чудо, дарованное нам Богом, и, как со всяким чудом, с ним надо быть очень осторожным.

Я не был осторожен, я пил сильно и страшно, пил до тех пор, пока не почувствовал такое отвращение к себе и своей жизни, что едва не бросился на меч. Господь спас меня: я вдруг прозрел: простое и ясное решение пришло мне в голову. Если Абелия по-настоящему дорога мне, – а я убедился, что это так, – я должен быть с нею. Пусть она не примет меня как мужа: я буду с ней как брат, как друг; дадим ход делу о пропаже её мужа, а там что Бог даст.

Кликнув слугу, я приказал ему принести воды для умывания, чистую одежду, а конюху сказать, чтобы оседлал коня. Вскоре я уже был в госпитале; меня там встретили самым неожиданным образом: все вздыхали при встрече со мною, говорили сочувственные слова и напоминали о величайшем Божьем милосердии и Его неизъяснимой благодати. Причина этого стала понятна мне, когда я разыскал компаньонку Абелии: она сказала, как о чём-то само собой разумеющемся, что Абелия просила передать мне благодарность за добро, которое я ей принёс, и простить за зло, которое она мне причинила. Господь указал ей путь: она возвращается в родные места, где надеется открыть приют для осиротевших и бездомных детей. На этой стезе она и закончит своё земное существование.

Пораженный, я стоял недвижно, не в силах вымолвить ни слова.

– Когда она уехала? – спросил я, наконец.

– Вчера на рассвете, – отвечала компаньонка.

– Куда?

– В Яффу. Там ждёт попутного ветра корабль, направляющийся в наши края. Капитан возьмёт её с собой, с ним договорились, – ответила компаньонка.

Не жалея коня, я поскакал в Яффу. Конь скоро выдохся от этой бешеной скачки и мне пришлось оставить его на постоялом дворе, получив взамен полудохлую клячу, которая еле-еле дотащилась до следующего двора, где было обменена на её родную сестру, старшую по возрасту. Проклиная себя за то, что не взял смену хороших лошадей, я с огромным трудом добрался до яффского порта.

На море вздымались большие волны, штормило, и я надеялся найти поджидающий Абелию корабль у причала, но, увы, отчаянный капитан вывел его в плавание. Всё что я увидел, – это далёкий парус, то появляющийся, то скрывающийся за гребнями волн; он увозил от меня мою любимую. Вне себя от отчаяния, я хотел нанять другой корабль для погони, но на меня посмотрели, как на сумасшедшего, и наотрез отказывались выйти в море, даже за большие деньги. А я и был безумен в тот момент: помню, я пытался столкнуть с берега рыбацкую лодку, чтобы догнать Абелию, а когда мне не удалось сдвинуть лодку с места, хотел пуститься вплавь.

Волны отбросили меня назад, я упал на песок; всё было кончено, Абелию я потерял навсегда.

* * *

– Вот чем закончилась эта история, святой отец, – Робер исподлобья взглянул на монаха. – Нельзя играть чужими судьбами, если не хочешь поломать свою. Я был наказан по заслугам.

– А вы не искали Абелию, вернувшись на родину? – спросил Фредегариус, которого эта история явно задела за живое.

– Нет, не искал, можете поставить и это мне в вину, – сказал Робер. – К тому времени, когда я вернулся, мои отношения с Абелией были уже далёким прошлым, чувства сгладились, страдания забылись; у меня появились другие интересы и привязанности. Лишь теперь, в старости, я понимаю, что Абелия была мне ниспослана Богом для утешения и радости. Она спасла меня на поле боя, а могла спасти и мою душу. Бог был милостив ко мне, но я проявил неблагодарность, за что был наказан в дальнейшем.

Но прежде чем перейти к рассказу об этом, закончу о моём пребывании в Иерусалиме. Записывайте, святой отец, для вас это будет интересно.

Если бы злодеяния творили только сарацины в слепой преданности своей вере и ненависти к нашей, это было бы полбеды: но среди тех, кто бесчинствовал тогда на Святой земле, находилось немалое число христиан.

– Христиане бесчинствовали на Святой земле, убивая своих братьев по вере? Может ли такое быть? – усомнился Фредегариус, подняв голову от пергамента.

– Тем не менее, это правда, – кивнул Робер. – Не забывайте, что в нашем войске было почти двести тысяч человек, и далеко не все добыли себе славу и достояние в походе, а возвращаться домой с пустым кошельком никому не хотелось. Да и местные жители из числа христиан рассматривали эту территорию как собственную вотчину, наивно полагая, что имеют полное право взимать мзду за проезд по ней, и наказывая строптивых упрямцев, не разделявших подобное мнение.

Вряд ли это послужит оправданием христианам, но замечу, что сарацины, занимавшиеся разбоём на дорогах, тоже были частенько неразборчивы в выборе своих жертв и грабили, – а то и убивали! – своих единоверцев ничуть не меньше, чем христиан. Я считаю, святой отец, что не принадлежность к какой-либо вере делит людей на плохих и хороших. Добро, равно как и зло, вселяется в нашу душу независимо от веры, которая может лишь усилить или уменьшить влияние доброго или злого начала.

– Бог дал человеку выбор между добром и злом, между возвышенным и низменным, как вы сами справедливо упоминали, – возразил Фредегариус. – Однако без веры этот выбор бессмыслен, ибо не подкреплен высшей целью. Христос открыл нам эту цель и указал путь к ней; Сын Божий был распят на кресте, дабы искупить грехи наши и укрепить нас в служении Господу. После этого наша вера просияла по миру и стала путеводной звездой к спасению, в царствие Божие, а туда нет доступа грешникам. Кто принял Христа в душу свою и носит слова Его в сердце своем, тот уже не может грешить. Среди христиан нет не единого грешника, – разве кто в малом согрешит и по недомыслию. Если же кто называет себя христианином, а сам погряз в грехе, то он христианин только по названию.

– Ого, как вы разгорячились! В первый раз с начала нашей беседы вижу вас в таком запале, – усмехнулся Робер. – Но знаете ли, святой отец, то же могли бы сказать о себе и магометане: нет, де, среди истинных магометан ни одного грешника, а кто грешит, осознанно и в серьёзных вещах, тот уже не магометанин. Да и приверженцы других вер, – пожалуй, даже язычники, – так же могли бы сказать. Однако праведных – единицы, а грешников тысячи и тысячи; и так – в любой вере.

– Не все, кто имеют уши, слышат, – упрямо продолжал монах. – «Не спрашивайте меня, сколько людей спасётся, их будет малое число», – говорил Христос.

– Вы лишь подтверждаете мою еретическую мысль, святой отец, – не без удовольствия произнёс Робер. – Значит, вера имеет значение и определяет добро для ничтожного количества людей, а остальные, побаиваясь Бога и соблюдая положенные обряды, не перестают грешить. Их нельзя назвать христианами, тут вы совершенно правы, но они-то считают себя христианами, в церковь ходят, молятся, – а потом, глядишь, ограбят или зарежут кого-нибудь на большой дороге.

…Но вернёмся к нашим записям. Вот для защиты паломников от таких разбойников, – христиан ли, сарацин ли, – и было создан военный отряд в нашем госпитальном братстве… Вы пишите, святой отец?

– Да, мессир, и простите меня за горячность, – сказал Фредегариус.

– Ничего, ничего! Никто из отцов церкви никогда не требовал, чтобы монах был холоден, как лёд, – отозвался Робер. – Итак, вначале мы предоставляли пилигримам вооруженный эскорт, а потом он превратился в значительную силу.

Благодаря Святому Иоанну Крестителю, небесному нашему покровителю, мы очистили дороги Иерусалимского королевства от разбойников, а затем дали отпор сарацинскому войску, которое вторглось вскоре в наши пределы. Это был славный бой; я в нём участвовал. К тому времени я отошёл от дел, связанных собственно с врачеванием больных, и встал в ряды братьев-воинов.

Мы встретили сарацин в открытом поле; их было бессчетное количество. Сарацинские вымпелы и флаги трепетали на ветру и производили такой шум, что не слышно было человеческого голоса. Но на наших знаменах были вытканы белые кресты, подобные тем, что изображались на иконах с образом Святого Иоанна, и мы не посрамили Предтечу Христа. Мощным ударом мы взломали строй сарацин, и они падали под ударами наших копей и мечей, а низверженные наземь, гибли под копытами наших лошадей.

Немногие из сарацин пытались сопротивляться, но вскоре должны были обратиться в бегство или умереть. Мы захватили обоз с казной, нам достался и роскошный, устланный бесценными коврами шатёр сарацинского предводителя. Нашей добычей стали и прекрасные кони, лишившиеся своих седоков, и великолепное оружие, в последний раз послужившее своим хозяевам в том сражении. С тех пор сам вид нашей военной братии внушал сарацинам ужас, и на Святой земле надолго воцарился мир.

– Должен, однако, заметить, – продолжал Робер, – что не одни мы являлись её защитниками. Примерно в то же время в Иерусалиме образовалось еще одно рыцарское братство, которое располагалось на южной части горы Соломона. Его основатели почитали мастера Хирама, построившего когда-то храм сего царя и убитого затем тремя подмастерьями, недовольными своим положением. Этот храм стал для этих рыцарей символом вселенского храма, который им надлежало построить во исполнение заветов Господа и по его законам, поэтому они также чтили работников Зоровавеля, которые, как всем известно, трудились с мечом в одной руке и лопаткой каменщика в другой.

На Соломоновой горе рыцарями был воздвигнут храм, являющийся копией древнего, царского, но не во всём. Великолепие древнего храма состояло в золоте и серебре, в полированных камнях и дорогих породах дерева, тогда как украшением нынешнего стало религиозное рвение тех, кто его занимает, и их дисциплинированное поведение. Конечно же, фасад этого храма украшен, но не каменьями, а оружием, а вместо древних золотых венцов стены его увешаны щитами. Вместо подсвечников, кадильниц и кувшинов обставлен он сёдлами, упряжью и копьями.

– Остановитесь, мессир рыцарь, прошу вас! – сказал Фредегариус. – Я не должен пропустить или перепутать ни единой буквы из этого вашего рассказа. Он чрезвычайно важен не только для потомков, но и для наших современников. Рыцари Храма так сильны ныне, их влияние настолько велико, что ваше повествование о них имеет огромную ценность.

– Ради Бога, – отвечал Робер с легким поклоном и выдержал паузу. – Позвольте продолжить?.. Братство Храма отмечено многими славными делами: на Востоке его рыцарями построены десятки церквей, соборов, замков, не говоря о сотнях милях прекрасных дорог. Вы не поверите, но все эти хорошо охраняемые дороги бесплатные, за проезд по ним не берётся пошлина; мало того, на перекрёстках находятся комтурии, где можно остановиться на ночлег. Странники могут найти приют и у самих рыцарей Храма, которым устав предписывает трижды в неделю кормить бедных в своих домах. Кроме нищих во дворе, – коих впускают и кормят в эти дни всех, не считая, сколько их, – четверо из пришедших едят в обеденной зале за одним столом с рыцарем.

Не менее известны деяния рыцарей Храма в такой нечистой, казалось бы, области, как операции с деньгами. Вы знаете, как ведут эти операции ломбардцы и иудеи: они дают ссуду лишь на две трети от цены залога в виде дома или земли, или иных ценностей просителя, а вернуть требуют эту ссуду с добавлением половины её. У рыцарей Храма можно взять ссуду на весь залог, а возвращая её, вы отдаёте дополнительно всего десятую часть от того, что брали.

Причём, вам не обязательно ездить туда-сюда с деньгами, подвергая себя опасности: всё что вы взяли или отдали, записывается на особый счёт, а вам взамен выдаётся пергамент, на которой означены соответствующие суммы. На этом пергаменте рыцари додумались ставить отпечаток пальца владельца, а такой отпечаток у каждого человека свой: таким образом, вы приезжаете в любой город, где есть денежная контора рыцарей Храма, предъявляете документ о взносах, ваш отпечаток пальца сравнивается с тем оттиском, что находится на пергаменте, – и вы можете получить свои деньги. Согласитесь, это очень удобно и безопасно: даже если вас обворуют или ограбят в пути, злодеи останутся ни с чем, ибо не смогут получить деньги по вашему документу.

– Хорошо придумано, – согласился Фредегариус.

– Да, хорошо, – сказал Робер. – А всё потому, что рыцари заботятся не только о пополнении своей мошны, но и о тех людях, которые обращаются к ним и с которыми они ведут дела.

– Много, много, много ещё можно было бы рассказать доброго о рыцарях Храма, – продолжал он, – но я вам скажу о двух вещах. Во-первых, это их занятия точными науками, важнейшая из которых есть алхимия… В вашем монастыре занимаются алхимией, святой отец?

– Нет, у нас нет сведущих в этой науке братьев, – ответил Фредегариус.

– Алхимия несёт нам знания, которые приберёг Бог для истинно просвещенных, пытливых и верующих людей. Я ни в коем случае не причисляю себя к таковым, однако же и мне доводилось заниматься алхимией, поэтому кое-что я в этом понимаю, – сказал Робер. – Высшая цель алхимических опытов это приобретение философского камня – lapis philosophorum, – который также называют великим магистерием, ребисом, эликсиром философов, жизненным эликсиром, или красной тинктурой. Символом философского камня выступает дракон Уроборос, пожирающий свой хвост. Другим символом является гермафродит, появляющийся в результате соединения философской серы, именуемой «королём», и философской ртути, именуемой «королевой».

Некоторые утверждают, впрочем, что основой и символом философского камня является септенер – соединение небесных планет и земных металлов. Какая чушь! Я не перестаю удивляться, до чего легковерны люди! Считать септенер основой великого магистерия, когда всякому здравомыслящему человеку ясно, что lapis philosophorum ничто иное, как красная тинктура! – расхохотался Робер. Отсмеявшись, он продолжал: – Кроме великого магистерия, существует малый магистерий, или белая тинктура, которая обладает свойством превращать в серебро все неблагородные металлы, но это средство второстепенное, его получение никогда не является целью настоящего алхимика.

Великий же магистерий является царём всех земных веществ, их квинтэссенцией, то есть, попросту говоря, концентрированным экстрактом основной сущности, пятым элементом, эфиром, самой тонкой стихией, пронизывающей весь мир; одним словом, духом мира, великой творческой силой, которой Бог этот мир наделил.

– Да, это понятно, – кивнул Фредегариус.

– Вот, вот! – обрадовался Робер. – Оттого великий магистерий и обладает своими уникальными свойствами. Он может превращать любые металлы в золото и служит универсальным лекарством: раствор его, разведённый в известной степени и называемый золотым напитком – aurum potabile – если его принять вовнутрь в малых дозах, исцеляет все болезни, молодит старое тело и делает жизнь более продолжительной. Но, главное, великий магистерий даёт духовное освобождение, превознесение, дарующееся тому, кто им обладает, именно поэтому к получению его стремилось столь много достойнейших людей.

Между тем, рецепт приготовления философского камня удивительно прост. Возьмите горшок свежей земли, добавьте туда фунт красной меди и полстакана холодной воды, и всё это прокипятите в течение получаса. После чего добавьте к составу три унции окиси меди и прокипятите один час; затем добавьте две с половиной унции мышьяка и прокипятите ещё один час. После этого добавьте три унции хорошо размельчённой дубовой коры и оставьте кипеть полчаса; добавьте в горшок унцию розовой воды, прокипятите двенадцать минут. Затем добавьте три унции сажи и кипятите до тех пор, пока состав не окажется готов. Чтобы узнать, сварен ли он до конца, надо опустить в него гвоздь: если состав действует на гвоздь, снимайте с огня. Этот состав позволит вам добыть полтора фунта золота; если же он не действует, это признак того, что состав не доварен. Приготовленной жидкостью можно пользоваться четыре раза.

– Вам удалось получить философский камень? – Фредегариус с изумлением взглянул на Робера.

– Я мог бы сто раз получить его, – ответил он, – но мне всё время попадались некачественные ингредиенты: то земля оказывалась не слишком чистой, то вода; то медь была с примесью, то мышьяк; то сажа была не такая, как нужно, а то дубовая кора подпорчена жуками. Трудно найти чистые вещества и соблюсти все необходимые пропорции, – в конце концов, я отчаялся и прекратил опыты. Рыцарям же Храма удалось получить великий магистерий, и от этого у них появилось много золота, но главное, что их занимало тогда, иное… – Робер сделал паузу и со значением проговорил: – Они являются хранителями Святого Грааля.

– Святого Грааля? Он у них? – замер Фредегариус.

– Да, у них, – торжественно сказал Робер. – Я открываю вам величайшую тайну. Святой Грааль, на протяжении сотен лет хранившийся у графов Шампанских, ныне находится у рыцарей Храма. Вам известно, разумеется, что его касались руки самого Спасителя, и от этого Грааль наделен силой, которой нет равной на земле; даже меч Зигфрида – ничто в сравнении с Граалем.

Перед походом в Святую Землю у графа Бульонского, который являлся прямым потомком Годфруа Бульонского, а тот был сыном Лоэнгрина и внуком Парцифаля, первого хранителя Грааля, – случилось видение. В ночной тьме воссиял перед ним золотой столб, а на нём алмазная капитель, на которую была водружёна рубиновая подставка с украшенными самоцветами золотыми же гранями. На этой подставке стоял в нестерпимом блеске Святой Грааль, а над ним мерцало огнями, как молниями, облако или что-то похожее на облако. Из него раздался голос, громовой и величавый: «Ступай в Иерусалим, выгони оттуда неверных и поставь Грааль на Храмовой горе. Там ему место; там найдутся рыцари, которые будут хранить его».

Граф Бульонский исполнил это предписание: после взятия Иерусалима он передал Грааль рыцарям Храма, поняв, что они и есть те, кому предначертано владеть этим бесценным сокровищем…

Не успеваете записывать, святой отец?.. Ничего, я подожду…

– Как велика святость и сколь значительны подвиги и благородные дела рыцарей Храма, – сказал Фредегариус, потрясая уставшей рукой. – Хорошо, что всё это отражено теперь в записях и сохранится на века, – благодаря вам, мессир рыцарь!

– Я рад, – произнёс он почему-то тусклым голосом, после чего встал, прошелся по комнате, подбросил поленья в камин и поправил их кочергой. На лице Робера отразилась внутренняя борьба: он явно хотел рассказать ещё о чём-то, но не решался. Наконец, он бросил взгляд на распятие на стене, осенил себя крестом, вернулся на своё место и, нагнувшись к Фредегариусу, прошептал: – Не хочу возводить напраслину на рыцарей Храма, ибо сам видел их в боях за веру и в добрых делах, но есть сведения, что они поклоняются не только Богу…

– Да что вы! – монах тоже перекрестился, оглянувшись на распятие.

– Однажды мы перехватили на границе подозрительного человека, при котором были обнаружены грамоты, испещрённые непонятными письменами и символами, – продолжал шептать Робер. – Его заподозрили в колдовстве, он всё отрицал; тогда его пытали, и он поведал о многих тайнах рыцарей Храма, по чьему поручению, якобы, отправился за пределы Иерусалимского королевства. Эти тайны были такими невероятными, что мы не решились отметить их в материалах допроса. Колдун был казнён, а мы поклялись друг перед другом, что никогда и никому не расскажем об услышанном, дабы не порочить славных рыцарей Храма. Однако сейчас, на краю могилы, я полагаю, что имею право нарушить клятву. Пусть наша святая церковь разберётся во всём и снимет эти незаслуженные обвинения.

Что же мы узнали от того колдуна? Он утверждал, что на своих закрытых собраниях рыцари Храма возносят молитвы Бафомету и Абракасу.

– Святые угодники! – побледнел монах.

– Да, да, Бафомету и Абракасу, настоятелю храма сатаны и главному смотрителю за адским огнём, – повторил Робер. – Некоторые знатоки демонологии говорят, впрочем, что Бафомет не настоятель храма, а одно из воплощений сатанинского образа. Мне это кажется странным, поскольку само написание слова «Бафомет» свидетельствует о том, что он именно настоятель храма Князя Тьмы. По латыни Бафомет пишется, как вы понимаете, «Baphomet», но если прочитать справа налево, получится «Temohpab». Всякий человек, знакомый с тайнописью, легко догадается, что здесь сокрыт акроним: первые буквы из слов фразы «Templi omnium hominum pacis abbas», а это означает «Настоятель Храма мира всех людей».

Прибавлю, что если написать «Бафомет» на иврите и читать наоборот, то выйдет греческое слово «София» – мудрость; однако же с настоящей божественной мудростью тут нет ничего общего, ибо она не может быть представлена в таком странном написании. Следовательно, Бафомет заключает в себе антипод божественной благой мудрости и, вообще, всего божественного.

Изображающий Бафомета знак вроде бы указывает на самого Люцифера: это перевернутая, указующая тремя вершинами вниз звезда, в середине которой изображена козлиная морда в двух концентрических кругах, содержащих слово «Левиафан», а оно написано на иврите с нижнего луча и против часовой стрелки. Но не понятно, то ли Левиафан, являющийся Драконом Бездны и Зверем Люцифера, помещён на знаке Бафомета в качестве намёка на служение дьяволу, то ли как указание, что он и есть сам дьявол в одном из своих образов.

А кое-кто из борцов с нечистой силою по-другому объясняет роль Бафомета: он, мол, просто слуга сатаны. Это о нём идёт речь в Писании, в том известном эпизоде, когда к дьяволу приходят его служители, в числе которых находится Бегемот, который, де, и есть Бафомет, умеющий воплощаться также в чёрного кота. Мне подобное толкование кажется сомнительным, но не берусь спорить со специалистами.

Что касается Абакаса, насчёт него споров быть не может: он смотритель за адским огнём, раздувающий и поддерживающий его. Он изображается в виде фигуры с человеческим туловищем, человеческими руками, но с петушьей головой и змеями вместо ног; в правой руке его плеть, а в левой щит с двойным крестом внутри.

Согласитесь, что в этом изображении всё прозрачно и ясно. Петушья голова напоминает нам о Солнце, но чтобы мы, всё-таки, не подумали о божественном свете, здесь помещены щит и хлыст, символы нестерпимого испепеляющего жара. О змеях нечего и говорить: на ум тут же приходит Василиск, страшный царь всех ползучих гадов, подчинённый сатане. А обрубленное человеческое туловище с руками является, конечно же, частью образа грешников, которые попали в лапы к дьяволу и, утратив свой облик, превратились в отвратительных монстров.

– Но колдун определенно сказал, что рыцари Храма поклоняются Бафомету и Абакасу? – спросил Фредегариус.

– Да, и вот как он это описал. У них, говорил он, есть идолы Бафомета и Абакаса; они почитают этих идолов, как представителей Бога и Спасителя; они касаются истуканов короткими верёвками, которые затем носят на теле под рубахой; всё, что они делают, они делают из благоговения перед этими идолами; кроме того, рыцари поклоняются ещё некоему чёрному коту, который иногда является им на их собраниях. Умерших братьев они кремируют и подмешивают пепел в общую трапезу. Наконец, они плюют на распятие, целуют друг друга непристойным образом и питают склонность к содомскому греху, – Робер сморщился, как от зубной боли.

– Отречение от Христа и осквернение распятия могут не быть преступлением. В первых монашеских общинах так принимали новых братьев, делая из этих святотатцев и вероотступников настоящих христиан, – заметил Фредегариус. – Помимо того, отречение было испытанием на обет повиновения старшим, а в качестве искупления вновь обращенные постились три пятницы.

– Вам лучше знать, святой отец, – согласился Робер с видимым облегчением. – Я надеюсь, что и другие обвинения против рыцарей Храма столь же легко будут отвергнуты или окажутся сущим вздором.

– Поэтому я не стану записывать это. Как вы верно изволили заметить, рыцари Храма совершили и продолжают совершать множество богоугодных дел, а если виноваты в чём-нибудь, то пусть их судит святейший папа, который никогда не ошибается, – сказал Фредегариус.

– Да будет так, – Робер опять перекрестился и уже в полный голос произнёс: – Да, велика святость и значительны подвиги рыцарей Храма; добрую память оставят они о себе. Но и наше госпитальное братство тоже останется в памяти людей. Гордыня – большой грех, но гордость за хорошее дело не греховна, – не так ли, святой отец? А нам есть чем гордиться. Мы воевали за веру, мы защищали паломников и мирных жителей, мы помогали страждущим. К тому времени, когда я покинул Иерусалим, при нашем госпитале действовала медицинская школа, где изучались всевозможные способы лечения. Наши братья-лекари достигли во врачевании больших успехов, соединяя целительную силу снадобий с искусством опытнейших хирургов.

Папа Гонорий II, предоставляющий официальное признание ордену тамплиеров. Художник Франсуа Гранье

Господь благоволил нам: в госпитале излечивались даже безнадежные больные, такие тяжелые, что другие лекари отказывались от них. Без помощи Бога больного человека исцелить нельзя, но и без умения врача это сделать трудно. Всемогущий милосердный Бог дает нам таланты, Он направляет нас на путь, но беда, если мы надеемся только на Бога. Господу ничего не стоит, к примеру, вылечить больного, но коли Он этого не делает, значит, перекладывает заботу о лечении на нас. Я правильно понимаю, святой отец?

– Болезнь – это испытание или наказание за грехи, – сказал он: – А почему вы покинули Иерусалим?

– Тоска по родине. Она оказалась сильнее, чем чувство долга, – с вздохом признался Робер. – Много лет я прожил в Святом городе; мои занятия по укреплению нашего госпитального братства, коим я предавался со страстью и увлечением, вначале полностью поглощали меня, но пришло время, когда мне стало чего-то не хватать. Казалось бы, всё было в моей жизни: служение рыцарству, книги и науки; казалось бы, я достиг всего, о чём можно только мечтать – уважения и богатства; однако странное беспокойство всё более овладевало мною.

Я боялся себе признаться, отчего это происходит, но рано или поздно я должен был задуматься о причинах своего душевного томления, а задумавшись, осознал, что Иерусалим, со всеми его красотами и святынями, чужой город для меня. Когда я расставался с моими друзьями, один из них сказал: «Я соскучился по родным местам, мне надоела жара и безводные пустыни. Я хочу увидеть наши зеленые поля, пышные леса, широкие реки и бескрайние озера». Тогда я не ощущал в себе этой тоски по родине, но пришла пора, когда она сделалась неодолимой.

Иерусалимское королевство стало казаться мне привалом на моём пути, а не конечной целью. Я будто бы отдыхал, набирался сил и готовился к дальнейшему походу. И вот, наступил момент, когда раздался сигнал к выступлению, и надо было отправляться в дорогу.

– Вот оно что! – протянул Робер. – Ну, теперь мне ясно, как божий день, почему домовой жил с нами, то помогая, то, напротив, принося вред. Однако пользы от него было, всё-таки, больше, поэтому, переселяясь в замок, построенный мною, я забрал домового с собой. Вам, безусловно, известно, как это делается. Надо выйти в полнолуние на улицу, имея с собой привязанный на верёвочку левый башмак. Ни в коем случае нельзя оглядываться; как только почувствуете тяжесть, это означает, что домовой согласился жить с вами, то есть залез в ваш башмак и готов отправиться в новое жилище.

Со временем я обжился в новом замке, и он перестал казаться мне чужим, – продолжал Робер. – Я приступил к исполнению своих обязанностей синьора. Служившие у меня молодые дворяне составляли мою дружину, и с ними у меня не было трудностей. Хуже обстояло дело с моими крестьянами. Они требовали от меня так много, постоянно в противоречии с самими собой, что мне пришлось бы разделиться надвое, натрое или даже на четыре части, чтобы угодить им.

К примеру, они хотели жить в полном довольстве, но при этом трудиться как можно меньше. Если я заставлял их работать на полях в полную силу, они ворчали и называли меня бессердечным и злым; но стоило мне ослабить вожжи, как начинались жалобы на то, что скоро всё у нас пойдет прахом и закончится полной нищетой. Найти же золотую середину было совершенно невозможно, ибо всегда находился кто-нибудь недовольный либо работой, либо отдыхом от неё. Точно так же было с наказаниями: волей-неволей мне приходилось наказывать лентяев, пьяниц, буянов и воров, что вызывало обвинения в жестокости. Но едва я смягчал наказания или реже применял их, тут же слышались стоны о том, что от лиходеев житья не стало, и я отдал добрых людей им на растерзание.

Видя во мне своего заступника и покровителя, крестьяне полагали, что имеют полное право обращаться ко мне с любыми просьбами, которые нередко были так настойчивы, что больше походили на приказания. Невозможно сосчитать, как много всего я давал в долг, невозможно перечислить, какую помощь оказывал, но моим добрым крестьянам всего этого было мало; причём, они были так хитры, что в большинстве случаев нельзя было определить, действительно ли их привела ко мне нужда или они просто хотят поживиться от меня на дармовщину. Некоторые семьи были должниками из поколения в поколение, и это воспринималось как нерушимый обычай; правда, они готовы были в любой момент прийти мне на помощь и даже положить голову за своего господина, – чего же ещё мне нужно? Они мои верные слуги и я должен быть этим доволен, говорили они.

Сущим кошмаром для меня было вершить суд и разбирать крестьянские тяжбы: взаимные упреки, крики, а порой и драки неизменно сопутствовали судебному процессу, и сколько бы я не грозил страшными карами его участникам, сколько не призывал их к порядку, всё было, как об стенку горох, и помогало только на краткое время. О справедливости на суде нечего было и мечтать: попробуйте отделить правду ото лжи, если они так сильно перемешаны, что одно становится продолжением другого. Какое бы решение я не принимал, всё равно оно не было до конца правильным; ну, а уж о том, что мои приговоры вызывали обиду и раздражение – иной раз у выигравшей стороны больше, чем у проигравшей – я и не говорю.

Отдельно надо рассказать о ius primae noctis… Вам известно, что это означает, святой отец?

– Да, – отвечал Фредегариус, встрепенувшись, – Право господина провести первую ночь с новобрачной, если она его крестьянка или вышла замуж за его крестьянина. Священное древнее право, подтвержденное законами. Но надо ли останавливаться на этом, мессир?

– Отчего же? – возразил Робер. – На исповеди нужно говорить обо всём, ничего не утаивая. Должен заметить, что вы исключительно целомудренный исповедник, мне чаще попадались иные, очень охочие до интимных подробностей. О, не подумайте, что я издеваюсь над вами, напротив, мне нравится ваша душевная чистота! Не беспокойтесь, в этом моём рассказе не будет решительно ничего, что её оскорбит.

Да, ius primae noctis – древнее и священное право. Так его и воспринимал мой добрый народец, но мне, принявшему устав нашего рыцарского братства, плотские утехи были воспрещены. Однако напрасно я пытался объяснить это моим крестьянам: они никак не могли взять в толк, почему я, их господин, мужчина на вид вполне здоровый, отказываюсь провести первую ночь с девушками, принадлежащими мне по праву.

Мои слова о данном обете воздержания никого не убеждали; селяне заподозрили, что у меня есть какой-то недостаток по мужской части. Прислуга в замке была подвергнута самым хитроумным и тщательным расспросам, а поскольку слуги ужасно любят сообщать даже малознакомым людям всё о своих хозяевах, до последней чёрточки, то вскоре эти подозрения были развеяны.

Тогда крестьяне оскорбились: они решили, что я пренебрегаю их дочерьми. Пошли слухи, что на Востоке я познал с тамошними красавицами такие наслаждения, после которых меня не может прельстить ночь любви с простыми сельскими девушками.

Отношение ко мне стало заметно прохладнее. Мое родство с моим народом было нарушено, – в прямом смысле слова, – как теперь он мог называть меня своим отцом?

Робер тряхнул кувшин с вином и вылил последние капли в свой стакан. Осушив его, он посмотрел в окно и сказал:

– Ночь на исходе, близится утро, – что же, моя исповедь тоже подходит к концу. Вам недолго осталось страдать, но напоследок я расскажу вам о самом страшном моём поступке.

– Я вижу, это сильно тревожит вас, мессир, – заметил Фредегариус. – Но не волнуйтесь: что бы это ни было, милость Божья безгранична, а я тем более не стану осуждать вас. «Не судите, да не судимы будете», – завещал нам Спаситель.

– Благодарствуйте, – с поклоном ответил Робер. – Вы поистине посланы мне Небом, никому не удалось бы утешить меня лучшим образом. Итак, я приступаю к самой тяжёлой части моего рассказа.

В непросохших от сырости стенах моего нового жилища я с большим размахом устроил пир для соседей. Желая поразить их, я нанял с десяток поваров в помощь моим собственным, дабы блеснуть шедеврами кулинарного искусства; два десятка музыкантов весь вечер забавляли нас чудесной игрой, которую не услышишь и в королевском дворце; три десятка шутов, жонглеров и акробатов выделывали такие штуки, что у моих гостей сводило живот от смеха.

Большое впечатление на моих гостей произвели различные хитроумные приспособления и смелые новшества, которыми был заполнен мой замок. В парадной зале, например, под плитами пола имелись трубы, по которым подогретый воздух подавался сюда из нижних помещений, в результате чего в зале всегда было тепло и сухо. Эту идею я позаимствовал из устройства восточных бань и вызвал жгучую зависть соседей; правда, сама мыльня, которая тоже была построена в моём замке, им не понравилась. Подобно многим нашим людям, не видевшим Востока с его благами и удобствами, мои соседи думали, что прекрасно можно прожить и без телесных омовений, – более того, они считали их греховными.

Впрочем, я уже касался этой темы и не буду повторяться, но отмечу, что неприятие чужих обычаев доходило у нас до абсурда: так, например, настоящее возмущение вызвали вилки, которые были выданы каждому гостю для того чтобы брать куски мяса и прочую снедь не руками, а этими простыми и удобными в обращении предметами. «Разве мы инородцы? – было высказано общее мнение. – Для чего нам ковыряться в еде этими штуками, похожими на вилы, которыми черти мучают грешников в аду? Чистые христианские руки, без сомнения, лучше, чем эти дьявольские вещицы, завезенные из басурманских стран». А кто-то отчётливо прошептал: «Я видел подобное в домах терпимости в Венеции. Серебряными вилками там пользуются куртизанки, а кроме них ещё и содомиты. Они узнают друг друга как раз по этим серебряным вилкам». За столом раздался приглушенный мужской смех, а дамы засмущались и прикрыли лица рукавами. Я приказал слугам убрать вилки, подумав, что даже хорошие, но чужие нам порядки надо вводить с большой осторожностью.

О слюдяных окнах я уже говорил: они не считались грехом, но были в представлении моих гостей безумным мотовством, – таким же, как мраморные фризы с растительным орнаментом во всех комнатах главной башни. Зато очень понравился гостям, – в первую очередь, дамам, – внутренний дворик замка с его зелеными насаждениями, кустами цветов, а посреди этого – с большой беседкой из розового песчаника, у основания которой бежал по гранитным ступенькам чистейший ручей с прохладной водой. Однако людям с практическим складом ума было всё же не ясно, зачем столько места используется впустую? Не лучше ли было бы устроить здесь птичник или свинарник, или хлев? Или поставить сарай для всякой утвари, или, может быть, соорудить кузницу, от которой, что ни говори, куда больше пользы, чем от цветочков и кустиков?..

Да, мой преобразившийся родовой замок произвёл впечатление! По всей округе судили-рядили о моих несметных богатствах, при этом мою преданность христианской вере подвергали сомнению. И то, и другое было неправдой: перестройка замка истощила почти все мои запасы, а крестьяне грозили окончательно лишить меня средств! – Робер коротко хохотнул. – Что же касается веры, то те, кто шептались о её недостатке у меня, сами не проливали за неё кровь и не подвергали себя опасностям, как я.

Особой статьей разговоров была моя холостяцкая жизнь. Мне уже перевалило за тридцать; ещё пятнадцать-двадцать лет, и пора отправляться в мир иной, а между тем, я не обзавёлся женой и потомством, – как такое возможно, спрашивали мои добрые соседи? Они, конечно же, знали о моём отказе от права первой ночи, и это тоже настораживало их. Могли ли они всерьез принять заверения об обете безбрачия, данном мною? Если уж моих крестьян не убедило подобное объяснение, могло ли оно показаться убедительным людям, которые были не так наивны и просты в своей вере, как народ?

С одной стороны, меня втихомолку обвиняли в колдовстве и знакомстве с нечистой силой; с другой стороны, мне старались представить, под разными предлогами, всех девиц, а равно и вдовушек, что жили в наших местах. Недели не проходило, чтобы ко мне ни приехал какой-нибудь благородный отец семейства или почтенный родственник свой сестры, племянницы или даже тётушки и не начал расхваливать достоинства юной, а то и вовсе не юной дамы.

Меня это навязчивое сватовство то смешило, то раздражало, но что было делать? Не закрывать же перед этими самозваными сватами ворота замка? Про себя я был уверен, что не поддамся на уловки моих чересчур заботливых соседей: ах, если бы мы знали наперёд, как слабы перед судьбой, и как легко она распоряжается нами!

– Так, – кивнул монах.

– Вот и меня умствование не довело до добра. Оно не дало мне жениться в молодости, зато заставило это сделать на закате жизни, – невесело усмехнулся Робер. – Прямым результатом моего глупого умствования стало то, что я поехал к Бланш с предложением руки и сердца. Её тётка была в восторге, хотя и старалась изобразить крайнее изумление, а Бланш сказала, что ждала этого и теперь совершенно счастлива.

– Любите ли вы меня? – спросил я её.

– Да, – отвечала она.

– Давно? – продолжал я допытываться.

– С первой нашей встречи, – призналась она.

Было ли это правдой? Мне хочется верить, что да. Возможно, чувство, которое Бланш питала ко мне, являлось не любовью, а влюблённостью, столь свойственной молодым девицам; возможно, это была простая привязанность или доброе ко мне расположение, однако Бланш не лгала, я действительно был ей приятен. Мне хочется верить, что расчёт уступил здесь место чувствам, во всяком случае, Бланш не была расчётливой интриганкой.

Вопрос о свадьбе был улажен в один миг: приданного я не просил, – да, собственно, и просить было нечего, – а на содержание жены не поскупился; кое-что перепало и её тётушке.

Сразу после Рождества нас обвенчали в городском кафедральном соборе. Это событие привлекло всю нашу провинциальную знать. Дамы извлекли из сундуков бабушкины уборы и надели все имеющиеся фамильные драгоценности; мужчины щеголяли в лучших нарядах, изготовленных деревенскими ткачами; даже одежда слуг была вычищена и заштопана, чего никогда не было прежде.

К своему удивлению, я обнаружил, что пользуюсь определенной популярностью, но больше всего внимания привлекала моя невеста: она была очень красива в своём свадебном платье. Это платье было спешно пошито парижским портным, проживающим в нашем городе; оно обошлось мне в круглую сумму, а требовалось всего на один раз, но я не жалел об этой трате. Бланш величественно и грациозно выступала в белом атласе, парче и шелках; её кисейная фата спускалась на длинный шлейф, который несли два пажа. Глаза моей невесты сияли ярче бриллиантов на её ожерелье; на голове Бланш, подобно короне, высился золотой венец.

Из уважения к моим заслугам свадебный пир был устроен во дворце епископа, управлявшего нашим городом. Более трехсот человек присутствовало на пиру; заздравным речам и приветствиям не было конца, так что и под утро звучали тосты, правда, большинство гостей уже не понимало, о чём в них говорилось.

Мы с Бланш покинули пиршество после полуночи, дабы свершить консумацию брака. В одной из богато убранных комнат дворца, специально приготовленной для нас, мы стали мужем и женой, а когда вернулись к столу, восторг присутствующих превзошёл все мыслимые пределы. На рассвете я увёз молодую жену в свой замок, где через день мы продолжали принимать поздравления от прибывших сюда гостей.

Так мы стали жить вместе, и супружество казалось мне раем. Выросшая под строгим надзором своей тётки Бланш не была ни ханжёй, ни недотрогой. Она охотно разделяла со мной радости земной любви, я не мог упрекнуть её в холодности. Столь же быстро она вошла в роль хозяйки поместья и уже к исходу медового месяца удивительно ловко управлялась с домашними делами, внося в нашу жизнь порядок и уют.

Единственное, что несколько портило мне настроение, было упорное нежелание Бланш говорить об отвлечённых предметах, касающихся веры, знаний и науки, – к примеру, об алхимии, – но женщина есть женщина. Она живёт тем, что видит, что имеет непосредственное касательство до неё, и я решил быть снисходительным к моей дорогой супруге. Со временем я надеялся привить ей интерес хотя бы к литературе, к поэзии, – для чего, однако, нужно было подучить её грамоте, ибо Бланш читала с большим трудом, а писала со многими ошибками.

В остальном, повторяю, я был доволен своей женой и считал, что сделал правильный выбор. Наша жизнь потекла, как по маслу: едва закончился Великий пост, мы стали выезжать к соседям и принимать их у себя; вскоре возобновились наши пикники, а ещё были охоты, приёмы в городе у епископа, турниры и прочее, что наполняет существование обычной дворянской семьи.

Иногда я тайком вздыхал о моей кроткой Абелии, вспоминая, как мы с ней жили почти что мужем и женой в Иерусалиме, когда я убедил её в возможности нашего брака. Но в то время радость совместной жизни отравлялась мыслью о греховности наших отношений и неизбежном их конце, сейчас же ничто не омрачало моего союза с любимой женщиной.

Прибавлю к этому, что брак с Бланш поднял меня в глазах моих крестьян и соседей, которые были рады окончанию моего добровольного затворничества и избавлению от «чудачеств», за которые меня осуждали. Крестьяне простили мне даже отказ от ius primae noctis, тем паче, что Бланш была заметно тронута моим воздержанием от этого права и при всех высказала мне свою благодарность.

– Не подумайте, что я забыл о помощи бедным и слабым, – продолжал Робер. – Не ограничиваясь милостыней, я построил, с любезного согласия бенедиктинцев, при их монастыре приют для сирот и содержал его на свой счёт. В этом приюте работали также два врача, приглашенные мною из Испании, из славной Саламанской школы, и любой страждущий от болезней мог обратиться к ним, не заботясь о деньгах.

Во всех этих начинаниях моим добрым помощником был наш сельский кюре. Золотой старик, право слово! Вы знаете, святой отец, какова жизнь деревенского священника: служба в церкви, крестины, свадьбы, похороны, изгнание нечистой силы из жилищ, крёстные ходы с мольбой о даровании дождя, крёстные ходы с молитвами о прекращении дождя, крёстные ходы с мольбой о защите полей от грызунов и жуков, молитвы о спасении от чумы, холеры и прочих болезней, – и так далее, и так далее. А ведь ему приходится ещё передавать личные пожелания прихожан Господу, причём, они полагают, что он не меньше значит, чем апостол Пётр, и все его обращения к Богу непременно должны выполняться.

– Мне это знакомо, – улыбнулся Фредегариус. – Не далее как три месяца тому назад ко мне обратились два человека из тех, что живут возле нашего монастыря. Обоих звали Мишелями, и оба они просили, дабы я вознёс молитвы к Святому Михаилу, их небесному покровителю. Однако смысл их просьб был прямо противоположен: один хотел, чтобы Святой Михаил поднял цены на зерно, а другой – чтобы он снизил их.

– Да, да! – воскликнул Робер. – Мишели обращаются к Святому Михаилу, Жаны – к Святому Иоанну, Пьеры – к Святому Петру, Катарины – к Святой Екатерине, Марго – к Святой Маргарите, и все хотят разного. Бедным святым угодникам остаётся просто разорваться на части, а попробуй кюре или монах отказаться быть посредником в этих мольбах – заклюют, ей-богу, заклюют!

Наш славный кюре давно смирился с этим, но иногда и он вскипал от возмущения. Жаловаться ему было некому, – так уж устроены люди, и так будет всегда, – поэтому он отводил душу в разговорах со мной, за стаканом вина. Поворчав на свою паству, старик успокаивался и смиренно шёл на очередной зов какого-нибудь Жана, дабы оросить крестьянскую хижину святой водой, потому что намедни рядом выла бродячая собака, и как бы не было беды. Жил наш кюре, при этом, хуже иного крестьянина, так как получал более чем скромное вознаграждение за свои труды, да и то по большей части брюквой, капустой, яблоками, вином, курами и яйцами.

Некоторое участие в богоугодных делах принимала и моя жена. Ей нравилось раздавать медяки нищим на паперти церкви, однако более серьезные расходы она не одобряла, напоминая мне о разумной бережливости. Я не возражал ей, но думал про себя, что наряды Бланш, которые она продолжала заказывать у парижского портного, стоили столько, сколько хватило бы на год сытой жизни для целой деревни.

…Да, каждый понимает христианский долг милосердия по-своему. Для Бланш медяки, розданные нищим, были достаточной искупительной жертвой перед Господом, – проговорил Робер, глядя на погасшие угли в камине. – К сожалению, не только в этом заключались наши с ней разногласия: с некоторых пор меня стало беспокоить её поведение.

Я вам рассказывал, что перед походом на Восток почитание «дамы сердца» и воспевание любви носило у нас возвышенный характер, поэтому, приехав в Париж, я был поражён, что здесь «дама сердца» прославляется прежде всего за её телесные прелести и за доступность. Но пока я находился на Востоке, городские веяния достигли и нашей глуши. «То что раньше считалось пороками, стало нормой жизни», – сказал бы Сенека. Легкомысленное ухаживание за дамами, настойчивость в достижении телесной близости, похвальба своими любовными победами стали неотъемлемой частью жизни молодых людей. Брак подвергался осмеянию, муж-рогоносец сделался любимым комическим персонажем, а изменщица-жена прославлялась за хитрость, с которой обманывала мужа. В какой-то мере это была расплата за браки без любви, за браки, совершаемые по расчёту или из тщеславия, а таких у нас, признаться, было большинство.

Однако мой брак к ним не относился. Я женился на Бланш исключительно по любви: я мог найти себе более выгодную партию; я мог найти и более красивую девушку, при этом свежую и юную, не хуже Бланш. К тому же, с моей стороны не было никакого принуждения, никто не неволил её идти за меня: наш союз скрепляло сердечное согласие. Я думал, что наш брак, таким образом, надёжно защищён от насмешек, а уж тем более от грубого вторжения в священные отношения мужа и жены.

Я был наивен, как мальчишка. Кому какое дело было до того, что я женился по любви и Бланш вышла за меня по доброй воле, – в глазах последователей новых веяний я ничем не отличался от других старых богатых синьоров, взявших за себя юную девицу из побуждений сладострастия или честолюбия! Моя жена являлась в глазах просвещенного общества жертвой роковых обстоятельств, рабой жестоких порядков, а её любовь вне брака заранее извинялась как благородный и оправданный бунт против насилия над любовью вообще.

Здесь всё зависело теперь от самой Бланш: сможет ли она противиться этим настойчивым призывам согрешить, или она поддастся им, и надо было обладать недюжинной нравственной силой, независимостью ума и характера, а главное, большой любовью к мужу, чтобы устоять.

Дьявол хитро и коварно начал борьбу за женскую душу: лукавый соблазнитель, он нашептывал сладкие слова, которые делали грехопадение неизбежным, но приятным. О, я ведь тоже не раз попадался на его удочку, – предавшись зову плоти с Ребеккой, соблазнив Абелию и, наконец, женившись на Бланш, – мне ли не знать, каковы его козни! И если уж я, истовый ревнитель веры, воин Христов, человек, ходивший по дорогам, по которым ступала нога Спасителя, и касавшийся стен, которых касалась Его рука, – если уж я не мог устоять перед искушениями, то как могла устоять бесхитростная, незакалённая в битвах с сатаной женщина? В десятый раз повторю, что Господь приставил мужчину к женщине для заботы и защиты; муж – твердыня жены, её крепость, и он же карающий меч для всех, кто посягнет не только на её тело, но и на душу. Если женщина падёт, значит, её плохо защищали; этот упрёк я обращаю, в первую очередь, к самому себе.

– Моя печальная повесть быстро движется к концу, – сказал Робер, и голос его впервые за всю ночь был тусклым и усталым. – Я не стану долго рассказывать, как пришёл к несмываемому позору и преступлению, и навсегда лишился права называться рыцарем. Коротко сообщу вам, что в нашем с Бланш окружении вертелось много молодых щёголей, оказывающих моей жене повышенные знаки внимания. Мне следовало бы немедленно принять меры: пользуясь моим правами мужа, увезти её, например, в паломничество по святым местам, вести с ней душеспасительные беседы, заняться её общим воспитанием, привить любовь к высокому знанию. Есть много способов наставить женщину на путь истинный, не прибегая к насилию над ней, однако я ограничился одними разговорами.

Бланш делала вид, что не понимает, – а возможно, действительно не понимала – смысла моих предостережений. Она отвечала, что не совершает ничего греховного, но просто ведёт жизнь, свойственную нашему положению. Ухаживания кавалеров придает ей, а стало быть, и мне как её мужу, надлежащий вес в обществе.

– Вы ведь не хотели бы, мой дорогой, чтобы на вашу супругу не обращали никакого внимания? – говорила она. – Вы сделались бы посмешищем для всех, мессир, если бы оно так было. Все завидуют вам, какая у вас жена; вы должны радоваться этому, а не осыпать меня упрёками.

И я умолкал, тем более, что Бланш не переходила известных границ и не давала повода для злых сплетен.

Через какое-то время среди поклонников моей жены выделился один, по имени Альбер. Мне этот Альбер казался пустым и ничтожным, но Бланш он почему-то нравился. Возможно, она сочинила его особенный образ, как это часто делают женщины, а может быть, действительно обнаружила в нём нечто притягательное для себя. В его внешности сочетались юность и мужественность: мягкие, не завершенные линии лица и тела, но твёрдый подбородок и широкие плечи; густые длинные кудри и чистые детские глаза, но хищные ноздри и плотоядные губы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять этого Альбера – человека, заботящегося только о своих удовольствиях, не знающего сострадания, не ведающего угрызений совести.

Он относился к той части рыцарства, которая, не проникнувшись духом этого благородного звания, переняла одни лишь кичливые внешние признаки. Эти рыцари покрывали шёлком своих коней, раскрашивали щиты и седла, украшали шпоры и удила золотом, серебром и драгоценными камнями, так что было непонятно: это амуниция воина или более походит на женские безделушки? Такие рыцари, наверно, думали, что мечи их врагов будут отражены золотом? Они думали, что враги пощадят драгоценности на рыцарских доспехах или не смогут пронзить шелка?

Я по собственному опыту знаю, что более всего необходимы воину три вещи: сила, проницательность и осторожность. Он должен быть свободен в движениях и иметь возможность быстро обнажить свой меч. Тогда зачем эти рыцари заслоняли свой взор локонами, похожими на женские, зачем одевались в длинные, стесняющие движения туники, пряча свои нежные холёные руки в просторных и неудобных рукавах?..

Я бы сразу запретил этому Альберу появляться у нас, однако он был любезен и почтителен со мной, подчёркнуто уважительно, к месту и не к месту, отзывался о моих заслугах и тут же прекращал разговор со своими собеседниками, стоило мне начать рассказывать что-либо. Единственное, к чему я мог бы придраться, так это к его манере постоянно вставлять в свою болтовню высказывания древних и современных авторов. Я скоро убедился, что он ни одно из произведений, которые якобы знал, не прочитал и вряд ли представлял, о чём в них идёт речь. Но, в конце концов, это была простительная слабость: во времена наших дедов дворяне хвалились силой, ловкостью, удачливостью, – теперь в моду стали входить начитанность и образованность. Не гнать же за это из дома молодого вертопраха!

Ухаживания Альбера за моей женой были в духе времени: он повсюду распространялся о её красоте, посвящал ей стихи, а бывая у нас, с нарочитой услужливостью исполнял даже незначительные просьбы Бланш; он не отходил от её кресла, ловя малейшее слово, сказанное ею, и вздыхал, глядя на неё. Это было в порядке вещей, почти все наши дамы обзавелись тогда подобными «пажами», и если бы Бланш осталась без своего «пажа», надо мной, пожалуй, стали бы смеяться, – в этом моя жена была права.

Насколько далеко могли зайти отношения такого «пажа» и его «дамы сердца», я не хотел вникать; повторяю, я был уверен, что моя Бланш не допустит никаких опасных вольностей. Ослеплённый гордыней, я слишком высоко вознёс мою супругу, – именно мою, принадлежащую мне! – а более того, слишком высоко ценил себя, – сильного, умного, великодушного, прославленного, – так что сама мысль об измене такому человеку, то есть мне, была дикой и кощунственной.

Из-за этой же гордыни я мысленно смеялся над Альбером; я подозревал, что его уважение ко мне напускное, неискреннее, и что он ухаживает за Бланш с дурными намерениями, но его ожидало, в чём я нисколько не сомневался, позорное поражение. Глупец, я не понимал, что поражение и позор ждут меня, и я сам готовлю себе эту участь!

Робер поправил рукава своей куртки, потеребил воротник рубахи и, бросив молниеносный взгляд на Фредегариуса, с мрачной решительностью проговорил:

– Я убил их обоих, мою жену и её поклонника.

– Боже мой! – выпалил Фредегариус, покрываясь смертельной бледностью.

– Разве я не предупреждал вас, что вы принимаете исповедь у величайшего грешника? – губы Робера тронула кривая усмешка. – Да, я обагрил свои руки кровью женщины. Станете ли вы теперь слушать окончание моего рассказа?

– Господь всемилостив, – монах с усилием поднял глаза на Робера. – Продолжайте, мессир.

– Да, всемилостив… – неопределенно сказал Робер, а лицо его было суровым. – Хорошо, я доскажу до конца… Весной того страшного года я не ездил с нашей обычной шумной компанией в леса и луга. Меня чрезвычайно занимало учение Святого Августина о благодати, и я дни напролёт просиживал за книгами. Бланш этим не интересовалась, она слушала меня лишь из вежливости, а мне не хотелось говорить с ней о пустяках. Поэтому когда она попросила, чтобы я разрешил её отлучаться из замка без моего сопровождения, я с радостью согласился.

Эти поездки иногда занимали два-три дня. В таком случае ехала свита – дворяне из охраны, слуги, повара, шуты, музыканты, – а на ночь устраивался небольшой лагерь, с шатрами и наскоро сооружёнными беседками. Отпуская Бланш в эти поездки одну, без меня, я рисковал вызвать пересуды, но со всё той же надменной гордыней думал, что они не запятнают мою честь, ибо возникнув на пустом месте, скоро умрут.

Прошла весна, настало лето. Я стал замечать, что поведение Бланш изменилось. Она всегда любила красивые наряды, но сейчас начала менять их один за другим, выбирая вызывающие, броские платья. Её новый гардероб мне совсем не нравился, но она не обращала внимания на моё недовольство. Помимо того, она перестала советоваться со мной, сделалась заметно холоднее, в то же время у неё появилось раздражение по отношению к моим привычкам: так, она с насмешливой ненавистью воспринимала теперь мои учёные занятия и с презрением смотрела на мои книги. Неожиданно в её речи проскальзывали слова и выражения, которых раньше не было, и возникли суждения, которые были чуждыми для нашего семейного мира. Я объяснял это влиянием общества, до последнего момента ничего не подозревая.

Прозрение было ужасным. Жарким июльским днём я вышел во внутренний дворик замка, чтобы посидеть в тени деревьев, вдохнуть аромат цветущих роз и послушать, как журчит вода в ручье. И вдруг я увидел на скамье свиток пергамента, обронённый кем-то. Не представляя, какой удар меня ожидает, я развернул пергамент, и вот что за стихи я прочитал:

Вначале я решил, что это послание принадлежит кому-нибудь из моих молодых дворян, который вспоминает свои любовные шалости с подружкой, но ниже были строки, от которых у меня потемнело в глазах, и кровь бросилась в голову:

«Моя дорогая, несравненная Бланш! Эти стихи посвящены нашей первой ночи любви, которая имела такое сладостное продолжение. Как говорит Вергилий, всё побеждает любовь, покоримся же и мы её власти.

О, мадонна, вспомните историю о Тристане и Изольде, над которой вы проливали слёзы, орошая ими моё плечо! Как они любили друг друга, как были верны своему чувству! Тристан нарушил ради своей возлюбленной клятву, данную своему господину, великому королю Марку. Девственная любовь Изольды, предназначенная Марку, досталась Тристану, ибо для любящих нет иной клятвы, кроме клятвы любить того, к кому влечёт сердце!

Влюбленные. Художник Данте Россетти

Не так ли и вы, моя прекрасная Бланш, во имя любви отвергли клятву супружеской верности, что насильно вырвали у вас перед алтарем? Ваш престарелый муж грубой силою получил то, на что не имел права. Безобразное явление – старческая любовь, как говорит Овидий, и он же прибавляет:

Всякий влюблённый – солдат, и есть у Амура свой лагерь. Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры. Жалок дряхлый боец, жалок влюблённый старик. Тех же требует лет полководец в воине сильном И молодая краса в друге на ложе любви.

Когда я пишу вам эти строки, я вспоминаю ваши дивные плечи, лебединую шею, вашу упругую грудь, которую грешно, право же, скрывать под платьем! Не могу дождаться упоительного мгновения, когда под сенью ночи страстные поцелуи и нежные ласки воздадут вам должное.

Сегодня я буду в ваших покоях. Не беспокойтесь, всё приготовлено для этого, ни одна живая душа не узнает. Как только ваш старик уедет, откройте окно в своей комнате; я буду недалеко от замка, я увижу и приду.

О, пусть солнце быстрее бежит по небесной сфере, пусть скорее наступит закат! Я весь горю, я дрожу от нетерпения. Ваш, только ваш до последнего дыхания – Альбер».

* * *

Я отбросил мерзкий листок в сторону. Мне было трудно дышать, я разорвал ворот камзола. Бог мой, Господь всемогущий, за что?!.. Разве я не любил свою жену, разве не отдал ей всё что имел?! Как подло, как низко она со мной поступила! Неужели этот глупец, этот паяц лучше меня? Чем он привлёк её, почему она предпочла его?!..

Я вспомнил вдруг битву с сарацинами, в которой едва не погиб. С яростными криками они набросились на нас со всех сторон; меня окружили трое всадников, – вверив свою душу Господу, я принял бой. Мой меч, как сверкающая молния, разил направо и налево, но сарацинская пика пробила мой нагрудник. Я упал на землю и призвал Спасителя; теряя сознание, я шептал Его имя и был счастлив умереть за него.

А этот Альбер, – чем он прославился, какие подвиги совершил? Желторотый юнец, никогда не слышавший звона мечей на поле битвы, не сражавшийся за веру, не подвергавший во имя Христа свою жизнь опасности… И как он посмел назвать меня престарелым мужем и обвинить в том, что я грубой силою принудил Бланш выйти за меня? Что он понимал в любви? Смазливый красавчик, чем он милее меня – воина, рыцаря, служителя Господа и преданного слуги любви, наконец! Я тоже могу кое-что вспомнить из Овидия: «Рада барану овца, быком наслаждается тёлка, а для козы плосконосой сладок нечистый козёл».

Я расхохотался, как безумный: вы не знаете, подлые прелюбодеи, как я отомщу вам! Пусть я навеки погублю свою душу, но я заставлю вас раскаяться; вы достойны смерти за свою подлость, и вы умрёте, – я буду вашим палачом!..

Плеснув в лицо воды из ручья, я стал обдумывать план мести. Мои мысли были холодными и жестокими. Я сегодня собирался поехать в бенедиктинский монастырь, чтобы найти нужные мне сочинения Святого Августина, и остаться там на день-два. Бланш, предупреждённая о моей отлучке, была уверена, что ей никто не помешает встретиться с любовником, а он, судя по письму, нашёл способ проникнуть в замок.

Как он это сделает? У него, наверно, есть пособники?.. Но об этом позже: сейчас важно, что Бланш останется с ним наедине после моего отъезда. Они меня не ждут, – очень хорошо; я застану их на месте преступления, так что отпираться будет бесполезно.

Значит, мой план таков: я уезжаю из замка, не показывая вида, что мне известно о предстоящем свидании; затем я незаметно вернусь, проникну в комнату Бланш – и пусть свершится правосудие, божеское и людское!..

Поспешно подняв пергамент, забытый Бланш, – какая неосмотрительность с её стороны! – я пошёл к себе, разжёг камин и бросил мерзкий лист в огонь. Прежде чем сгореть, он корчился в языках пламени, а я смотрел на него со злобной усмешкой. Несмотря на июльскую жару, меня трясло в лихорадке; я выпил стакан крепкого вина, чтобы унять дрожь. Бланш ни о чём не должна была догадаться, иначе всё сорвётся.

Мне удалось блестяще разыграть представление с отъездом: я даже позволил изменнице прикоснуться губами к моей щеке, хотя мне хотелось в этот момент схватить Бланш за глотку и задушить. Однако предательница не должна была умереть одна – с ней отправится на тот свет её любовник!

* * *

Выехав из замка, я направил моих дворян вперёд, к монастырю; я сказал им, что хочу поразмышлять в одиночестве. Они не удивились, я часто делал так и раньше. Когда они скрылись за поворотом дороги, я сделал большой круг по лесу и подъехал к северной стене замка, где деревья подступали почти вплотную ко рву. Здесь, в густых кустах орешника был потайной лаз, о котором было известно лишь мне: по нему можно было пробраться в замок, прямо в подземелье главной башни.

Оставив моего коня в лесу, то есть на съедение волкам, я отправился по узкому пыльному ходу и вскоре благополучно достиг цели. Из подвала я поднялся по особой лестнице, о существовании которой тоже никто не знал, кроме меня. Открыв люк, я очутился на чердаке башни, а отсюда спустился в жилые покои. Около них никого не было: видимо, Бланш отослала слуг, чтобы они не мешали её свиданию. Стараясь не стучать каблуками по плитам пола, я подкрался к дверям комнаты изменницы и замер. Я услышал приглушенный женский смех и мужской голос: птички были в клетке.

Проверив, легко ли ходит меч в ножнах, я осторожно дотронулся до дверей – они были заперты изнутри. Тогда я схватил один из напольных бронзовых подсвечников, что стояли по обеим сторонам дверей, и пробил им себе путь, как тараном: двери с треском распахнулись, я вошёл в комнату Бланш. Любовники сидели на кровати, обнявшись, в их одежде был виден беспорядок. При моём появлении они отпрянули друг от друга, но рука Бланш осталась в руке Альбера, и я заметил, как крепко, до белизны сжались их руки.

Первым моим желанием было убить обоих преступников канделябром, но я сообразил, что это будет нелепо и даже смешно – убить жену и её любовника бронзовым подсвечником! Нет, это должна была быть казнь, а не безумное убийство из ревности, поэтому я отбросил в сторону канделябр и выхватил меч.

– Мессир! – закричали в один голос Бланш и её смазливый красавчик: она с испугом, а он с угрозой.

Представьте себе, он вздумал мне угрожать: он полагал, что может быть опасным для меня! Несмотря на трагическое положение, это меня рассмешило: я едва сдержал приступ нервного хохота. Подтолкнув к молодому негодяю стул, на котором висела его перевязь с мечом, я сказал:

– Защищайся, и пусть свершится правосудие!

– Нет! – возопила Бланш и ещё крепче вцепилась в его руку.

Тогда я наставил свой меч на изменницу и прорычал:

– Значит, ты умрёшь первая!

Она взвизгнула и забилась в угол кровати; Альбер, между тем, вырвав свою руку из руки Бланш, обнажил меч и сделал выпад против меня.

Я мог убить его сразу же, но рассудил, что это была бы слишком легкая гибель для него; я хотел, чтобы он почувствовал весь ужас смерти, чтобы он умирал медленно и мучительно. Я вёл с ним жестокую игру, то отступая к дверям, то прижимая его вплотную к кровати. Наконец, я решил, что достаточно наигрался: мой меч вначале проколол ему плечо, а затем разрубил левую щёку; в глазах Альбера я увидел не только боль, но и страшную тоску, предчувствие погибели.

– Умри же, негодяй! – воскликнул я, но тут Бланш с пронзительным криком вдруг кинулась к нему. В следующий миг всё было кончено: мой меч пронзил их обоих.

Бланш билась в агонии, с её губ капала кровавая пена; взгляд умирающей выражал страдание и упрёк. На мгновение моё сердце дрогнуло, но лишь на мгновение, уступив место суровому торжеству. Выпустив меч, я с чувством выполненного долга смотрел на два уже бездыханных тела. Потом я вышел из комнаты, чтобы более никогда не заходить в неё.

* * *

– Но это был честный поединок: вашей жертве был дан равный с вами шанс, – попытался возразить Фредегариус, взволнованный рассказом Робера. – Что касается вашей жены, то она погибла случайно.

– К чему лукавить, святой отец? Это было именно убийство, предумышленное убийство, – покачал головой Робер. – Я взял на себя роль Провидения и роль палача. У моих жертв не было ни малейшего шанса уцелеть; я бы убил их так или иначе. То что картина убийства приняла вид честного поединка, а моя жена будто бы погибла случайно, таит соблазн и искушение для меня, – сам дьявол мне шепчет: «Ты не виноват, тебе не в чем каяться; а если и есть грех, он, право же, не велик». Нечистый и вам нашептал такие слова, святой отец, коли вы их произнесли.

Нет, не будем себя обманывать: из гордыни, тщеславия, ревности и злобы я совершил убийство. Я мог бы рассчитывать на снисхождение, быть может, если бы покаялся в содеянном перед всем миром и перед святой церковью, но я не сделал этого. Вы первый человек, которому я открыл свою страшную тайну, а раньше я молчал о ней даже на исповеди. В миру же моё преступление было вовсе не замечено…

– Не замечено? – удивился Фредегариус.

– Не замечено, – подтвердил Робер. – В ночь после убийства я напился допьяна в своих покоях и заснул тяжелым сном. Скажу откровенно, мне не снились кровавые призраки, и я не молил о запоздалом прощении свою жену, но когда я проснулся поутру, мой прекрасный замок показался мне настолько отвратительным, что я уничтожил его.

– Вы уничтожили свой замок? – Фредегариус удивился ещё больше.

– Да, уничтожил, – кивнул Робер. – Я сжёг его не для того чтобы избавиться от двух трупов и следов преступления, а от непреодолимого отвращения к этому обиталищу двойного греха: прелюбодеяния и убийства.

Я отослал всех слуг и поджёг замок: ходил из комнаты в комнату, поджигая всё, что могло гореть. Лишь на книги у меня не поднялась рука, их я сохранил.

Мои дворяне, вернувшись из монастыря, где они так и не дождались меня, прибыли в самый разгар огненного буйства. Они оторопело пялились на пожар и спрашивали меня, как это могло произойти? Я отвечал, что в замке начало проявляться колдовство, и мне был голос свыше, приказывающий сжечь это колдовское место.

По их лицам я понял, что они сомневаются, в здравом ли я уме? Но тут произошло нечто, рассеявшее их сомнения: из бушующего пламени с жутким воем выскочил маленький человечек с длинной опалённой бородой, и разом пропал, как провалившись сквозь землю. Я признал в нём домового, жившего у нас, однако дворяне решили, что это злой дух, и, стало быть, мои слова о колдовстве правдивы и разумны.

Я видел и ещё кое-что, чего не заметили другие: когда пламя охватило целиком главную башню, в поднимавшемся к небу дыму мелькнули две фигуры, женская и мужская, – в мгновение ока они взмыли ввысь и растаяли в небесной синеве. Я понял, что это души убиенных мною Бланш и Альбера покинули наш грешный мир, в то время как их тела были погребены в гигантской огненной могиле. Думаете ли вы, что я хотя бы теперь попросил прощения у моих жертв? Нет, я отослал их на суд к Господу, перед которым и сам скоро предстану во всей своей скверне.

– Но почему их никто не хватился? – продолжал недоумевать Фредегариус.

– Ну, отчего же, не хватились? Хватились. Однако дьявол, продолжая помогать мне, чтобы вернее погубить меня, всех запутал, как только он умеет это делать, – невесело усмехнулся Робер. – Неведомый пособник Альбера среди моих приближенных держал, конечно же, язык за зубами, но слухи о связи Бланш с Альбером, тем не менее, ходили по округе. После того, как моя жена исчезла бесследно, а одновременно пропал и Альбер, соседи стали говорить, что Бланш сбежала с ним. Нашелся человек, который видел, как они садились на отплывающий в Англию корабль; правда, другой человек утверждал, что они уехали в Италию на большой повозке, запряжённой четвёркой лошадей.

Родственники Альбера и Бланш боялись встретиться со мной, соседи притворно мне сочувствовали, однако мне было всё равно. Два месяца я жил в монастыре, помогая монахам в заботах о сиротах и больных, но в каком-то отрешении и душевной пустоте. Затем я навсегда простился с родными краями.

* * *

– Мессир! Святой отец Августин! Уже утро, пора завтракать. Я вам принесу еду, – монах вздрогнул от громкого голоса стоявшей в дверях Изабель.

– Чуть позже, девочка! Я позову тебя, подожди на кухне, – ответил ей Робер.

После того как её шаги затихли на лестнице, он сказал:

– Вы хотите спросить, как она попала ко мне, и почему мы живём здесь? Очень просто. Оставив родину, я отправился в странствия, не взяв собой ни одного человека, даже оруженосца. Я выбирал самые опасные дороги и ездил в самые гиблые места, но нигде не попал в серьезный переплёт, – несколько мелких приключений не в счёт. Так я добрался до здешних мест, которые оказались ещё более глухими, чем наши, и этим понравились мне.

Господь подал мне знак, чтобы я остался тут навсегда. Увидев заброшенный замок на острове, я стал расспрашивать крестьян, чей он. Представьте же себе моё удивление, когда выяснилось, что владелец замка и земель на побережье – я. Оказывается, я уже давно сделался им: после смерти дальнего родственника, не имевшего прямых наследников. Лучшего пристанища для себя я не мог и желать; вступив во владение, я намеревался дожить здесь остаток своих дней.

Однако в замке уже был обитатель: вы догадались, что я говорю об Изабель. Она жила совсем одна, питаясь рыбой, которую ловила, да хлебом, что иногда давали ей сердобольные крестьяне. Откуда она пришла, кто были её родители, почему она оказалась в этом замке, – никому не было ведомо. Признаться, меня не очень-то устраивало такое соседство, но выгнать бедняжку было бы слишком жестоко.

Девочка больна: её ум слабенький, она несвязно говорит, плохо владеет правой рукой, да и передвигается неуверенно; кроме того, порой её сотрясают жестокие судороги, наподобие пляски Святого Вита. Я смог отчасти облегчить её страдания: от судорог я даю ей пить настойку из редьки, спаржи и салата, свекольный сок с мёдом, а также прикладываю к её вискам ломтики репы; для того чтобы рука Изабель лучше работала, я применяю растирания с пчелиным ядом; дабы развить речь девочки, я подолгу беседую с ней.

Я сильно привязался к этому несчастному ребёнку; убогим и больным плохо живётся в окружении сильных и здоровых: в лучшем случае, скрытое презрение, а в худшем, насмешки и издевательства сопровождают их. Редко, редко встретишь искреннее сочувствие.

– Люди злы по недомыслию и отсутствию любви, – заметил Фредегариус.

– Не стану с вами спорить, – сказал Робер. – Замечу только, что Изабель сама ушла от людского общества, чего она не сделала бы, если бы ей было хорошо с людьми. Она и меня вначале дичилась и даже старалась спрятаться при каждом моём появлении, но после привыкла, поверила мне и по-своему полюбила меня.

Милое дитя, она стала утешением и радостью моего глухого тёмного существования! Я уразумел одну непреложную истину: всемилостивый Бог так устроил наш мир, что несчастная любовь всегда является предвестником любви счастливой, – правда, счастье может прийти с неожиданной стороны.

* * *

…Да, заботы об Изабель приятны для меня, однако мне не даёт покоя тревожная мысль: что станется после моей кончины с бедной девочкой? Я не боюсь умереть, но оставить её одну, беспомощную и слабую, мне страшно, – продолжал Робер. – Я долго искал, кому бы доверить судьбу Изабель, когда я оставлю этот мир, но никак не находил, – вот почему я сказал, что вы, святой отец, посланы мне Господом. Иногда за одну ночь можно лучше узнать человека, чем за всю жизнь; мне кажется, что я давно знаком с вами. Если бы вы, ваш монастырь, пообещали бы мне позаботиться о моей Изабель, пристроить её в какую-нибудь женскую обитель или в другое место, где её не будут обижать, – я был бы вам очень признателен. Можете ли вы оказать мне эту великодушную услугу? – Робер взглянул на монаха.

– Не сомневайтесь, мессир. Мы о ней позаботимся, – голос Фредегариуса дрогнул.

– Благодарю вас, святой отец, – поклонился Робер. – В свою очередь, я хотел бы составить завещание в пользу вашей славной обители… Прошу вас, не возражайте, это от чистого сердца!.. Во-первых, я отдаю вам распятие, которое изготовлено из куска Животворящего Креста.

– О, мессир! – не в силах сдержаться, Фредегариус встал, подошёл к распятию и снова поцеловал его.

– Во-вторых, я передаю вашей обители все свои книги: в их числе есть очень редкие, вывезенные с Востока, – продолжал Робер. – В-третьих, я завещаю вашей братии этот замок, а свои родовые суверенные земли отдаю бенедиктинскому монастырю, который там расположен.

Моя духовная грамота будет составлена по надлежащей форме, скреплена печатью, а храниться станет у здешнего кюре, который, хотя несколько странен и, по-моему, склонен к мелкому колдовству, но человек добрый и порядочный. Он же известит вас о моей смерти и на первых порах возьмёт на себя заботу об Изабель. Прошу вас не медлить тогда, поскорее прибыть за бедной девочкой и утешить её, насколько возможно.

– Всё будет сделано, мессир, – заверил Робера монах. – Однако вы забыли о заупокойной мессе…

– Эх, святой отец, надо ли служить мессу по такому грешнику, как я! – воскликнул Робер. – Моя душа погублена и проклята: ей нет спасения.

– Это известно одному Богу, – горячо возразил Фредегариус. – Вы грешите против Него, совершая самосуд. С чего вы решили, что не можете молить Господа о спасении? Это большой грех, говорю вам; это бунт против Бога. Мы рабы Его, и Он волен поступать с нами, как хочет: казнить и миловать по своему усмотрению. А вы берёте на себя это право; грех, тяжёлый грех вы совершаете!

– Ну, вот, к моим грехам прибавился ещё один, – добродушно улыбнулся Робер. – Что же, моя исповедь окончена, святой отец. Простите меня, если можете.

– Я отпускаю тебе грехи, сын мой, и пусть Бог простит тебя, – отвечал монах, возложив руки на голову Робера. – Прочтите молитву. «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё…»

– «Да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…» – продолжил Робер.

Отпустив министра, Генрих пошёл к своей возлюбленной. Его управляющий передал ему большую сапфировую брошь на золотой цепочке; Генрих спрятал брошь за манжету камзола, взял у слуги поднос с завтраком и вошел в покои юной красавицы. Она только что проснулась и еще не успела одеться. В одной тонкой сорочке стояла она перед зеркалом, а служанка протирала влажной ароматической губкой её лицо, руки и шею. Генрих поставил поднос на стол, нетерпеливым жестом отослал служанку, подошёл к своей возлюбленной и спустил сорочку с её плеч, так что она упала к ногам красавицы.

– Ах, сир! – воскликнула дама, закрываясь руками. Генрих достал из-за манжеты цепочку с брошью и одел ей на шею.

– Это мне? Боже мой, какая красота! – выдохнула его возлюбленная и взяла брошь, чтобы лучше рассмотреть, открыв, таким образом, тайны своего обнажённого тела.

– Никакая красота не сравнится с вашей, мадам! – сказал Генрих, любуясь великолепными формами стройной молодой женщины.

Она слегка покраснела, поправила цепочку на шее и убрала локон волос со лба.

– Ваши глаза – ярче любого самоцвета, а подобной оправы не найти нигде в мире, – Генрих провёл кончиками пальцев по её лицу.

Грудь красавицы вздымалась от прерывистого дыхания, взгляд стал зовущим и страстным; ротик приоткрылся, показывая ровные белые зубки и розовый кончик языка. Генрих впился поцелуем в эти милые уста, легко поднял красавицу и положил на кровать…

Через открытое окно спальни стоны и вскрики дамы отчётливо были слышны в парке. Придворные останавливались, прислушивались и со знанием дела обсуждали способы, которыми можно довести женщину до любовного экстаза. Слуги, шнырявшие по парку, посмеивались и перемигивались.

– А наш король не промах!.. Ещё бы! Он – славный парень, настоящий мужчина! – шептались они.

…Уставшая красавица лежала в объятиях Генриха, а он поглаживал её волосы и плечи. Она томно потянулась и сказала, что ужасно голодна. Генрих вскочил с кровати, взял поднос со стола и подал завтрак:

– Прошу вас, моя повелительница! Для меня – великое счастье угадывать и исполнять ваши желания!

Весело болтая, они съели почти всё, что было на подносе, и выпили графин легкого вина. После завтрака дама позвала служанку, чтобы одеться, а Генрих вышел прогуляться в парк. Приказав придворным не сопровождать его, король быстрыми шагами проходил аллею за аллеей, вдыхая чудесные ароматы цветов, трав и вечнозеленых деревьев.

Дойдя до края парка, он заметил какое-то движение в стоящей в кустах беседке. Стараясь ступать бесшумно, Генрих подкрался туда, осторожно отодвинул листья дикого винограда и заглянул вовнутрь. В беседке расположились его шуты – карлик и карликовица, на редкость безобразные на вид. Карлик, склоняясь перед своей подругой, говорил сладким голосом:

– Ах, моя дорогая несравненная мадам, вы достойны занять место на Олимпе, потеснив оттуда саму Афродиту! Поистине, вы – божество, сошедшее на землю!

– Вы льстите мне, сударь! Впрочем, вы сами такой галантный кавалер, такой видный мужчина, что никакая дама не устоит перед вами, – жеманно отвечала карликовица, прикрываясь веером.

Карлик сжал её в объятиях и принялся целовать.

– Ах, сударь, что вы делаете: вы помнёте мне платье! – отбивалась она.

– Ну, так снимете его! – пропищал карлик и начал торопливо расшнуровывать завязки её одежды.

– Что вы, сударь… Как можно… – шептала карликовица, в то же время лихорадочно расстегивая камзол своего кавалера.

Обнажившись, шуты улеглись на скамью и бурно занялись любовью, причём, карлик оказался большим выдумщиком по этой части. Генрих наблюдал за ними с омерзением и усмешкой одновременно. Странно, они почти точь-в-точь повторяли те приемы, которые он использовал в интимных играх со своей дамой, так что эта шутовская любовь сильно напоминала пародию на королевские развлечения. Он хотел, было, выгнать карликов из беседки и наказать их, но подумал, что если об этом узнают во дворце, то главным шутом станет, пожалуй, он сам!

Закусив губу, фыркая от смеха, Генрих медленно отошёл от беседки и направился к дворцу. По пути он встретил свою фаворитку.

– Где вы были, сир? Я ищу вас, – обиженно сказала она.

– Извините, мадам. Я гулял по парку и не заметил, как зашел слишком далеко, куда мне, конечно, не следовало заходить, – ответил Генрих, целуя ей руку.

Дама улыбнулась в знак прощения.

– А я специально отослала всех, чтобы остаться с вами наедине, – многозначительно произнесла она, призывно глядя на него.

Он понял намек и в другое время обязательно удовлетворил бы её желание, но теперь перед его глазами все ещё была картина, увиденная в беседке. «Когда шут пародирует короля – это забавно, но когда король начинает вести себя как шут – это противно», – подумал он и сказал:

– Еще раз извините меня, мадам, но я чувствую, что прогулка утомила меня. Я нуждаюсь в отдыхе, а потому вынужден покинуть вас ненадолго.

– Ах вот как, сир! Тогда и я прошу простить меня, но я тоже очень устала; боюсь, что не смогу присутствовать вечером на балу, который вы устраиваете, – капризно произнесла дама, ибо знала, что у Генриха быстро восстанавливаются мужские силы, а значит, он говорит неправду и просто пренебрегает ею.

– От всей души сожалею, что больше не увижу вас сегодня, мадам, – вежливо, но холодно произнёс Генрих, обидевшись, в свою очередь, на свою возлюбленную, которая не заметила его душевного состояния.

Дама, сдерживая слезы, повернулась и ушла во дворец. Генрих посмотрел ей вслед, хмыкнул, пробурчал что-то про себя, потом щелкнул пальцами и сказал вслух:

– Женщина есть женщина, чёрт возьми! Завтра я найду способ задобрить её, а сегодня пусть перекипит и поостынет. По крайней мере, повеселимся всласть на балу, если уж оно так вышло.

Вечером дворяне со всех окрестных местечек съезжались в Нерак на королевский бал. Придворные, с усмешкой рассматривая их одеяния, шептались:

– Должно быть, портные этих господ имеют собственные представления о моде.

Генрих был приветлив и любезен со своими гостями.

– Рад вас видеть, сударь! Ваша жена прелестна, барон! Счастлив, что вы смогли откликнуться на моё приглашение! О, сударыня, вы будете украшением бала! – радушно говорил он. Генрих знал в лицо почти всех своих дворян, что, впрочем, не составляло особого труда в крошечном королевстве.

Большой зал дворца был освещён сотнями свечей, пламя которых отражалось в хрустальных подвесках люстр и канделябров. Из-за духоты все окна были открыты и в темноте южной ночи были видны факелы, горевшие на стенах и башнях крепости. Гости в ожидании начала бала оживлённо разговаривали; музыканты на хорах настраивали арфы и виолы и дули в гобои для пробы.

Наконец, король хлопнул в ладоши, требуя тишины. Разговоры немедленно стихли, дворяне повернулись к нему.

– Ну что же, господа, все собрались, кажется, за исключением моего Рони, который, хотя и молод, но столь добродетелен, что отдает предпочтение молитве, даже когда объявлен бал, – сказал Генрих. Среди гостей послышались смешки: барона Рони многие недолюбливали.

– Однако о вкусах не спорят, – продолжал Генрих. – Прошу к столу!

Зазвучала музыка, слуги распахнули двери в парадную столовую. Гости степенно прошествовали туда, и королевский мажордом принялся рассаживать их, каждого на определённое место. Сразу было замечено, что за столом короля было только одно кресло. Это обстоятельство вызвало пересуды: все знали, что обычно рядом с Генрихом сидела его возлюбленная.

– Что случилось? Наверно, государь охладел к ней, – судачили гости.

Для того чтобы пресечь сплетни, Генрих громко сказал:

– Как жаль, что моя прекрасная Венера занемогла и не смогла придти на бал! Мне недостает её присутствия.

Тем не менее, гости продолжали шушукаться, а дамы немедленно задействовали весь свой арсенал обольщения, дабы обратить на себя королевское внимание.

Но вскоре обильная и удивительная гастрономия отвлекла гостей от сплетен. Король ценил хорошую кухню, у него служили наилучшие повара. Гостей угощали всевозможными супами, не утолявшими, а возбуждавшими аппетит, дивными многослойными паштетами, таявшими во рту, рыбой, вымоченной в винном и лимонном соусах, дичью, запечённой вместе с земляными орехами и травами, пряным мясом, истекающим соком. Кроме того, здесь были омары и устрицы, виноградные улитки и садовые лягушки, овощные и фруктовые салаты, а также горы сладостей на десерт. И, конечно, вино – белое и красное, кислое и сладкое, пресное и терпкое, слабое и крепкое – на любой вкус.

Не заставляя себя упрашивать, дворяне принялись за еду, они воздали должное и винным погребам короля, причем, старые воины больше налегали на арманьяк, отцы семейств наполняли бокалы хересом, а дамы и девицы пили мальвазию; Генрих же предпочитал всем винам терпкое бордо.

Наевшись и напившись, гости развеселились. Послышались забористые истории, без которых в этих краях не обходилось ни одно застолье, раздались взрывы хохота мужчин и хихиканье женщин. Генрих подмигнул мажордому. Тот зазвонил в колокольчик и прокричал:

– Танцы, господа! Кавалеры, приглашайте дам! Танцы, господа!

Дворяне тяжело поднялись из-за стола и пошли в большой зал. Музыканты заиграли медленную мелодию первого танцевального выхода. Дамы и кавалеры, разбившись на пары, грациозно прошлись по кругу на радость старикам и на зависть тем, кто не участвовал в танце.

Король не пригласил никого, хотя каждая дама с замиранием сердца ждала, что он пригласит именно её. Скрестив руки на груди, он вместе со своими приближенными стоял у окна.

– Танцуйте, друзья, – говорил им Генрих. – Общение со мной менее приятно, чем вон с той блондиночкой, например, или с этой брюнеткой. Какая грудь, так и рвется из корсажа!.. Вперёд, господа! Добывайте себе пока славу в амурных сражениях, а потом придет черёд марсовых битв!..

Едва он остался один, к нему подошла статная рыжеволосая девица в пурпурном платье.

– Сир, позвольте вас спросить?

– О чем вам будет угодно, моя прелесть!

– Отчего вы не танцуете, сир?

– Оттого, что нет охоты, моя прекрасная любопытствующая.

– А если я попрошу вас пригласить меня?

Генрих рассмеялся.

– Вы обезоружили меня вашей наивной хитростью! Позвольте пригласить вас на танец, моя несравненная. Извините, если я был нелюбезен с вами.

Появление короля среди танцующих вызвало бурный восторг и внесло заметное оживление в ход бала. Запыхавшиеся кавалеры огромными платками вытирали пот со лба, дамы обмахивались веерами, слуги не успевали подавать прохладный лимонад и фруктовый лед. Старики решили, что в зале стало слишком шумно, и удалились на террасу, где можно было спокойно поговорить или вздремнуть.

Рыжеволосая девица ни на шаг не отставала от короля.

– Сир, – вкрадчиво шептала она, – ваше обаяние столь велико, что ни одна женщина не устоит перед вами. Ходят слухи, что счет ваших любовных побед перевалил за сотню. Это правда?

– Я не собираю трофеев на поле любви и не веду им счёта.

– О, вы – рыцарь, сир! – девица низко склонилась перед королем, что давало возможность лучше рассмотреть её глубокое декольте.

– Но рыцарь должен быть верен даме сердца, – с намеком сказал Генрих, поклонился и вышел из зала.

Он приказал вызвать в библиотеку своих придворных. Когда они пришли туда, Генрих небрежно уселся на краю стола, постукивая пальцами по стоявшему на полу огромному глобусу.

– Вы звали нас, сир? – спросили они.

– Да, друзья мои. Мне пришла в голову презабавная идея. Мне кажется, у наших дам весьма игривое настроение. У меня есть план… – Генрих наклонился и принялся нашептывать что-то окружившим его молодым дворянам. Выслушав его, они громко расхохотались.

– Вы согласны осуществить мою затею? – спросил он, переждав смех.

– Мы ваши слуги, сир, – ответили они.

…Бал был в самом разгаре; один танец сменялся другим, а быстротечные романы завязывались с такой лёгкостью, будто дамы только и ждали, чтобы их обольстили. Внезапно из дверей выскочили молодые придворные Генриха; в считанные минуты они погасили все свечи в зале. Гости изумились, но подумали, что это какой-нибудь сюрприз. Однако того, что затем случилось, никто не мог себе представить: в наступившей темноте молодые друзья короля набросились на дам и принялись целовать их, а некоторые решились на гораздо большее, чем простые поцелуи.

Раздался отчаянный женский визг. Отцы и мужья несчастных жертв остолбенели от неожиданности, а может, не осмелились мешать королевской шалости. Когда через некоторое время в зале всё же зажгли свечи, многие дамы были, увы, окончательно опорочены! Веселье прекратилось, смущённые гости стали торопливо покидать королевский замок.

Утром король, как обычно, приготовился слушать доклад своего министра. Но на этот раз Рони не спешил докладывать; он был очень мрачен.

– Ну, что же вы молчите? Я жду. Впрочем, вид у вас сегодня неважнецкий: не страдаете ли вы несварением желудка? – поинтересовался Генрих с самым невинным выражением лица.

– Благодарю вас, сир. Я здоров, поскольку предпочитаю молиться вместо того, чтобы ходить на бал, – угрюмо ответил Рони.

– Полноте, друг мой! Чем сердиться на шутку, лучше посмеяться над ней!

Но Рони обиженно поднял брови и сказал:

– Мой отец верой и правдой служил вашей матушке, покойной королеве…

– Я никогда не забываю этого.

– Я, по мере моих слабых сил, стараюсь служить вам, государь…

– Я это ценю.

– Я работаю с утра до вечера во имя процветания вашего королевства…

– Я знаю, что лучшего министра мне не найти.

– Я, ни минуты не сомневаясь, отдам жизнь за вас…

– А я скорее дам отрубить себе правую руку, чем расстанусь с таким помощником!

Тут обычно хладнокровный главный министр не выдержал и прослезился, вытирая слезы тончайшим батистовым платочком. Генрих обнял Рони:

– Что вы, мой друг! Что бы я делал без ваших советов, и во что бы превратилось наше королевство без вас? Поверьте, я отношусь к вам как к родному брату!

Тогда Рони убрал платок и отстранился от короля.

– Позвольте же мне, ваше величество, на правах брата сказать вам, что событие, произошедшее вчера на балу, потрясло всех добропорядочных жителей нашей страны и уронило ваше достоинство в их глазах.

– Как непрочно мое достоинство, если его так легко уронить, – заметил Генрих.

– Тысячи добрых дел перечеркиваются одним неблаговидным поступком, – высокопарно произнес Рони.

– Вот как? По-моему, вы слишком строги, мой друг. А я где-то читал, что тысячи неблаговидных поступков искупаются одним добрым делом. Не помните, где могла быть написана подобная чушь?

Рони поперхнулся. Откашлявшись, он сказал:

– Не следует забывать, сир, что вам уготована великая судьба. Позаботьтесь о своем величии!

– Но мне совсем не хочется о нём заботиться. Я даже, честно говоря, не представляю, что такое величие и как о нём надо заботиться. Лучше я буду делать то, что умею: управлять, с вашей помощью, государством и стараться улучшить жизнь моих подданных… Ладно, мой дорогой министр, я вижу, что сейчас не время для деловых бесед. Жду вас с докладом завтра поутру. В утешение вам могу добавить, что я раскаиваюсь во вчерашней шалости.

– Душу надо беречь смолоду, избегая не только дурных поступков, но и греховных помыслов, – назидательно проговорил Рони.

Апостольский вид и мудрые стариковские изречения Рони настолько не соответствовали его цветущему молодому облику, что Генрих прыснул от смеха:

– Черт возьми, не стать ли вам пастором? Ну, ну, не хмурьтесь! Я же сказал, что раскаиваюсь. Прощайте, до завтра!..

Оставшись один, он проворчал:

– Весь в своего отца: тот отчитывал меня, когда я был ребёнком, и этот туда же! Хотя он младше меня, я иногда чувствую себя перед ним просто мальчишкой.

Генрих долго расхаживал по комнате, а потом сказал:

– Все-таки он прав, вчера я перегнул палку. Но мне показалось, что многие дамы, плакавшие после нападения моих молодцов, не очень-то сопротивлялись им в темноте, когда не было видно, чем они занимаются. А рыжеволосая девица… Как это она отыскала меня в потёмках? Господи, прости мне мои прегрешения!..

Случай на балу помог Генриху примириться со своей возлюбленной. Она была до крайности раздосадована тем, что король развлекается без неё, и ревновала его к дамам, присутствовавшим на празднике, поэтому злорадно рассмеялась, узнав о проделке Генриха, и тут же решила простить его. К счастью, ей ничего не было известно о рыжеволосой девице.

Тем не менее, когда Генрих пришел мириться, его возлюбленная была холодна и неприступна. Тогда он, уверяя её в своей любви, встал на колени и смиренно попросил прощения. Могла ли она не простить, если перед ней стоял на коленях тот, кто ни перед кем, кроме Бога, не становился на колени? Получалось, что король приравнивает её к самому Господу – вот куда возносит женщину мужская любовь!

Примирение было полным и закончилось бурными ласками, а через неделю Генрих устроил еще один праздник специально в честь своей возлюбленной, и все дамы, пострадавшие на предыдущем балу, получили дорогие подарки от государя. А рыжеволосую девицу Генрих выдал замуж за одного достойного дворянина, который сразу после свадьбы был отправлен постоянным королевским представителем в далёкую страну с тем условием, чтобы он непременно взял с собой свою молодую жену.

– Да, завтра деньги многим уже не понадобятся… Так пусть же сегодня наши вояки повеселятся от души, – сказал Генрих.

Получив жалование, солдаты с довольными лицами пересчитывали свои монеты, а самые бойкие немедленно принялись звать интенданта.

– Где этот старый плут? – кричали они. – Хватит кормить нас солониной и сухарями! Тащи сюда мясо, свежее и сочное, ставь бочку с вином, неси сыр и овощи! Слышишь, как звенят денежки? Торопись, сегодня ты сможешь хорошо заработать!

– Эх, жаль – девок нет! – воскликнул молодой солдат. – Говорят, в крепости полно красивых девушек.

– Говорят также, что местные девицы податливые и страстные, – подмигнул его товарищ.

– Ох, доберусь я до них!

– А я залезу в винный погреб и буду пить целый день, а назавтра – опять! Здешнее вино не имеет себе равных, – мечтательно произнес старый солдат.

– А ведь дело-то нам предстоит нешуточное, – с тревогой пробормотал кто-то.

– Не будем загадывать, будь я проклят! Чему суждено быть, то и будет, – назидательно сказал старый солдат.

– А пока ешь, пей, веселись – и да здравствует наш король Генрих! – молодой солдат поднял чашу с вином.

– Да здравствует король! – подхватили все.

Услышав приветствие, Генрих вскочил на повозку и поклонился.

– Да здравствует король! – еще громче завопили солдаты.

– Позвольте спросить вас, сир, каков ваш план сражения? – поинтересовался Рони.

Генрих спрыгнул с повозки и повернулся к нему:

– Охотно вам отвечу. Никакого плана у меня нет.

– То есть как? – опешил Рони.

– Какой же может быть план, когда любой человек, хоть сколько-нибудь понимающий в военном деле, скажет вам, что взять эту крепость с таким количеством солдат, как у нас, нельзя! Вот если бы у меня было большое войско, тогда пришлось бы ломать голову над планом и строить хитроумные комбинации. А с небольшим войском никакого плана не нужно; мы просто пойдем на приступ и возьмём крепость. Вот и всё.

– Но, сир, передовые укрепления…

– Их мы возьмем первыми!

– Однако основные укрепления…

– Их мы возьмем во вторую очередь!

– А цитадель?

– Её мы оставим на десерт!

Рони недоверчиво посмотрел на Генриха, пытаясь понять, не шутит ли он? Но выражение лица короля было, как всегда, простодушным и несколько наивным, только в глазах проскальзывала ирония.

Рони откашлялся и сказал:

– В таком случае позвольте мне оставить вас, сир.

Генрих удивлённо взглянул на него.

– Я должен удалиться в свою палатку, чтобы составить завещание. Я обязан подумать о своём семействе, – пояснил Рони.

– Поистине, вы – образцовый дворянин! На вашем примере надо обучать юношество. Идите и выполните ваш долг перед семьей, сударь!.. Если кому-нибудь еще нужно составить завещание, господа, отправляйтесь и пишите, – обратился король к своей свите. – Мне-то завещание писать не нужно: моя жёнушка Марго вряд ли ещё раз приедет в наше маленькое королевство – один раз побыла, и хватит: она привыкла жить на широкую ногу. Ходят слухи, что Марго тратит огромные деньги на свои удовольствия и меняет любовников, как перчатки, прости ей Боже! Ну, не мне осуждать её, да только прошлого не воротишь, вдребезги разбитое зеркало не склеишь. А законных наследников, которым я мог бы передать престол, у меня нет… Так что, посижу я лучше со своими солдатами – ах, как смачно они едят мясо и пьют вино! У меня разыгрался зверский аппетит при виде их весёлой трапезы.

На рассвете королевское войско выстроилось на краю поля, вне досягаемости пушечных выстрелов из крепости. День обещал быть ясным, но не жарким. Солдаты ежились от утренней прохлады, разглядывая крепостные башни, стены и цитадель, возвышающуюся над городскими кварталами. Защитники Кагора в полном вооружении стояли на стенах, приготовившись к обороне. Увидев, сколь мала королевская армия, они засмеялись и заулюлюкали.

– Ничего, посмотрим, кто посмеется последним! – крикнул Генрих.

Им овладело какое-то странное чувство; ему было страшно и одновременно весело, как в детстве, когда он вместе с крестьянскими мальчишками прыгал с обрыва в реку. Конь короля, чувствуя его настроение, горячился и вставал на дыбы; показывая рукой на крепость, Генрих говорил своим дворянам:

– Первым делом нам надо проскочить поле, преодолеть ров и попробовать взорвать ворота передового бастиона. Сделать это не просто – ставлю сто против одного, что по нам станут палить изо всех пушек и ружей. Хорошо бы поставить несколько наших орудий вон там, на пригорке, тогда удастся хотя бы частично подавить пальбу из крепости. Но идти к этому пригорку придётся по открытому полю под сплошным огнём неприятеля. Кто хочет совершить подвиг, господа?

– Позвольте мне, сир, – вперед выехал Рони, одетый в красивые дорогие доспехи.

– Вы? Ну, что же… Прославьте свое имя! Наберите себе отряд добровольцев, – среди солдат всегда есть отчаянные ребята, готовые поставить на кон свою жизнь, – и да поможет вам Бог! У меня к вам личная просьба: постарайтесь остаться живым. Нас ждут большие государственные дела.

Рони слез с лошади; слуга помог ему снять красивые доспехи и надеть другие, полегче и попроще – в них было удобнее идти в атаку и не так жалко подставлять под пули. Набрав отряд добровольцев, Рони построил их, вытащил шпагу и повёл солдат через поле.

Крепость окуталась пороховым дымом. Гулкие раскаты орудийных залпов и треск ружейных выстрелов донеслись до Генриха в тот же миг, когда около четверти солдат из отряда Рони попадали на землю. Но Рони продолжал размеренно шагать вперёд, не оглядываясь на убитых и раненых. Снова раздались выстрелы из крепости, и отряд уменьшился ещё на треть, но Рони всё так же шел к пригорку.

– Браво! – закричал Генрих. – Вот это министр у меня! Другого такого нет!

Рони уже взобрался на горку, здесь его таявший с каждой минутой отряд успел развернуть пушки и дать по крепости несколько удачных залпов, весьма озадачивших её защитников.

– Теперь наш черёд, – сказал король. – Долго моему Рони не продержаться – собьют. Вперёд, на бастион!

Вдруг ворота крепости открылись; обороняющиеся решили совершить вылазку, чтобы уничтожить остатки сумасшедшего отряда, ведущего огонь по укреплениям бастиона. Увидев это, Генрих возликовал: судьба вновь дала ему шанс! Он пришпорил коня и крикнул:

– Вперёд! Изо всех сил – вперёд! Мы ворвемся в крепость на плечах её защитников!

Пули засвистели вокруг короля, одна из них срезала плюмаж на его шлеме, но он не чувствовал сейчас страха. Отчаянно мчался Генрих к воротам с единственной мыслью – успеть, успеть во что бы то ни стало! И он успел: разметав вышедших на вылазку вражеских солдат, конница короля ворвалась в предместья Кагора.

Обороняющиеся закричали в восторге от этой дерзкой и храброй атаки:

– Да здравствует король Генрих! – как будто они уже признали его своим королем.

Но они были хорошими воинами и готовы были исполнить свой долг до конца, поэтому поприветствовав славного государя, быстро перестроились, отбили нападение его войска и в полном порядке отступили за основные укрепления.

Генрих спешился, снял шлем и вытер мокрую от пота голову.

– Фу, – выдохнул он, – первую часть работы мы сделали. Где наши пушки? Поставьте их против главных городских ворот и пусть стреляют непрерывно, пока не разобьют эти чёртовы ворота! Саперы, где вы? Пришла пора и вам потрудиться. Делайте подкопы, ставьте мины, взрывайте стены! Откройте нам дорогу в город… А вы, стрелки, бейте по каждому неприятельскому солдату, который высунется из амбразуры, – дайте возможность пушкарям и саперам спокойно поработать.

– А где мой храбрый министр? – спросил Генрих, переведя дух.

– Я здесь, государь, – слабым голосом ответил Рони.

Он стоял, опираясь на плечо слуги. Вид Рони был плачевным: из-под повязки на раненой ноге текла кровь; панцирь, весь посечённый пулями и побитый осколками, превратился в груду металла.

Король осторожно обнял своего доблестного министра.

– Очень рад, мой друг, что вам не понадобилось ваше завещание. Отныне вы – маршал, а со временем обещаю подарить вам какое-нибудь герцогство. А теперь отдыхайте, мой милый! Выглядите вы, хотя и геройски, но, признаться, довольно жалостно. Отдыхайте, отдыхайте, не спорьте! Сегодня ничего интересного не случится. Будем стрелять по крепости, делать подкопы… А завтра примемся за осуществление второго пункта нашего плана!

– Что за план, сир? – спросил кто-то из королевской свиты.

– О, прекрасный план! Не думаете ли вы, что мы решились штурмовать Кагор, не имея плана? Мы с бароном Рони разработали хитроумнейший план взятия города, – но, тсс, господа, я не могу вам открыть всего, сами понимаете, военная тайна. Не дай Бог, прознают вражеские лазутчики… – Генрих с самым серьёзным видом приложил палец к губам.

Свитские с пониманием закивали, а Рони помимо своей воли улыбнулся.

Однако ни на второй, ни на третий, ни на чётвертый день королевская армия не смогла взять Кагор. Трижды солдаты Генриха взбирались на городские стены, и трижды защитники крепости отражали приступ. Когда были разбиты ворота, обороняющиеся завалили проём большими камнями и брёвнами; когда была взорвана часть стены, защитники Кагора выстроили баррикады и продолжали мужественно отбивать атаки королевских солдат.

И теперь уже Генрих прокричал приветствие защитникам крепости и прибавил:

– Какие молодцы! Какая честь сражаться с ними!.. Но мы должны взять эту проклятую крепость; нам помощи ждать неоткуда, а к ним она обязательно прибудет. Поторопимся, господа!

– Сир, – сказали ему, – мы потеряли половину войска. Наши солдаты измучены, а боеприпасы на исходе. Разрешите армии отдохнуть немного.

– Нет, – ответил он. – Нельзя останавливаться, иначе мы потеряем всё! Город получит резервы, и нас погонят отсюда, как лисицу, забравшуюся в курятник. Всех, кто ещё способен воевать, – вперёд! Раздать все оставшиеся боеприпасы солдатам! Огня, больше огня!..

К концу пятого дня Кагор, наконец, пал: его защитники сложили оружие. Им нечего было стыдиться, они дрались до последней возможности. Просто их противник оказался сильнее, потому что он сражался за правое дело, и удача сопутствовала ему.

В окружении своих дворян Генрих объезжал городские улицы, на которых лежали трупы солдат и мирных жителей. Многие дома горели, от дыма першило в горле. Король приложил платок к носу и покачал головой:

– Бедные горожане! Худо им пришлось. Когда солдат гибнет в бою, это естественно, такова его доля – сражаться и погибать. В конце концов, смерть на поле битвы почётнее, чем на старческом одре от размягчения мозга и расслабления кишечника. Но мирные жители… Их убивают мимоходом, невзначай, и гибель их не вызывает уважения… Бедные горожане!..

Объехав город, Генрих остановился в цитадели, не тронутой разрушениями и пожарами, так как её защитники сдались сразу после падения основных городских укреплений. В доме коменданта для короля приготовили ужин и постель; пошатываясь от усталости, он направился туда, как вдруг из сторожки, стоявшей у стены, грохнул выстрел и пуля прожужжала в воздухе.

– Что за шутки?! – сердито воскликнул Генрих, а его дворяне приготовились к бою.

– В сторожке живёт полусумасшедший старик, – пояснил насмерть перепуганный комендант. – Раньше он был лихим солдатом, а когда состарился, стал никому не нужен. Из уважения к его былым заслугам я дал ему работу – следить за сараем, в котором хранится всякий хлам. Видимо, старик совсем спятил: он решил оборонять свою сторожку от вашего величества.

– Вот как? – сказал Генрих. – Хорошо, поговорим с ним на его языке. Эй, воин, в стрельбе из-за укрытия нет доблести! Выходи и сразись со мной в открытом поединке, если ты настоящий солдат!

Дверь сторожки открылась, и старый вояка появился на пороге. Ветеран был изрядно пьян и мог стоять только привалившись к дверному косяку, но лицо старого солдата выражало непреклонную решимость сражаться.

– Защищайтесь, сир! – прохрипел он.

Выставив старинную шпагу, старик бросился на короля, однако, не пробежав и трёх шагов, упал на землю.

Дворяне захохотали, а Генрих укоризненно заметил им:

– Полно, господа! Конь о четырёх ногах, и то спотыкается. Пропустите меня, я сражусь с этим доблестным сыном Марса.

Старик с большим трудом поднялся, причем, его панцирь от падения съехал набок, а шлем закрыл ему глаза; тем не менее, этот смелый воин бесстрашно пошёл в атаку. К его большей досаде, король легко отражал все выпады, а дворяне тем временем прыскали от смеха. Правда, лицо Генриха выражало тревогу и он говорил со всей серьезностью:

– Эге, любезный, да вы отлично фехтуете! Мне приходится туго. Боже мой, какой потрясающий выпад: всего одна сажень вправо, и вы пронзили бы мне бок!

– Сдавайтесь, сир, вам не устоять против меня! – выпалил старик, преодолевая одышку.

– Пожалуй, вы правы, сударь. Кончено, сдаюсь! Давно я не фехтовал с таким сильным противником, – король отступил на шаг назад и церемонно поклонился.

– То-то же, – пробормотал старый воин, тяжело опираясь на шпагу.

– Заключим мир. Вы как победитель вправе диктовать условия, – сказал Генрих.

– Не думайте, что попали на простака, ваше величество. Мои условия будут жёсткими.

– Слушаю вас.

– Значит, так… Моя должность и моя сторожка остаются за мною!

– Согласен.

– Кормежку пусть мне приносят с комендантского стола!

– Принято.

– И раз в год – новую одежду!

– Справедливо. Это всё?

– Пожалуй… Что же ещё?

– А вино?

– Проклятье! Чуть не забыл про самое главное! Конечно, вино! Я требую две бутылки красного в день, а по воскресеньям и по праздникам – три бутылки.

– Ваши условия тяжелы… – задумался Генрих. – Но, похоже, у меня нет выбора: я принимаю их. Как-никак, вы победитель!

– Вот именно. А уж я буду служить вам верой и правдой, ваше величество! Вам крупно повезло сегодня: во-первых, вы остались живы, а во-вторых, приобрели такого солдата, как я.

– В самую точку попали, милейший. Мне крупно повезло сегодня, – устало сказал Генрих и направился к дому коменданта.

– Конечно, сир!

Генрих вновь уселся в кресло.

– Что же, придётся воевать, если по-другому нельзя, – после некоторой паузы сказал он. – Но мы ещё успеем достойно отметить весенние праздники. Между прочим, накануне я намерен объявить моего сына Людовика наследником престола, а мою жену Марию – регентшей.

Рони изумлённо посмотрел на короля:

– Но ведь это похоже на завещание, сир.

– Помните, мой друг, что вы сказали мне перед сражением за Кагор? Вы сказали, что должны позаботиться о своей семье. Я могу теперь повторить эти слова.

– Но почему, сир?

– Вы отлично знаете, что число желающих убить меня отнюдь не уменьшается; напротив, с тех пор как меня прозвали великим королем, оно увеличилось. Раньше убийц подсылали мои политические противники или личные враги, а сейчас появилось множество честолюбцев, готовых прикончить меня из тщеславия. Представляете, как это просто: всего один меткий выстрел или удар кинжалом, – и имя убийцы великого короля Генриха навсегда войдёт в историю! А теперь, когда мы поссорились с моим венценосным собратом и собираемся воевать с ним, число желающих расправиться со мною возрастет ещё больше.

– Как я не подумал об этом! – огорчился Рони. – Вам необходимо усилить охрану, сир, никого не принимать и не выезжать из дворца.

– То есть лишиться свободы? Благодарю! Лучшие годы молодости я провёл под арестом в Лувре благодаря свой любезной тёще, и очень хорошо знаю, как тягостно жить без свободы. Даже один день свободы я не променяю на десять лет тюрьмы, а Лувр опять будет казаться мне тюрьмой, если я последую вашему совету… Не спорьте, пожалуйста, а займитесь лучше организацией праздника, – пусть он пройдёт весело и ярко! – улыбнулся Генрих.

Официальная церемония провозглашения наследника престола была, как ей и полагается, торжественной и скучной. Придворные с нетерпением ожидали начала народных гуляний, на подготовку которых Рони не пожалел денег. Королева Мария, впрочем, не пожелала присутствовать на празднике и удалилась в свои покои, чему Генрих был искренне рад. «Жаль, что она увезла с собой Людовика, мальчишке было бы интересно посмотреть, как веселится народ», – подумал он.

Праздник проводился на широком поле, на котором обычно устраивались воинские смотры. Посредине поля был установлен майский шест, украшенный цветами и разноцветными лентами; его окружали столы под тентами, а с другой стороны был воздвигнут королевский шатер с откинутым пологом.

Погода была превосходной: на тёмно-синем небе не было ни единого облачка, солнце светило по-летнему ярко, а лёгкий ветерок спасал от жары. Тысячи людей пришли на праздник не только для того, чтобы выпить и поесть за королевский счет, но и чтобы посмотреть на своего короля. Генриха любили в народе: мало того что он хорошо управлял страной и жить при нём стало легче, но он был еще и любимчиком судьбы: удача во всём сопутствовала ему. Было замечено, что за годы его правления улучшилась погода, повысились урожаи, женщины стали больше рожать, а детишки появлялись на свет крепенькими и здоровенькими.

Делегации от купеческих и ремесленных объединений одна за другой подходили к королю и подносили ему подарки. Первыми удостоились этой чести городские пекари и булочники. Они подарили Генриху огромную корзину, наполненную всевозможной выпечкой, и громадный пирог с зайчатиной, – Генрих любил пироги с зайчатиной, – на котором красовался королевский вензель из запечённого теста. Седовласый старик, возглавлявший делегацию, выступил вперёд и надтреснутым голосом проговорил:

– Ваше величество! Примете эти изделия, которые лучшие мастера нашей ассоциации выпекли из отборной муки. Позвольте заметить, что раньше такую выпечку мы изготавливали лишь для благородных особ, а теперь даже небогатые горожане покупают у нас сдобные булочки почти каждый день. Все это благодаря вам, ваше величество, благодаря вашему мудрому правлению. Поэтому на совете нашей ассоциации мы приняли решение избрать вас нашим почётным председателем, ибо вы поистине хлебный король!

– Значит, я – хлебный король? Спасибо, уважаемый мастер, это самый замечательный из всех моих титулов. Я прикажу, чтобы отныне он был включён в мой титулярный список, – Генрих приподнялся в кресле и отвесил легкий поклон старику.

– Да здравствует наш государь! – закричали пекари так громко, что у Генриха заложило уши.

Он потряс головой и шепнул Рони:

– Глухота и несварение желудка мне сегодня обеспечены.

– Это была ваша идея – устроить праздник, – ответил он.

Делегации шли непрерывным потоком, и вскоре весь королевский шатер был завален дарами. Особенно растрогало короля подношение белошвеек – камзол, отделанный дорогими кружевами. Под общий смех юные прелестницы переодели его величество в этот камзол, а Генрих расцеловал их в свежие щечки.

– Чёрт возьми, – сказал он, смахивая слезу, – где моя молодость?

– Да уж, представляю… – проворчал Рони.

– Ах, мой друг, грехи юности скрашивают старость!..

После того как были вручены последние подарки, Генрих встал и сказал:

– Спасибо, друзья, спасибо всем за добрые слова и подношенья! Однако пора начинать праздник. Рассаживайтесь за столы, ешьте, пейте, веселитесь: позор тому, кто останется сегодня трезвым!

– Вы слишком фамильярничаете с простонародьем, сир, – шепнул ему Рони.

– Сегодня можно. Сегодня я – хлебный король, принимающий гостей. Кстати, мне полагается выбрать королеву праздника, так как моя жена не почтила нас своим присутствием. Что вы скажете насчет вон той премиленькой горожаночки? По-моему, это дочь одного из юристов Городского Совета… Нет возражений? Тогда я объявлю о своем выборе народу… Друзья! – закричал Генрих, перекрывая шум. – По обычаю я выбираю королеву праздника! Я прошу занять место рядом со мной эту прекрасную девицу, дочь достопочтенного юриста.

Он подошел к пунцовой от смущения девушке, взял её за руку и отвёл за свой стол.

Народ возликовал:

– Король выбрал простую горожанку! Да здравствует король Генрих!

Королева праздника уселась на свое место, и застолье началось. Горожане ели за десятерых, решив лучше умереть от заворота кишок, чем отказаться от бесплатного угощения. Но неразумная молодежь предпочла еде развлечения: юноши и девушки вышли на площадку у майского шеста, где играли музыканты, и принялись танцевать.

Генрих, между тем, ухаживал за избранной им королевой праздника; он был галантен и любезен. Девица же ему попалась робкая и застенчивая: от королевских любезностей она то краснела до слез, то бледнела до потери дыхания, отвечала ему невпопад, и, казалось, вот-вот упадет в обморок. В довершение всех бед, её отец внимательно наблюдал за ней и постоянно делал какие-то непонятные знаки, не то предостерегающие дочь от королевских ухаживаний, не то поощряющие принять их.

Генриха забавляла эта интермедия, и он усилил натиск на девицу, что не осталось незамеченным народом. Люди вытягивали головы, стараясь через ряды танцующих разглядеть происходящее за королевским столом.

Рони, сидевший справа от короля, с большим неудовольствием наблюдал за его ухаживаниями. Генрих вначале делал вид, что не замечает кислого выражения лица Рони, а потом сказал:

– Не думаете ли вы, что я на глазах у моих подданных потащу это милое дитя вон в ту рощицу, например, куда удалилось уже немало парочек? Не беспокойтесь, мой высокоморальный друг, я не оскверню своих седин сим низким поступком! И вообще, нам пора вернуться во дворец. Моя дорогая жёнушка заждалась, наверное, своего муженька, хотя и спим мы в разных спальнях.

Он поднялся и помахал рукой, требуя внимания. Музыканты прекратили игру, танцующие разошлись, все затихли, ожидая королевского слова.

– Друзья мои, я рад, что наш праздник удался! Но я должен покинуть вас – мое время мне не принадлежит. Я уезжаю, но прошу вас продолжать веселье. Да здравствует весна, любовь и вино! Слава беспечной молодости, почет мудрой старости! Да здравствует жизнь!

– Слава королю! – завопили горожане, бросая в воздух шляпы.

– Ну вот, я славлю жизнь, а они – короля, – вполголоса сказал Генрих. – Но разве жизнь не выше короля? Жизнь будет продолжаться и без него, а останется ли что-нибудь от короля после жизни? …

Наутро Генрих поинтересовался, чем закончился праздник.

– Обыкновенно, сир. Несколько человек покалечено в драках, сотни напились до бесчувствия, восемь человек умерло, – ответил Рони.

– Печально. Но боюсь, что мой народ не скоро сменит подобные удовольствия на более возвышенные… Мне хотелось бы встретиться с родственниками пострадавших и помочь им чем-нибудь.

– Сир, я умоляю вас не выезжать из дворца! Мои агенты обнаружили вчера подозрительных людей, пытавшихся подобраться к вам.

– Я уже говорил вам, что не собираюсь ограничивать свою свободу, и без того стесненную моим несносным величием.

– Сир!

– Перестаньте. Как сказал когда-то один старый солдат, – чему суждено быть, то и будет.

– Тогда я поеду с вами, сир.

– Сделайте одолжение. А по пути расскажете мне о последних приготовлениях к войне.

По случаю жаркой погоды Генрих отправился в открытой повозке. Весть о его выезде моментально распространилась по Парижу, и горожане вышли из своих домов, чтобы приветствовать короля. Их опухшие после вчерашнего праздника физиономии выглядели забавно, и Рони ожидал острот Генриха по этому поводу, но король был непривычно тих и задумчив.

– Что с вами, сир? Вам нездоровится? – спросил его Рони.

– У меня странное чувство – я будто лишился своего тела.

– Не вернуться ли нам во дворец?

– Вернуться? Посмотрите, сколько людей позади нас. Движение возможно только вперёд.

Повозка остановилась.

– Ага, вот и встали! Ну-ка, что там, впереди? – Генрих приподнялся, чтобы разглядеть причину задержки. В это время на подножку вскочил какой-то человек и, прежде чем Рони успел перехватить его руку, дважды ударил короля кинжалом в грудь.

– Вот и всё, – сказал Генрих, сглатывая кровь, заливавшую ему горло.

Затем снял шляпу и поклонился своему убийце:

– Поздравляю вас, сударь, вы вошли в историю.

– Сир, сир, сир! – восклицал бледный, как смерть, Рони, поддерживая обмякшее тело короля.

– Ничего… Ничего… – сказал Генрих и потерял сознание.

Он пришел в себя от острой боли, пронизывающей его грудь. Открыв глаза, он увидел, что лежит на кровати в своей спальне, а лекари обрабатывают его раны. Заметив, что король открыл глаза, один из них бодро произнес:

– Всё в порядке, ваше величество, сейчас заканчиваем!

Убийство Генриха IV 14 мая 1610 года. Художник Шарль-Густав Узе

– Да, заканчиваем, – кивнул Генрих. – Дайте мне стакан вина.

– О, это может повредить вам, государь!

– Что может повредить смерти? – усмехнулся Генрих.

Выпив вина, он почувствовал себя лучше и захотел увидеть жену и сына. Людовик, растерянный и потрясённый, едва сдерживал слезы, но Мария была невозмутима, как всегда.

– Теперь вы – государь. Постарайтесь найти себе хороших помощников, – сказал Генрих сыну, знаком поманил его к себе и поцеловал в лоб.

– А вы, дорогая жёнушка, сохраните королевство до совершеннолетия молодого короля, – обратился Генрих к жене.

Мария молча поджала губы.

– И ради Бога, постарайтесь не похудеть, худоба вам не к лицу, – прибавил тогда Генрих.

Потом к нему подходили придворные, что-то спрашивали, чего-то хотели, но он смотрел на них, не понимая, что им нужно; окружающий мир становился чужим для него. Скоро Генрих снова впал в беспамятство.

Очнулся он от громких рыданий, раздававшихся около его постели. С усилием подняв веки, он разглядел Рони, который стоял на коленях около кровати и плакал навзрыд, не стесняясь придворных, окруживших королевское ложе.

– Что вы, мой друг, не надо… Мы честно прожили жизнь. Спасибо вам за всё, – сказал Генрих.

– Сир, ваше величество, государь, – повторял Рони, захлебываясь слезами.

– Не надо. Мужайтесь…

– Сир, но как же война? Какие будут распоряжения? – спросил верный своему долгу Рони.

Генрих удивился этому вопросу:

– Распоряжения? Не знаю… Думайте сами, я больше не король, – еле слышно проговорил он.

Свет начал меркнуть в его глазах, и с последним дыханием умирающий Генрих прошептал слова, которых никто уже не услышал:

– Игра окончена… Занавес.